Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    · ОККУЛЬТНЫЕ КОРНИ ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ (ПОДЖИГАТЕЛЬ КАЗАЧЬЕГО ГЕНОЦИДА) · В. Е. ШАМБАРОВ ·


    ОГЛАВЛЕНИЕ
    “Евреи гордятся тем, что они дали стране такую личность как Яков Свердлов”. (С. Рабинович, “Евреи и СССР”, М., 1965)
    фото
  • ОТ АВТОРА
  • Глава 1 . ДАЛЕКО ЗА “ЧЕРТОЙ ОСЕДЛОСТИ”
  • Глава 2 . БЛУДНЫЙ СЫН НЕ ВОЗВРАЩАЕТСЯ
  • Глава 3 . “БРИТАНСКОЕ” И ПРОЧЕЕ ЗОЛОТО
  • Глава 4 . ВОЙНА И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ
  • Глава 5 . АГЕНТ ЦК
  • Глава 6 . ДВАДЦАТИЛЕТНИЙ ПАХАН
  • Глава 7 . “РОМАНТИКА”
  • Глава 8 . ВРАГИ ВНУТРЕННИЕ И ВНЕШНИЕ
  • Глава 9 . ТУРУХАНСКАЯ ГЛУБИНКА
  • Глава 10 . НАКАНУНЕ ГРОЗЫ
  • Глава 11 . РЕВОЛЮЦИЯ
  • Глава 12 . ИЗ ГРЯЗИ В КНЯЗИ
  • Глава 13 . ГЕНИЙ ОРГАНИЗАЦИИ
  • Глава 14 . С ЛЕНИНЫМ И БЕЗ ЛЕНИНА
  • Глава 15 . В “МУТНОЙ ВОДЕ”
  • Глава 16 . БОЛЬШЕВИКИ БЕРУТ ВЛАСТЬ
  • Глава 17 . ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ВЦИК
  • Глава 18 . ВТОРОЕ ЛИЦО ГОСУДАРСТВА
  • Глава 19 . МИР ИЛИ ВОЙНА?
  • Глава 20 . ХОЗЯИН КРЕМЛЯ
  • Глава 21 . КУРС — ГРОМИ ДЕРЕВНЮ!
  • Глава 22 . “ЧЕРНЫЙ ЖЕЛЕЗНЫЙ ДЬЯВОЛ”
  • Глава 23 . ПУТЬ К ЦАРЕУБИЙСТВУ
  • Глава 24 . КРОВАВЫЙ РИТУАЛ
  • Глава 25 . ОБЩАЯСЬ С ДУХАМИ ТЬМЫ
  • Глава 26 . КТО СТРЕЛЯЛ В ВОЖДЯ?
  • Глава 27 . “КРАСНЫЙ ТЕРРОР”
  • Глава 28 . ВСЕМОГУЩИЙ РЕГЕНТ
  • Глава 29 . К МИРОВОМУ ПОЖАРУ!
  • Глава 30 . “ЧЕСТЬ И ИМЯ РЕВОЛЮЦИОНЕРА”
  • Глава 31 . КАЗАЧИЙ ГЕНОЦИД
  • Глава 32 . ВЦИК НА КОЛЕСАХ
  • Глава 33. ОРЕЛ, КЛЮЮЩИЙ ЗМЕЮ
  • Глава 34. РАССЫПАВШЕЕСЯ НАСЛЕДСТВО
  • ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  • БИБЛИОГРАФИЯ
  • КНИГИ АВТОРА

    ОТ АВТОРА

    У нас в России история традиционно воспринимается “по крупному”, увязываясь главным образом с руководителями государства — “эпоха Екатерины II”, “эпоха Николая I”, “эпоха Брежнева” и т. д. Для Запада более привычен другой подход — узкая персонификация истории до набора биографий отдельных политических деятелей.

    Оба метода в целом верны, но оба обладают и серьезными изъянами. Так что правильным оказывается найти их оптимальное сочетание. Разумеется, именно глава государства в первую очередь прославляется теми свершениями, которые достигла страна в период его правления, и в первую очередь именно он несет ответственность за все беды и несчастья, которые в это время претерпел народ. Разве можно, например, утверждать, что президент Путин, несмотря на его личные положительные черты и рейтинги, не отвечает за углубление при нем развала России, обнищание провинции, уродливую “монетизацию”, пенсионные, жилищные и прочие безобразия?

    Но если мы желаем более детально исследовать исторические процессы, механизмы принятия тех или иных решений, выбора политического курса, тактических и стратегических зигзагов, то здесь, конечно, уровня глав государств будет уже недостаточно. Тут надо учитывать, что во все времена и почти при всех правителях существовали свои талейраны, кольберы, меттернихи, серые и прочих цветов радуги кардиналы.

    Порой это оказывается очень важным. Так, когда мы касаемся одного из переломных моментов нашего прошлого, эпохи революции и гражданской войны — той, что принято именовать “эпохой Ленина”, обращает на себя внимание фигура Якова Михайловича (Янкеля Мовшовича) Свердлова. Одна из самых страшных фигур в российской истории. И одна из самых загадочных. Да, не побоюсь этого слова, загадочных. Она как бы вообще “выпадает” из рассмотрения исследователей.

    Хотя деятель-то был не маленький! И почестей удостоился чрезвычайных. Похоронен у Кремлевской стены — не в стене, а у стены, в шеренге немногих “избранных”. Его именем был назван огромный областной город, площадь в самом центре Москвы, десятки поселков, станций, колхозов, оно было присвоено многим советским и партийным учреждениям, воинским частям, школам, больницам, пионерлагерям, заводам, фабрикам. Практически в каждом городе и городишке обязательно была улица Свердлова… То есть почести по самому высшему разряду! Из руководителей партии и правительства таковых удостоились считанные единицы. Но при этом всегда оставалось непонятным — а за что? Что он такого выдающегося сотворил?

    Писали о нем совсем мало. Он как бы всегда оставался “в тени”, не сам по себе, а “при” Ленине. Была изданана книжка его избранных произведений. Одна. И ответа на вопрос о его заслугах она не дает. Теоретиком он не был. Все речи, статьи, доклады — достаточно серенькие, примитивные, без следа какой-либо оригинальной мысли. Был снят художественный фильм “Яков Свердлов”. Один. Скучный, туповатый и сугубо плакатный. Тоже без ответа на вопросы. Был издан сборник воспоминаний о нем. Один. Плюс мемуары вдовы. Плюс одна или две биографии — сухих, выхолощенных. Да и то, если не ошибаюсь, биографии выходили не в Москве, а в Свердловске. Труды публицистов провинциального уровня. Невольно складывается впечатление, будто все это делалось “для галочки”. Для заполнения пропагандистского “ваккума”. Ага, мол, о Свердлове еще фильма нет — непорядок, надо бы снять.

    А вот научных, полновесных монографий о нем, кажется, совсем не было. Ни одной. Автору этих строк в юности даже доводилось слышать объяснение его “заслуг” — дескать, он просто умер первым из видных большевиков, вот его и почтили сверх меры. Но ведь что интересно — за рубежом о советских вождях создавалась масса литературы. Ленина, Троцкого, Сталина, Дзержинского, Бухарина, Радека и т. п. по всем косточкам раскатывали. А о Свердлове — почти ничего. Его и там по каким-то причинам обходили стороной!

    Настала “перестройка” с “гласностью”, затем “демократизация” с еще большей “гласностью”, запреты снялись, архивы открылись. Покатился поток книг, статей, телепередач, “разоблачительных” кампаний. Но снова героями их становились сугубо те же персоны — Ленин, Троцкий, Сталин, Дзержинский, Бухарин… Не Свердлов.

    Хотя оказывается, что автором всех самых громких, самых чудовищных преступлений “военного коммунизма” являлся именно он! Яков Михайлович. Нет, я не хочу представить дело так, будто остальные вожди большевиков были ангелами во плоти. Но “честь” авторства почему-то неизменно принадлежала ему. Другие руководители лишь развивали и продолжали его “начинания”.

    Мы привычно перечисляем — Ленин, Троцкий, Сталин, Дзержинский… А ведь Свердлов-то был в свое время величиной более крупной, чем даже Троцкий и Сталин. “Вождем номер два”. И только после его смерти на этот ранг стал выдвигаться Троцкий! О Дзержинском я уж не говорю. Для Свердлова оказывалось вполне возможным регулировать и даже устранять со своего пути “всемогущего” председателя ВЧК. Авторы интерактивного биографического проекта “Хронос” глубокомысленно рассуждают о том, что если бы Свердлов не скончался раньше, он “вряд ли бы пережил 1937-й”… Не задумываясь о том, что при подобном раскладе не было бы самого 1937-го. Точнее, он был бы, но гораздо раньше. И с другими последствиями — покатились бы головы Сталина и “сталинистов”. Потому что Яков Михайлович был гораздо умнее Троцкого, Каменева, Зиновьева и не позволил бы так запросто перехитрить себя и оттеснить от власти.

    Кстати, мы привычно говорим о “сталинистах”, “троцкистах”. И никогда не упоминаем о “свердловистах” (или “свердловцах”?) А они, оказывается, существовали, “вождь номер два” имел собственную, вполне реальную группировку внутри партии. И группировку настолько сильную, что в конце жизни Яков Михайлович готов был встать в оппозицию самому Ленину… Но выясняется вдруг и то, что опору Свердлова составляли не только его единомышленники. Что он, ни разу не покидавший Россию, имел тайные связи и с зарубежьем…

    Обо всем этом я и хочу рассказать в своей книге. Нет, наверное не на все вопросы мне удалось найти исчерпывающие и однозначные ответы. Слишком многое уже занесено “пылью времен”. Или было преднамеренно и очень тщательно заметено этой “пылью”. Но по крайней мере я постарался высветить такие неясности и темные моменты, вскрыть их. И надеюсь, что эта работа поможет читателю составить более полное представление о далеко не простой жизни и судьбе одного из главных губителей и палачей России.

    Глава 1 ДАЛЕКО ЗА “ЧЕРТОЙ ОСЕДЛОСТИ”

    Где-то во второй половине XIX века, предположительно в 1870-е годы, в Нижний Новгород переехал мастер-гравер Мовша Израилевич Свердлов. Какова была его настоящая фамилия? Доподлинно известно лишь то, что Яков Михайлович нигде и никогда фамилию своего отца не указывал. Некоторые источники говорят — Свердлин. А американский журнал “Свебодное слово России” и сибирская газета “Русский Восток” со ссылкой на британского журналиста Р. Вильтона называют — Розенфельд. Хотя в данном случае велика вероятность, что Вильтон спутал с фамилией Каменева. Но для нашей темы это не имеет принципиального значения. В отличие от того же Каменева, Ленина и т. п. Свердлов — не литературный псевдоним, затмивший подлинное имя. Все родные и потомки “вождя номер два” известны как Свердловы. Вот и мы будем их называть этой фамилией.

    Откуда прибыл Мовша Израилевич? Данный вопрос также не совсем ясен. Ряд авторов неопределенно сообщает — “из Литвы”. А Н.А. Соколов, производивший расследование убийства Николая II и его семьи, называл Якова Свердлова “мещанин г. Полоцка Витебской губернии”, тут же рядом указывая, что родился он в Нижнем Новгороде. Но никаких противоречий тут может и не быть. Витебская губерния в ту пору традиционно относилась к “Литве”, поскольку в состав Российской империи они вошли вместе, во время “первого раздела” Речи Посполитой. И вполне можно было родиться в Нижнем, оставаясь при этом мещанином не Нижнего, а Полоцка. Поскольку существовала так называемая “черта оседлости”.

    Она возникла исторически. Вплоть до XVII века постоянное проживание евреев на территории России запрещалось — если только они не примут крещение. Но в последующем к нашему государству присоединялись западные регионы: Прибалтика, Украина, Белоруссия, Литва, Польша, Бессарабия, где существовали многочисленные иудейские общины. Русские цари, как правило, сохраняли жителям приобретенных территорий все права, которые они имели прежде. В том числе и право иудеев жить по своим обычаям и исповедовать свою религию. Но при этом и исконным российским землям сохраняли их прежние права. В том числе право жить без евреев. Так и появилась “черта оседлости”. В результате которой иудеи, перейдя под власть Романовых, в общем-то ничего не теряли по сравнению с жизнью в составе Речи Посполитой. Однако и не приобрели права расселяться где им будет угодно.

    Конечно же, в реальности, поскольку государство было единым, эти ограничения постепенно размывались, смягчались. И к концу XIX века “черта оседлости” по сути означала лишь то, что западнее ее запрещалось строить и содержать синагоги. Но когда на престол взошел Александр III, он взял курс на проведение русской национальной политики. И, в частности, издал в 1882 г. “Временные правила”, напоминавшие об ограничениях и ужесточавшие контроль за проживанием иудеев. Видимо, Мовше Израилевичу, как и многим его соплеменникам, пришлось в этот период крепко понервничать.

    Впрочем, пути преодоления формальных запретов были уже отработаны. Во-первых, чтобы избежать их, достаточно было принять крещение. Даже и формально. Чем и пользовались многие евреи — если не веришь в Таинство, то почему бы не окунуться? Их и называли на Руси не “крещеными”, а “мочеными”. А часто обходились и без “мочения”. Находили нерадивых священнослужителей, готовых за мзду выдать требуемое свидетельство и сделать запись в метрической книге. И что еще надо? Информация о таких “своих” священнослужителях и храмах распространялась в иудейских общинах, если хочешь — пользуйся. Во-вторых, “черта оседлости” означала именно оседлость, а не временное проживание. Чем тоже пользовались. Записывали недвижимость на подставных “моченых” лиц и жили как бы “в гостях”. Можно было на денек съездить на “историческую родину” и снова “в гости” вернуться. Или сунуть городским властям “барашка в бумажке”, чтобы закрыли глаза на эту “временность”.

    Нет, такими способами Мовша Израилевич пользоваться не стал. Он, судя по всему, был иудеем ортодоксальным, принципиальным. А пользоваться услугами подставных людей было малонадежно для человека, желающего поставить свое дело на твердую ногу. Но для него это и не потребовалось. Закон имел множество исключений. Он не касался, скажем, евреев с высшим образованием — юристов, врачей, историков, литераторов и т. п. Не касался учащихся — на период обучения. Не касался ряда профессий — ювелиров, зубных техников, фармацевтов, высококвалифицированных ремесленников. И Мовша Израилевич вполне попал под эту категорию. Его вид на жительство в Нижнем Новгороде никем не оспаривался и не подвергался сомнению.

    Он женился. О супруге сведений сохранилось совсем мало. Известно лишь, что звали ее Елизаветой Соломоновной, и она была домохозяйкой. И что она практически постоянно ходила “непраздной”. Муж был человеком активным, и дети пошли один за другим. В 1882 г. родилась дочь Софья, в 1884 г. — сын Залман. А 23 мая (4 июня) 1885 г. — Янкель. Тот, кого в протоколах полиции и жандармского управления будут фиксировать как Янкеля Мовшовича, а в обиходе станут называть Яковом Михайловичем… Но и он был не младшим. Следом за ним появились на свет Беня, Сарра, Лейба.

    Жили Свердловы далеко не бедно. Очевидно, и Мовша Израилевич начал свое дело не с “нуля”, и за женой приданое получил. Он приобрел большой двухэтажный каменный дом с несколькими деревянными пристройками и сараями. И не в трущобах, которых в Нижнем хватало. Не на окраинах или в предместьях, а в самом центре города, на Большой Покровке. Точнее, дом принадлежал двоим совладельцам, граверу Свердлову и богатому ювелиру, тоже еврею. А еще точнее, Мовша Израилевич был не просто мастером-гравером, а владельцем солидной граверной мастерской, где трудились наемные подмастерья и рабочие.

    Мы знаем имя одного из них — Генрих Ягода (Иегуди). Дальний родственник Мовши Израилевича, сын его двоюродного брата. Он, правда, трудился в мастерской Свердлова уже позже, в начала ХХ века. Но из данного факта нетрудно сделать вывод, что и остальные работники были того же сорта. Сородичи, соплеменники. Словом, прописался и угнездился сам — помоги другим. Точно так же, как в наши дни всевозможные “гости” с солнечного Юга, зацепившись в столице и крупных городах, получив регистрацию, помогают приютиться под своим крылом родне, близким, знакомым. Сосед-ювелир, кстати, также был владельцем мастерской с работниками и подмастерьями. И таким образом двор и дом с двумя семьями и мастерскими представлял собой маленькую еврейскую общину.

    Существовала и большая. Нижний Новгород в то время являлся одним из крупнейших торговых центров России, перекрестком важнейших путей по Волге и Оке, значительным речным портом, “столицей” знаменитой Макарьевской ярмарки, городом купцов, судовладельцев, промышленных воротил. Упустить такое выгодное место состоятельные еврейские торговцы, финансисты, ростовщики, ремесленники никак не могли. В подобных городах обосновывались значительные иудейские колонии, члены которых имели прочные контакты друг с другом, осуществляли взаимопомощь, переплетались родственными связями, совместно решали важные общие дела, создавали подпольные синагоги. И жили не то чтобы самозамкнуто — замыкаться было нельзя, надо же “гешефт” делать, но “себе на уме”.

    Русские, татарские, немецкие клиенты, конечно же, обращались к “Михал Израилевичу”, зная его прекрасную деловую репутацию. И он, конечно же, принимал их со всем радушием, поддерживая свою репутацию. Знакомился и приветливо раскланивался с городским “светом”, в потенциале приобретая новых клиентов. Но “для души” оказывались все же важнее другие знакомства. С единоверцами. Дела у него шли прекрасно. В таком городе, как Нижний, недостатка в заказчиках не было. Мастер и его предприятие изготовляли дверные таблички, гравированные пластиночки для поздравительных адресов, памятных альбомов, подарочного оружия, делали красивые надписи по вкусу клиентов на надгробных памятниках, делали печати и штампы для учреждений и частных фирм.

    При исследовании биографии Свердлова одним из самых ценных источников оказываются воспоминания его вдовы, Клавдии Тимофеевны Новгородцевой. К ним мы постоянно будем обращаться по ходу этой книги. В отличие от большинства советских трудов о Якове Михайловиче, чисто плакатных, плоских, выхолощенных, ее мемуары, даже несмотря на сильную лакировку и приглаженность, сожержат множество живых впечатлений, бытовых мелочей и фактов. Которые сами по себе или при сопоставлении в другими источниками позволяют порой получить весьма ценную информацию.

    Так, из ее книги мы узнаем, что впоследствии гравер Мовша Израилевич немало помогал революционерам, изготовляя печати для поддельных паспортов, полицейские штампы. А отсюда само собой напрашивается немаловажное заключение, что… зарабатывал он не только праведными трудами. Потому что Нижний Новгород был не только крупным центром торговли, но и российского преступного мира. Откройте томик Гиляровского и прочитайте очерк “Под “Веселой козой”. Знаменитый журналист очень ярко описал, что здесь творилось — нижегородские “Самокаты”, “мельницы”, “кузницы”, притоны, малины. “Это волчье логово, всегда буйное, пьяное… Вся уголовщина, сбегавшаяся отовсюду на ярмарку, чувствовала себя здесь как дома. Попадали туда (на “Самокаты” не шли, не ездили, а именно попадали) и рабочие-водники со всех соседних пристаней и складов на берегу Волги, где был для них и ночлежный дом. Туда безбоязненно входил всякий, потому что полицейского надзора не существовало во всем этом обширном районе водников…”

    Гиляровский описывает целые кварталы публичных и игорных домов всех пошибов, рассказывает о бандитских вертепах, расцветавших во время ярмарок. “Там было около кого погреть руки разбойному люду. Кроме карманников, вроде Пашки Рябчика, рязанского Щучки, Байстрюкова и Соньки Блювштейн, знаменитой “Соньки золотой Ручки”, съезжались сюда шулера и воры не только из Москвы, Одессы, Варшавы, но даже Восток стал своих…” Сообщает, что и беглые с каторги обычно устремлялись именно сюда.

    И для многих подобных типов новая хорошая “ксива” была, ясное дело, не лишней. А платили за подобную работу щедро. Да и соседство с ювелиром для таких клиентов было весьма удобным — в одном месте можно и сбыть ценную добычу (или изменить ее облик), и новыми документами разжиться. Предположение? Не только. Дальше по ходу книги я приведу несколько косвенных фактов, способных свидетельствовать о связях Мовши Израилевича с преступным миром.

    В целом же проживание далеко за “чертой оседлости” давало возможность неплохих заработков. Однако оно имело и важные издержки. Скажем, для детей. Где-нибудь в Витебской губернии, Одессе, на Волыни ребята получили бы полноценное иудейское воспитание при синагоге от опытных общинных учителей. Изучили бы необходимые тексты, обряды, правила поведения. Дети Мовши Израилевича тоже воспитывались в религиозных традициях. И Яша Свердлов даже и много позже, арестованный за революционную работу будет в анкетах жандармского управления в графе “вероисповедание” указывать — “иудейское”. Да, “иудейское”, а не “атеист”, как отвечали на данный вопрос многие его соратники.

    Но нетрудно понять, что воспитание он получил не такое, как его западные сверстники. Религиозное обучение — только домашнее. Или от непрофессиональных знатоков-учителей нижегородской колонии. Опять же, как должен воспринимать ребенок, если ему внушают какие-то истины, доказывают важность и необходимость каких-то ритуалов — а параллельно объясняют, что об этих истинах вслух лучше не говорить. И о ритуалах тоже. И, несмотря на их важность, иногда их из конспиративных соображений эти ритуалы выполнять не надо. Значит, они получаются не такими уж необходимыми? Не обязятельными? Вероятно, отсюда берет начало присущая Свердлову скрытность. И попытки самому найти ответы на интересующие вопросы…

    Было и другое. Иудейские дети на Волыни и в Литве росли в кругу себе подобных. В Нижнем Новгороде — среди “чужих”. Новгородцева пишет, что Яша с раннего детства дружил с местными ребятами, верховодил в компаниях, был организатором игр и забав для всей улицы, увлекался греблей и плаванием, что сверстники часто забегали в дом Свердловых… Вот тут осмелюсь выразить сомнение. Он не мог дружить со всей нижегородской детворой. Даже сбегать с ними гурьбой искупаться на Волгу. Плавок и трусиков тогда ребятня не носила. И кто-нибудь заинтересовался бы обрезанием, стал бы подшучивать, подначивать. Да и в других отношениях на чужой роток не накинешь платок. А тем более при детской непосредственности. Кто-то подденет — почему не ешь “некошерное” лакомство? Кто-то начнет дразнить из-за того, что не идешь играть в субботу. Кто-то посмеется из-за того, что “нехристь”. Отсюда неизбежные обиды. Затаенная злость. Мстительность.

    Есть свидетельства о том, что Яша рано научился драться, рос задиристым и хулиганистым. Роста был низенького, в силе другим мальцам уступал. Но брал свое хитростью, изворотливостью. А дружил-то он, скорее всего, с такими же, как сам, с детьми нижегородских евреев. Как раз они, видать, и в дом к нему наведывались. В их ватагах он и верховодил. Что было не трудно, если это были дети папиных работников. Попробуй не уступи лидерства хозяйскому сыну! Он и привыкал к лидерству. А ближайшим другом детства Якова Михайловича был Вольф Михелевич Лубоцкий. В будущем — видный большевик и секретарь Московского комитета партии Владимир Михайлович Загорский. Такой же, как Яша, отпрыск еврейской семьи. И… как бы не сынок соседа-ювелира? Во всяком случае, из всех источников очень уж тщательно устранена всякая информация о ювелире. Как и родословная Лубоцкого. Зато в воспоминаниях Новгородцевой любимым местом игр мальчиков и их “тайным укрытием” называется то чердак Лубоцких, то чердак Свердловых. Вот и вертится на языке вопрос — не один ли это был чердак? Над двухэтажным общим домом?

    Кстати, многое говорит о том, что в их детском тандеме первым был все-таки не Свердлов, а Лубоцкий. Он и по возрасту был на два года старше. А может быть, общественное и имущественное положение его семья занимала чуть повыше, чем у Яши. Как бы то ни было, они являлись “одного поля ягодой”.

    Мовша Израилевич был главой дома обстоятельным. Не только собственное дело развивал, но заботился и о том, чтобы детей поставить на ноги, дать им хорошее образование. Читать Янкель-Яша научился дома, от родителей (и, очевидно, не только по-русски). Успешно окончил городское начальное училище и, как и его друг Лубоцкий, был определен в гимназию.

    Что само по себе характеризует достаток Свердловых. В России в то время существовало несколько типов средних учебных заведений: гимназии, реальные и коммерческие училища, духовные училища, кадетские корпуса и др. Все они несколько различались по направленности обучения. Различались и по стоимости. Гимназии были самыми дорогими. Но и самыми престижными. Они давали “классическое” образование — их выпускники осваивали как минимум два иностранных языка, не считая “мертвых”, латыни и греческого, получали огромный багаж гуманитарных знаний. Гимназическое образование само по себе выводило “в люди”, оно было достаточным для устройства на чиновничью службу, для учительской работы в земских школах и начальных училищах. В гимназии обычно шли и те, кто планировал потом продолжить обучение в университетах — на юристов, медиков, преподавателей. Стало быть, и Свердлов-отец прогнозировал пустить сына не по собственной, а по более благоустроенной жизненной дороге.

    Что ж, способностей и ума у Яши было не отнять. А энергии тем более, через край. И любознательности. С детства он зачитывался книгами. Стало быть, и на них денег хватало, давали на “карманные расходы”. Сведений о детских годах Свердлова вообще мало. Новгородцева пишет: “Яков Михайлович не любил говорить о себе… И лишь многие годы, прожитые я Яковом Михайловичем, рассказы его отца, брата, сестер, изучение различных документов дали мне возможность восстановить более или менее полную картину его детства и юности”.

    Увы, многими из этих “различных документов” мы с вами не располагаем. И вряд ли когда-нибудь будем располагать. Вот и остается складывать “мозаику” из того, что есть. Упоминается, допустим, о постоянных стычках Якова с классным наставником, о выговорах гимназического начальства, о наказаниях, о “непокорстве”. Что не так уж редко в детской среде. И не исключено, что шло по молодости, от буйного характера. Детское упрямое хулиганство. Но Яша и целенаправленно развивал в себе “бунтарские” качества. Они с Лубоцким еще в гимназические годы увлеклись “революционностью”.

    Но революционностью еще не марксистской, не социалистической или демократической. Кого же в таком возрасте заинтересует подобная нудятина? Нет, они запоем глотали книги про Спартака, Овода, Кожухова, Гарибальди. И грезили созданием тайной могущественной организации наподобие карбонариев. Но не итальянских, а, конечно, еврейских. Чтобы с клятвами, плащами и кинжалами, подземельями, внезапными ударами по врагу и карами предателей. Выдумывали эти клятвы, уставы. И даже купили себе револьвер, пряча его на том самом чердаке. Купили, как сами понимаете, не в магазине. А где еще два пацана могли купить в Нижнем “шпалер”? Чтоб не спросили, зачем нужен, кто ты такой и где деньги взял? Ответить нетрудно, в воровских трущобах. То есть, знали, к кому там обратиться, кто не надует. Вот вам одно косвенное подтверждение, что Мовша Израилевич имел дела с преступным миром. В результате чего и у Яши там образовались знакомства. Может, с кем-то из клиентов, кто домой приходил. А может и сам по поручению отца заказы относил.

    Вообще в семье мастера-гравера бездельничать и нахлебничать не полагалось. Дети должны были и по дому помогать, и в отцовских делах тоже. Папа, судя по всему, был крутоват. И жизнь семьи была далека от дружной идиллии.

    Дочку Софью, едва подросла, сразу же выдали замуж. За такого же владельца граверной мастерской из Саратова по фамилии Авербах. То есть, выгодно пристроили. И саму “в люди” определили, и для “гешефта” полезно — какие-то новые дела наклюнутся, новые связи, обмен клиентами, переезжающими туда или сюда. Сердечными симпатиями и антипатиями самой Сони при сем вряд ли кто-то поинтересовался.

    А потом случилась ссора Мовши Израилевича со старшим сыном Залманом. История эта очень темная. Ее передают в двух вариантах Б. Бажанов и журналист И.Коршикова. Бажанов сообщает, что Залман по неясным причинам порвал с семьей и иудаизмом, и отец торжественно проклял его ритуальным еврейским проклятием. Залман был крещен и усыновлен писателем Горьким, стал Зиновием Пешковым. Впоследствии уехал во Францию, служил в Иностранном легионе, в боях под Верденом потерял руку. И когда старик Свердлов узнал об этом, он страшно разволновался — какую? А получив ответ, что правую, торжествовал. Поскольку по формуле иудейского проклятия сын и должен был потерять именно правую руку.

    Ирина Коршикова обвиняет в ссоре Якова. Дескать, они поссорились из-за соседской девчонки, Залман побил брата, и тот нажаловался в полицию. Старший брат бежал, пристроился у Горького. Который порекомендовал его в театр Немировичу-Данченко. А чтобы он, еврей, мог жить в Москве, его крестили, и Горький усыновил его. Отец же, узнав о крещении, разразился ритуальными проклятиями…

    Но тут следует предостеречь читателя, что достоверность обоих названных источников крайне невысока. Бажанов, будучи секретарем Сталина, удрал за кордон и издал там мемуары, заведомо нацеленные на “сверхсенсации”. Доверять его свидетельствам было бы крайне опрометчиво. Так, он утверждает, будто был близко знаком с семьей Свердловых, но на трех страницах воспоминаний о них допустил не менее 5 грубых ошибок. В реальности же он был дружен лишь с мальчишкой Германом Свердловым — шутником, склонным к розыгрышам и мистификациям.

    Очерк же И.Коршиковой больше напоминает художественное, крайне сентиментальное произведение, основанное на сюжете Бажанова. Фактических ошибок там еще больше. И крайне сомнительно, чтобы в гипотетическом конфликте Залмана и Якова, где младший брат якобы выступил стукачом, отец принял сторону предателя. Кстати, на самом-то деле после ухода из дома Залман порвал отношения с братьями далеко не сразу. Еще долго, живя у Горького поддерживал с ними связь. Как и сам Горький. Что с версией Коршиковой совсем не стыкуется.

    И доподлинно известно в данной истории лишь то, что старший брат действительно ушел из семьи, крестился, стал Зиновием Пешковым, потерял руку во Франции, но продолжал службу. Получил французское гражданство, дослужился до чина полного генерала, был видным масоном и другом де Голля. Но сие уже выходит за пределы нашего сюжета. И мы из случившегося можем сделать выводы лишь о том, что характер у Мовши Израилевича был далеко не “сахарным”. И что родственного тепла в его семье было не густо.

    В 1900 году в доме Свердловых происходят новые катастрофы. Сперва семью посещает огромное горе — умирает мать. И в этом же году, после четвертого класса, 15-летний Яков расстается с гимназией. И уходит из дома… Причем в случае с Яковом, как и с его старшим братом, очень много неясного. Что стряслось на самом деле? В чем причина его разрыва с родными?

    К.Т. Новгородцева дает объяснение, связывая его уход со смертью матери: “Отцу одному нелегко было прокормить многочисленных ребят и поддерживать порядок в доме. Усилилась нужда”. Вот и пришлось, мол, парнишке “оставить гимназию и думать о заработке”. Но при этом, “сознавая, что отцу трудно содержать семью, Яков ушел из дома и зажил самостоятельно”. Ни малейшей критики данная версия не выдерживает. Во-первых, Елизавета Соломоновна была домохозяйкой, никаких заработков в дом не приносила, и сказаться на материальном положении семьи ее кончина никак не могла. Мастерская отца по-прежнему функционировала, по-прежнему приносила доход.

    Во-вторых, допустим, дела фирмы пошли похуже, прибыли снизились, гимназия и впрямь стала накладной. Но раз уж в образование сына вложены солидные средства, раз оно прошло несколько ступеней, почему было не продолжить его в более дешевом заведении? Скажем, в одном из реальных училищ, куда обычно отдавали своих детей отставные офицеры, низшие чиновники, заводские мастеровые, ремесленники, купеческие приказчики средней руки? Нет, Яков бросает учебу вообще. Наконец, “прокормить многочисленных ребят” отцу уже не требовалось — без Софьи и Залмана их осталось четверо. А если отцу было трудно одному “поддерживать порядок в доме”, то почему старший из оставшихся детей, осознавая это, уходит из дома? Причина явно была другой.

    Исключили за неуспеваемость, и рассерженный отец показал на дверь? Вряд ли. Свердлов отличался поразительным умом, феноменальной памятью и исключительной работоспособностью. Выгнали из-за очередного хулиганства и конфликтов с руководством гимназии? Некоторые авторы останавливаются именно на этом объяснении. Но таких вещей в биографиях большевистских деятелей обычно не скрывали. Наоборот, выпячивали их как лишние доказательства “революционности” еще в юношеском возрасте. А вот со Свердловым нашли нужным затушевать…

    Остается два варианта. Первый — что Яков оказался замешан в какую-то очень уж грязную и некрасивую историю, которую никоим боком под “революционность” не подгонишь. В результате чего виновника выставили из учебного заведения, а папа, чьи надежды он порушил, выгнал его и из дома. Второй — что причину и следствие надо поменять местами. И толчком к переменам послужила домашняя ссора. Если Яков проявлял “непокорство” к учителям, то это могло случиться и в отношениях с отцом. Возможно, мать, пока была жива, сглаживала трения, а после ее смерти конфликт прорвался. Известно и то, что Мовша Израилевич, похоронив Елизавету Соломоновну, очень быстро надумал вторично жениться. И не исключено, что “пассию” он себе завел еще при жизни супруги. Что также могло дать повод для разрыва. К примеру, сын нахамил будущей мачехе. Или она на него не так взглянула. В результате чего Яков был изгнан без средств к существованию. А соответственно, вынужден был и учебу бросить.

    Обе версии косвенно подтверждаются словами Ленина, который в своей речи о Свердлове характеризовал его как “человека, целиком порвавшего с семьей, со всеми удобствами и привычками старого буржуазного общества” (кстати, как видим, ни с какой “нуждой” Владимир Ильич случившееся не связывал). Хотя Яков, скорее, не сам порывал с “удобствами и привычками”, а был выставлен на все четыре стороны. Но конфликт разрешился все же помягче чем с Залманом. По крайней мере без ритуальных проклятий (если они в истории со старшим сыном действительно имели место, если их не выдумали Герман Свердлов или Бажанов).

    Глава 2 БЛУДНЫЙ СЫН НЕ ВОЗВРАЩАЕТСЯ

    Покинув отчий дом, Яков повел себя иначе, чем Залман. Не стал искать покровителей и решил жить самостоятельно, для чего перебрался в нижегородский пригород Канавино. Вот только утверждениям советских источников, что этот пригород был “населен преимущественно рабочими”, доверять не стоит. Откройте Гиляровского и увидите, что Канавино — это как раз и был район трущоб и притонов, обиталище ворья, шпаны и люмпенов. “Ниже” и грязнее его были только “Самокаты” — пустырь, где функционировали всякие балаганы, кабаки, “нумера” с бешеным разгулом и развратом. Полуостров, где располагались “Самокаты”, отделялся от берега двумя канавами с переброшенными через них мостками, отсюда и название Канавино. Но “Самокаты” оживали сезонно, на время ярмарок, а в Канавино сосредоточились постоянные “малины”, “мельницы”, ночлежки.

    Правда, Свердлов сперва устроился здесь довольно чисто и культурно. Учеником в аптеку. А аптека в Канавино являлась весьма выгодным предприятием, настоящим “золотым дном” — кого порежут, кому башку пробьют, кто опился, кто венерическую хворобу подцепил. Опять же, кому-то внешность надо изменить, краску для волос купить. Да и “марафет” (кокаин) в то время через аптеки распространялся. Работы наверняка было хоть отбавляй, в режиме, близком к круглосуточному. Но от “золотого дна” ученику могли перепадать только жалкие крупицы. В дореволюционной России ученики получали плату чисто номинальную (если вообще получали). Они работали за еду, крышу над головой и за науку. Только со временем они могли выйти в помощники, в приказчики хозяина. И если бы Якову удалось остаться в канавинской аптеке, дослужиться до повышений, это сулило хороший навар. Но нет. Терпение и послушание в ожидании собственного “гешефта” было не для Якова. Его вздорный характер, самомнение и амбиции опять сыграли свою роль. На новом месте он задержался совсем не долго, поссорился с аптекарем и был выгнан в три шеи.

    Пришлось искать другие заработки на пропитание. Кстати, отметим, что устроиться рабочим на какой-нибудь завод — допустим, на Сормовский судостроительный гигант, где работа наверняка нашлась бы, Яков даже не пытался. Как и найти себе место в порту или в лавке кого-то из многочисленных нижегородских купцов. Нет, он уже ставил себя “выше” этого. Его отныне устраивала жизнь пусть неприкаянного, голодного, но “свободного” полуинтеллигента-одиночки. (Можно сопоставить, что и Гитлер в период своего проживания в Вене выберет такую же “свободу”). Яков в это время живет исключительно случайными подработками. Репетиторством. Правками корректур. Перепиской ролей для театра.

    Что ж, репетиторство считалось вполне нормальным способом подкормиться для нищих студентов, порой и для бедных старшеклассников. Хотя платили за это мало. А уж тем более недоучке с четырься классами образования. Ну кого и чему он мог научить? Только малолетних подготовишек, собирающихся поступать в гимназию. Или отстающих балбесов-младшеклассников. Состоятельные родители в Нижнем могли нанять куда более опытных и знающих преподавателей. А такого, как Свердлов — только чтобы сэкономить. За копейки, за тарелку супа. Что же касается корректур и переписки ролей, то и это был труд грошовый. Если мы опять обратимся к Гиляровскому, то обнаружим, что такой работой традиционно занимались “интеллигентные” ночлежники. Спившиеся, бездомные. У них существовали особые артели, где старший ходил по театрам, а в ночлежке распределял полученную работу — как правило срочную, и делил выручку за нее. В Нижнем подобная работа была в основном связана с теми же ярмарками — на время их проведения в город съезжались и театральные труппы со всей России.

    Таким образом, Яков опустился до мира ночлежек, до самого “дна”. Но, по-видимому, он уже имел в этом мире знакомых, покровителей. Иначе 15-летнему пареньку жить среди отбросов общества было бы слишком тяжело и небезопасно. Что еще раз подтверждает предположение о связях с нижегородскими блатными его отца, а через отцовских знакомых и Яков мог стать здесь “своим”. И не эти ли его знакомства, причастность к каким-нибудь темным компаниям и их делишкам стали причиной исключения из гимназии и изгнания из дома?

    Но тут надо сделать отступление и пояснить, что имелись немаловажные факторы, способствующие контактам Мовши Израилевича и его сына с преступным миром. Дело в том, что значительную и очень влиятельную прослойку среди российских блатных в то время составляли евреи.

    Такое положение сложилось отнюдь не случайно. Православная мораль была уже в значительной мере расшатана и ослаблена, но, тем не менее, все еще составляла серьезное препятствие для опускания русского человека на преступный путь. Если поднять самые громкие уголовные дела конца XIX — начала ХХ века (см. напр. Н.В. Никитин, “Преступный мир и его защитники”, М., 1996), то можно обнаружить удивительный факт: расследование большинства из них не стоило правоохранительным органам ни малейшего труда. Преступника замучивала его собственная совесть, и он сам шел сдаваться с повинной! Поэтому описанные у Достоевского душевные страдания Раскольникова вовсе не плод писательской фантазии, а самая что ни на есть обычная реальность своего времени, как бы странно она ни выглядела с точки зрения россиянина сегодняшнего.

    Конечно, существовали и русские бандиты, разбойники, в семье не без урода. Но в народной массе они и воспринимались именно моральными уродами! Заметьте характерную особенность — в русском фольклоре нет благородных Робин Гудов и симпатчных Картушей! Все разбойники в народных сказках и преданиях предстают персонажами сугубо отрицательными, зачастую связанными с нечистью и запродавшими ей души (см. напр. “Разбойничьи сказки” в пересказе В. Цыбина, М., 1993). В лучшем случае, подобно легендарному Кудеяру, им предоставляется право уйти в монахи и замаливать прошлые злодеяния. Уж, казалось бы, какую посмертную благодарность должен был заслужить в устном народном творчестве Стенька Разин! Но прославил его своим “Утесом” отнюдь не народ, а интеллигент Навроцкий. А в народной памяти Разин навеки осужден за душегубство на заточение в глубокой пещере, есть щи из горячей смолы и грызть каменные пироги. Причем рассказывает Гиляровскому это предание не купец или дворянин, а бывший есаул разбойничьей шайки (В. Гиляровский, “На жизненной дороге”, Волгоград, 1959).

    Словом, русские бандиты-то были, и немало. Но чтобы стать таковым, человеку требовалось перешагнуть свое “я”, переломить собственную мораль, воспитание. И оторвать себя от собственного народа, стать для него “чужим”. Евреи же заведомо чувствовали себя “чужими” в российской среде. Для них таких внутренних препятствий не существовало. Обмануть “гоя”, надуть, перехитрить отнюдь не считалось серьезным проступком. Это был способ заработка, на грани доблести. Многие делали это легальными средствами — в торговле, деловых и финансовых операциях. Но не всем же быть купцами, финансистами, приказчиками. Еврейские семьи были большими, и каждому надо свое место под солнцем найти. Предположим, вне “черты оседлости” обосновался мастер — кому-то из детей оставил наследство, кто-то пристроился у других мастеров. А остальные? Они же не пойдут в деревню землю пахать. И на заводы стремились немногие. Вот и сваливались, как Яков, на “дно”.

    Развитию еврейской преступности способствовала и национальная взаимовыручка. У соплеменников-единоверцев можно было укрыться, получить помощь, найти каналы сбыта краденого. Точно так же, как в США по национальному признаку сложилась итальянская мафия, так было и в России. И не случайно эпицентром рождения первой российской мафии являлась Одесса (впрочем, и в Америке сперва лидировали еврейские преступные группировки, итальянские их вытеснили позже).

    Поэтому и Яков Свердлов в блатной среде должен был найти “своих”, что помогло его адаптации и выживанию. Возможно, он и не только репетиторством и переписками ролей начал подрабатывать. И покатился бы дальше, до каторги, как бывало со многими такими же, как он. Но он сам не хотел скатываться. Считал, что такая судьба не для него. Он жаждал большего. Но и со старыми гимназическими товарищами он не порывал. Тут проявилась одна из черт, характерных для Свердлова — никогда не забывать прежних знакомств. Вдруг пригодятся?

    Вытащил его со “дна” лучший друг детства Лубоцкий. Он оставался вполне “приличным” юношей. Как и раньше, увлекался политикой. И в 1901 году вступил в местную социал-демократическую организацию. Что также считалось среди молодежи вполне “приличным”. Социал-демократия существовала в России легально, создавала всякие рабочие “кружки” и “школы”. Царской администрацией это не поощрялось, но и не препятствовалось — в учении марксизма криминала не видели. Хотя социал-демократические структуры наряду с легальной вели и нелегальную работу. И вот за нее действительно привлекали к ответственности. То есть не за социал-демократию как таковую, а за конкретные преступления — организацию противоправительственных демонстраций, забастовок, экстремистскую агитацию, издание подрывной литературы.

    Но сама по себе политика и прикосновенность к ней — это было модно, престижно. Ею увлекались юноши и девушки из респектабельных семей. И Лубоцкий получил задание создать молодежный кружок. Привлек туда таких же, как сам, гимназистов, гимназисток. Привлек и Яшу Свердлова. Он стал в кружке первым “пролетарием”. И, конечно же, завоевал общую популярность. Кисейные барышни глаза на него таращили. Ведь это тоже было очень модно — горьковские босяки-челкаши, жутковатое и романтичное “дно”. И вот он — живой выходец оттуда! На него заглядывались сверху вниз, наверное, тайно и влюблялись. И Якову, ясное дело, нравилось такое внимание. Наверняка получил он и чисто материальные выгоды — юные коллеги по партии старались помочь, хотя бы пригласить в гости и накормить, подыскать те же репетиторские уроки.

    Хотя последующие утверждения, что он и Лубоцкий в это время пришли в большевизм, лишены оснований. Большевистской партии еще не существовало, социал-демократия не успела разделиться. И даже еще почти не отмежевалась от других левых организаций — социалистов, бундовцев, сепаратистов, анархистов, действовала в тесном контакте с ними. Все были “революционерами”, а стало быть, союзниками друг для друга. Но Лубоцкого со Свердловым, несостоявшихся “карбонариев”, в этой мешанине тянуло к самым радикальным, самым “революционным” группировкам.

    Одно из первых партийных поручений Якова было связано со специализацией его отца — доставать поддельные штампы и печати для документов всякого рода нелегалам, скрывающимся от полиции, беглым ссыльным. К этому времени относится и примирение Мовши Израилевича с сыном. Чего ж не примириться, если сын “гешефт” в дом несет? Новгородцева и сестра Якова Сарра вспоминали и о том, что нелегалы иногда по несколько дней укрывались на чердаке Свердловых. И о “тайном ходе” — войдя в половину дома Мовши Израилевича, можно было в уборной вынуть доску в стене и пролезть в квартиру и мастерскую соседа-ювелира. Таким способом отрывались от слежки. Зашел в дом с одной стороны, а вышел с противоположной, через другую дверь.

    Ясное дело, без ведома соседа (тем более ювелира!) подобный ход существовать не мог. Да и чердак был общим. Какие-то звуки должны были доноситься. Неужто ювелир не поинтересовался бы, кто там прячется? Не послал бы работников проверить? Откуда я и делаю вывод — в доме гравера и ювелира подобное было в порядке вещей. И они издавна были связаны с преступной средой. Так какая разница — уголовным или политическим нелегалам помогать? Плати денежку, и получай документы, укрывайся, прячься.

    Но окончательного восстановления семейных связей между отцом и сыном Свердловыми так и не произошло. В доме уже хозяйничала вторая жена. И Яков остался для отца чужим, отрезанным ломтем. Выбрал такую долю — вот и живи. Позже, когда он пойдет по тюрьмам и ссылкам, Мовша Изратилевич ни разу не придет к нему на свидение, не пришлет ни единой передачи. Между ними не будет написано ни одного письма, ни одной записочки. Восстановятся отношения лишь через полтора десятилетия, когда Яков Михайлович взлетит в самые верхи советского государства. Видать, тогда уже признать “блудного сына” станет не стыдно. И для семейных дел полезно.

    Яков по-прежнему жил где-то на стороне. Однако с ночлежками расстался. Ютился теперь по углам в частных домах. Теперь ему товарищи по партии помогали пристроить его у себя или знакомых. Очень скоро состоялось и его первое знакомство с полицией. Власти выслали из Нижнего Максима Горького, и его проводы послужили поводом для несанкционированного сборища либеральной и социалистической оппозиции в защиту “свободы слова”. Перекрыли движение, устроили митинг. Активистов переписали и задержали, в том числе Свердлова. Правда, тут же и выпустили через два дня. Слишком уж незначительной величиной он был. Да и дело пустяковое.

    В следующий раз было серьезнее. 1 мая 1902 года в Сормово начались крупные волнения на судостроительном заводе, вылившиеся в беспорядки и демонстрации. Для разгона и успокоения властям пришлось использовать не только полицию, но и войска. Гимназическая молодежь в этих событиях не участвовала, но позавидовала “настоящей” революционности и решила не оставаться в стороне. Вечером 5 мая в центре города небольшая кучка юношей и девиц под руководством Лубоцкого попыталась тоже устроить демонстрацию, подняла красный флаг. Прибыли наряды полиции, юных смутьянов сразу же окружили и нейтрализовали. Но при задержании они разбуянились. Брыкались, отказываясь садиться в подводы, предназначенные для арестованных. Распоясавшийся Лубоцкий набросился с кулаками на пристава, нанеся ему побои. Хулиганил и еще один пацан, Моисеев. В участок зашагали под конвоем пешком, распевая песни и силясь превратить в демонстрацию свое шествие.

    По большому счету это, конечно, было несерьезно. И Горький из Арзамаса писал видному социал-демократу Пятницкому (Иосифу Гаршису): “В Нижнем ужасные творятся вещи! Страшные дела! Пойманы и посаженны в тюрьму отвратительные преступники, политические агитаторы, рррреволюционеры, числом двое, сыновья гравера Свердлова — наконец-то! Теперь — порядок восторжествует и — Россия спасена!.. Преступники изловлены во время демонстрации, на улице… Старшему из них уже 15 лет, а младшему 13. Третий брат их — 6 годов — еще в тюрьму не посажен. Четвертый сейчас сидит у меня и хохочет, нераскаянная душа! Этот самый старый — 18 лет”.

    Отсюда кстати, видно, что “самый старый”, Зиновий, все еще относился к братьям с симпатией. Следовательно, версия о предательстве Якова лишена оснований. Но в своем письме Горький трижды ошибся. Демонстрация была не 6, а 5 мая. Якову было не 15, а почти 17 лет, его младшему брату Беньямину, задержанному вместе с ним, не 13, а 15. А насчет “спасения России” можно лишь добавить — ну-ну… Стоило бы писателю вспомнить об этих своих словах. Попозже, в годы гражданской войны, когда писал “Несвоевременные мысли”…

    Но и тогда, в 1902 году, провокация вполне достигла своей цели. Какой подарок для “прогрессивной общественности” и зарубежной антироссийской пропаганды — детей сажают! Детишки, впрочем, тоже своего добились. Их “приравняли” к участникам сормовского выступления. Руководителей судили вместе. Шестеро активистов рабочей стачки во главе с Заломовым, как и двое юных хулиганов, Лубоцкий и Моисеев, были приговорены к ссылке. Свердлов при задержании вел себя гораздо умнее товарища, поэтому его дело даже и до суда не дошло. Подержали две недели под следствием и выпустили за несовершеннолетием и отсутствием состава преступления.

    Что ж, для него майские события 1902 года тоже не прошли бесследно. Его “заметили” в революционных кругах. Он “сидел” — и стал уже “бывалым”. А поскольку Лубоцкий поехал в ссылку в Енисейскую губернию, руководителем молодежной группы нижегородской социал-демократии становится Свердлов. О, в роли лидера он проявил себя блестяще. Не так, как Лубоцкий, собиравший всех кого можно, устраивавший чаепития на квартирах или пикники на природе с пустой говорильней.

    Свердлов из аморфной тусовки всяческих сочувствующих и интересующихся создает организацию. Начинает ее структурирование. Выделяет “свои” кадры — подручных. Это в основном девушки, Вера Савина, Маша Щепетильникова, Катя Сотникова. И ему, видать, нравится роль руководителя. Нравится, что эти русские девицы, старше его, заглядываются на него, молоденького и невзрачного еврейского паренька, ловят каждое его слово как мудрость высшей инстанции, безоговорочно выполняют его команды. Ему нравится быть распорядителем их судеб. Чувствовать, что они зависят от тебя. Если ему понадобится, они должны не спать ночей, терпеть лишения, пострадать в тюрьме. Вероятно, тут примешивались и сексуальные связи. Но сведения в данном плане недостаточно достоверны, и приводить их не буду.

    Со своей группой, которую он превратил в “боевую”, Яков выделяется и во всей городской социал-демократической организации. Которая, как и все тогдашние революционные круги, отнюдь не отличалась дееспособностью. Больше теоретизировала и рассуждала о необходимости переходить к практическим делам, не зная толком, как к ним подступиться, да и не имея особого желания. А тут — вон какой молодец объявился! Вот и поручить ему эти самые практические дела! Пусть выполняет, “оправдывает доверие” старших товарищей.

    Он и выполняет. Четко и быстро осуществляет то, о чем старшие товарищи только воздух мололи. Налаживает перевозку и распространение нелегальной литературы. Создает в Нижнем первый социал-демократический пункт печатания прокламаций — на гектографе. А потом и первую подпольную типографию в Сормово. Умело использует для этого старые знакомства — все, что может пригодиться. Желатин для гектографа достает через выгнавшего его аптекаря. Шрифт для типографии закупает через отца. Бумагу и краску для типографии, скорее всего, поставляют ему бывшие соседи по ночлежкам, канавинская и самокатская шпана — ворованное дешевле, и никто не спросит, для чего нужно.

    При столь активной деятельности он уже попал на заметку полиции. Ведь уже дважды засветился в задержаниях. И к тому же полиция и жандармерия традиционно имела информаторов в среде революционеров. Но Свердлову до поры до времени удавалось выходить сухим из воды. Жизнь “на дне” научила его распознавать и замечать “шпиков”. А от слежки он избавлялся без труда. Либо используя “тайный ход” в доме отца, либо уходя в районы трущоб и притонов, куда представители правоохранительных органов предпочитали не соваться. Яков же оставался там “своим”, чувствовал себя, как рыба в воде.

    Задача жандармерии была не столь уж простой. О Якове уже знали многое, но требовалось обязательно захватить его с поличным. Иначе было невозможно привлечь к ответственности. Показания секретных осведомителей ни один суд не признавал уликами. И все же, казалось, сумели ему на хвост наступить. В ночь на 14 апреля 1903 года сотрудники жандармерии и Охранного отделения совершили внезапный налет на очередную квартиру, где он устроился на жилье. И при обыске нашли “архив” — 24 экземпляра различных листовок.

    Следствие длилось четыре месяца. В камере Свердлов не особо страдал. Политических-то было раз-два и обчелся. В основном сидели его давние приятели, блатные. А если не приятели, то приятели приятелей. Он с ними общий язык прекрасно умел находить. Даже образование стал пополнять, учебники заказывал, художественные книжки. Хотя и не совсем ясно — кому заказывал? Очевидно, приученным к повиновению девушкам-подручным. А доказательств, достаточных для передачи в суд, следствие так и не собрало. Ну как тут докажешь, что он причастен к печатанию, написанию или распространению найденных у него прокламаций? Может, просто на улице собирал, для коллекции? Или из верноподданнических чувств, чтобы другие не читали?

    В августе Свердлова выпустили. И как раз в это время в Россию пришли известия, что на II съезде РСДРП произошел раскол на меньшевиков и большевиков. Соответственно и на местах закипела внутрипартийная грызня и разборки. Куда и ринулся Яков — приняв сторону большевиков. С одной стороны, они представляли более радикальное течение. Но… судя по всему, сыграло роль не только это. Тут довольно интересная ситуация сложилась. Глава Нижегородского комитета РСДРП Грацианов и прочие руководители городской организации оказались в меньшевистском лагере. Те самые “старшие товарищи”, которые юному активисту “доверие” оказывали, свысока поощряли — вот, дескать, молодец! Подрастешь нам на смену.

    Ох, ошиблись! Свердлов не любил быть “вторым”. И вовсе не мечтал дожидаться, пока он станет для кого-то сменой. Он хотел быть только первым. А тех, кто мешал на пути, в том числе и соратников, отбрасывал легко. Он это будет делать еще неоднократно. В 1903 году отделение от меньшевиков открыло ему возможность для лидерства. Чем он и воспользовался. Стал самостоятельным руководителем городской партийной организации в 18 лет!

    Емельян Ярославский (Миней Губельман) писал: “После раскола в партии Свердлов является первым организатором большевистской группы в Нижнем Новгороде. Он — самый молодой из всех. Там работали в то время такие старики, как Семашко, Владимирский, работал там Десницкий (Строев), Д.Павлов и другие крупные работники. Несмотря на это, все отдавали должное талантливости, энергии и организаторским способностям тов. Свердлова. Он сумел собрать все группы рабочих, недовольных меньшевистским комитетом, и фактически создать свой комитет — большевистский”.

    Ну естественно, “старики”-то опять только языки чесали, спорили с оппонентами. Да еще и деликатничали, дабы не обидеть старых соратников. А Свердлов не теоретизировал, он действовал. Мало того, для создания новой организации он применил и новые методы. Семашки, Владимирские, Десницкие и иже с ними продолжали вариться в своей интеллигентской среде. Насчет рабочих они, небось, и не сразу сообразили бы, как говорить с ними, о чем. Яков с рабочими тоже не был особенно близок. Но в новую, свою, организацию он взялся собирать отнюдь не “группы рабочих”. Он стал одним из тех, кто начал привлекать в партию уголовщину и шпану. Хорошо знакомую ему и привычную.

    Как раз в это время, в начале ХХ века, обозначился приток выходцев из преступного мира в “революцию”. Потому что воровство и бандитизм в тогдашней России были занятием, скажем так, бесперспективным. В отличие от России сегодняшней, награбленные деньги не могли вывести преступника в верхушку общества и не открывали ему доступ к более высоким жизненным благам. Ни дворянские, ни интеллигентские, ни купеческие круги не приняли бы в свою среду сомнительного типа с темным прошлым. Несмотря ни на какое богатство. Даже в деревенском миру преступник, пусть и оправданный по каким-то юридическим обстоятельствам или отбывший законное наказание, все равно до конца дней обречен был оставаться “неприкасаемым”, окруженным стеной отчуждения. Уделом уголовщины были лишь грязные притоны Хитровки, Сухаревки, Самокатов. Водка, азартные игры, вульгарный разврат. И перспектива окончить жизнь под забором. Так ли уж она приятна, подобная жизнь?

    Иное дело — “политики”. Окруженные благоговением, почитанием, восторгами “прогрессивной общественности”. А на нарах сидели рядом. И дела часто были похожими. Кассу “экспроприировать”. Похулиганить на демонстрациях. Контрабандный груз провезти. И блатные со шпаной — те кто помоложе, кто о будущем задумывался или просто “пофраерить” хотел, стали призадумываться. “Перековываться” на политическое поприще. Такие и потекли к своему в доску парню Якову Свердлову.

    Но и полиция наконец-то придумала способ вывести его из игры. Если не получается собрать улики и посадить, то надо хотя бы создать ему невозможные условия для дальнейшей деятельности. В сентябре 1903 г. его снова арестовывают. Вскоре выпускают, но потом опять арестовывают. И опять выпускают. Но определяют на два года под гласный надзор полиции по месту жительства.

    Это была администранивная мера, ее власти имели право применять и без суда. Однако революционеру она создавала массу проблем. Требовалось регулярно ходить отмечаться в участок. При необходимости куда-то выехать надо было получать разрешение. А нарушил — вот уже и более серьезный проступок. Дающий основание для более строгого наказания — административной высылки. Свердлов прекрасно понял, что его нарочно прижимают, и прежней благодатной работе в Нижнем пришел конец. Что ж, тогда он сделал решительный шаг. Сорвался с места и уехал в Кострому. Сразу, одним махом перечеркнув постановление о надзоре. И автоматически переходя на нелегальное положение.

    Глава 3 “БРИТАНСКОЕ” И ПРОЧЕЕ ЗОЛОТО

    Стоп… Переход в “нелегалы”, на положение профессионального революционера, означает, что человек лишается возможности нормальными способами зарабатывать себе на жизнь. Он отныне должен существовать за партийный счет. То есть за счет какого-то стороннего финансирования. И обратим внимание на момент, когда это случилось со Свердловым. Февраль 1904 года. Только что началась война России с Японией…

    В свое время за рубежом, да и у нас в эпоху бурной “демократизации” было написано немало статей и книг о “германском золоте”, помогшем большевикам прийти к власти в 1917 году. Но при этом совершенно осталось за кадром или было преднамеренно “забыто”, что в начале века международная ситуация была иной. И главным врагом России являлась не Германия, а Англия. Точнее, кайзеровская Германия тоже точила зубы на русских и уже тогда готовилась к войне. Но еще держала это в секрете, Вильгельм II демонстрировал дружбу к царю и не оставлял надежды на альянс с ним (временный, чтобы сперва без помех раздавить Францию). Англия же считала Россию основной соперницей на морях и в азиатских колониях и враждовала открыто. Втягивала в фарватер своей политики Францию. Да и олигархи США главными конкурентами в бассейне Тихого океана и в Китае видели еще не японцев, а русских.

    Рассматривая историю Русско-японской войны и связанной с нею революции, А.И. Уткин и ряд других современных авторов подняли вопрос о “японском золоте”. С чем позволю себе не согласиться. Япония была относительно бедной страной. Наличные средства она в конце XIX века тратила на создание национальной промышленной базы. А затем напрягала все ресурсы, чтобы подготовиться к войне с Россией. Ведь требовалось сформировать, снарядить и вооружить большую сухопутную армию, построить крупный и современный флот. “Лишнего” собственного золота у Японии в данный период не было. Она и без того вынуждена была в долги влезать. А главным ее спонсором выступала Великобритания.

    Так что и средства, брошенные на подрывную работу в России, лучше назвать “британским” золотом. Но это тоже будет условно. Оно не являлось чисто британским. Оно поступало из нескольких государств. Причем источники финансирования, каналы перекачки средств в Россию и структуры инициирования революционного процесса были связаны с масонскими организациями.

    Но здесь мы коснулись уже не биографии Свердлова, а несколько иного, хотя и важного для нашей темы предмета. Поэтому стоит более подробно остановиться на вопросе, что же такое масонство? Происхождение его теряется во тьме веков, но, пожалуй, первые прообразы масонских учений стали создаваться в начале нашей эры. Когда возникновение и распространение христианства явилось толчком для рождения гностицизма. Ближневосточным, малоазиатским и греческим эллинистическим философам очень не понравилось, что в новой религии приоритет отдается вере, а не человеческому разуму. И в противовес они принялись разрабатывать самые разннобразные теории. Одни объявляли существующий мир иллизией, другие — забавой Бога, вроде театра. Третьи призывали поклоняться змию, соблазнившему Еву вкусить плод познания, а Бога-Творца низводили на уровень “демиурга”, ремесленника, причем злого, раз он не позволял людям трогать этот плод.

    Всплеск религиозной мысли и споров при рождении христианства задел и другие верования. В Иране на базе зороастризма возникла его противоположность, манихейство. Оно признавало дуализм добра и зла, но объявляло злом весь материальный мир, якобы сотворенный дьяволом. А следовательно, задача верующих состояла в разрушении этого мира, в том числе и своего тела, дабы высвободить частицы “божественного света”, плененного материей. Манихейство разбилось на ряд течений и создало ступенчатую систему иерархии: общины состояли из “посвященных” — хранителей высшей мудрости, “верных” — эмиссаров, и “мирян”, на долю коих оставлялось выполнять то, что им укажут свыше.

    Разделился и иудаизм. На ортодоксальных талмудистов и кабаллистов, воспринявших гностические и манихейские теории, занявшихся иносказательными толкованиями Ветхого Завета и поисками некой “тайной мудрости”. И для поисков этой “истины” привлекавших всевозможные оккультные сакральные учения Египта, Вавилона, Ближнего Востока, Греции. Однако разделение иудаизма на две ветви стало неполным. В дальнейшем они начали смыкаться, но при этом ортодоксальный талмудизм приобретал статус религии для масс, для рядовых евреев, а каббализм — для “посвященных”, “избранных”.

    Все эти учения влияли друг на друга, смешивались, взаимодействовали друг с другом и с христианством и порождали в разных странах различные секты и идеологии, чаще всего — разрушительного, революционного свойства. В Персии это был маздакизм, в Армении — павликианство, в Болгарии — богумильство, в Лангедоке и Провансе — альбигойство, в Италии — братства вальденсов. А эмиссары и агитаторы подобных сект, чтобы беспрепятственно передвигаться по городам средневековой Европы, называли себя “ткачами”. Позже, когда настоящие ткачи перестали быть бродячей профессией, обозначение изменилось на “вольных каменщиков”.

    Впрочем, существует и другая версия возникновения этого названия. В период крестовых походов был создан рыцарский орден тамплиеров — храмовников, изначально бравший на себя обязательство защиты Храма Господня в Иерусалиме. На Ближнем Востоке этот орден заразился гностическими и каббалистическими учениями, дойдя до дьяволопоклонства. Но успел нахапать и вполне земных богатств. И когда крестоносцев с Востока выгнали, тамплиерам охотно предоставила пристанище Франция. Они сохранили свои структуры, исполняли тайные мистические ритуалы, но под “храмом” теперь стал пониматься сам орден и обретенная им “сокровенная мудрость”. Продолжалось это недолго. Сведения о ереси дошли до французского короля Филиппа IV. И в 1307 г. орден был разгромлен, его руководство казнено. Большинство рядовых храмовников разбежалось и рассеялось кто куда. Возможно, они и переименовали себя в “вольных каменщиков”, как бы призванных трудиться на строительстве нового “храма”.

    Другая идеологическая и теоретическая база масонства возникла в ходе Реформации, в XVI веке. Это учение кальвинизма. Жак Кальвин не только отредактировал свою версию христианства, убрав из нее все, что, по его мнению, не подтверждалось Священным Писанием, но и ввел в религию теорию предопределения. Согласно коей одни люди заведомо предназначены Богом к спасению, а другие заведомо осуждены. А отличить “избранников” очень просто — одни богатеют, другие нищенствуют. Материальное богатство и было признано критерием любви Господа к тому или иному человеку. А долг “неизбранной” черни — повиноваться “избранным”. Утверждалось, что если человек имел возможность урвать деньги и упустил ее, это тяжкий грех, он отверг дар Бога. А стяжание, соответственно, объявлялось богоугодным делом.

    Кальвинизм разработал и теорию “общественного договора” между властью и народом, взятую потом на вооружение масонами. Основываясь на библейских текстах об избрании царей Израилевых по воле Бога, делался вывод, что раз основатели династий были избраны народом, то и монархи являются всего лишь слугами народа. И обязаны править в рамках изначального “договора”, охраняя права и вольности “общества”. Иначе они — тираны, и их свержение или убийство не только допускается, но и становится обязанностью подданных. Однако “народ” подразумевался отнюдь не буквально. Имелись в виду лишь “избранные”, а не “чернь”. Как раз “избранные” должны были составлять “синоды пресвитеров”, диктующих свои решения как подданным, так и монархам. И им же предоставлялось право решать, не тиран ли монарх.

    Во Франции кальвинизм стал знаменем борьбы дворянской анархии против королевской политики централизации. В Голландии и Англии — идеологией банкиров, крупных купцов и предпринимателей, боровшихся за захват политической власти. Когда нидерландские олигархи добились своего, создав республику, кальвинизм перенял и некоторые черты иудаизма. Голландцы, нация победившего кальвинизма, стали подразумеваться в качестве “избранного” народа. Любое ущемление их интересов и выгод приравнивалось к преступлению против самого Бога, а в отношении “неизбранных” народов и племен допускались любые жестокости и зверства. Хотя такие заимствования могли происходить и от прямых влияний. Голландия являлась торговой и банкирской республикой, и там обосновались очень значительные колонии иудеев. А в Англии революционер Кромвель, несмотря на то, что вешал католиков, сажал в тюрьму англиканцев и ссылал анабаптистов, разрешил иудеям свободный въезд, поселение и отправление их религиозных обрядов, полагая, что они принесут в страну значительные капиталы.

    Но голландские олигархи-кальвинисты сами же подорвали могущество своей державы, в слепой погоне за прибылями развалив армию и обирая собственный народ. В Англии эти силы сохранили позиции. Познав на себе плоды и анархии, и диктатуры, они сочли за лучшее снова уступить трон королям, но уже на договорных основаниях, лишив монархов реальной власти. Правда, и кальвинизм в ходе Стюартов был разгромлен, официальной государственной религией вновь стало англиканство. И вместо прежних “пуританских общин” и “синодов пресвитеров” для теневых группировок потребовались другие формы объединения. Ими и стали масонские ложи, возникшие в Британии к концу XVII в. Они устранили из прежних теорий христианскую терминологию, то есть превратились как бы во “внерелигиозные” общества. Хотя место христианских (или псевдохристианских) заняли оккультные учения и обряды. В 1717 г. четыре лондонских ложи объединились в “Великую ложу”. Которая принялась распространять влияние на другие государства, отпочковывая там дочерние структуры.

    Литературы по масонству множество. Причем крайне противоречивой. И представления о нем разбегаются в самом широком диапазоне. Одни видят в нем монолитную общемировую секту, по мановению руки высших иерархов сметающую правительства. Другие — всего лишь безобидные клубы для общения между собой. Так, “Оксфордская иллюстрированная энциклопедия”, разъясняет, что масонство — это “всемирное братство взаимопомощи и товарищества” (“Оксфордская иллюстрированная энциклопедия”, т.3, Москва, Инфра-М, 1999).

    Разумеется, это не так. Фундамент масонства покоится на “трех китах”. Воинствующее республиканство, гностический оккультизм и интересы мирового олигархического капитала. Все это оказывается прочно взаимосвязано между собой. Так, для олигархов всегда бывают выгодны экспорт революции, разрушение религиозной морали людей, скатывание их к безбожию — а с другой стороны, сам по себе капитал является мощным оружием для осуществления данных целей.

    Один из руководящих документов высших иерархов “вольных каменщиков” гласит: “Масонство не признает ни монарха, ни священнослужителей, ни Бога… Масонство — это непрерываемая революция в действии, не что иное, как непрерываемая конспирация, направленная против политического и религиозного деспотизма… Для нас, облеченных высшей властью, человек сам по себе является одновременно богом, первосвященником и монархом… Вот высшая тайна, ключ нашей науки, вершина посвящения. Таким образом, масонство является совершенным синтезом всего, что человечно, и значит — богом, первосвященником и монархом человечества… Вот чем объясняется его универсальность, его живучесть и его могущество. Что же касается нас, великих начальников, мы представляем собой священный батальон величественного патриарха, который, в свою очередь, является богом, первосвященником и монархом масонства” (Цит. по кн. О.А. Платонова “Терновый венец России”).

    Как видим, само масонство претендует на роль бога, первосвященника и монарха человечества. Недооценивать силы “вольных каменщиков” нельзя. Известный результат их деятельности — так называемая “великая” французская революция. Но чтобы получить представление о их методах, для читателей будет интереснее пример другой масонской операции. Потому что он у нас с вами перед глазами, мы сталкивались с ним неоднократно, только не обращали на него внимания.

    Помните книжки, которыми зачитывались в детстве — о честных и благородных английских и французских пиратах, храбро сражающихся со злобными и коварными испанцами? И о звериной жестокости испанцев при покорении Америки? В противоположность мудрым и чистым британским “следопытам”, братающимся в краснокожими и раскуривающим с ними трубки мира… Читаем, увлекаемся. И не задумываемся, что в действительности все происходило наоборот. Испанцы были жестокими, но только в процессе завоевания, после чего индейцы стали равноправными подданными их короля. Результат-то налицо! Латинскую Америку до сих пор населяют потомки прежних индейцев. А в бывших британских владениях, в США, их не осталось…

    Точно так же и с пиратством. Честных и благородных поединков к борту борт в “Флибустьерском дальнем синем море” не было. Ни одного за всю историю! Были подлые ночные нападения небольших суденышек, причаливавших в темноте к испанским судам — и банда резала команду и пассажиров. А еще чаще орды пиратов налетали на испанские прибрежные города, истребляя и жутко истязая мирных жителей, вымогая выкуп. И индейцы, кстати, в этих столкновениях всегда принимали сторону испанцев.

    Откуда же возникло такое чудовищное искажение истории? Случайно? Ничуть. Огромный пласт антииспанской художественной, публицистической, научной литературы был создан в ходе информационной войны, в свое время развернутой мировым масонством против Испании. Которая еще два столетия назад была обширнейшей мировой державой. И мало того — главным оплотом католической церкви.

    Но война велась не только информационная. В 1810 — 1820 — х годах через масонов из числа помещиков, офицеров и интеллигенции Латинской Америки там была инициирована цепочка национально-освободительных революций. А одновременно, и тоже через масонов, были начаты революции в самой Испании. Из-за чего Мадрид не сумел подавить восстаний в своих заокеанских владениях. Каким стал результат операции? Испания вообще выбыла из числа “великих держав”, надолго скатилась на уровень второстепенного государства, ее политику стали регулировать Франции и Англии. А страны Латинской Америки достигли вожделенной независимости, но измочаленными, разоренными, нищими. И очутились в полной экономической и политической зависимости от той же Англии.

    Позже ее сменили в роли “хозяев” США. И дальнейшая судьба латиноамериканских государств представляла собой 200 лет колебаний по синусоиде. В одну сторону — к либерализму, демократии, “свободам”. Что оборачивалось коррупцией, воровством, разгулом преступности и анархией. Для спасения предпринимались перевороты, устанавливались диктатуры. А когда народу надоедал полицейский режим, снова разворачивалась борьба за демократию… “Хозяевам” же оставалось только регулировать этот процесс, поддерживая то диктаторов, то “свободы”.

    Ну и еще один результат крушения Испанской мировой империи — были значительно подорваны позиции католической церкви. Римом начали помыкать французские, итальянские, австрийские политики, в значительной доле — масоны. И в сами структуры церкви пошло их активное проникновение.

    Нет, масонство — не секта. Оно не добивается унификации взглядов, идеологии и религии своих членов. Известны и масоны-католики (как Пуанкаре, Жоффр, Даладье), и масоны-англикане (Ллойд Джордж, Чемберлен), и масоны-православные (Поливанов, Рябушинский), и даже масоны-старообрядцы (Гучков), и масоны-иудеи (Шифф, Варбург), и масоны-атеисты (Бухарин, Львов), и масоны-мусульмане (Масхадов) и масоны-сатанисты (Альберт Пайк). А также и масоны-лютеране, масоны-кальвинисты, масоны-оккультисты, масоны-теософы и т. п. Хотя, согласитесь, членство в одних и тех же или близких друг другу структурах столь разнородных воззрений выглядит странновато. Ведь “плюс” на “минус” в любом случае дает “минус”, а не “плюс”.

    Но масонство — это и не жесткая монолитная структура, наподобие, например, армейской. Где все осознают и видят общую задачу, командующий отдает приказания командирам соединений, они — командирам частей. В рамках той же единой задачи приказы доходят до подразделений и солдат и начинается их исполнение с непременным взаимодействием, взаимовыручкой, помощью и подкреплением одним частям со стороны других. Если рассматривать проблему в таком плане, то масонство вообще выступает “не единым”. Оно многослойно. Отдельные структуры и их члены могут действовать и вразнобой, и наперекор друг другу. Преследовать какие-то собственные цели.

    Допустим, если взять приведенный выше пример, то конечно же, масоны, возглавившие латиноамериканские революции, не ставили себе задач сменить испанское владычество на британскую кабалу и превратить свою родину в “банановые республики”. Они искренне мечтали о национальной независимости и верили, что освобождение сделает их страны процветающими и богатыми, выведет в один ряд с теми же Францией, Англией, США. За это они сражались и погибали, как и многие европейские масоны, ехавшие вступать добровольцами в их отряды. И испанские масоны, поднимая восстания, конечно же, не намеревались обрушить свое государство в упадок. Они верили, что свергают “прогнивший режим”, и “свобода-равенство-братство” принесут Испании величие и счастье.

    И, конечно же, руководители лондонских и парижских лож не отдавали команд Боливару, Сен-Мартину или Риего, как им действовать, какие решения принимать в той или иной ситуации, в каком направлении посылать войска. Но… в целом эти руководители приблизительно знали, что должно получиться. И знали, кому это в итоге будет выгодно. А если и регулировали ситуацию, то отнюдь не прямыми методами. Скажем, поставками оружия (или зедержками поставок), финансированием от “сочувствующих” кругов (или прекращением финансирования), созданием “мирового общественного мнения” через средства массовой информации. Очевидно, были и эмиссары. Но не на первом, а на втором плане. В лице каких-нибудь “друзей”, советников, иностранных посланников…

    Однако попытка завалить и подорвать Россию таким же способом, как Испанию — с помощью офицерского масонского переворота в декабре 1825 года, провалилась. Мало того, после этой попытки аристократия и офицерство разочаровались в масонстве, стали относиться к нему настороженно. Отрезвению русского высшего света немало способствовала и поддержка Западом северокавказских сепаратистов, польских повстанцев, раздутые в Европе оголтелые антироссийские кампании в прессе, парламентах, правительствах.

    Что ж, когда первая атака не удалась, масонство учло свои ошибки и перегруппировало силы. Продолжало работу среди аристократии, офицерства, но основную ставку внутри России перенесло на буржуазию. Под флагом “либерализма”. А среди российской буржуазии действовали закономерности, общие для всех времен и народов. Точно так жне, как когда-то в Голландии, Англии, Франции крупная буржуазия набрала силы и богатства под эгидой монархии — пользуясь столь явными ее преимуществами, как стабильность, порядок, защита национальных интересов. После чего разъевшимся купцам, банкирам и промышленникам захотелось сломать вскормившую их систему и самим “порулить”. Получить в свои руки власть.

    Кстати, Россия уже не была абсолютной монархией. В 1864 г. Александр II ограничил свою власть введением Судебного Устава. И с этого времени Закон стоял выше воли царя. При Александре стало внедряться и земское демократическое самоуправление, в чью компетенцию входили вопросы благоустройства, здравоохранения, образования, социального обеспечения. Были даны значительные послабления в вопросах “гласности и устности” — то бишь свободы слова, печати, политических партий. Пошло очень бурное развитие предпринимательства. Но нетрудно заметить и то, что в это же время случился резкий подъем революционного движения. И сам Александр II погиб от рук террористов.

    Руководящие круги революционеров очень часто были связаны с масонством. А политические и земские свободы стали благодатной почвой для размножения и роста российских лож (хотя они оставались под запретом — указами Екатерины II, Павла I и Александра I). Полученных послаблений и земских прав либеральной буржуазии было, разумеется, мало. Это только разожгло ее аппетиты. А патриотическая “реакция”, национальный политический курс и откат от западничества, наступившие при Александре III, раздражали ее. Впрочем, либералам было без разницы, кто сидит на троне. Кто бы ни сидел, он становился противником. Ведь целью-то была — власть.

    Докладная записка Департамента полиции от 10 февраля 1895 г. сообщала: “Ныне боевой аппарат масонства усовершенствован, и формы грядущего натиска откристаллизовались… Разжигание бессознательной ненависти в народной толще против всех и вся — таков второй и главный наступательный ход, выдвинутый ныне масонством в России. Этой мутной волной намечено потопить царя не только как самодержца, но и как Помазанника Божия, а тем самым забрызгать грязью и последний нравственный устой народной души — Православного Бога… Пройдет всего каких-нибудь десять — двадцать лет, спохватятся, да будет поздно: революционный тлен уже всего коснется. Самые корни векового государственного уклада окажутся подточенными”.

    Да, атака как раз и развернулась через десять лет, даже раньше. Международная обстановка сложилась вполне подходящая. В 1902 г. Англия заключила антироссийский союзный договор с Японией. Между прочим, это был вообще первый в истории Великобритании договор, где она нарушила свою давнюю дипломатическую традицию — не брать на себя никаких определенных обязательств. А в январе 1904 г. последовало вероломное, без объявления войны, нападение японцев на Порт-Артур, на русские корабли в нейтральных портах, высадка войск в Корее и Китае.

    Россия же, стоило ей взяться за оружие, вдруг… очутилась в почти полной международной изоляции. Англия выступила открытой союзницей Японии, демонстрировала готовность вот-вот самой вмешаться в драку. При этом британцы очень быстро и ловко (и неожиданно) сумели решить все свои противоречия с российской союзницей, Францией, и в 1904 г. заключили с ней соглашение о разделе сфер влияния в мире. Родилась пресловутая “Антанта”. Но сперва-то она носила антироссийский характер! Враждебную позицию заняла и Турция. Отказалась пропустить через Босфор русские военные корабли, и самый сильный флот, Черноморский, оказался запертым. В это же время султан Абдул-Гамид учинил резню армян в Сасуне, что очень смахивало на провоцирование конфликта. На русских обрушилось и американское “общественное мнение”. А единственным “другом” выступила, вроде бы, Германия. Но “другом” далеко не бескорыстным. В обмен на “дружбу”, то бишь гарантированный нейтралитет и согласие снабжать царские эскадры, Берлин навязал Петербургу кабальный торговый договор на 10 лет.

    События русско-японской войны (опять же под влиянием мирового и российского “общественного мнения”, читай — информационной войны) всегда отображались в истории крайне некорректно. Дело в том, что ресурсы России и ее военная мощь многократно превосходили японские, но на Дальнем Востоке дело обстояло наоборот. Япония могла беспрепятственно перебрасывать морем войска и снабжать их, а русских сил там было мало. Пополнения требовалось везти через всю Сибирь. На этом и строились планы Токио. Внезапным нападением уничтожить флот и быстро разгромить русские дальневосточные войска — до того, как подтянутся соединения из Европейской России. Эта стратегия определила и сроки войны. Транссибирская магистраль была построена, но еще имела разрыв у Байкала. И Япония поспешила ударить, пока он существует, пока железнодорожные ветки там не сомкнулись.

    И все же план провалился. Русский флот понес потери, но уцелел. Героически держался Порт-Артур. А главнокомандующим полевой армией стал талантливый полководец генерал от инфантерии Алексей Николаевич Куропаткин. Он был учеником и соратником Скобелева, настоящим “отцом-командиром”, солдаты любили его беззаветно. Куропаткин сразу осознал невыгодное соотношение сил, разгадал расчеты японцев. Ко всему прочему он одним из первых в военной среде, в отличие от западных стратегов, понял изменившийся характер современной войны. И навязал противнику позиционные, а не маневренные боевые действия. Что по тогдашним общепризнанным доктринам считалось позором, полным неумением воевать. Но для японцев было гибельным. Они изматывались, несли огромные потери в атаках укрепленных позиций. А русские выигрывали время, перебрасывая в Маньчжурию новые контингенты.

    И вот тут-то последовал удар “пятой колонны”. В спину, по тылам. Забурлило революционное движение. Отметим некоторые особенности вспышки 1904 — 1907 гг, впоследствии затушеванные. На начальном ее этапе всевозможные социалистические силы выступали единым фронтом, плечом к плечу — эсеры, анархисты, большевики, меньшевики. Причем выступали единым фронтом с либеральной буржуазией и интеллигенцией. Либералы тоже активизировались в это же время. В январе 1904 г. создаются их нелегальные организации — будущие партии октябристов и кадетов. И финансирование в значительной мере пошло за счет богатых либералов, полагавших, что социалисты и рабочее движение будут для них хорошими союзниками. Даже скорее не союзниками, а помощниками — проложат им путь к власти.

    Но революции — дело очень дорогое. Частных пожертвований российских спонсоров тут никак хватить не могло. Ведь этих жертвователей и самих революция по карману била, вызывая спад производства, торговли, падение акций. А попробуй-ка профинансировать по всей огромной России многочисленные забастовочные комитеты, стачкомы, выпуск прокламаций, оружие для боевых отрядов, съезды и конференции партий, работу по разложению армии и флота, террористические акты, всякого рода провокации, информационную войну — в период революции практически вся российская частная пресса активно поддержала атаку на власть. Средства на это широко вливались через посредство тех же либералов, многие из которых были связаны с масонством.

    В октябре 1904 г. русские либералы-масоны и революционеры различных партий провели в Париже совещание, договариваясь об общности действий. Финансирование революции стало международным. Отнюдь не только британским и японским. Особенно крупные вложения прошли через главу нью-йоркского банкирского дома “Кун, Лоеб и компания” Якоба Шиффа. Одного из руководителей иудейской масонской ложи “Бнайт Брит” (так что по созвучию с “Бнайт Брит” золото и впрямь можно назвать “британским”). В Женеве был создан “Союз освобождения”, который координировал деятельность различных революционных партий, обеспечивал их “единый фронт”, распределял финансы. Вскоре “Союз” переместился в Россию, начал всюду создавать свои ответвления.

    Одним из главных теневых эмиссаров масонства, заправлявших раздуванием революции, являлся Пинхус Моисеевич Рутенберг (впоследсткии перебрался в Израиль, являлся председателем “Национального комитета” — фактического правительства еврейских поселений в Палестине). Кстати, и из социал-демократии в период 1904 — 1907 гг. на ведущую роль выдвинулась отнюдь не ленинская группировка, а те лидеры, которые также были напрямую связаны с масонством — Парвус (Гельфанд), Троцкий (Бронштейн).

    Ну а из русских либералов и социалистов, участвовавших в революции, одни в самом деле верили, что в военных поражениях виноват “прогнивший режим”, и стоит его изменить, все пойдет иначе. Другие просто полагали, что не грех воспользоваться ситуацией и затруднениями правительства. А были, несомненно, и хорошо понимавшие, что совершают предательство и играют на руку внешним врагам России. Но считавшие это “мелочью” по сравнению с возможностью политического выигрыша. Ну подумаешь, побьют где-то там на Дальнем Востоке. Ох каком дальнем! Зато — “свободы”, власть, либерализм… О том, что побьют вполне конкретных, реальных и живых русских солдат, офицеров, матросов, подобные деятели вряд ли задумывались. Как не задумывались наши недавние политиканы, спекулируя на Чеченской войне. Одним из тех, кто принял самое активное участие в данной подрывной кампании, стал и Яков Свердлов.

    Глава 4 ВОЙНА И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

    Итак, в 1904 г. Свердлов стал “профессионалом” и перебрался из Нижнего в Кострому. Подготовка революции уже шла полным ходом, и был создан Северный комитет РСДРП с задачей объединить разрозненные социал-демократические кружки и организации по Верхней Волге. Свердлов и стал одним из эмиссаров этого комитета. Кострома была крупным центром текстильной промышленности, здесь действовали фабрики Бельгийского акционерного общества, Кашинская, Зотовская. И 19-летний Свердлов снова проявил себя блестящим организатором. Он быстро находит “нужных” людей, связывает их между собой в ячейки, ячейки — в более крупные структуры. Придумывает правила конспирации, налаживает каналы распространения нелегальной литературы. Создает и подпольную типографию.

    Еще раз подчеркнем, что революционеры в этот период выступали в теснейшем союзе с либералами и пользовались их активной поддержкой. Так, осенью 1904 г. либералы из “Союза освобождения” развернули банкетную кампанию. Собрания и митинги маскировались под банкеты. Ведь на политические сборища потребовалось бы испрашивать разрешения властей (которые их наверняка запретили бы). А банкет он и есть банкет. Либералы были люди не бедные, почему же не снять зал в ресторане? И кто помешает пригласить на банкет хоть сотню человек, хоть две сотни — кого сочтет нужным хозяин? Эта самая кампания прошла в 34 городах и приняло в ней участие 50 тысяч человек. К.Т. Новгородцева упоминает, что и Яков Михайлович был в числе костромских банкетных активистов, присутствовал и выступал на этих мероприятиях.

    Вполне “легальные” респектабельные либералы, к которым полиция и не сунуться не смела во избежание скандала, давали нелагалам пристанище, поддерживали, обеспечивали документами. Как пишет Новгородцева: “Мы… пользовались обычно чужими паспортами, которые нам предоставляли сочувствующие партии, но находившиеся вне подозрения люди, чаще всего из либеральных интеллигентов. Некоторые из нас поддерживали личные отношения с такими либералами, и те охотно отдавали свои паспорта, вручавшиеся нелегалам по усмотрению комитета. Владелец паспорта через какое-то время заявлял о пропаже, платил штраф и получал новый, а по его паспорту в другом городе жил подпольщик. Облегчалась передача паспорта тем, что фотографий на них тогда не было”.

    Революционное движение ширилось, раскручивалось. В январе 1905 г. начались беспорядки и забастовки в столице. Руководил ими уже упоминавшийся Рутенберг. По ничтожному поводу — увольнение четырех рабочих, забастовал Путиловский завод. За ним остальные. И грянула грандиозная провокация, “кровавое воскресенье”. Гапон, создававший свои легальные рабочие организации вроде бы под эгидой полиции, на самом деле действовал под руководством Рутенберга. В массы была внедрена провокационная идея — идти 9 января к царю, изложить ему свои нужды, искать правды и справедливости. Распространялись слухи, будто государь сам хочет встретиться со своим народом, разобраться, как его обманывают чиновники и дворяне.

    Царя, кстати, в это время вообще не было в столице. А правительство в последний момент узнало, что вместо петиции, принятой рабочими — с экономическими требованиями, заготовлена другая. Экстремистская, с требованиями созыва Учредительного Собрания, изменения государственного строя. А пункты, выработанные рабочими, перенесены в конец. Узнали власти и о том, что к мероприятию готовятся боевики и террористы. Что в шествиях должно принять участие более 300 тысяч человек. Это была бы катастрофа, грозившая такой же давкой, как при коронационных торжествах на Ходынке. Во избежание беспорядков и давки манифестацию запретили, но было уже поздно. Агитация сделала свое, и с утра 9 января огромные толпы горожан с четырех сторон двинулись в направлении Дворцовой площади. При этом провокаторы подзуживали прорываться в любом случае, даже силой. А если, мол, нам будет отказано, то “нет у нас больше царя”. В ряды мирных манифестантов, несших иконы и хоругви, влились в полном составе эсеровские боевые дружины, отряды социал-демократов и анархистов.

    Центр города был оцеплен войсками, получившими приказ никого не пропускать, но оружие применять лишь при крайней необхоимости. И в четырех местах, на пути движения четырех колонн, на Обводном канале, Васильевском острове, Выборгской стороне и Шлиссельбургском тракте, события развивались примерно по одному сценарию. Толпы останавливались оцеплением, но провокаторы подогревали людей, возмущали — дескать, мы с добрыми намерениями, а нас, надо же, к государю не пускают. И толпы напирали, несмотря на выстрелы в воздух. В солдат летели камни. Из толпы, прячась за спины рабочих и их жен, экстремисты стреляли и из револьверов. И цепи солдат, видя, что вот-вот будут смяты, раздавлены и растерзаны лезущей на них возбужденной массой, били уже по людям. На поражение. После чего начиналась паника, и толпы в ужасе бежали прочь, сминая и топча друг друга. Не столько людей пало от пуль, сколько погибло и перекалечилось в давке. Всего же в день “кровавого воскресенья” было убито и умерло от ран и травм 130 человек, 299 получили ранения. Причем среди этих убитых и раненых были и солдаты, и полицейские.

    Но ох какой же подарок получился для смутьянов и агитаторов! Царь расстрелял тех, кто с иконами и хоругвями шел ему челом ударить и просьбы выложить! Ох как взвыло мировое “общественное мнение”! Цифры жертв были многократно преувеличены, вопили о “тысячах расстрелянных”. Обстоятельства перевирались, подробности придумывались и приукрашивались новыми беспардонными наворотами. И провокация фактически дала старт общей мощной атаке всей оппозиции. Забурлило по всей стране, забастовки охватили 400 тысяч человек…

    Однако само по себе “забурлить” не может. Так не бывает. Нужны активизаторы процесса. А чтобы “бурление” шло синхронно на огромной территории — нужны режиссеры и дирижеры. И в данном плане успехи Свердлова в Костроме обратили на себя внимание руководства. Потому что социал-демократическая партия по-прежнему в значительной мере состояла из пустопорожних болтунов. Или из экзальтированных юнцов и девиц, готовых жертвовать собой (и другими) ради протеста против действительности. Или заводских хулиганов… Но настоящих деловых людей с практической организаторской хваткой в партии очень не хватало.

    Скажем, в Северном комитете РСДРП заседали Губельман, Подвойский и прочие лидеры. Но Подвойский был всего лишь учащимся юридического лицея в Ярославле и возглавлял студенческий комитет — то есть, занимался такой же фигней, как Лубоцкий в Нижнем. А Миней Губельман сумел организовать стачку текстильщиков в Ярославле. Одну единственную, но это счтьалось такой выдающейся заслугой, что ему даже присвоили псевдоним “Ярославский”, вроде почетного звания.

    Практические таланты и энергия Свердлова пришлись для Северного комитета очень кстати. Яков Михайлович получает партийную кличку “товарищ Андрей” и его начинают посылать в другие города для активизации там работы и налаживания нелегальных структур. В том числе и в Ярославль, где базировался сам комитет. Видать, не очень-то хорошими организаторами были его руководители и дела у них не слишком клеились, раз они предпочли воспользоваться услугами специалиста, зарекомендовавшего себя в Нижнем Новгороде и Костроме. Разъезжая с места на место, он действует и в Саратове, Самаре, наведывается на родину, в Нижний.

    Организует революционные мероприятия, митинги, демонстрации. По поводам, взятым чаще всего от фонаря. Например, в Ярославле превратили в демонстрацию похороны застрелившегося гимназиста Панова, в Нижнем — похороны застрелившегося Н.И. Девятова. Складывается впечатление, что стоило какому-нибудь юному неврастенику и юбкострадальцу пустить себе пулю в лоб, революционеры оказывались тут как тут, превращая дурачка в “политическую” жертву. Для общей раскачки, для нагнетания эмоций. Продолжались и плодотворные контакты с либералами. В июне 1905 года Свердлов выступает в Нижнем Новгороде в помещении Всесословного клуба. Перед купцами, приказчиками. И бросает экстремистские призывы добиваться удовлетворения политических требований “силой и оружием”.

    Но контактировал он не только с либералами. И успехи его объяснялись не только организаторскими способностями. Он повсюду, как и в Нижнем, активно вовлекает в ряды революционеров шпану. Ведь Волга являлась единой экономической системой — транспортной, портовой, торговой. И мир поволжского “дна” тоже был единым. Хулиганье и бомжи-босяки мигрировали из города в город. Мигрировало и ворье, сутенеры, шулера. То в поисках более выгодного “дела”, то уходя от полиции, от кредиторов, от облапошенных обывателей. Или просто ради разнообразия. И человеку, вхожему в нижегородский мир люмпенов, совсем не трудно было найти “своих” в трущобах Ярославля, Костромы, Саратова. Если и не обнаружится старых “приятелей”, то по повадкам признают, общие знакомые найдутся.

    Существовали связи и между еврейскими общинами поволжских городов. Через них также можно было найти подходящих людей, наладить рабочие контакты. А людей Свердлов умел распознавать очень хорошо. Мгновенно оценивал их натуру, качества. Вот и росли по Волге, как грибы, новые большевистские структуры. Ярославский писал о Свердлове: “Он не мирится с работой в одном месте. Его организаторский талант увлекает его к созданию вокруг целой сети организаций, и он покрывает Поволжье такой сетью партийных организаций, кружков, районных и подрайонных комитетов, подбирает людей, рассылает их повсюду в качестве организаторов и агитаторов, организует распространение нелегальной литературы, выполняет колоссальную организационную работу по созданию нашей партии”.

    Его способности оценивают и в вышестоящих инстанциях. И уже не от Северного комитета, а от ЦК партии направляют в Казань. А Казань, заметим, не являлась в те годы крупным промышленным центром. Но была армейским центром. Здесь располагались командование и штаб военного округа, множество воинских частей. Именно Казань стала одним из основных мест, где шло обучение солдат и формирование пополнений для отправки на фронт. Как видим, рейтинг Свердлова быстро рос. И повышался ранг задач, которые доверялись ему. По прибытии на место он был введен в состав Казанского комитета РСДРП. И возглавил в этом комитете “военную группу”, развернувшую работу по внедрению в воинские части и разложению их.

    Под руководством “военной группы” стали создаваться партийные ячейки в солдатской среде, в казармах, выпускаться листовки — специальные, рассчитанные на воинов. Сам “товарищ Андрей”, между прочим, среди солдат не появлялся ни разу. На вчерашних крестьян, надевших шинели и готовящихся к схватке с врагами России, вид юнца слишком уж характерной наружности, пожалуй, произвел бы нежелательное впечатление. Тут вся агитация насмарку пошла бы. Нет, для непосредственного общения с солдатами подбирались другие люди. Чтобы были не из “бар”, не из белоручек-студентов, не из “инородцев”. Выискивали агитаторов с “открытыми”, вызывающими доверие рускими физиономиями. Желательно — из бывших крестьян или тех, кто сам успел послужить. Часто использовали и женщин, девушек. Свердлов же только организовывал, направлял и координировал их работу, оставаясь в тени.

    Между тем боевые действия протекали для России неважно. В Маньчжурии русским войскам несколько раз пришлось отступить. Пал Порт-Артур. В Цусимском проливе погибла 2-я Тихоокеанская эскадра — представлявшая собой боевой костяк Балтийского флота. Хотя, еще раз повторюсь, в истории эти события отображались крайне однобоко и тенденциозно — сугубо с точки зрения “бездарности русского командования”. Но Куропаткин в отступлениях был совершенно не виноват. Ему дали нескольких негодных командиров корпусов, имевших обыкновение при вражеских атаках паниковать и без приказа бросать позиции. Когда же он пытался их отстранить от должностей, в Петербурге его решения отменяли, поскольку издалека видели войну иначе (и эти же самые командиры корпусов, вроде Артамонова, еще проявят себя в 1914 г., будут действовать точно так же).

    Стессель сдал Порт-Артур, когда дальнейшая его оборона уже не имела смысла. Враг занял господствующие высоты, расстреливая с них город и гавань, все корабли 1-й Тихоокеанской эскадры были уже потоплены или повреждены артогнем. И продолжение сопротивления вело бы только к одностороннему и безответному избиению гарнизона и населения. Ну а Рожественский был одним из лучших российских флотоводцев. В начале Цусимского сражения он искусным маневром добился очень выгодного положения своей эскадры по отношению к японской. Возник момент, когда казалось, что русский огонь сейчас выведет из строя неприятельские флагманские корабли — и исход боя будет предрешен. Но вдруг оказалось, что наши снаряды главных калибров… не взрывались. Летели и били в борта и надстройки японских броненосцев, как обычные болванки. То есть имел место или производственный брак, а скорее, диверсия.

    Предательство кого-то из тех, кто выпускал и поставлял флоту снаряды с негодными взрывателями. Может быть, и самих либеральных промышленников. Но предательство оставалось “за кадром”. А “общественное мнение”, формируемое прессой (в том числе выражавшей интересы тех же промышленников) спускало всех собак на “бездарное командование”, на “царизм”. И, как это ни прискорбно, Николай II в данном отношении повел себя далеко не принципиально. Вероятно, под влиянием своих советников, но факт есть факт. Он пошел на поводу “общественного мнения”. Дело о невзрывавшихся снарядах и другие подобные вопиющие факты были вообще замяты. А вместо этого царь пожертвовал своими верными слугами. Рожественским, Стесселем, Куропаткиным. Позволил сделать из них козлов отпущения…

    И тем не менее война-то не была проиграна! “Сокрушительный разгром”, “позор” России, о котором вопили иностранцы и наши либералы — чистейшей воды миф. Русские потери были большими, но не катастрофическими. Всего за время войны погибло 37 тысяч солдат, матросов и офицеров. Это вместе — и Порт-Артур, и Цусима, и все битвы в Маньчжурии. Японцы потеряли в 5 — 6 раз больше. И хотя Куропаткин был смещен с поста главнокомандующего, но его позиционная стратегия принесла плоды. В Маньчжурии постепенно удалось сосредоточить силы, значительно превосходящие противника. Уже не одну, а целых три армии. В то время как Япония выскребала последние резервы, Россия только разворачивалась для решающего удара! Предсказать его результаты было совсем не трудно.

    Но заполыхала революция. Охватила русский тыл. Перекинулась в деревню, вылившись в беспорядки в Центральном районе, Прибалтике, Грузии. Революция парализовала пути сообщения, закупорила очагами мятежа и забастовками Транссибирскую магистраль, от которой целиком зависела армия в Маньчжурии. И сорвала удар, готовый обрушиться на врага. Пошли мятежи и в вооруженных силах. В июне по пустяковому поводу вспыхнул бунт на броненосце “Князь Потемкин-Таврический”, к нему присоединились броненосец “Георгий Победоносец” и корабль “Веха”. (И представляется далеко не случайным, что основной упор революционеры делали на раскачку флота и береговых частей, в чем были заинтересованы англичане и японцы — отсюда и мятежи на “Потемкине”, в Свеаборге, Севастополе).

    Экстремистам активно подыграли и закордонные “друзья”. В начале войны, в мае 1904 года, царское правительство, предложив высокие ставки процентов, добилось получения займов во Франции. Теперь же, якобы в связи с революционной ситуацией, западные банки отозвали из России свои капиталы. В разгар боевых действий внешнеполитический и внутриполитический кризис дополнился финансовым.

    Все это и стало подлинной причиной поражения России. Она вынуждена была спешно предложить Токио мир. Но и Япония на самом-то деле была весьма сильно измочалена. И хорошо понимала, чему обязана своей удачей. Понимали японские руководители и то, что война могла бы вот-вот повернуться совсем иначе, если бы не затруднения русских. Поэтому с величайшей готовностью ухватились за мирные предложения.

    Мало того, на внешнеполитическую ситуацию 1905 года наложился еще один фактор. Германский. Кайзер Вильгельм II решил, что Россия в результате ее поражений и революции достаточно ослаблена, выведена из игр европейской политики, и с ней можно не считаться. То бишь без помех испробовать на прочность Францию. Совершая круиз по Средиземному морю, кайзер вдруг надумал сойти на берег в г. Танжере — в Марокко, входившем во зону влияния Франции и являвшемся по сути французской полуколонией. Где и заявил, что считает Марокко вполне суверенным государством, что Германия готова поддержать этот суверенитет и требует для себя в Марокко прав, одинаковых с французами.

    И тут уж парижские политики, активно работавшие против царя, схватились за головы. Поскольку было ясно, что дело не только в Марокко, что немцы ищут предлог для ссоры. А без помощи России Франции придется ох как худо. Изменилась и позиция Англии. Ведь для нее-то главным было военно-морское соперничество с русскими. И поскольку две эскадры уже лежали на дне, в Порт-Артуре и Цусимском проливе, эта задача была решена. Строить новый флот — дело далеко не быстрое и не дешевое. А раз так, то на роль основной морской соперницы англичан выходила Германия. Ну а американцы в данный период считали своей “зоной интересов” Тихоокеанский регион. Где гибель флота и потеря Порт-Артура подорвали позиции русских. Зато победы в сражениях явно показали, какую грозную силу может представлять из себя Япония…

    Словом, получилось так, что те же самые международные силы, которые сплотились против России, быстро переориентировались в обратную сторону. Стоит ли удивляться, что мирные переговоры в Портсмуте прошли очень быстро? И что наша страна смогла выйти из войны с минимальными потерями — уступив японцам Ляодунский полуостров в Китае, разрешив им утвердиться в Корее, а из своих территорий отдав лишь Южный Сахалин…

    Кстати, мировое масонство отнюдь не скрывало своей причастности к поражению России, даже выставляло это напоказ. Так, упомянутый американский банкир Яков Шифф за свой вклад в победу Японии (то есть за финансирование революции) был награжден орденом от лица японского микадо. И произнес при сем речь с угрозами в адрес царя и русских — мы, мол, им еще не то устроим, если не будет предоставлено равноправие евреям, не отменят “черту оседлости”. В общем — знай наших. Пусть трепещут и боятся…

    Глава 5 АГЕНТ ЦК

    Война закончилась, но революция только еще набирала силу. Забастовки, стачки, митинги и демонстрации катились сплошной чередой. Завершались приготовления к вооруженному восстанию. Организаторы и дирижеры революции отлаживали свои структуры, укрепляли слабые звенья. Эмиссар ЦК Розалия Самуиловна Залкинд (Землячка) посетила с инспекционной поездкой Урал и докладывала: “Здесь я застала дела в ужасном виде. Комитет целиком провалился. Оказались группы по разным городам без комитета”. И в Екатеринбург в сентябре 1905 г. был направлен специалист-организатор, Свердлов. В качестве полномочного представителя или, по тогдашней терминологии, агента ЦК.

    Нет, еще не по всему Уралу. Столицей Уральской губернии в то время являлся не Екатеринбург, а Пермь. Но, тем не менее, Якову Михайловичу доверили очень важный участок. Екатеринбург был самым крупным из уральских городов, больше Перми. Здесь располагались важные заводы, это был центр горнодобывающей промышленности, ключевой транспортный узел, связывающий Европейскую Россию с Сибирью. К Екатеринбургу тяготел и весь южноуральский регион.

    О том, каким был Свердлов в 1905 году, оставила красноречивые воспоминания его вдова. Ведь в Екатеринбурге случилась их первая встреча. Сама Клавдия Новгородцева была из русской купеческой семьи. Окончила гимназию, три года работала учительницей. Потом отправилась в Питер повысить образование, училась на курсах Лесгафта. Как и многие другие юноши и девушки из “хороших” семей, увлеклась революционностью и нелегальщиной, по возвращении на Урал стала тусоваться во всяких марксистских кружках, вести занятия в “рабочих школах”. Увлеклась не на шутку, с полной отдачей. Хотя, может быть, просто в девках засиделась, не подсуетились вовремя родители замуж выпихнуть, вот и играла кровь. На фотографии 1905 г. перед нами предстает очень симпатичная молодайка, одухотворенная, по-уральски крепенькая и ядрененькая, как говорят, “в самом соку”. Ей уже было 29 лет, она успела войти в Екатеринбургский комитет РСДРП, успела попасться по делу о подпольной типографии, полгода просидеть под следствием. Потом выпустили — условно, до суда.

    Ну а зачем ей было суда ждать? Не проще ли уехать и поминай как звали? Она высказала свое мнение городскому партийному комитету, и тот согласился, принял решение — Новгородцевой уезжать. И тут ей вдруг сообщили, что с ней хочет встретиться прибывший на Урал “товарищ Андрей”. Он, мол, обязательно беседует с каждым активистом, уезжающим из Екатеринбурга. Конечно, первая встреча очень ярко запечатлелась в ее памяти. И описание этой встречи с психологической точки зрения выглядит весьма выразительно.

    На улице, под видом прогулки, Клавдии показали “молодого, очень молодого человека, совсем юношу”. Свердлова. Который с ходу огорошил ее вопросом — “собираетесь удирать с Урала?” Все доводы, что она “под колпаком”, что засвечена, что нормальной работы в Екатеринбурге у нее уже не получится, Яков отмел начисто. Дескать, это сегодня “под колпаком”, это сегодня мешает. А завтра полиции не до того будет, чтобы за каждым засвеченным следить и гоняться.

    Выходит, он уже знал, что ситуация вскоре изменится. Даже указал ей, что требования конспирации, тормозящие работу, скоро можно будет вообще отбросить. А раз девушка здешняя, знает местную специфику, то и должна остаться. Решение Екатеринбургского комитета об отъезде? Поторопились принять такое решение. Отменим, мол. В целом же, когда читаешь описание их встречи, бросается в глаза одна немаловажная черта Свердлова. Властность. Да, у него уже появилась властность. Он однозначно любит командовать. И умеет командовать. Этот “совсем юноша” полностью подавляет и берет под контроль женщину, которая на 9 лет старше его. Он говорит с ней как человек, обладающий властью над ней. И Клавдия покоряется ему. Совсем и во всем. Она остается в городе. Остается в комитете партии. Становится верной подручной Свердлова. И его наложницей.

    Без сентиментов, без ухаживаний. Посмотрел — годится. Значит — ложись и подставься. Видимо, он так же обращался с девушками в местах своей прошлой работы. Он и других товарищей учил относиться к половым вопросам проще. Хочется — сходитесь и живите. А сам Свердлов обосновывается в Верх-Исетском поселке, организуя “коммуну”. Можно отметить — очень смахивающую на ночлежки, где ему доводилось обитать. В одном снятом доме живут скопом его ближайшие помощники и подручные: Новгородцева, Батурин, Вавилов, Мария Авейде, Крысин. Тут же останавливались ночевать курьеры и связные, наезжающие из других городов.

    Их было немало, поскольку Свердлов принялся раскидывать сети революционных структур на Алапаевск, Челябинск, Златоуст, Тюмень, Нижний Тагил. Делая это, как он умел, четко, оперативно, квалифицированно. Выискивал и привлекал подходящих помощников — Черепанова, Камаганцева, Минкина. Полномочия Якову Михайловичу были даны немалые. В частности, в рамках подготовки вооруженного восстания он занялся транспортами с оружием, которое шло из-за границы, похищалось или покупалось на Ижевском заводе. Оно нелегально доставлялось в Екатеринбург для оснащения здешних боевиков. Переправлялось и дальше — в Сибирь.

    А в октябре, как и предупреждал Яков Михайлович Клавдию, ситуация и впрямь резко стала меняться. По России началась всеобщая политическая стачка. Правительство сперва надеялось погасить революционную волну методом “пряника”, уступками и реформами. По предложению министра внутренних дел А.Г. Булыгина было принято решение о создании законосовещательной “булыгинской думы”. Не помогло, все слои оппозиции, как либеральной, так и социалистической, такой вариант отмели и бойкотировали. Более глубокие реформы инициировал премьер-министр С.Ю. Витте. Великолепный финансист, экономист, хозяйственный реформатор, но в политике он попытался соединить несоединимое: традиционные российские ценности, Православие и самодержавие — с насаждаемыми из-за рубежа “ценностями” либерализма.

    Его поддержали многие члены царствующего дома, значительная часть петербургской аристократии, ряд министров, либеральных деятелей. И результатом стал царский Манифест 17 октября. Николай II даровал народу “незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов”. В стране вводилась выборная Государственная Дума, коей предоставлялись законодательные права. То есть менялась сама структура государственности, Россия превращалась в конституционную монархию. Объявлялась и амнистия всем политзаключенным.

    Но… ни малейшего успокоения и национального примирения Манифест не принес. Наоборот. Либеральная буржуазия увидела в нем признак слабости власти. И закусила удила, желая добиться большего. А революционным экстремистам “неприкосновенность личности” и те же свободы слова, собраний и союзов распахнули дорогу к расширению подрывной деятельности. Они теперь могли безобразничать и вести свою работу легально, в открытую!

    Правда, в Екатеринбурге первый блин получился комом. Сходку и манифестацию на центральной площади левые назначили на 19 октября. А рабочие самого крупного, Верх-Исетского завода, призывам не поддались и на митинг не явились. Пока же их ждали, успели сорганизоваться патриоты из Союза Русского Народа. Собрали своих сторонников и принялись разгонять смутьянов. Тут-то впервые показала себя екатеринбургская дружина боевиков. В руках молодчиков, окружавших Свердлова и его группировку, неожиданно оказались револьверы. И загремели выстрелы. Без предупредительных, сразу по людям. Но стреляли плохо, неуверенно. Наверное, и руки дрожали, перетрусили и переволновались боевики — это ж не так легко, первый раз в человека выстрелить. А патриотов даже и угроза жизни, свистящие навстречу пули не остановили. Напротив, разозлили и раззадорили. Они тоже вооружились кто чем — колами, дубинками. И организаторам митинга пришлось удирать восвояси.

    Свердлов и его приближенные, спасаясь от разъяренных русских мужиков-черносотенцев, сумели улизнуть, спрятавшись в здании Волжско-Камского банка, где их укрыли и выводили потом небольшими группами через задние двери, чтобы не привлекали внимания. И вот эта деталь представляется очень многозначительной.

    Ведь если Яков Михайлович руководил забастовочным движением в нескольких городах, организовывал выпуск и распространение литературы в обширном южноуральском регионе, был причастен к приобретению и транспортировке оружия, то значит, он уже имел доступ и к финансовым потокам, питавшим революцию.

    Какими именно способами шло финансирование, по каким каналам, мы не знаем. Но передача средств наличными через курьеров отпадает. Деньги риска не любят. Да и ни в одном документе полиции и Охранного отделения нет данных о каких-либо денежных курьерах. Остаются два варианта. Поступления от местных либералов — промышленников, купцов, банкиров. Либо банковские переводы извне. Не исключено, что имело место то и другое. Кстати, альянс Свердлова с Новгородцевой, женщиной из местной купеческой среды, был для таких целей очень удобным. Ей проще было и с тузами связь поддерживать, и найти подходящих доверенных людей для банковских операций.

    О том, что многие уральские воротилы симпатизировали революции и готовы были подыграть ей, проговаривается сама Новгородцева: “На ряде предприятий сам хозяин был не прочь сократить рабочий день или даже остановить завод на два-три дня”. А тайные финансовые операции, осмелюсь предположить, совершались именно через Волжско-Камский банк. Конечно, перепуганные и запаниковавшие революционеры могли забежать куда угодно. Но посудите сами, ворвавшихся в банк вооруженных проходимцев не задержали, не вызвали полицию. Предоставили убежище и позаботились о благополучном уходе. Могли ли служащие и охрана банка действовать таким образом на свой страх и риск, из личных симпатий к экстремистам? Ох, вряд ли. Скорее, знали своих клиентов. Знали о покровительстве им своего начальства. И были уверены, что их за помощь Свердлову со товарищи с работы не вышибут.

    Но вернемся к провалу манифестации в октябре 1905 г. Настроение у екатеринбургских революционеров было после этого удрученным. У боевика Ивана Бушена, чья пуля попала в человека, случилась из-за этого истерика. И только Свердлов не унывал, сохранял бодрость. Бушена он зло высмеял: “Ты что же, Ванюша, революцию в белых перчаточках хочешь делать? Без крови, без выстрелов, без поражений? Тогда, голубчик, ступай к либералам, с рабочими тебе не по пути!” Да, Яков Михайлович не расстраивался. А чего расстраиваться? Разогнали? Ну и пусть. Зато начало положено. И первая кровь пролилась, это уже сам по себе важный результат! Это ого-го как поможет дельнейшему нагнетанию страстей, углубит революционный раскол. Да и “прогрессивная общественность” наверняка обратит внимание.

    А просчеты можно выправить. Он и принялся их выправлять. Заполонил новыми агитаторами и смутьянами Верх-Исетский завод, вполне втянув его в требуемую струю. И провел кардинальную реорганизацию боевой дружины. Для такого дела он подбирает более надежных людей. Он же хорошо умел находить общий язык с бандитами, хулиганами, шпаной. А в боевики нужны были именно такие. Ближайшим помощником Свердлова становится Янкель Хаимович Юровский. Его дед был раввином, но отец пошел по уголовной дорожке, стал вором. Сам Янкель обучался при синагоге в школе “Талматейро”, но окончил лишь два класса. Сидел за убийство. В тюрьме связался с “политиками”. Другие кадры Свердлова — Лейба Сосновский, Теодорович. Подходящих людей помогала найти и Новгородцева, она раньше преподавала в рабочих школах, местную шпану знала. Через нее Яков Михайлович привлекает таких головорезов как Петр Ермаков.

    А командиром дружины становится Федор Сыромолотов. “Унаследовавший” жену Троцкого — Лев Давидович, удирая из сибирской ссылки в эмиграцию, бросил ее, ну а Федор в нее крепко втюрился, привязался, души в ней не чаял. Для дружины было введены регулярные тренировки. Боевиков обучали стрелять из различных положений, владеть бомбами, холодным оружием, фехтованию, рукопашному бою. Яков Михайлович ввел даже изучение анатомии, чтобы знать жизненно важные и уязвимые точки человека. Изучалась тактика уличного боя, от женщин требовалось пройти курс оказания первой медицинской помощи.

    И следующие мероприятия стали куда успешнее первого. “В Екатеринбурге началась полоса открытых многолюдных митингов и собраний”. Явно помогали и местные либералы-“спонсоры” — для собраний революционеры получили в свое полное распоряжение два больших городских театра. А когда группа патриотов попыталась сорвать митинг в Верх-Исетском театре, она попала в засаду, ее вдруг окружили боевики, под угрозой оружия загнали в холодный подвал и заперли. Начальник Пермского охранного отделения доносил о Свердлове: “Товарищ Андрей” или “Михайлович” после объявления всемилостивейшего Манифеста 17 октября 1905 года руководил всеми происходившими в Екатеринбурге беспорядками и постоянно председательствовал и ораторствовал на всех происходивших там митингах революционного характера”.

    Успехам Свердлова немало способствовали его личные качества. Он был человеком чрезвычайно контактным. Умел в два счета эдакой кажущейся открытостью, искренностью завязать знакомства, расположить к себе собеседников. Обладал и поистине феноменальной памятью. Один раз увидев человека, уже не забывал его. И помнил не только имя и фамилию, но и какие-то характерные черты, особенности, качества. Таким образом его память представляла собой настоящий уникальный банк данных на тысячи людей. Своего рода “компьютер”. И в нужные моменты Свердлов мгновенно ориентировался, кого, где и в каком качестве можно использовать. А еще одним ценным даром являлся очень зычный и громкий голос. Микрофонов-то еще не было. И там, где другой выступающий что-то мямлил, невнятно и неслышно для задних рядов, Яков Михайлович ошарашивал своим басом, перекрывая любой шум многолюдного сборища. А это помогало дальнейшему росту популярности и авторитета. Такого оратора запоминали, выделяли.

    Пользуясь дарованной свободой “собраний и союзов”, революционеры по инициативе Парвуса-Гельфанда начали в октябре-ноябре создавать уже и свои “органы власти” — Советы. Они возникли более чем в 50 городах. В Екатеринбурге Совет создавал Свердлов и стал его руководителем. Ну а от Советов дело шло напрямую к вооруженным восстаниям. Яков Михайлович со своими подручными разрабатывал планы бунтов в южноуральских городах. Более интенсивной стала подготовка боевиков. И восстания заполыхали. В Москве, Сормово, Иваново-Вознесенске, на Мотовилихинском заводе под Пермью, по всей Транссибирской магистрали.

    Но… Свердлов в вооруженных выступлениях участия так и не принял. Для него началась цепочка событий запутанных и способных показаться странными. Он как раз в это время отправился в Финляндию. На Таммерфорсскую конференцию РСДРП. Однако случилась накладка. Началась всеобщая забастовка на железных дорогах. И Яков Михайлович застрял в пути. Добрался до места, когда большинство делегатов, в том числе и Ленин, уже разъехались. Он двинулся обратно. И попал в Москву в самый напряженный момент, там гремели уличные бои. Но и здесь Свердлов задерживаться не стал. Хотя на баррикадах сражался его старый друг Лубоцкий, Яков Михайлович желания встать в строй не проявил. Очевидно, уже не считал для себя достойным занятием подставлять голову под пули.

    Это было для пешек, а “товарищ Андрей” уже являлся птицей более высокого полета. Посмотрел, оценил, пообщался с коллегами и отчалил к себе, на Урал. Где тоже вспышка воссстаний обошлась без него. Мотовилихинские артиллерийские заводы под Пермью бунтовали 5 дней, пока туда не прислали отряд казаков — восстание подавили, пермских революционеров пересажали.

    Да, в это время во всем ходе революции наступил перелом. Восстания, теракты, погромы, льющаяся кровь наконец-то заставили правительство понять, что “пряниками” такую бучу утихомирить невозможно. И подтолкнули к более решительным действиям. Революционеры, несмотря на массовость их движения, созданную вовлечением рабочих, люмпенов, студентов, гимназистов, несмотря на наличие у них значительного количества оружия, оставались не более чем разбуянившимися толпами. А армейские части оказались еще мало задеты этой заразой. Поэтому раздавить повстанцев было нетрудно. В Москве они продержались всего 10 дней — пока туда не перебросили всего-то один Семеновский полк. Все очаги восстания в Сибири и Забайкалье были усмирены несколькими эшелонами Меллер-Закомельского и Ренненкампфа, двинувшимися навстречу друг другу по железной дороге.

    Но обращает на себя внимание и другое. Что до ноября-декабря 1905 года смута вздувалась по стране единой лавиной. А дальше вдруг посыпались нестыковки и разобщенность. Да и сами бунты происходят отдельными очагами, не связанными между собой. И если в том же Екатеринбурге усиленно готовились к восстанию, составляли планы, вооружали и тренировали боевиков, то никакого выступления здесь не произошло. Содействия восставшей Мотовилихе не оказали — руководитель отсутствовал. А когда Свердлов возвращается, он неожиданно отменяет и перечеркивает все планы. И вместо этого берет курс на резкое сворачивание деятельности и перевод организации, особенно боевиков, на нелегальное положение.

    Точно так же, как в сентябре он уверенно говорил о скором изменении ситуации, легализации и отбрасывании конспиративных требований, так теперь объявляет, что царским “конституционным свободам” верить нельзя. И надо, мол, заблаговременно выводить партийные кадры из-под ударов. Делает он это очень быстро и энергично. А именно — перетасовывает всех активистов. Екатеринбуржцев, засветившихся на митингах и демонстрациях, рассылает в другие города. А оттуда перетаскивает людей в Екатеринбург. Тасует туда-сюда и деятелей из прочих уральских мест.

    И опять он оказался прав. Разгромив восстания, правительство и в самом деле взялось наводить порядок в стране. Уже в январе 1906 г. полиция и жандармерия Екатеринбурга получили приказ на отлов и арест революционеров. Первая операция была организована по захвату упомянутой “коммуны” в Верх-Исетском поселке. Штаб-квартиры, где обитала и варилась вся свердловская верхушка. Но правоохранительные органы нашли дом уже брошенным. И из прочих смутьянов, когда начались аресты, попадалась только мелкая сошка. А те, кто покрупнее, успели улизнуть. Исчез и сам Свердлов.

    Что же такое произошло в русской революции? И чем объяснить резко изменившееся поведение Якова Михайловича? Чтобы понять это, требуется более масштабный взгляд и на внутриполитическую обстановку в России, и на изменение международной ситуации.

    После Манифеста 17 октября единый фронт российской оппозиции раскололся. На базе нелегального “Союза земцев-конституционалистов” возникла легальная партия “Союз 17 октября” — “октябристы”, объединившая крупных промышленников, банкиров, землевладельцев. А из масонского “Союза освобождения” выделилась легальная партия кадетов — “конституционных демократов”. Или, как они себя называли, “партии народной свободы”, претендуя на то, чтобы выступать от имени всех слоев населения. Нет, либералы отнюдь не намеревались мириться с царем и правительством. Большинство из них, особенно кадеты, считали нужным продолжать безоглядную атаку на власть. Из-за этого первый созыв Думы получился настолько радикальным, что правительству пришлось почти сразу же ее разогнать.

    Но по поводу тактики и стратегии борьбы в либеральном лагере возникли разногласия. Одни полагали, что теперь, используя полученные права, можно перейти к легитимным средствам — через думскую трибуну, подконтрольную либералам печать. Другие считали желательным продолжение революционных процессов. Только не в виде погромов и восстаний, которые угрожали безопасности и собственности самих либералов, могли разорить их, а чтобы революция приняла “тлеющий” характер. Пусть экстремисты держат власть в напряжении, тем легче будет легальным оппозиционным партиям оказывать на нее давление и вымогать новые уступки.

    На международной арене положение нашей страны оставалось отнюдь не блестящим. Мировое “общественное мнение”, раскачанное масонской пропагандой, продолжало шквальную антироссийскую истерию. Теперь поводом для нападок стало подавление царским правительством восстаний и беспорядков. Система двойных стандартов работала на полную катушку. О том, какими методами сами французы или англичане подавляли собственные революции или выступления в колониях, разумеется, не вспоминалось. В Англии газеты величали царя “обыкновенным убийцей”, а Россию “страной кнута, погромов и казненных революционеров”, вопили о “тысячах повешенных и брошенных в тюрьмы”, о том, что “руки царя обагрены кровью тысяч лучших его подданных”. То же самое творилось во Франции.

    Как уже отмечалось, Россию лихорадил еще и финансовый кризис, спровоцированный западными банками. А она понесла огромные военные издержки. Срочно требовались средства для восстановления экономики и транспорта, подорванных революционными беспорядками, затыкания “дыр” в бюджете, понесшем колоссальные убытки. Надо было платить и проценты по старым займам. В общем-то у России имелся золотой резерв, и очень солидный. Но западные банкиры и биржи бойкотировали русское золото! Государство очутилось на грани грандиозного дефолта. Чтобы преодолеть кризис, немедленно требовалось найти около 250 млн. рублей. И премьер Витте поехал по разным странам в надежде занять деньги. Не тут-то было, всюду он получал от ворот поворот. Французская пресса вопрошала: “Давать ли деньги на поддержку абсолютизму?”, и ответ при такой постановке следовал однозначный. А французский парламент предлагал заем дать, но не правительству, а оппозиционной Думе — пусть таким способом держит царя на крючке и диктует ему свои требования.

    Но в это же время углублялся и Марокканский кризис, начатый заявлением Вильгельма II в Танжере. Кайзер, правда, дал согласие на созыв по данному вопросу международной конференции. Ее назначили в Испании, в Альхесирасе, на январь 1906 г. Однако немцы на предварительных переговорах вели себя заносчиво, к уступкам не склонялись. А германский генштаб советовал Вильгельму вообще без всяких конференций и без всяких разговоров взять да и шарахнуть по Франции. Пока русские не оправились. Европа заколебалась на грани войны. Французов поддержала Англия, что для кайзера стало неприятным сюрпризом. Но было ясно и то, что если он захочет разгромить Францию, толку от британцев, не имеющих сухопутной армии, будет немного.

    И французское правительство в панике принялось восстанавливать дружбу с Россией. Хотя само это правительство состояло почти сплошь из масонов, но в сложившейся ситуации оно взялось уговаривать своих банкиров и парламентариев выделить Петербургу кредиты. В соглашении, заключенном по этому поводу, между правительством, деловыми кругами и парламентскими партиями, открытым текстом говорилось: “Считать мирное развитие мощи России главным залогом нашей национальной независимости”. В итоге Витте получил во Франции “великий заем”, позволивший России выйти из кризиса. А за это на конференции в Альхесирасе царское правительство обязалось принять сторону Франции.

    Точно так же и британская политическая верхушка сочла за лучшее переориентироваться на сближение с русскими, между Лондоном и Петербургом стали завязываться переговоры по поводу разграничения сфер влияния в Иране, Афганистане, Тибете. А министр иностранных дел Грей лично убеждал британских русофобов, что “Антанта между Россией, Францией и нами будет абсолютно безопасна. Если же возникнет необходимость осадить Германию, это можно будет сделать”. На французов с англичанами ориентировались и российские либералы, видели в них непререкаемый авторитет для подражания, воспринимали западные мнения, как высшие истины. И европейские политические круги начали приструнять распоясавшихся русских “западников” — пусть немножко угомонятся, всему свое время.

    Дружественную позицию по отношению к Петербургу сочло нужным занять и правительство США. С одной стороны, из солидарности с европейской Антантой, с другой — видя в России противовес против усилившейся и осмелевшей Японии. И даже непримиримые враги нашей страны, вроде Шиффа, вынуждены были приостановить антироссийскую деятельность. Банкирам не стоит открыто идти наперекор собственному правительству, ведь их бизнес разными сложными путями слишком тесно переплетен с политикой.

    И… финансовые потоки, питавшие революцию, вдруг оборвались. “Вентили” перекрылись. Сразу же нарушилась и координация. Покатился разнобой. Одни организации переориентировались, вырабатывали новую тактику. И ругались, спорили о различных тактиках внутри партий, схлестывались со вчерашними союзниками по “единому фронту”. В столь масштабном деле, как революция, вовлекшем в себя многие тысячи людей, неизбежна и значительная инерция — “заказ” в принципе больше не нужен, но уже начал выполняться… В значительной мере этими факторами и объяснялась противоречивая картина декабря 1905 года. Когда одни руководители поднимали восстания, другие устраивали стачки железнодорожников, а третьи в это же время ехали совещаться на конференции.

    Тем не менее, полного “отбоя” революции не произошло. Несмотря на официальную позицию Англии, Франции, США, умеренного крыла русских либералов, были силы, считавшие целесообразным продолжать начатое и ломать Россию дальше. И было принято решение… Нет, мы не знаем, кем и на каком уровне оно было принято. Это решение нигде не фигурировало, ни в одном историческом источнике не приводится. Но суть его очевидна из всей дальнейшей последовательности событий.

    Решение — перейти на другие формы борьбы. Террористические. Так сказать, “партизанские”. Действовать не открытыми массовыми выступлениями и восстаниями, которые легко подавляются, а исподтишка. Но тоже активно и массово, по всей стране. Пусть гремят взрывы, выстрелы, гибнут “слуги режима”. И случайные жертвы тоже — это позволит создать атмосферу страха и паники. Нагнетать невыносимую обстановку, чтобы граждане тряслись и проклинали правительство. А тут и газетное “общественное мнение” жару поддаст. А в результате разъедать, расшатывать, разваливать государство. Но методы терроризма имели еще одно преимущество — они позволяли революционерам перейти на “самофинансирование”. Добывать средства не извне, а внутри своей страны грабежами, “эксами”, рэкетом состоятельных людей.

    Однако можно заметить и то, что решение о переходе на новые методы, принималось все же не “внутри”. А “вовне”. Это отчетливо видно из того факта, что на террор переключились одновременно самые разнородные организации: эсеры, анархисты, социал-демократы, пэпээсовцы, литовские, польские, латвийские, эстонские, грузинские националисты. Причем известно, что различные партии по-прежнему координировали свои действия между собой.

    И вот теперь давайте еще раз взглянем на декабрьскую поездку Свердлова в Финляндию. Ленина-то он не застал, на конференцию не попал. И что же, постоял у запертых дверей и пошел на вокзал покупать обратный билет? Нет. Кого-то он там повидал, с кем-то встречался. Финляндия традиционно была главным гнойником подрывной деятельности. Еще Александр I, принимая ее в состав Российской империи, благородно сохранил ее конституцию и самоуправление. Там действовали свои законы, свои власти, своя полиция. Которые всегда смотрели сквозь пальцы на обосновавшихся у них революционеров. Шведско-финская граница охранялась очень слабо, оставалась весьма прозрачной. Поэтому через Финляндию проникали в Россию все кому не лень, текла львиная доля контрабанды и нелегальшины. Здесь были гнезда эмиссаров, заведовавших связями с зарубежьем.

    С кем же там встречался Свердлов? Доподлинно мы этого не знаем. Может быть, с кем-то из главных организаторов революции? С самим Рутенбергом? С Парвусом? Троцким? Или с руководителями более низкого ранга, вошедшими в тайный “боевой центр” при ЦК социал-демократической партии? Его возглавляли Моисей Лурье, Лазарь Шкляев, Эразм Кадомцев, Уринсон и Ярославский. Но в таком составе центр сформировался позже. Например, Кадомцев вошел в него уже в 1906 г., после ареста Свердлова.

    Вероятнее всего, что Яков Михайлович общался с Ярославским. Он был старым знакомым Якова Михайловича, его бывшим начальником, хорошо знал его личные качества. В Таммерфорсе Ярославский присутствовал, являлся делегатом конференции. А впоследчтвии именно жена Ярославского, Клавдия Кирсанова ездила на Урал в качестве инспектора и связной “боевого центра”.

    Но как бы то ни было, с Ярославским или кем-то другим встречался в Финляндии Свердлов, ясно, что какие-то важные контакты имели место. Потому что в Екатеринбург Яков Михайлович вернулся уже с новыми инструкциями и в новом качестве. Его назначили руководителем “уральского куста” боевых организаций. И поручили создание террористических структур, которые охватили бы весь Урал.

    Глава 6 ДВАДЦАТИЛЕТНИЙ ПАХАН

    Свердлов ускользнул от правоохранительных органов Екатеринбурга умело и легко. Сперва в Пермь, губернскую столицу Урала, выехала Новгородцева. Сняла номер в гостинице. А потом к ней прикатил Яков Михайлович. Всем необходимым его снабдили “знакомые либеральные интеллигенты”, паспорт пожертвовал студент Петербургского университета Лев Герц, кто-то и костюмчик подарил, так что он “выглядел как истый джентльмен”. С Клавдией Тимофеевной они с этого времени вместе. Она становится спутницей Свердлова в прямом смысле до гроба. Невенчанной и нигде не зарегистрированной супругой.

    Что же их так прочно связяло? Любовь с первого взгляда между 20-летним молодым человеком и 30-летней женщиной? Конечно, и такое бывает. Правда, в этой паре Яков стал бесспорным доминирующим началом, а Клавдия — бесспорной подчиненной. Но ведь и такое бывает в любви, когда одной нравится подчиняться, а другому — самоутверждаться.

    Но вот только обращает на себя внимание, что в письмах, которые потом будет писать Свердлов супруге из ссылок, слова тепла и любви появятся значительно позже, лет через восемь. А сперва выражения будут очень уж неподходящими для любящего человека. Сухими, выхолощенными. Такими, что иная женщина и обиделась бы: “Возникал и раньше, теперь почти нет, вопрос о нашей жизни… Целесообразна ли, нужна ли наша совместная жизнь? Но, помимо ответа на данный вопрос, ответом же и новый вопрос: “а целесообразен ли, законен ли и самый вопрос?”… Целесообразно, нужно было сходиться. Наш общий рост за время и под влиянием совместной жизни несомненен…”

    Не знаю, может быть сперва, по молодости, Свердлов стыдился хороших и ласковых слов к любимой и любящей его женщине? Хотя может быть и другое. Что и любовь его родилась позже, уже из привычки. Когда, по его собственным словам, перестал возникать вопрос (да и то “почти”) о целесообразности. А сначала все определила именно целесообразность. Оно ведь и впрямь целесообразно сложилось: иметь рядом женщину для удовлетворения половых потребностей, а одновременно надежную, лично ему преданную помощницу, подручную, секретаршу…

    Выбор в общем-то получился не совсем правильным с точки зрения иудаизма. Поскольку принадлежность к “народу избранному” определяется в первую очередь по материнской линии. А стало быть и дети от русской не будут стопроцентными евреями. Но при том образе жизни, который вел Яков Михайлович, он давно должен был перешагнуть через ортодоксальные требования своей религии. Мог ли ночлежник, голодный бездомный мальчишка привередничать, “кошерная” пища ему перепала или нет? Мог ли бродячий революционер и партийный активист соблюдать иудейские праздники, обряды, законы субботы? И все же Яков считал себя иудеем. А пробелы воспитания и нарушения правил пытался компенсировать другими способами. Общался с соплеменниками, получившими более солидное религиозное образование, очень интересовался разными течениями сакральной, глубинной иудейской мудрости. Которые позволили бы проникнуть в истинную суть, лежащую под внешней формой. Зачем идти к сути опосредованным путем, через соблюдение формальностей? Если получится постичь ее “напрямую”?

    Но революционной работе эти интересы не мешали. В Перми Яков Михайлович возглавил губернский партийный комитет — без всяких выборов, явочным порядком. Поскольку весь прежний комитет замели при подавлении Мотовилихинского восстания. И Свердлов принялся сколачивать тут новую организацию. Широко привлекал молодых, 20-летних. Неопытных — но зато для таких он сам был незыблемым авторитетом. Такие не будут увязать в спорах, отстаивать какие-то свои мнения. А станут просто выполнять указания “товарища Андрея”. Пермская организация возрождалась и расла быстро, как на дрожжах. Сыграли свою роль и перетасовки активистов, сделанные им еще из Екатеринбурга. Разосланные в разные города партийные кадры стали основой новых структур. И уже через месяц после переезда в Пермь, в феврале 1906 года, была проведена Уральская областная конференция, закрепившая эти структуры.

    Конференция связала в единую сеть организации Перми, Екатеринбурга, Нижнего Тагила, Уфы, Вятки, Тюмени, Алапаевска, Сысерти, Туры, Кушвы и других уральских городов и заводов. Руководил собранием Свердлов. Он же возглавил новую сеть. Начальник Пермского охранного отделения на основании донесений агентуры сообщал в жандармское управление, что в 20-х числах января 1906 года в Пермь прибыл “из Екатеринбурга для постановки новой организации некий товарищ Андрей Михайлович”, сумевший “в короткое относительно время сорганизовать довольно серьезную организацию… поставив несуществовавшую здесь ранее военную и типографскую технику и присоединить к комитету боевую организацию”.

    Действительно, в Перми возникает крупная нелегальная типография, имевшая 5 пудов шрифта, большой запас бумаги. Но главное — всюду, по всему Уралу создаются разветвленные террористические структуры. О, тут Свердлов реализовал и свои мальчишеские мечты о “карбонариях”, и умение наводить контакты в преступной среде, быть “своим” в мире люмпенов и шпаны. Его помощники — те же Юровский, Сосновский, Теодорович, Сыромолотов. Находятся и другие подходящие кадры. Сын сосланного бессарабского контрабандиста Иванченко, Мясников, Кадомцевы, Лкоцков, Фортунатов, Алексеев, Чуцкаев, Ермаков, Борчанинов, Зенков, Колпакщиков, Мячин (Яковлев), Соловьев, Перовский, Глухарь, Смирнов, мальчишка-хулиган Белобородов и др.

    Сеть боевых организаций охватывает Пермь, Екатеринбург, Уфу, Мотовилиху, Лысьву, Нижний Тагил, Нейву, Сысерть, многочисленные заводы. И организации были далеко не простыми, а тщательно структурированными, законспирированными. Существовало несколько уровней посвящения в тайну. В каждом центре создавалось три дружины, которые так и назывались — первая, вторая и третья.

    Первая — руководство. Представители партийного комитета, инструкторы, заведующие складами, заведующие мастерскими по изготовлению бомб. Вторая дружина — собственно боевики. Она состояла из нескольких отрядов-“десяток”. Каждый — специализированный. Отряд саперов, отряд бомбистов, отряд стрелков, отряд мальчишек-разведчиков. Во главе каждого отряда стоял “десятский”, они делились на “пятки” во главе с “пяточниками”. Третья дружина — “массовка”. Рядовые партийцы, примыкающие рабочие. Их использовали по мере надобности, не посвящая в тайны организации. Из их рядов черпали резервы для пополнения боевиков, дружина была и школой военного обучений — каждый член второй дружины должен был подготовить “пяток” из третьей.

    Особняком находились “лесные братья”. В отличие от боеиков, живших по своим домам и исподтишка совершавших теракты, “лесные братья” были нелегальными разбойниками. Руководил их отрядами А.М. Лбов (он же “Длинный”, “Лещ”). Свердлов поддерживал с ним прямую связь. Как раньше в Екатеринбурге, всюду было налажено обучение боевиков, тренировки в стрельбе и с холодным оружием.

    Одним из главных принципов являлась строжайшая тайна и конспирация. Заповедью уральских боевиков, которая очень нравилось Якову Михайловичу, было: “Говорить надо не то, что можно, а то, что нужно”. Всей информацией об организации располагал только руководитель. Остальные — в части касающейся. Командующий дружиной, “тысяцкий”, знал только своих “десятских”, десятские — “пяточников”. Прием боевиков: со стороны — в третью дружину или из третьей во вторую, осуществлялся только по рекомендации двоих поручителей. Которые отвечали за своего рекомендуемого. А в случае каких-то его прегрешений, трусости, отступничества эти же поручители должны были исполнить над ним смертный приговор. Словом, это была самая настоящая мафия. А Свердлов стал ее “некрещеным крестным отцом”.

    В новом качестве он начал вести себя очень независимо. В апреле 1906 г. в Стокгольме был созван IV съезд РСДРП. Казалось бы, ехать туда по всем партийным канонам следовало “товарищу Андрею”, руководителю губернского комитета. Нет, он не поехал! Если в декабре, в самый напряженный момент, бросил все дела и помчался в Финляндию, то теперь счел возможным пропустить мероприятие. Ограничился тем, что послал супругу. Кстати, под псевдонимом “Яковлев”. Как бы персональная представительница Якова. А резолюции съезда, которые она привезла, до уральцев даже и доводить не стали. Только кратко проинформировали своими словами. И объяснили — это, мол, меньшевистская чепуха. Продолжив действовать по своим планам, по своему разумению.

    Разгадка проста. IV съезд РСДРП был “Объединительным”. В российской социал-демократии было решено, что большевикам и меньшевикам, размежевавшимся на II създе, надо снова объединиться, выступать единой партией. Это требовалось для легальных методов работы, для выборов в Думу с образованием общей фракции, для создания общих органов печати. И речь на съезде шла именно о “мирных” методах. Не только легальных, но и о агитационной подрывной работе, организации забастовок, стачек, манифестаций. Все это меньшевики признавали и допускали, а террористические акты и “эксы” осуждали. И большевики тоже их осудили, объявили “мелкобуржуазными”.

    К организации Свердлова такие решения и впрямь не относились. Она подчинялась не ЦК, а боевому центру при ЦК. Тщательно законспирированному, от которого ЦК на словах отрекался. Существовала даже практика, что боевики накануне особенно крупных акций формально объявляли о своем выходе из партии. А потом снова в нее “вступали”. И, кстати, хотя Яков Михайлович был связан с большевистским боевым центром, но в свои структуры включал и членов других партий: эсеров, анархистов, максималистов. Какая разница-то? Главное — чтобы человек был подходящим. Способным без промаха и без колебаний послать пулю в ближнего, швырнуть бомбу, заложить заряд взрывчатки. Так что некоторые дружины числились “сводными”, многопартийными. А “лесные братья” были вообще беспартийными головорезами.

    И “дело” пошло. Оружие поставлялось из-за границы — бельгийские браунинги, маузеры, “партизанские” облегченные винтовки. Текли боеприпасы, доставалась взрывчатка — ее и на Урале хватало, для горных работ использовалась. Загремели выстрелы в полицейских, полетели бомбы в казаков, в окна квартир “черносотенцев”. В Уфе готовились взорвать казарму, но не получилось. Начался рэкет богачей — плати такую-то сумму “на нужды революции”, иначе смерть. Убивали и рабочих, осмелившихся поднять голос против таких “революционеров”, не выполнить каких-либо требований. Причем Яков Михайлович настаивал, чтобы в акциях непременно поучаствовал каждый боевик. Всех провести через “настоящее дело”. Всех повязать кровью. И сам пример подавал. У полиции имелись сведения, что он лично убил по крайней мере одного человека — рабочего Пятницкого.

    Но и российская власть перед лицом расплескавшегося терроризма не сидела сложа руки. Реформатор Витте был отправлен в отставку. Премьер-министром и министром внутренних дел царь назначил куда более жесткого и решительного П.А. Столыпина. Под его руководством и на местах праовоохранительные органы серьезно взялись за революционеров. А аппарат полиции, жандармерии и Охранного отделения, хоть и немногочисленный, работал в России весьма квалифицированно. Выслеживали, вычисляли смутьянов, находили и вербовали провокаторов. Между прочим, широкое распространение провокаторства в революционной среде вряд ли можно считать случайным явлением. Скорее, это было закономерно. Ведь те, кто вовлекался в нелегальные подрывные организации, по сути преступал мораль и традиции своих отцов и дедов, изменял своему Отечеству. А предавший единожды…

    В Перми Охранному отделению удалось сделать тайным осведомителем ни много ни мало как члена городского комитета Якова Вотинова, заведовавшего складами с оружием. И по рядам боевиков покатились провалы. Более серьезных последствий Свердлов сперва не опасался. Правила конспирации он ввел строгие, каждый из арестованных знал немного. Яков Михайлович лишь сменил режим своей жизнедеятельности, стал “челночить”, переезжая вместе с Новгородцевой из города в город. Останавливался у самых надежных, в Екатеринбурге у Юровского, в Мотовилихе у Иванченко, в Алапаевске у Соловьева. А заодно этими разъездами инспектировал и активизировал звенья своей мафии. Но провалы не прекращались, что привело Свердлова к выводу о провокаторе, действующем в где-то в верхушке структур. Под боком.

    И Яков Михайлович решил исчезнуть более капитально. Залечь “на дно”. Но перед отъездом назначил заседание Пермского комитета партии, дабы раздать последние указания, перераспределить обязанности. Присутствовал и Вотинов. По окончании Свердлов распорядился расходиться по одному, сам с женой вышел первым, направляясь на пристань. По дороге их и взяли. 10 июня 1906 года неуловимый “товарищ Андрей” и Новгородцева наконец-то очутились за решеткой.

    Вскоре захватили еще ряд активистов, типографию, оружейный склад. Была разгромлена вся пермская дружина. При обысках нашли денежный отчет Пермского комитета за май месяц, написанный рукой Свердлова. Без подписи, но графологическая экспертиза установила его авторство. 36 человек были привлечены к ответственности по делу “о преступном сообществе”, которое, “именуя себя Пермским комитетом РСДРП, заведомо для них, в видах установления в России социалистического строя, поставило целью своей деятельности достижение, посредством возбуждения народных масс, государственного переворота — низвержения монархии…” Свердлову инкриминировалось и убийство.

    Но в камере “товарищ Андрей” ничуть не пал духом. Да по большому счету и не особо страдал. Бытовые условия? Они были такими же, к каким он привык в ночлежках и своих “коммунах”. Только теперь даже матерые блатные безоговорочно признали его “авторитетом”. Еще бы! Вожак эдакой группировки! Такой только мигнет — и пыль от тебя останется. Да и сам он вел себя в тюрьме соответствующим образом. Как хозяин. И его слушались, повиновались, заискивали перед ним.

    Надо сказать, режим в царских местах заключения был куда мягче, чем потом в советских. И передачи регулярно разрешались, и свидания с родственниками дозволялись, и прогулки были многолюдными, продолжительными. Арестантам предоставлялась возможность порезвиться, поиграть в лапту или в мяч, размяться, поболтать во дворе друг с другом. За свои деньги можно было заказать администрации какие-то покупки в магазинах. Камеры запирались только на ночь — днем сидели с открытыми дверями. В тюрьму доставлялись книги в любых количествах и практически любого содержания.

    А Свердлова сокамерники сразу же избрали старостой. Это давало право представлять других заключенных перед администрацией, что через него теперь шли все деньги и передачи с воли. Что ж, он не отказывался и без стеснения пользовался такими правами. Сохранилась фотография — Яков Михайлович в пермской тюрьме. Здоровенные мордовороты-уркаганы робко жмутся с краешку, а низенький тщедушный очкарик Свердлов вольготно, по-хозяйски восседает в центре, на первом плане. Он здесь главный. Пахан.

    Сразу же он установил каналы тайной связи с волей. Впрочем, они тогда существовали, вполне отлаженные, в любой тюрьме. Как и каналы связи между камерами, отделениями. И в первый же день Свердлов вздумал готовить побег. На прогулке бесцеремонно подозвал самого высокого блатаря по кличке “Потап”, залез ему на плечи и стал измерять высоту стены. Потом подключил еще кучу зэков, распределяя их по росту, и принялся дрессировать их строить “слона”. Самые высокие и крепкие внизу, на плечах у них люди поменьше и так далее. Подкупили одного из часовых, товарищи должны были ждать снаружи с лошадями. Конечно, таким способом мог убежать только один человек — тот, кто будет на самом верху “слона”. Яков Михайлович. А не те, кто внизу. Их дело — всего лишь подставиться. Они и подставлялись послушно.

    Готовился и запасной вариант. С воли передали тонкие пилки, и урки по команде “товарища Андрея” столь же послушно пыхтели, перепиливая решетки. Но администрация, видать, что-то пронюхала. Сперва часть зэков, игравших в “слона”, отправили в другую тюрьму, а потом и самого Свердлова перевели в Нижнюю Туру, в Николаевское исправительное арестантское отделение. Где теоретически его должны были содержать в одиночке. Но это было благими пожеланиями. Там его тоже сразу избрали старостой, и он получил право ходить по камерам и общаться со всеми заключенными. Под предлогом изучения их нужд.

    В принципе Свердлову очень повезло — в том, что его арестовали в июне. Потому что в августе Столыпин провел закон о военно-полевых судах, которые могли отправлять экстремистов на виселицу без долгой волокиты и без права на апелляцию. Правда, под действие этих судов попадали только террористы, захваченные на месте преступления, по горячим следам, с оружием или изобличенные другими явными уликами. Но ведь и Яков Михайлович руководил крупной боевой организацией, налицо было и оружие, и прямые улики. Так что теоретически под военно-полевой суд его дело можно было подогнать. Однако случилось как случилось. Расследование пошло через обычные судебные инстанции и… застряло. Да-да. О его деятельности прекрасно знали полиция и жандармерия, доказательств его вины было хоть отбавляй. И каких доказательств! Типография, склад оружия, финансовая ведомость. Но всего этого оказывалось… недостаточно. И следствие никак не согло собрать на него материалы для передачи в суд.

    В чем же дело? Почему не получалось осудить преступника, известного всему Уралу? Да по той же самой причине, по которой не удавалось осудить Аль-Капоне и прочих “крестных отцов”. При столь широкой, повсеместной известности, против Свердлова не находилось ни одного свидетеля! Свидетели — они же жить хотели. А возможно, что и сами судебные следователи о своей судьбе и о судьбе близких подумывали. Не желали проблем наживать. Не исключено, что и на лапу получили.

    Действительный статский советник В.Г. Орлов в 1906–1907 годах работал судебным следователем в другом “рабочем районе”, в Лодзи, и в своих воспоминаниях очень ярко описал, что там творилось. В его кабинет чуть ли не ежедневно в открытую заявлялись всякие сомнительные личности, предлагая различные формы взяток. Свирепствовал террор — “убивали полицейских, разоблаченных тайных агентов”. А любой свидетель, осмелившийся открыть рот для изобличения преступников, был обречен. Удалось, например, разгромить организацию социалистов, перевербовав двоих из них, братьев Фремель. После чего им пришлось жить в полицейском участке. А при перемещениях по улице их охранял конвой казаков. Но во время одного из выходов из окна вылетела бомба, трое казаков и два полицейских были убиты, восемь казаков, несколько прохожих и Фремели тяжело ранены. Старший, Август Фремель, выжил, но через неделю революционеры его выследили и зверски прикончили — вбили в голову восемь 120-мм гвоздей и повесили. “В то беспокойное время мы каждый день узнавали о людях, вступивших в конфликт с рабочими и отправленными к праотцам какой-то тайной организацией” (Орлов В.Г., “Двойной агент”, М., 1998).

    Но и на Урале творилось то же самое! Если не похлеще. Свердлова-то посадили, но созданная им могущественная организация сохранилась и действовала. Она как раз и развернулась в полную силушку уже после его ареста. Один за другим следовали масштабные “эксы” — два миасских ограбления (взято 135 тыс. руб., убито и ранено несколько десятков человек), ограбление самарских артельщиков (взято 200 тыс.), ограбление почтового поезда (25 тыс.), нападение на транспорт, перевозивший деньги (взято 12 тыс., четверо ранено), нападение на пассажирский пароход “Анна Любимова” (убито 4, ранено 3 человека, взято 30 тыс.)

    Только в 1906 — 1907 годах в областной комитет партии боевики передали 40 тыс. рублей, а в ЦК — 60 тыс. В ноябре 1906 г. в Финляндии прошла Первая конференция военных и боевых организаций РСДРП — она проводилась на средства, предоставленные именно уральской мафией. И на эти же средства издавались материалы конференции. Их, кстати, передали в тюрьму Свердлову, он изучал их с большим интересом. Куда внимательнее, чем решения IV съезда партии.

    Террор на Урале шел жесточайший. Убивали тех, кто отказывался платить рэкет — как прикончили подрядчика Русских. Убивали неугодных руководителей предприятий — как директора Надеждинского завода Прахова и главного инженера. Убивали “черносотенцев”. А против полиции шла настоящая война. Убивали постовых, патрульных, делали ложные вызовы и устраивали засады. Были террористы, которые имели особую специализацию — охотиться на стражей порядка. Один из них, Глухарь, убивал их всегда одним способом, пулей между глаз. Павел Ермаков не только убил сотрудника полиции Ерина, но еще и отрезал ему голову…

    И как раз подобный разгул бандитов по всей стране заставил Столыпина обратиться к крайней мере, военно-полевым судам. Они действовали всего 8 месяцев, и было казнено 1100 человек. “Общественность” выла. Горький, Короленко и прочие “гуманисты” размазывали слезы, объявляли, что им “стыдно жить”. В международных кругах Россию мешали с грязью. Хотя от рук террористов погибло 768 только лишь начальников и высокопоставленных должностных лиц — губернаторов, градоначальников, судей, командиров частей, офицеров. А рядовых полицейских, жандармов, солдат, казаков и простых граждан — многие тысячи. Ценой безжалостного и быстрого уничтожения немногих извергов и убийц Петр Аркадьевич смог навести порядок в стране.

    Но дело Свердлова, как мы уже говорили, шло по другим инстанциям. И тянулось целых полтора года. Суд состоялся только осенью 1907 г. Адвокаты, разумеется, были отличными, с хорошо подвешенными языками (и хорошо оплаченными). Доказательства обвинения, ясное дело, оказывались “слабыми”, рассеивались и разметались защитой. Убийство Свердловым рабочего Пятницкого доказать так и не удалось. Судьи, конечно, жить хотели. И присяжные жить хотели. Ну а в результате руководитель террористической организации, охватывавшей весь Урал, за создание “преступного сообщества” с целью “государственного переворота” получил… угадайте, сколько? Получил он… два года крепости.

    Крепости — это означало тюрьмы. В отличие от каторги. От каторжан требовалось работать, а если давали крепость — просто сидеть. Правда, предварительное заключение Якову Михайловичу не зачли. Итого получилось — три с половиной года. Всего навсего. Его жене и помощнице Новгородцевой отвалили год крепости. Тоже без учета предварительной отсидки. Итого — два с половиной…

    Ну что ж, Свердлов отправился обратно в камеру. Уже не в одиночную, как будучи под следствием, а общую. И продолжал жить вполне безбедно. Сидел в пермской тюрьме, потом перевели в екатеринбургскую. Его по-прежнему неизменно избирали старостой. Во взаимоотношениях с администрацией он держался нагло, самоуверенно. Большевик Н. Давыдов вспоминал: “Надобно было видеть каким тоном разговаривал он с начальником (тюрьмы — прим. авт.). Его требования были решительны и категоричны и подтверждены угрозой вызова прокурора…” И администрация пасовала, уступала во всем. Ну его, лучше не связываться. Не трожь — не воняет.

    Впрочем, сохранились и воспоминания другого рода. Дневник социал-демократа Н.А. Чердынцева, которому не повезло — сидел вместе со Свердловым и Теодоровичем. Он описывал, что они установили в тюрьме собственную диктатуру. “На воле… эти… товарищи держат себя так же, как сейчас в тюрьме… Теодорович — хулиган форменный, хотя и был членом ЦК РСДРП. По такому типу можно судить, могла ли существовать эта партия в качестве политической силы. “Раз не по моему, плюю на все и вся. А хорошо ли я делаю — это тоже никого не касается”.

    Свердлов, по словам Чердынцева, был истинным паханом. Постоянно общался с уголовниками, шептался с ними о каких-то тайных делах. Искренне веселился и смеялся, слушая рассказы мошенника-еврея о том, как тот надувал русских крестьян. Пользуясь правами старосты, деньги и передачи с воли Свердлов узурпировал, установив “коммуну” — все в общий котел. Которым заведовал сам. Решая, что заказать через администрацию, на что потратить чужие деньги. Во всех тюремных конфликтах и разборках Свердлов и Теодорович поддерживали только “своих”, независимо от того, какую подлость они сделали. И слово Якова Михайловича было — закон. Чердынцев писал: “Вся эта манера изображать из себя что-то важное, имеющее силу и волю везде, могущее карать и миловать, я считаю за признак низости ума и сердца”.

    Одним из любимых развлечений двадцатилетнего пахана были крысы. Свердлов организовал среди зэков “дружину” для их истребления. Но дружинники должны были не убивать крыс, а ловить живыми. После чего начиналось самое “интересное”. Крысу либо торжественно вешали, либо топили в параше — кидали в жижу и отталкивали от краев, не давая выбраться. Яков Михайлович и его окружение при этом хохотали от души.

    Но когда Свердлов занимался — ша! Все уркаганы и блатари не смели нарушить тишину и ходили на цыпочках. А он действительно занимался. Пополнял свое незаконченное образовании. Изучал немецкий и французский. Заказывал книги (за “общие” деньги) — те, что считал нужным. Ему передавалась литература вплоть до работ Маркса, Плеханова, Парвуса, Ленина. Это вполне легально, это было можно. Заказывал он и художественное — книги Гейне, Гете. Их разбирал в подлиннике, с немецкого.

    А нелегально в тюрьму передавались резолюции партийных съездов, конференций. И Свердлов организовывал “кружки самообразования” и “дискуссии”, просвещая политических. Хотя чужие мнения его не интересовали. Он диктовал свои. А кто был не согласен — попробуй поспорь в такой обстановке. Как уже отмечалось, в местах заключения существовали и внутренние каналы связи. Благодаря чему Яков Михайлович регулировал заключенных по всей тюрьме. Например, назначив “ответственной” по женскому корпусу Новгородцеву.

    Контакты с другими зэками, как с политическими, так и с урками, Свердлов вел очень активно. Обрастал новыми знакомствами. Примечал тех, кто может быть полезен, и при выходе их на волю давал те или иные задания. Обрабатывал и вербовал себе в камерах новых соратников. Словом, работал на будущее.

    Глава 7 “РОМАНТИКА”

    В начале 1909 года, когда Свердлов еще отдыхал на нарах, за рубежом впервые прозвучало предложение о введении его в Центральный Комитет партии. Предложение, скажем так, довольно странное. И прозвучало оно из уст странного человека. По фамилии Гольденберг. Который не замечен ни в каких делах и свершениях партии, ничем не отличился, не имел никаких заслуг. И вообще в воспоминаниях революционеров он почему-то почти не фигурирует. Но при всем при этом являлся членом ЦК. Хотя абсолютно не понятно, как он туда попал, кого представлял и чем занимался. И вот он-то, приехав в Женеву, принялся взахлеб рассказывать о “товарище Андрее” и убеждать всех, “что это был бы настоящий цекист”. Что само по себе тоже странно. Свердлов оставался еще “мальчишкой”, возраст — 23 года. И являлся он всего лишь одним из террористических “полевых командиров”. Такие же, как он, действовали и в других регионах России. Да и сделал он не так уж много. Успел только организовать сеть, а дальше сел, и почти все “подвиги” уральских боевиков совершались без него. Зв что же такая особая честь?

    И тут напрашивается одно предположение. На первый взгляд, может быть, не совсем логичное. Сопоставить карьеру Якова Михайловича со странной судьбой еще одного его брата. Беньямина. Дело в том, что он, едва достигнув совершеннолетия и закончив гимназию, по доброй семейной традиции Свердловых тоже ушел из дома. Ну в этом-то никаких загадок нет. Это уже не загадка, а закономерность. Подтверждение далеко не ангельского характера папаши, раз от него все дети спешили разбежаться. Но Беньямин не повторял путей ни Зиновия, ни Якова, а нашел третий. Уехал в Америку. И в довольно короткое время, не более 10 лет, стал там… владельцем “небольшого банка”.

    Простите, это что, голливудская сказка? О бедном еврейском мальчике, который ножкой в драном ботинке ступил на “землю обетованную”, нашел на дороге сапожную щетку, примостился на обочине чистить обувь и выбился в миллионеры? Но даже в голливудских сказках состояния сколачивают под старость, после долгого и упорного труда. Правда, Беньямин тоже, вроде бы, орудовал в поте лица. Разные источники, хотя и в общих словах, неопределенно, упоминают, будто он занимался продажей оружия в Россию, закупкой русских мехов. А на какие шиши он начал такой бизнес? Неужто папа-гравер от своих щедрот капитал отвалил? И никаких дядюшкиных наследств Беня не получал. Оно бы ему и не светило при наличии стольких других родственников. И, кстати, что это за чушь — “небольшой банк”? Неужели он смог бы существовать в такой стране, как США? Как он конкурировал бы с “большими” банками? И кто бы этому “небольшому” свои средства доверил?

    Но давайте вспомним, что Беньямин из всех братьев был ближе всех к Якову, был вовлечен в политику, они вместе арестовывались на демонстрации в 1902 году. И не составил ли Яков Михайлович братцу протекцию? Не снабдил ли его нужными рекомендациями? Нет, не личными — “товарищ Андрей” был еще слишком мелкой сошкой. Но, предположим, замолвил словечко перед Ярославским? А еще лучше — перед Первусом, Троцким или кем-то еще из высших партийных боссов. И Беньямин в Штатах уже знал, куда обратиться. А в этом самом “куда” оценили, прикинули и сочли, что он пригодится в качестве подставного лица…

    Ведь в таком случае все сходится. Потому что поставками оружия в Россию, тех же бельгийских браунингов, маузеров, “партизанских” карабинов занимались, конечно, не концерны-производители. Деятельность оружейных концернов — это была политика. Их поставки в то или иное государство оговаривались на правительственных уровнях. А частная лавочка Беньямина Свердлова — почему бы и нет? Это ее бизнес, ее “гешефт”. Кстати, и “небольшие” банки обычно создавались большими и даже очень большими. Специально для сомнительных операций. Допустим, если солидные господа финансисты, наподобие Шиффа, Куна, Лоеба, не нарушают дружественного правительственного курса в отношении России. А куда идут средства из “небольшого” частного банка — кому какое дело?

    Однако “силы неведомые” не могли не оценить ситуацию и с другой точки зрения. Один брат в Америке, их подручный, другой — в России, “полевой командир”. Разве плохой расклад? Почему бы не сделать российского брата “своей” фигурой? И не продвинуть его повыше? В общем с большой долей вероятности можно предположить, что к 1909 году “силы неведомые” уже заметили Якова Михайловича и начали делать на него ставку. Хотя ЦК РСДРП воспринял предложение Гольденберга без особого энтузиазма и оставил без практических последствий. Но ведь и это важно, первый раз подтолкнуть. Запомнится. Потом второй толчок будет, третий…

    У самого же Свердлова целую треть жизни, одиннадцать с половиной лет, можно охарактеризовать крылатой фразой из фильма “Джентльмены удачи”. Помните: “Украл, выпил — в тюрьму, украл, выпил — в тюрьму… Романтика!” Но с поправочкой — Свердлов не пил. Принципиально, ни вина ни водки. Заявлял, что “искусственно подбадривать себя нужно лишь людям со скучной душой”. Хотя в дополнительных стимуляторах все же нуждался, курил он очень много, одну за одной. Но если убрать слово “выпил” и заменить “украл”, фраза очень точно отражает период с июня 1906 по февраль 1917 года. Вышел, чуть поработал — в ссылку, удрал, чуть поработал — в ссылку…

    После совместной отсидки его супруга освободилась в сентябре 1908 года. И по указанию Якова Михацловича уехала в Санкт-Петербург. Установила связи со столичной социал-демократией, устроилась на работу, сняла квартиру и стала ждать мужа. Он вышел на волю в сентябре 1909 года. В Екатеринбурге товарищи по партии и друзья из “либеральных интеллигентов” снабдили его деньгами, приодели, и он выехал в столицу. И становится понятно, почему он направил туда жену — он решил податься за рубеж. Впрочем, не он один. После провала революции 1905 — 1907 гг. большинство партийных активистов предпочли перебраться в эмиграцию — Каменев (Розенфельд), Троцкий, Зиновьев (Радомысльский, в нек. источниках Апфельбаум, но это псевдоним), Парвус, Литвинов (Валлах), Красин, Лубоцкий-Загорский, Юровский и др.

    Ну а у Свердлова братец в Америке уже успел на теплое место пристроиться, было к кому податься. Он писал: “Убедился в громадном значении для меня этой поездки. Дело за финансами”. После краткого свидания с женой, заблаговременно наладившей для него нужные контакты в Питере, Яков Михайлович сразу отправился в Финландию к Сергею Гусеву (Якову Драбкину), державшему там перевалочный пункт для связи с зарубежьем.

    Но… на этот раз денег для Свердлова не находится. Его боевики десятки тысяч в фонд ЦК отваливали, а их вожаку не дают небольшую сумму, чтобы покинуть Россию! Складывается впечатление — то ли “силы неведомые” вмешались, чтобы и впрямь не удрал к брату в Америку, а кому он там нужен? То ли ЦК заартачился — не всем же в эмиграцию бежать, надо кому-то и на родине оставаться. Заодно и проверить, что за человек, раз его в руководство партии рекомендовали.

    И вместо денег на поездку Свердлов получил “повышение” внутри России. Еще во время декабрьского восстания в 1905 году была разгромлена Московская парторганизация, ее лидеров во главе с Землячкой-Залкинд пересажали. Восстановить ее пытался В.М. Лихачев. Но в декабре 1908 года и его организацию замели. Вот Свердлову и было поручено реанимировать структуры Московского окружного комитета РСДРП и областного бюро РСДРП. Хотя ранг его остался прежним — агент ЦК. Разве что место важнее Урала.

    Он и отправился в Первопрестольную. Выискивать тех, кто еще не за решеткой, подбирать новых активистов, сколачивать в организационные структуры. Но после восстания, после убийства великого князя Сергея Александровича и других терактов службы полиции и Охранного отделения в Москве рыботали четко и бдительно. А Яков Михайлович был очень уж заметной и активной фигурой (служба наблюдения присвоила ему шифр “Махровый”). И едва стоило ему восстановить Московский комитет партии, 13 декабря 1909 года собрать на первое заседание, как скопом всех и накрыли. Прямо на заседании, где председательствовал Свердлов. Погуляв на свободе лишь три месяца, он опять очутился за решеткой.

    Протоколы его задержания и допросов сохранились. Он и в этот раз в графе “вероисповедание” указывал “иудейское”. Но давать какие бы то ни было показания отказался. А весомых улик у следствия теперь вообще не было. В Москве он натворить практически ничего не успел. А редкая память позволяла ему не вести никакой документации, всю информацию держать в голове.

    В Москве в это время училась младшая сестра Якова, Сарра (тоже из дома поспешила улизнуть). Через нее Свердлов установил связь с товарищами, с женой, примчавшейся из Питера. Следователи же копались-копались, но даже для передачи дела в суд материалов на этот раз не набиралось. А без суда, в административном порядке, по российским законам ему грозила только ссылка.

    И “товарищ Андрей” до того обнаглел, что 17 марта 1910 года подал в Департамент полиции прошение: “Отбыв незадолго до своего ареста три с половиной года тюремного заключения, я сильно расстроил свой организм. В настоящее же время, с наступлением весны, болезнь легких особенно усилилась. На основании изложенного и обращаюсь в Департамент полиции с просьбой заменить мне ссылку в отдаленные места империи, если таковая будет назначена, разрешением выехать за границу”. Ох, все же хотелось ему за рубеж вырваться! Ну очень хотелось.

    Тюремного врача, вероятно, подкупили, и он выдал соответствующее заключение — будто у Свердлова чуть ли не туберкулез легких. Словом, чего несчастного парня гонять? Пусть уж едет помирать на чужбину. Глядишь, меньше вони в прессе будет. Но в Департаменте полиции на порыв арестованного удрать посмотрели иначе, наложили резолюцию: “Прошение оставлено без последствий”. И 31 марта министр внутренних дел вынес постановление о ссылке Якова Михайловича в Нарымский край сроком на три года.

    Нарымский край — это часть нынешней Томской области и Ханты-Мансийского автономного округа. От Томска — вниз по течению Оби. В конце апреля Свердлов прибыл в Нарым, где “отдыхали” многие его товарищи по партии. Косарев, Куйбышев, Краевский, Кучменко. Но особенно близко “товарищ Андрей” сошелся здесь с другим человеком. С Шаей Исааковичем Голощекиным (партийный клички “Филипп”, “Филиппов”, “Жорж”). Личность это была весьма темная и сомнительная. Он был на 9 лет старше Свердлова, родился в Невеле Витебской губернии, в семье хасидов. Учился при общине в хасидской школе, затем закончил зубоврачебную школу. Но до 27-летнего возраста нигде не работал. Ни единого дня.

    Чем он занимался, чем жил все это время, покрыто полным мраком. В принципе, специальность зубного техника была одной из профессий, попадавших под исключение в законе о “черте оседлости”. Давала иудею право жить где угодно, и иногда зубоврачебные школы заканчивали только для этого. Может быть, Голощекин стал ассистентом у кого-то из разъездных раввинов — такие были, наведывались в общины, не имеющие постоянных наставников. Может быть, прислуживал при одной из подпольных синагог, существовавших за “чертой оседлости”. А может, был обычным мошенником. Его жизненный путь “проявляется” только с 1903 года, когда он прибился к социал-демократической партии. Хотя никаких заслуг перед ней еще не имел. Да и вообще считался человеком неприятным и туповатым. Журналист В.Бурцев, лично знавший Голощекина, писал о нем: “Палач, жестокий, с некоторыми чертами дегенерации”.

    Тем не менее именно к нему у Свердлова почему-то возникли особенно горячие симпатии, они становятся друзьями неразлей-вода. Напомню, что род Свердловых предположительно тоже происходил из Витебской губернии. Не исключено, что Якова Михайловича привлекли рассказы об “исторической родине”. И уж во всяком случае Голощекин лучше кого бы то ни было мог удовлетворить его интерес к сакральным истинам иудаизма, глубинной каббалистической “мудрости”, истолкованию и сути обрядов. Восполнить все то, чего не смогло дать Свердлову усеченное нижегородское воспитание.

    Жилось ссыльным в царской России в целом неплохо. От казны им отпускалось по 15 рублей в месяц, немалые по тем временам деньги. Крупская вспоминает, как Ленину в Шушенском на неделю забивали барана, а на следующую неделю, чередуясь, закупали телятину или говядину. Другое дело, что Ленин отбывал ссылку в Минусинском крае, сибирской житнице с великолепными природными условиями. В этом смысле в Нарыме было похуже. Места болотистые, неурожайные, продукты дороже. Зато Нарымский край считался “близкой” ссылкой. “Политических” тут после революционной вспышки было много. У них существовали свои легальные организации — библиотеки, кассы взаимопомощи, школы, столовые, пекарни, облегчающие жизнь. Не было никаких строгостей при проживании и этапировании к месту ссылки, “политические” свободно поддерживали как открытую, так и тайную переписку с Европейской Россией, с другими ссыльными.

    Да и оставались в Нарымском крае только те, кто не хотел бежать или кому было лень утруждать себя. Поскольку удрать было легче легкого. Ведь дополнительных сроков за побег не навешивали. Поймают — ну и вернут обратно. Да и что такое “побег”? Перепиливать решетки и пробираться по тайге звериными тропами тут не требовалось. Нужно было только раздобыть деньги, документы и доехать до железной дороги. Если тебя случайно не перехватят при этом, садись в поезд, и след простыл. Для подготовки побегов действовала своя, внутренняя “мафия” — вела организацию через те же библиотеки, кассы взаимопомощи. А документами беглые снабжались централизованно, через… Красный Крест. Либеральная интеллигенция по-прежнему благоволила революционерам и помогала им.

    Свердлов, как только разузнал обстановку, сообщил Новгородцевой, чтобы ждала его в Екатеринбурге. Она выехала на родину “в отпуск”, а в начале августа там появился бежавший муж. Они даже устроили себе небольшое турне. Отправились в Пермь, оттуда пароходом по Каме и Волге в Нижний Новгород, к отцу Свердлова — единственный раз, когда “блудный сын” посетил его. Может быть, хотел продемонстрировать жену. Или уточнить координаты Беньямина.

    Но насколько сердечной получилась встреча, Клавдия Тимофеевна дипломатично опускает. У отца уже была вторая жена, двое детей от нее, Александр и Герман. И умолчание Новгородцевой красноречиво дополняется фактами: в Нижнем революционныя чета задержалась лишь на пару дней. И в дальнейшем попыток заехать в гости к папе никогда не повторялось. Кстати, именно в это посещение, “товарищ Андрей”, видимо, познакомился с отцовским работником и родственниким Генрихом Ягодой. А где-то в Екатеринбурге или во время речного круиза Свердловы зачали ребенка.

    Якову Михайловичу успели сообщить явку в Москве к одному из руководителей местной организации. Но его по каким-то причинам в городе не застали. Клавдия, несколько раз ходившая на разведку, потыкалась в запертые двери, и супруги двинулись в столицу. Куда и прибыли в конце сентября. И выяснилось, что пока они путешествовали, властями была раскрыто и разгромлено большевистское подполье в Санкт-Петербурге. Впрочем, устроились без проблем. Поселились у Глафиры Окуловой, жены свердловского кореша Теодоровича. Клавдия вернулась на прежнюю работу, а Яков Михайлович связался с М.С. Ольминским, осуществлявшим контакты через Финляндию с зарубежными центрами.

    В ЦК обрадовались, что в Питере очень кстати появился опытный организатор, и теперь ему поручили восстанавливать уже столичные структуры. Значение этой работе придавалось огромное. Свердлову был дан свой, персональный шифр, переданы запасные, еще не проваленные явки. Большевистские эмигрантские лидеры в пересланных инструкциях требовали поддерживать контакты и с “легалами”, с социал-демократической фракцией III Государственной Думы. Но в партии шла жестокая внутренняя грызня, поэтому особое внимание Свердлова обращалось на легальные издания этой фракции — газету “Звезда” и журнал “Луч”. Следовало протолкнуть в редакции “своих” сторонников, потеснить конкурентов из других социал-демократических группировок.

    Свердлов участвует в пропагандистской кампании, развернутой разными партиями, в том числе большевиками, по поводу смерти и похорон Толстого. Собственноручно пишет листовку по данному случаю. Участвует и в кампании, связанной с внесением в Думу законопроекта об отмене смертной казни. Сделали это либералы, но и другие левые, в том числе социал-демократы, активно поддержали. Законопроект был заведомо непроходной. Смертная казнь в то время не была отменена ни в одном государстве. И закон, по сути — о безнаказанности извергов и террористов, Николай II и Госсовет никогда не утвердили бы, царь был все же умнее Ельцина.

    Но суть акции как раз и состояла в том, чтобы лишний раз выставить государя и российское правительство кровожадными варварами. Приложил к этому руку и Свердлов. Он писал: “Смертная казнь — великое зло, но держится оно на другом, еще более великом зле, которое теперь не устранить демонстрациями: оплот смертной казни — господствующий у нас политический строй, и протестовать против смертной казни — значит бороться с самодержавием… И лишь тогда, когда гигантский молот нашей политической и других организаций разрушит самодержавие, тогда мы возвысим свой голос против смертной казни вообще…” Это писал человек, который станет палачом и царя, и тех же либералов, и всего русского народа. Интересно, сам-то он вспомнит о своем “гуманизме” 6 — 7 лет спустя?

    Помощницей Свердлова во всех делах стала супруга. Она выступала и связной, и шифровальщицей. Ее даже и правоохранительные органы не воспринимали как жену. Питерское Охранное отделение сообщало, что “К.Т. Новгородцева оказывала “товарищу Андрею” активное содействие в партийной работе, выразившееся в получении на ее имя партийной корреспонденции Центрального Комитета Российской социал-демократической рабочей партии и исполняла при Свердлове обязанности секретаря”.

    Да и то сказать, отношения в революционной семейке царили, мягко говоря, своеобразные. Чтобы не рисковать самому, Яков Михайлович не спешил идти на переданные ему явки, а сперва посылал туда беременную жену. А если ее не возьмут, значит, “чисто”, тогда уж она от его имени договаривалась о прямых контактах. Но, несмотря на все меры предосторожности, особо разгуляться в Питере беглому не дали. Он успел здесь поработать всего полтора месяца. 14 ноября 1911 года взяли обоих, Свердлова на улице, а Клавдию дома, когда она, вернувшись с работы, села зашифровывать очередное его донесение в ЦК.

    Но меры пресечения для арестованных вновь получились очень и очень мягкими. За недостаточностью улик. Новгородцеву продержали три месяца под следствием. В ее деятельности “секретаря” особого криминала не нашли. Опять же и “непраздная”. И ограничились ее высылкой из столицы на родину, в Екатеринбург, под гласный надзор полиции. В связи с приближающимися родами Яков Михайлович часто писал ей из тюрьмы. Как она вспоминала: “Из его писем было видно, что он прочел много специальной медицинской литературы. Он давал мне в письмах квалифицированные советы по гигиене, по уходу за грудными детьми. И одновременно подробно разбирал проблему брака и рождения вообще, ссылаясь на Платона, Томаса Мора, Льва Толстого, на современных социологов”.

    Правда, столь трогательная забота о женушке и будущем отпрыске не мешала Свердлову прилагать длиннющие списки литературы, которую нужно переслать для него — книги Бебеля, Баруха Спинозы, Маркса, Лассаля, Финна, Парвуса, Бернштейна, однотомник Гейне на немецком языке и вообще “побольше немецких книжек”. Тот факт, что любимая супруга осталась без работы, а книги стоят недешево, его, судя по всему, не очень волновал. Как и то, что у женщины накануне родов и сразу после них есть несколько другие дела, кроме хождения по книжным лавкам. 4 апреля у них родился сын Андрей, а 5 мая состоялось решение министра внутренних дел — Свердлова сослать в Нарымский край на 4 года.

    Довезли его до Томска, откуда следовало плыть по Оби в Нарым. Меры охраны были совершенно детскими. Уже с дороги или из томской пересыльной тюрьмы Свердлов установил связи со здешней колонией ссыльных, договорился, чтобы ему организовали побег. 18 июня при посадке на пароход “Колпашевец” на пристань подошел ссыльный Туркин. “Товарищ Андрей” собирался удрать “со всеми удобствами”, даже чтобы не утратить при этом собственного имущества! И Туркину предстояло взять его чемоданчик. Пользуясь суматохой на пристани, Свердлов нырнул в толпу пассажиров и провожающих и был таков. Но Туркина, отирающегося возле вещей этапируемых и пытавшегося прихватить чемодан, задержали.

    Яков Михайлович тем временем исчез, успешно добрался до условленной “крыши” и спрятался. И все же от побега ему пришлось отказаться. Что в советской литературе свалили на врагов-меньшевиков. Вот, мол, сволочи, не снабдили “героя” деньгами и паспортом. В действительности история выглядела чуть иначе. Далеко не героически. Свердлов и впрямь готов был улизнуть, однако томская колония ссыльных возмутилась — ведь в таком случае он подставлял Туркина. Именно поэтому ему не дали денег и документов и вынесли решение отменить побег. Ему волей неволей пришлось подчиниться.

    Тогда Свердлов решил разыграть комедию. Деньгами ему товарищи по партии все-таки помогли, но только на проезд до Нарыма. И 22 июня он по почте отправил томскому инспектору письмо — что сошел с парохода “Колпашевец” купить что-нибудь на дорожку, “случайно опоздал” и со следующим пароходом “Василий Плещеев” отбывает “в город Нарым, где и явится к местным властям”. Конечно, власти на такое объяснение не клюнули. Осерчали. На следующей же пристани, в Колпашево, его сняли с парохода и посадили к каталажку в селе Тогур. Доложили томскому губернатору Грану, и поскольку за Свердловым уже числился один побег и попытка второго, он сделал единственное, на что имел право. Назначил для поселения самое отдаленное и глухое место, чтоб выбраться потруднее было — село Максимоярское (ныне Белый Яр) на притоке Оби реке Кеть.

    В Тогуре содержали Якова Михайловича вольготно — что такое сельский околоток с единственной камерой? Местные ссыльные к нему толпами в гости ходили. Он им о положении в России рассказывал, желающих бежать консультировал, связи давал. И просил подготовить ему самому побег из Максимоярского. Но сделать это оказалось не так-то просто. Туда добирались на лодках, по берегам — глухая тайга и болота. Уже и осень была на носу. Вскоре, оценив ситуацию, Свердлов отписал товарищам, что зимой бежать нечего и думать — это можно было сделать только на лыжах, а на лыжах он не ходок. 600 верст по зимней тайге не шутка, пропадешь ни за грош. Поэтому, мол, бежать надо только летом, на лодках…

    Максимоярское, или, как его еще называли, Максимкин Яр, было селом, затерянным в диких болотистых местах, оторванным от мира. Сюда и товары редко завозились, местное население порой страдало от перебоев с продуктами, питалось картошкой, черным хлебом и выловленной в реке рыбой. Но для Свердлова самым тяжелым фактором стало одиночество. В данный момент он здесь оказался единственным ссыльным. Правда, он и с местными жителями сразу перезнакомился, принялся налаживать приятельские отношения. Без дела его натура не могла. Хватался за все подряд. Взялся давать уроки хозяйке дома и еще одной девице, готовя их “на учительниц”, усердно лечил остяков (не имея никакого медицинского образования) и прослыл среди них “доктором”, задумал даже организовать самодеятельность и поставить с молодежью чеховского “Медведя”.

    Интересно отметить, что максимоярский священник о. Павел (Покровский) был первым, кто увидел в энергичном и контактном Свердлове нечто нехорошее. Черное, нечистое. А ведь Яков Михайлович был тут далеко не первым “политическим”. И, вроде, никакой агитации не вел, никакой революцией крестьян не соблазнял. Но почему-то выделил его о. Павел. В проповедях предостерегал людей от общения с ним, называл его “искусным ловцом человеков в сети диавола”. Ну да на открытые изобличения “товарищ Андрей” ответил по-своему. Подговорил неграмотных старшин четырех остяцких родов и от их имени написал донос на священника. Дескать, пьянствует, служит плохо, остяков обижает. А вместо подписей старшины поставили под кляузой свои родовые значки-тамги. Хотя, может, и сам Свердлов их нарисовал, кто проверит в Томске, за тысячу километров?

    Но поединок между Яковом Михайловичем и о. Павлом так и остался незавершенным. В Максимоярском Свердлова в первый раз (но не в последний) прихватила совершенно непонятная болезнь. Депрессия, бессонница, апатия. Впервые в его письмах сквозит не то что хандра, а откровенная паника. 20 декабря он пишет: “Ночь почти не спал… Голова работает так плохо, что не сразу смог решить задачки пустяковой, которую задал своим ученицам, прервал занятия и отпустил их. Вчера было так плохо, что охота была заплакать, заохать, не мог заснуть, напрягал все усилия, чтобы не распуститься, сдержал себя…” Через пару дней: “Ночь не спал, к вечеру стало еще хуже… Лихо мне, ох как лихо! И ни одной близкой души, хроть пропади совсем, и не узнает никто скоро…”

    Может быть, он симулировал или сгущал краски, чтобы ему помогли вырваться из “дыры”? Мне представляется, что нет. Что ему действительно стало там плохо. Он описывал такое свое состояние уже и позже, пост-фактум, когда все было позади, и надобность в симуляции отпала. И знаете, какое складывается впечатление? Что он уже не мог существовать без кипучей деятельности, без готового подчиняться и повиноваться ему окружения. И, несмотря на присущую ему колоссальную энергию, он как будто и черпал ее извне! От окружающих! А в Максимоярском даже при попытках вести “общественную” работу оказывалось не то. Необходимой ему отдачи он не получал. И стал чахнуть, загибаться.

    Однако пропасть ему, конечно, не дали. Вся колония ссыльных, получая из Максимоярского отчаянные крики души, экстренно и во весь голос забила тревогу. Нарымскому приставу и томскому губернатору посыпались петиции и требования: человек болен, необходимо срочно перевести его в более цивилизованные места! А это было опасно. Вдруг и впрямь помрет? Ведь тут же вся либеральная пресса, Дума, всевозможные “правозащитники” хай поднимут. Комиссии, ревизии поедут. Да и собственное начальство неизвестно как себя поведет. С большой вероятностью подставит подчиненных. И сам же крайним окажешься. Нет уж, местные власти предпочли перестраховаться. Уже 30 декабря пристав Овсянников направил губернатору просьбу перевести Свердлова куда-нибудь поближе. 14 января Гран удовлетворил ее. И в начале февраля Якова Михайловича в спешном порядке, выделив для дальней поездки стражников и лошадей, примчали в Нарым.

    А тут он был не один. Тут жило около трехсот ссыльных. И “товарищ Андрей” оживает и поправляется мнговенно! Как рыба, после пребывания на суше возвращенная в воду. Он снова бодр, энергичен, никаких приступов! Он снова в своей стихии. Агитирует, спорит, участвует в диспутах, сходках, рефератах. Побывал под кратковременным арестом в связи с участием в организации первомайской демонстрации, возили в Томск для дознания. После чего перевели в Колпашево. Но и тут была многолюдная колония, 350 ссыльных, и Свердлов по-прежнему живет привычной для него жизнью.

    В Нарымском крае он познакимился и с сосланным сюда Сталиным. Который, правда, почти здесь не задержался. Прибыл в конце июля, а в августе бежал. Свердлов тоже не намеревался устраиваться надолго. Писал жене: “Встретимся скоро, но не в Сибири”. Да, даже и пересылка такой информации оказывалась возможной — открыто, по почте.

    В конце августа Свердлов и другой ссыльный, Капитон Каплатадзе (его Яков Михайлович прихватил с собой за мускульную силу и умение грести), дали деру из Колпашево на маленькой лодке — обласке. Из Томска в это время шел по реке пароход “Тюмень”, должен был причалить у лесной пристани загрузиться дровами. А команде приплатили и договорились, что беглецов примут на борт и довезут до Тобольска. Свердлов и Каплатадзе направились вверх по течению Оби, к этой самой лесной пристани. Но погода портилась, налетел ветер, началась буря. Река рызыгралась, и лодку понесло не вверх, а вниз по реке. Спасли бежавших лишь два фактора. Первый — их физическая выносливость. Они смогли продержаться и бороться с волнами довольно долго, пока лодку снесло аж на 80 верст, до следующего большого села, Парабель. Где она и перевернулась. Вторым фактором стал очень громкий голос Свердлова. Крестьяне с берега услышали его крики, выплыли на реку и спасли утопающих.

    Полиция их, разумеется, арестовала. 31 августа привезла в Нарым. Посадили в каталажку, но горячо и дружно заступились ссыльные — да вы, мол, посмотрите, какие они измученные и обессиленные, совсем больные. Пусть пару дней отлежатся на квартире, а уж потом вернете под арест, будете разбираться с побегом. Пристав благородно согласился пойти навстречу, разрешил. Однако у Свердлова насчет “благородства” были свои понятия. Привезли “обессиленного” и “больного” с каталажки на квартиру, и он сразу же, 1 августа, удрал. Разжился чужой одеждой, сумел попасть на пароход “Сухотин”, шедший в Томск (опять по договоренности с командой или с капитаном).

    Но уж на такой наглый вызов местные власти отреагировали мгновенно, всю полицию, всех стражников на ноги подняли. А где же еще искать, как не на пароходе? Когда “Сухотин” причалил в Колпашево, начали обыск и в одной из кают первого класса Свердлова обнаружили — прятался под койкой. Снова арестовали, отправили в Томск. Где уже и не знали, что с ним делать-то? Навешивать новые наказания губернатор не имел права. Держать в тюрьме — тоже. Он к ссылке был приговорен, а не к крепости. А отправь на поселение — сбежит.

    И как раз в этот момент в Сибирь вдруг прикатила Новгородцева с ребенком. Обеспокоилась, что муж обещал скоро быть, а все не появляется, вот и решила сама приехать к нему. Разузнала, где он находится, обратилась в жандармское управление. Ох уж обрадовалось начальство! Жена, да еще и с сыном! До того обрадовалось, что впервые официально, в документах, признало ее супругой Свердлова, хотя они нигде не были зарегистрированы. Раз семья тут будет, значит, уже не сбежит!

    Власти, подумывавшие о том, чтобы отправить Якова Михайловича обратно в Максимоярское, даже отказались от этой идеи. Начальник жандармского управления самолично подал губернатору рапорт: “Почтительнейше ходатайствую о поселении Свердлова, ввиду окончания навигации, в с. Парабель; к Свердлову прибыла жена Клавдия Тимофеевна Новгородцева с полуторагодовалым ребенком, которая предполагает остаться с Свердловым в ссылке добровольно”. Томские жандармы с огромным облегчением усадили воссоединившееся семейство на пароход “Братья”, последний в эту навигацию, и отправили в Парабель.

    Но… начальство-то любезничало и пошло на послабления, исходя из своей психологии. То есть обычной человеческой психологии. А не психологии свердловых. А он как раз на этом и сыграл. На том, что побега от него теперь не ждут. В канун праздника Св. Николая Чудотворца за две бутылки водки его соратники-ссыльные подрядили крестьянина дядю Семена, чтоб в санях домчал Якова Михайловича до Колпашево. Нашлись добровольцы подпоить “ради праздника” деревенских стражников, чтоб не сразу хватились.

    Свердлов благополучно бросил в Сибири приехавшую к нему семью и укатил. От Колпашево у ссыльных была отлажена “веревочка” — доверенные крестьяне-ямщики, за плату довозившие беглых от одного к другому. “Товарищ Андрей” по этой эстафете за день-два доехал до Томска, сел в поезд — и ту-ту-у!..

    Глава 8 ВРАГИ ВНУТРЕННИЕ И ВНЕШНИЕ

    Реформы росийской государственности достраивались в 1906 — 1907 годах. В феврале 1906 г. Государственный совет был реорганизован во вторую, верхнюю палату парламента, причем в него отныне входили не только назначаемые, но и избираемые лица. Совет министров превратился в посточнно действующий орган, возглавлявший работу по управлению страной и рассматривавший законопроекты перед внесением в Думу. В апреле 1906 года были опубликованы “Основные государственные законы Российской империи” — фактически конституция, установившая, что царь осуществляет власть в единении с Госсоветом и Думой, и определившая прерогативы императора: пересмотр основных законов, высшее государственное управление, руководство внешней политикой, верховное командование вооруженными силами, объявление войны и заключение мира, право чеканки монеты, увольнения и назначения министров, помилования осужденных и общей амнистия, объевления местности на военном и исключительном положении. А поскольку I и II Думы оказались совершенно неработоспособны, то 3 июня 1907 г. Столыпин провел новые избирательные законы, которые в общем-то и завершили фундамент реформ.

    Но корни революции и вражеской подрывной деятельности выкорчеваны не были. Можно ли говорить о какой-то стабильности и безопасности государства, если главарю террористической группировки давали 2 года или льготные ссылки? Св. праведный Иоанн Кронштадтский предупреждал в 1907 году: “Царство русское колеблется, шатается, близко к падению. Если в России так пойдут дела и безбожники и анархисты-безумцы не будут подвергнуты праведной каре закона, и если Россия не очистится от многих плевел, то она запустеет, как древние царства и города, стертые правосудием Божиим с лица земли за свое безбожие и беззаконие. Виновно и высшее правительство, потворствующее беспорядкам. Безнаказанность в России в моде, ею щеголяют… Везде измена, угроза жизни и государственному имуществу… Бедное Отечество!..”

    Были и силы, на которые власть еще могла опереться. Армия, казачество. Да и подавляющее большинство народа. Сами по себе, по инициативе снизу возникали патриотические организации: Союз Русского Народа, Союз Михаила Архангела, Союз Русских Людей, Русская монархическая партия, Общество активной борьбы с революцией, Союз Русских Православных Людей. Те самые, кого поныне презрительно зовут “черносотенцами”. Но это слово не было оскорбительным. К “черным сотням” на Руси издревле относили свободных горожан — торговцев, ремесленников, мастеровых, а к “черносошным” — свободных крестьян. “Черными” они значились из-за того, что платили налоги, в отличие от “обельных”, освобожденных от налогов крепостных и холопов.

    Союз Русского Народа, объединивший все перечисленные организации, имел свои отделения в 66 губерниях. Во главе его встали доктор Дубровин, художник Майков, купец Баранов, мещанин Полторацкий, помещики Пуришкевич и Марков. В Союз входили много выдающихся деятелей Церкви, известные общественники, писатели, журналисты. Записывались крестьяне, мелкие служащие, рабочие. И численность Союза достигла 3 миллионов человек! Куда там всем революционным партиям вместе взятым!

    Один из руководителей патриотов, астраханский купец Тиханович-Савицкий, говорил, обращаясь к либералам: “Грозный призрак Союза Русского Народа, который вас так страшит, не призрак, это — тот самый русский народ поднимается, над чувствами которого вы издевались; и который потребует скоро вас к ответу. Это встает грозный Мститель за поруганную честь России, за ее растоптанное вами знамя. Ни ваша злоба, ни ваши вопли, ни хватанье за правительство не остановят могучий рост Мстителя. Он освободит Россию от вас и выведет ее на тот путь истинной свободы народной, на котором не место вам, презренным обманщикам! Русь идет! Расползайтесь, гады!”

    Да, Союз и мыслился не как политическая партия, а как весь народ. Выдвигалась программа — поставить во главу угла ценности Православия и Самодержавия, распустить Думу, созвать вместо нее Земский Собор. И с опорой на “всю Землю” навести порядок на Руси, восстановить истинную православную монархию. Царь принимал Дубровина и некоторых других руководителей, выслушивал, с благодарностью принял и иногда носил значок Союза. Но не более того. Ни малейшей поддержки сверху могучая народная инициатива не получила.

    Государь, аристократия, правительство, чиновничество сами оказались заложниками той системы европеизации и “просвещения”, которая давно уже внедрялась в Россию с Запада. Николай II, судя по всему, просто не видел, как можно опереться на массовую организацию. И не хотел новых беспорядков, столкновений, крови. Немножко успокоилось — вот и хорошо. Правительство и органы правопорядка откровенно боялись Союза (хотя он оказывал добровольную помощь полиции). Да и что скажет Европа? Опять начнет вопить и хаять русские власти. Чего не желали ни царь, ни его министры.

    Даже горячий патриот Столыпин был по своему мировоззрению “западником”. И если разобраться, то все его реформы носили чисто либеральный характер! Но не в плане революционности, а в плане ориентации на европейские модели. Кстати, и его жесткость в борьбе с революциями этому не противоречила. Западные государства никогда не церемонились с собственными смутьянами. При подавлении Парижской Коммуны маршал Мак-Магон казнил не тысячу революционеров, как было в России, а 20 тысяч. За неделю. И никто не клеймил его “палачом” и “убийцей” — наоборот, громадным большинством избрали президентом страны.

    Правительство взялось резко прижимать деятельность Союза. Да и царь в данном отношении не хотел ссориться с “общественным мнением”. Инициативы на местах пресекались, возводились всякие искусственные барьеры и препоны, собрания не разрешались, газеты штрафовались. Судебные органы, прокуратура, адвокатура, насквозь пропитанные либералами, устраивали травлю черносотенных организаций и деятелей, их засыпали судебными исками. В общем происходило то же самое, что происходит и в нынешней России с любой искренней патриотической инициативой. На словах — хорошо, молодцы. А на деле — нет, не стоит. А то ж сразу и телеканализация завоняет, и буши с кондолизами райсс и евреопарламентами что скажут?

    От Союза отступилось и “просвещенное” руководство Церкви, Синод принял решение о выходе всех священнослужителей из патриотических организаций. И произошло то, что должно было произойти при подобном отношении. Ведь миллионы простых граждан выступали не против Церкви, а за нее. Не против верховной власти и правительства, а за них. Они же не могли вступать в борьбу с теми, кого хотели поддержать! Не могли сами превратиться в революционеров! И могучее движение, грозившее смести врагов России, быстро стало глохнуть.

    Кстати, и столыпинские военно-полевые суды функционировали совсем не долго. По своим правам казнить захваченных с оружием в руках, попавшихся на подготовке терактов, они карали только мелкую сошку. Не был осужден ни один из политических руководителей заговоров, ни один из руководителей боевых организаций. А потом под давлением отечественной и мировой “общественности” и эту меру поспешили свернуть.

    Но тем не менее, даже достигнутая, относительная стабилизация и порядок сказались на состоянии России благотворно. После революции в стране возобновился бурный экономический подъем. Всего же за 13 лет перед Первой мировой войной объем промышленного производства вырос втрое, а по некоторым показателям прирост получился просто баснословным. Так, химическое производство возросло в 48 раз, добыча угля — почти в 700 раз, нефти — почти в 1500 раз. Между 1890 и 1914 гг объем внешней торговли утроился, достигнув 3 млрд руб. В сферах текстильной, легкой, пищевой промышленности Россия полностью обеспечивала себя и вывозила товары на внешний рынок. Она занимала первое место в мире по производству и экспорту зерна. Лидировала в Европе и российская текстильная промышленность, а экспорт ее в Китай и Иран превышал британский. Одно из ведущих мест наша страна удерживала по производству и экспорту сахара. Развивалось машиностроение — 63 % оборудования и средств производства изготовлялись внутри страны.

    По темпам роста промышленной продукции и производительности труда Россия вышла на первое место в мире, опередив США, также переживавшие период бурного расцвета. А в целом по уровню экономического развития она уступала только Англии и Германии, догнав Францию, Японию и шагая вровень с Америкой. По объему производства она занимала четвертое, а по доходам на душу населения пятое место в мире. Впрочем, эти сопоставления на самом деле являются некорректными. Ведь в экономические системы западных держав оказывались включены и их колонии, и за их счет обрабатывающая промышленность метрополий получала высокие валовые показатели. А вот “души населения” колоний в расчет не принимались. И надо думать, что если бы к Англии добавить население Индии, Бирмы, Египта, Судана, Южной Африки и т. д. и т. п., то реальная цифра валового продукта и доходов на душу населения стала бы куда ниже российской.

    Начало ХХ века было поистине “серебряным веком” русской культуры. Вспомните, сколько в это время жило и творило величайших художников, писателей, поэтов, композиторов, музыкантов, архитекторов… Был принят закон о всеобщем начальном образовании. В нашей стране раньше, чем в США и ряде европейских стран было введено социальное страхование рабочих.

    Что качается политических реформ, то Россия, как и виделось реформаторам, действительно превратилась в государство европейского типа. Ее граждане имели примерно тот же объем прав и свобод, что в других великих державах. Да, избирательное право было еще не всеобщим — но всеобщим оно в начале ХХ века не было ни в Англии, ни в США, ни во Франции, везде ограничиваясь системами цензов, социальными, имущественными, половыми, национальными и т. п. барьерами. В России действовало до 50 политических партий, в Думе были представлены даже большевики и эсеры.

    Запрещалась только экстремистская и террористическая деятельность. Ну да ведь это вполне нормальное явление. Для сравнения, в других странах под “антигосударственными” или “антиобщественными” понимались деяния очень широкого спектра. Скажем, подавление вооруженной силой не только демонстраций, а даже забастовок широко применялось и во Франции, и в Германии, и в Италии, и в Швейцарии. В России к таким выступлениям относились намного терпимее — в Швейцарии и Германии забастовщиков без разговоров угощали пулями, а во Франции в 1910 г. бастующих железнодорожников принудительно поверстали в солдаты. Существовала в России и свобода слова. Предварительная цензура была отменена. Осталась лишь карательная — возможность наложения штрафов или закрытия изданий за те или иные противозаконные публикации, но и это практиковалось во всех государствах.

    И все же обретенные европейские “свободы” не принесли России ни мира, ни гражданского согласия. Либералам и социалистам их оказывалось отнюдь не достаточно, и Дума находилась в вечной оппозиции к верховной власти и правительству. Почему? А она просто добивалась другой формы государственности. Чтобы правительство формировалось парламентским большинством и было ответственно перед парламентом. Хотя подобная структура власти и сейчас принята далеко не везде — она существует в Англии, а в США и Франции — нет. Но русских либералов интересовал только такой вариант. Чтобы самим получить возможность дорваться до власти. И их очень обижало, что при формировании очередных кабинетов царь предпочитает выбирать администраторов-профессионалов, а не думских болтунов.

    Поэтому воспринимать возню либеральной оппозиции как борьбу “демократии” против остатков “абсолютизма” глубоко ошибочно. Взять, скажем, вопрос — кто мешал Столыпину при проведении его либеральных аграрных реформ? “Реакционеры”? Черносотенцы? Вот уж нет. Дума! А кто так и не дал Столыпину ввести земства в западных губерниях? Опять Дума! Только лишь из-за того, что инициатива исходила “сверху”. То есть, борьба-то шла не за демократию, а за власть — со стороны тех, кто ее не имел, но хотел иметь. Причем российская политическая борьба имела еще одну характерную особенность. В своих нападках на власть отечественные оппозиционеры постоянно апеллировали за рубеж, к западному “общественному мнению”. И всегда находили там понимание. Словом, и в этом отношении происходило то же самое, что творится сейчас.

    Кроме думских методов, оппозиция практиковала и нелегальные. Ширилась закулисная возня либералов, подрывная деятельность социалистических партий. Активизировалось масонство, включавшее в себя тех же самых либералов и социалистов. Приведу выдержку из работы Б.Башилова “История русского масонства”: “В период между революцией 1905 года и военным переворотом 1917 года в России работало большое число масонских ритуалов: 1. Русские ложи тайного Новиковского мистического масонства. 2. Русские ложи розенкрейцеров. 3. Ложи реформированного Папюсом мартинистского масонства. 4. Русские ложи “Великого Востока Франции”. 5. Русские ложи “Великой ложи Франции”. 6. Русские ложи, находившиеся в повиновении Высшего совета старинного шотландского масонства. 7. “Думское масонство”, отказавшееся от всякой мистики и обрядности, носившее чисто политический характер и находившееся в повиновении “Великого Востока Франции”. 8. Русские ложи ордена “Добрых Храмовников”. 9. Русские ложи ордена Филалетов. 10. Украинские ложи розенкрейцеров. 11. Ложи “Великой ложи Украины”… 12. Польские ложи различных повиновений. 13. Ложи еврейского ордена “Бнай Брит”. 14. Немецкие ложи в прибалтийских губерниях. 15. Финские ложи в Княжестве Финляндском. 16. Ложи грузинские, эстонские и других национальностей, среди которых мировое масонство всячески стимулировало, как и среди малороссов, сепаратистские стремления”.

    Итак, мы снова сталкиваемся с картиной глобального масонского заговора, разъедавшего Россию. И предопределившего ее падение? Стоп, вот здесь хотелось бы предостеречь читателя от слишком упрошенного взгляда. Действительная историческая картина была отнюдь не “двухцветной” и отнюдь не простой.

    Как уже отмечалось, масонство представляет собой “сеть”, но не спаянную и монолитную когорту соратников и единомышленников. Допустим, что общего между такими масонами, как князь Львов, Керенский и Троцкий? Союз между ними (весьма условный) возможен был только до падения царя. А когда Львов возглавил Временное правительство, он стал непримиримым врагом для рвущегося к власти Керенского. Как и Керенский для Троцкого. В России возникали и “дикие ложи” в нарушение всех масонских правил. То есть не учреждаясь от других, вышестоящих лож, а создаваясь сами по себе, явочным порядком. И правила устанавливали сами, преступая традиции “вольных каменщиков”. Например, принимая в ложи женщин или широко пропагандируя свою деятельность (что в масонстве категорически не допускается).

    Наконец, когда мы сталкиваемся с описаниями всеохватывающего масонского могущества, стопроцентно верить им не рекомендуется. Даже если они основаны на собственных масонских данных. Потому что одно из главных средств “вольных каменщиков” — ложь. В том числе и о себе. При этом реальные тайны, будьте уверены, чаще всего остаются тайнами. А вовне распространяется только та информация, разглашение коей нужно самим масонам.

    И зачастую они сами о себе распускают преувеличенные слухи — дабы создать соответствующее впечатление. Пусть уважают и боятся. Бывает и откровенное вранье отдельных масонов ради персонального самовосхваления. Так, в эмиграции Керенский и Кускова разразились мемуарами, явно стараясь всего навсего набить себе цену. Уж такого наплели о своих тайных связях и былом всесилии, что непонятно становится — как же они очутились за бортом, на “политической свалке”?

    Отметим и еще один метод. Точно так же, как КГБ иногда очернял своих врагов и подрывал их позиции, запуская утки о их работе… на КГБ, так и масоны нередко практиковали этот метод. Подобным образом они, например, залили грязью генерала Михаила Васильевича Алексеева. Который на самом-то деле крепко насолил масонству, как международному, так и внутрироссийскому. Его конфликт с международным масонством касался связей Франции и Румынии. В обеих странах правительства состояли из “вольных каменщиков” родственных лож, именно этим объяснялась горячая “любовь” двух государств. И когда Франция, несмотря на противодействие Алексеева, втянула Румынию в войну, наобещав ей немыслимые выгоды, на Россию пошло колоссальное давление, требования снимать войска с других фронтов и перебрасывать на помощь румынам. Михаил Васильевич на давление не поддался. И царя убедил не поддаваться. Но катастрофу Румынии ему не забыли.

    А внутренним масонам он прижал хвост в 1916 г., выдвинув проект диктатуры тыла, наведения порядка и жесткой борьбы с дезорганизаторами России. Дожать до введения диктатуры ему не удалось, царь на это не согласился, но Алексеев создал особую следственную комиссию генерала Батюшина, в короткий срок пересажавшую ряд вредителей-олигархов: банкира и медиамагната Рубинштейна (что вызвало скандал на уровне Гусинского) промышленников Шапиро, Раухенберга, Шполянского, сахарозаводчиков Бабушкина, Гепнера и Доброго. Когда же на комиссию покатили бочки купленные либеральные юристы, Алексеев прикрыл ее своим именем, направив министру земледелия и опубликовав в “Правительственном вестнике” официальное уведомление: “Моим распоряжением были арестованы сахарозаводчики Израиль Бабушкин, Иоволь Гепнер и Абрам Добрый за противодействие снабжения армии сахаром, умышленное сокращение выпуска сахара и злонамеренный вывоз сахара за границу…” Достаточно сказать, что после Февральской революции все арестованные очутились на свободе, а члены комиссии Батюшина — за решеткой. А вот Алексеева за такие его действия исподтишка произвели в “масоны” и даже в руководители “военного заговора”, обгадив его имя, а потом и память.

    Если же разбирать реальные факты, то общее разъедание государства — было. Но представлять дело так, будто кругом, во всех государственных и политических структурах внедрились одни масоны, заняли все ключевые посты и вредительствовали, глубоко неверно. В Думе среди депутатов было 30 масонов. Меньше 10 %. Но оппозиционным было подавляющее большинство Думы! Поэтому неча на одних масонов пенять. Ох как у многих деятелей, никогда в жизни не имевших отношения ни к каким ложам, тоже оказалась “рожа крива”. Поскольку гораздо более опасным и губительным оказывалось не прямое, а косвенное воздействие масонства. А именно — пропаганда. Она во все времена являлась мощнейшим оружием “вольных каменщиков”, обрабатывая и формируя так называемое “общественное мнение”. А на Россию она шла уже два столетия подряд. Под флагами “просвещения”, “цивилизованности”, “свободомыслия”, “прогрессивных” учений и теорий.

    И добивалась куда большего, чем вовлечение в ложи десятка-другого неофитов. Она заражала сотни тысяч людей. Ослабляла национальные устои всего народа. Особенно верхушки. Не сразу, постепенно, исподволь, год за годом, десятилетие за десятилетием. И добивалась своего. Дворянство, интеллигенция, буржуазия по-преженему оставались православными, но многие начали смотреть на посещение храма просто как на красивую традицию. Зачитывались бестселлерами масона Ренана, “объяснявшего” Евангелия и Деяния Апостолов с рациональной позиции. Запоем глотали книжки Ницше, Папюса и прочих антихристианских авторов. Увлекались спиритизмом, оккультизмом, астрологией, хиромантией. А как согласовать с Православием возникшую среди молодежи моду на самоубийства?

    У рабочих вера была покрепче, но и они начинали смотреть сквозь пальцы на то, что их дети обходят стороной церкви, а вместо этого тянутся в социалистические “рабочие школы” — что ж, дело молодое, пусть “просвещаются”, авось в люди выйдут.

    Конечно же, все россияне искренне считали себя патриотами. Но при этом интеллигенция и студенты переписывали друг у друга стихи Веневитинова:

    “Грязь, вонь, клопы и тараканы,
    И надо всем хозяйский кнут,
    И это русские болваны
    Святым отечеством зовут…”

    И восторгалась ими, это было “модно”. Как и сочувствие “революции”. Это вошло на уровень “общепризнанного”, делить все явления на “реакционное” и “прогрекссивное”. Причем отождествить “прогрессивное” с либерализмом и западничеством. Как ни крути, снова напрашивается сравнение с сегоднящним днем, когда народ под влиянием пропаганды признает некие “демократические ценности”, хотя никто их в глаза не видел, кроме кучки воров. И хотя львиная доля россиян не получила от демократии ничегошеньки, кроме бед и несчастий.

    Ну а в начале ХХ века такая “общепризнанность” взглядов привела к тому, что любой человек, ежели сам себя считал “прогрессивным” и хотел выглядеть таковым в глазах окружающих, перенимал и либеральные взгляды. А взглянув на деятельность либеральных партий, нетрудно прийти к выводу — какая разница, кто там у них был масоном, а кто не был? Все в одну дуду дудели, все были оппозиционными царю и правительству.

    Но все же оппозиционные течения были разнородными. И в целом нельзя говорить о простой “арифметической сумме” всех антироссийских сил. Скорее, о их “геометрическом”, “векторном” суммировании. Так, большинство либералов, конечно, не желало крушения России. Напротив, они были уверены, что стоит им получить власть, как страна под их мудрым руководством еще больше усилится, чем при царе. А “Запад нам поможет”. Сепаратистов интересовало отделение их регионов. Плюс максимальное ослабление России, чтобы она не смогла подавить отделения. Поэтому их планы и планы либералов не совпадали. Социалистов интересовала не только борьба с самодержавием, но и последующая борьба с либералами. За власть. Поэтому они блокировались с кем угодно, в том числе с сепаратистами. А были и силы, желавшие не либерализации, не ослабления России, а однозначного ее крушения. Но либералы в своей слепоте этого не видели, охотно идя на союз с революционерами всех мастей. Желая использовать их как инструмент давления на власть и наивно полагая, что смогут держать их под контролем.

    Однако и революционные движения отнюдь не были едиными! Напротив, в ходе революции, во время последующей “реакции” они кололись и дробились. По поводу программ, по поводу стратегии и тактики, а нередко просто из-за взаимоотношений лидеров. Социал-демократы перессорились с эсерами, эсеры — с народными социалистами и т. д. и т. п. Если спуститься на уровень ниже и взять одну партию, социал-демократов, то и внутри нее единством не пахло. Были большевики, меньшевики, независимо от них держали себя сторонники Троцкого.

    Но даже и среди большевизма единства ничуть не наблюдалось. Он делился и почковался на множество группировок и группировочек, и Ленин являлся лидером только одной из них. А были и “ликвидаторы” (сторонники ликвидации нелегальных организаций и борьбы легитимными средствами), “отзовисты” (сторонники отзыва своих депутатов из Думы и перехода к сугубо нелегальной борьбе), “примиренцы” (Зиновьев, Каменев — сторонники примирения с Троцким), “правдисты” (группировавшиеся вокруг редакции “Правды”, чья позиция во многом расходилась с ленинской), “богдановцы” (Луначарский и др., соединявшие большевизм с мистикой и богоискательством), были и “ультиматисты”, “впередовцы”, “красинцы”…


    И все они ожесточенно грызлись между собой. Такое положение в партии было, конечно, ненормальным. И если в 1906 году на IV съезде произошло формальное объединение различных ветвей социал-демократии, то теперь большевики-ленинцы предприняли противоположную попытку. Сплотиться самим и отмежеваться от “чужих”. Троцкий начал организовывать международную социал-демократическую конференцию в Вене. Но Ленин в противовес ему созвал в январе 1912 года свою конференцию, в Праге. Она приняла резолюции, осуждавшие прочие группировки, клеймившие их “оппортунизм”, и избрала свой, большевистский ЦК.

    Ради солидности, чтобы создать более весомый орган, противостоящий оппонентам, формировался этот ЦК наскоро, без особого разбора. Навводили тех, кто под руку подвернулся и казался “верными”. Членом ЦК стал, например, полицейский провокатор Малиновский. Вошел в высший орган партии и столь сомнительный тип, как Шая Голощекин, очутившийся к этому времени за рубежом и попавший на конференцию непонятно от кого. Для непосредственной работы внутри России было образовано еще и Русское бюро ЦК. Тоже скомпонованное из случайных лиц, “на живую нитку”. А чтобы сделать эти органы более гибкими (и опять же, более солидными в количественном отношении) было решено пополнять их путем кооптации. Не собирать же каждый раз конференции — это дорого, накладно, хлопотно. Подобная практика и установилась. Вводились те или иные активисты, в том числе находившиеся в России. На одном из первых заседаний в ЦК был кооптирован Сталин.

    Но, рассмотрев лагерь “внутренних” врагов Российской империи, надо коснуться и внешних. То есть, по большому счету, мирового масонства. Хотя еще раз подчеркну, что структуры “вольных каменщиков” многослойны. И их позиции в описываемое время были совершенно неоднозначны. Во Франции и Англии масоны составляли весомую силу в правительствах и парламентах. Их ослабление России никак не устраивало. Это было бы для них смертельно. В воздухе пахло войной, один за другим следовали то Марокканские, то Балканские кризисы. Но Франции и Англии была нужна Россия послушная, легко регулируемая. Чтобы не выдрючивалась из-за своих национальных интересов, как впоследствии это делал Алексеев. И Франция с Англией двурушничали. Одной рукой выделяли царскому правительству займы, кредиты, демонстрировали дружбу и поддержку на международной арене. А другой рукой вскармливали и подзуживали либеральную оппозицию. Которая в своем оголтелом “западничестве” давно уже пела с голоса Парижа и Лондона.

    Однако сильная Россия была нужна Парижу и Лондону только до поры до времени. Поэтому, так сказать, “третьей рукой”, они заигрывали и с сепаратистами, и с социалистами. Хотя российские сепаратисты понимали, что от Англии и Франции реальная поддержка им в ближайшем будущем не обломится. И ориентировались в основном на Германию. По пути с потенциальной военной противницей России, Германией, было и еврейским ложам. Но даже и в “союзных” западных державах промышленных и финансовых магнатов встревожили бурные успехи нашей страны в развитии экономики. И начался новый виток по активизации антироссийской подрывной деятельности.

    Инициаторами выступили уже упоминавшиеся крупные американские банкиры и иерархи ложи “Бнайт Брит” Якоб Шифф, Соломон Лоеб, Кун. В США в 1912 г. состоялся сионистский съезд, на котором Лоеб призвал: “Собирайте фонд, чтобы посылать в Россию оружие и руководителей, которые научили бы нашу молодежь истреблять угнетателей, как собак. Подлую Россию, которая стояла на коленях перед японцами, мы заставим встать на колени перед избранным от Бога народом”.

    Была создана особая организация для развертывания борьбы с Россией и Самодержавием. Начинание охотно поддержал видный британский банкир лорд Мильнер, один из руководителей “Великой национальной ложи Англии”. Примкнул и близкий ему клан Ротшильдов — британских, французских и австрийских банкиров. И германские банкиры Варбурги, родственные Ротшильдам… Якоб Шифф поддерживал и укреплял отношения с заметными российскими оппозиционерами — Керенским, Милюковым, Аладьиным.

    И в это же время произошло маленькое, почти незаметное событие в партии большевиков. В ЦК был вдруг кооптирован Свердлов. С какой стати его решили ввести в руководящий орган партии, непонятно. Он все еще находился в ссылке. То есть как бы кооптировали “мертвую душу”. Кто предложил его кандидатуру, тоже неясно. Протоколы тогда велись отрывочно, а то и вообще никак. Может быть, Голощекин приятеля вспомнил? Как бы то ни было, решение было принято. А в конце 1912 года “товарища Андрея” заочно ввели и в состав Русского бюро ЦК. Можно ли считать, что внезапное возвышение Свердлова и активизация “сил неведомых” совпали по времени случайно? Или…?

    Глава 9 ТУРУХАНСКАЯ ГЛУБИНКА

    В Петербург Свердлов добрался в конце декабря 1912 года. Здесь уже полгода издавалась легальная “Правда”, а в октябре прошли выборы в IV Государственную Думу, где возникла целая фракция большевиков — Бадаев, Муранов, Петровский, Малиновский, Самойлов, Шагов. В столицу к этому времени переехала и сестра Якова Михайловича — Сарра, она получила медицинское образование и начала работать врачом. Через сестренку “товарищ Андрей” наводит контакты все с тем же М.С. Ольминским — для связей с зарубежьем, с большевиками-думцами, с редакцией “Правды” — Еремеевым, Бонч-Бруевичем, Молотовым, Савельевым, Самойловой. Узнает, что сам он уже не только член ЦК, но и член Русского бюро ЦК.

    Ленин и его соратники появлению в Питере Свердлова очень обрадовались. Дело в том, что легалы из “Правды” вызывали массу неудовольствия в эмиграции. Они стали вести себя как обычная редакция газеты. Публиковали то, что сами считали нужным, формировали номера по собственному разумению, задавали настрой по собственному усмотрению. Видели события совершенно иначе, чем из Женевы, и освещали их отнюдь не так, как хотел бы Ильич. А вокруг “Правды” и фракции Думы складывалась и особая партийная группировка “правдистов” руководствовавшаяся тем направлением, которое определяла газета.

    И Ленин надеялся, что столь радикальный революционер как Свердлов сможет стать его “руками” и навести желательный порядок. Он писал Якову Михайловичу: “…Дела в Питере плохи больше всего оттого, что плох “День” (условное название “Правды”)… Если верно, что №№ 1-й и 3-й или 3-й и 6-й стоят за осторожность с реформой “Дня”, т. е. за промедление изгнания теперешних редакторов и конторы, то это очень грустно (под номерами указаны депутаты Думы, 1-й — Бадаев, 3-й Малиновский, 6-й — Петровский) … Необходимо посадить свою редакцию “Дня” и разогнать теперешнюю. Ведется дело сейчас из рук вон плохо… Надо покончить с так называемой “автономией” этих горе-редакторов. Надо Вам взяться за дело прежде всего… Взять редакцию в свои руки…”

    И Свердлов принялся за дело. Укрылся на квартире Бадаева и Самойлова, не выходя на улицу. Разгонять редакцию не стал — видимо, чтобы не портить отношений. Да и вряд ли его послушались бы. Но его самого неофициально ввели в состав редакции. И он начал подправлять нацеленность “Правды” в более острую сторону. Здесь же, на квартире, пользуясь депутатской неприкосновенностью ее хозяев, стали собираться совещания редакции и Петербургского комитета большевиков.

    Ну а его супруга с ребенком, оставшиеся в Сибири, пожили там немного — не поймают ли главу семьи, не вернут ли обратно? Не поймали, не вернули. Они переехали в Томск, дождались письма Свердлова, что он уже в Питере, и тоже отправились туда. Никто им, собственно, не препятствовал, никто не удерживал. Удрал муж — ну и удрал. Как видим, порядки в Российской империи были весьма и весьма мягкими.

    Впрочем, Охранное отделение прекрасно знало, где находится член ЦК Свердлов и что делает. Ведь об этом информировал другой член ЦК и депутат Думы Малиновский. Но брать “товарища Андрея” не спешили. Пусть поработает, пусть новые связи выявятся, новые инструкции из-за рубежа поступят. Однако в начале февраля агенты охранки допустили промашку. Не довольствуясь данными от Малиновского, они опросили дворника дома, где засел “товарищ Андрей”, не видел ли, не замечал ли чего подозрительного? А дворник переполошился — если в подведомственных ему квартирах проживает “непрописанное лицо”, то как бы не нагорело, как бы отвечать не пришлось. И пошел выяснять этот вопрос к квартиросъемщику, к Самойлову.

    Свердлов, узнав о распросах агентов, сразу насторожился и решил скрыться. В ближайший же вечер, когда стемнело, его перевезли на квартиру… к Малиновскому. Которому он проговорился, что это все равно ненадежно. Раз у одного депутата вычислили, то, конечно, и других без внимания не оставят. Дескать, придется исчезнуть более основательно. И в полиции решили — надо брать, пока не ускользнул. Только затруднение вышло, как бы собственного “сексота” не подставить. И директор Департамента полиции Белецкий дал указание Малиновскому перевести Свердлова куда-нибудь на другую квартиру.

    Но выручили их сам Яков Михайлович, не намеревавшийся задерживаться под одной крышей, и… приезд Новгородцевой с ребенком. Она как раз в эти дни прибыла в Питер. Нашла Сарру, та связалась с Петровским. У него и наметили встретиться с мужем. 9 февраля Клавдия Тимофеевна перебралась к Петровским, а вечером туда и Свердлов пожаловал. Ну а под утро нагрянула полиция. Даже с депутатской неприкосновенностью церемониться не стали, чтоб не упустить такую птицу. Петровский протестовал, порывался звонить министру внутренних дел, но его гостей арестовали. Словом, и в этот раз “товарищ Андрей” лишь два месяца на воле попрыгал.

    Был скандал в Думе. 13 февраля социал-демократическая фракция внесла запрос — по какому такому праву на неприкосновенной квартире задержали “находившегося там знакомого депутата Петровского — Якова Михайловича Свердлова и г-жу Новгородцеву с ребенком”? Запрос поддержали аж 73 депутата! Его обсуждала Государственная Дума, поднялась вонища во всех либеральных газетах. Надо ж, какой “произвол и самоуправство” сатрапов! Беглого преступника арестовать осмелились!

    Новгородцеву, правда, долго не держали. За ней значился всего один криминал — она с прежнего места поднадзорной высылки, из Екатеринбурга, уехала без спроса и уведомления властей. И ей снова назначили два года высылки под гласный надзор полиции. А по делу Свердлова следствие шло три месяца. С доказательствами его противоправительственной деятельности, как обычно, было не густо. И в мае он получил пять лет ссылки. Но уже подальше — в Туруханский край.

    Клавдия Тимофеевна покинула столицу не сразу. Высылка — это была не ссылка. Человек оставался на свободе, ехал своим ходом. Она и не спешила. Да и власти шли навстречу. То сын у нее заболел, и к тому же, она опять была беременной. Она оставалась в Питере у Петровских и Сарры, пока не определилась участь мужа. Потом поехала на родину, где в июле родила дочь Веру. Потом пожила в Саратове у сестры Якова Софьи Авербах. И лишь когда оправилась и отдохнула от родов, ей определили место высылки в Туринске.

    Неоднократно Новгородцева в своих мемуарах упоминает каких-то “знакомых Якова Михайловича из либеральной интеллигенции”, которые в разных местах периодически поддерживали ее, помогали найти “конторскую работу”. Кто имеется в виду, непонятно. Может быть, сочетанием “знакомые из либеральной интеллигенции” она завуалировала слово “евреи”, не очень принятое в советской печати? Или действительно помогали какие-то либералы, с коими Свердлов поддерживал контакты во время революции? Ни имен, ни должностей этих “знакомых из либеральной интеллигенции” не называется.

    Сам же Яков Михайлович в мае был доставлен в Красноярск. По-прежнему он верховодил в любой камере, по-прежнему везде обрастал новыми связями. В частности, в Красноярской пересыльной тюрьме содержалось много бундовцев, польских и литовских социалистов и националистов. Тут Свердлов близко сходится с Викентием Мицкявичусом-Капсукасом, рядом других деятелей, подчиняя их своему влиянию.

    Из Красноярска его отправляют пароходом до Енисейска, а оттуда к месту ссылки — в туруханскую глубинку. На Нижний Енисей. Центром края являлось тогда село Монастырское (ныне Туруханск). Это было большое селение. Там имелись школа, больница, почта, телеграф, отделение банка. Но те, кто попадал туда, сетовали о “дикости”, об “оторванности” от всего мира. О том, что “письма, газеты, журналы шли сюда свыше месяца” (сейчас и в Подмосковье из Москвы больше месяца идут). Правда, Свердлов сперва был настроен по-боевому, полагал, что надолго здесь не останется. По своему обыкновению еще по дороге начал прикидывать планы побега. Слал жене и товарищам по партии тайные весточки, чтобы вскоре ждали его.

    Но по прибытии на место убедился, что это нереально. Из Туруханского края не бежали. Дорога отсюда была одна, по реке. Летом — пароходом или на лодках, зимой — на санях. Свыше тясячи километров. Население в редких прибрежных селениях было настроено отнюдь не сочувственно к революционерам, в некоторых селах располагались посты стражи. А главное, в Туруханском крае, в отличие от Нарымского, имелся телеграф. О побеге сразу стало бы известно, и пока будешь выбираться, тебя сто раз перехватят. Ну а бежать без торных дорог, через таежные дебри, енисейскими притоками и волоками — на такое среди политических желающих не находилось. Рисковать собой они не привыкли.

    Свердлова поселили в деревне Селиваниха, в 30 верстах от Монастырского. А вслед за ним в Туруханский край был доставлен еще один член ЦК, И.В. Сталин. В Питере они немножко разминулись. Сталин в это время выезжал за границу, четыре месяца работал там с Лениным. А вернулся через две недели после ареста “товариша Андрея” и не без участия того же Малиновского угодил за решетку. Его определили в другую деревню, Костино.

    Надо сказать, наличие сразу двух “хронических беглецов” попортило немало нервов местному начальству. Из Петербурга слали указания смотреть в оба и предпринимать все меры, чтоб не удрали. Но Свердов-то уже отписал коллегам по партии, что собирается смыться! Через Малиновского это стало известно Охранному отделению. А в октябре на заседании ЦК обсуждался вопрос — нельзя ли организовать побег Сталину? Ну и Свердлову заодно. Тоже ведь член ЦК. Что также стало известно правоохранительным органам. И из столицы в Енисейск сыпались новые вводные, инструкции о повышении бдительности и контроля.

    Потом где-то что-то напутали и прошла информация, будто Сталин и Свердлов уже бежали. Якобы Свердлова кто-то видел в Москве, откуда он рванул за границу. Из Питера и Москвы летели срочные телеграммы в Енисейск. Начальник Енисейского жандармского управления реагировал, как положено, во исполнение приказаний слал распоряжения туруханскому приставу Кибирову — проверить, где Свердлов и Сталин? Тот проверял, докладывал. И из Енисейска отписывали по команде — мол, тут они, никуда не делись, и “меры к предупреждению их побега приняты”. Но бюрократическая инерция вносила новую путаницу. Одним инстанциям донесли, что ссыльные на месте, а за ними приходили распоряжения других инстанций — проверить, доложить. И снова надо было проверять, отписываться.

    Наконец, здешнему руководству надоела подобная счистопляска, и оно вознамерилось решить проблему кардинальным образом. В середине марта 1914 года перевело Сталина и Свердлова в отдаленное селение Курейка, на 180 верст севернее Монастырского. Чтобы и самим местным органам было спокойнее, и перед начальством со спокойной совестью отчитываться — меры против побега действительно приняты.

    На этот раз, в отличие от Максимоярского, Яков Михайлович попал в глухомань не один, а с Иосифом Виссарионовичем. Но… они не сошлись! Свердлов писал в Питер: “Нас двое. Со мною грузин Джугашвили, старый знакомый, с которым мы уже встречались в ссылке другой. Парень хороший, но слишком большой индивидуалист в обыденной жизни…” Да, не сошлись. И причем очень крупно не сошлись. Хотя, стоит заметить, у других большевиков в данный период отношения со Сталиным всегда складывались нормально, Ленин называл его “замечательный грузин”.

    Впрочем, и Свердлов к нему лез “со всей душой”, что называется, без мыла. Несмотря на то, что Сталин был на 10 лет старше его и заслуг перед партией имел куда больше, Яков Михайлович в письмах жене и соратникам панибратски величает его “Васькой” (партийные клички Сталина “Василий”, “Коба”). Пытается навязать ему свою помощь и даже покровительство. Но вот “обратной связи” почему-то не возникает. Сталин почему-то отстраняется, не спешит брататься и душу распахивать перел столь милым и контактным человеком! И стена между ними встает не шуточная. Свердлов жаловался жене: “Мы не разговаривали и не виделись с ним”.

    Что же произошло между ними? Сам Яков Михайлович впоследствии объяснял размолвку весьма уклончиво: “…Мы слишком хорошо знаем друг друга. Что печальнее всего, в условиях ссылки, тюрьмы человек перед вами обнажается, проявляется во всех своих мелочах… С товарищем теперь мы на разных квартирах, редко и видимся”. Версии, озвученной в мемуарах Никиты Сергеевича Хрущева, что, мол, Свердлов был “чистюлей”, в Сталин даавал тарелки вылизывать собакам, доверять не стоит. Хрущев в своей ненависти к Иосифу Виссарионовичу старался обгадить его даже в мелочах, а таким свидетельствам грош цена.

    Куда более правдоподобными выглядят намеки, содержащиеся в воспоминаниях ряда туруханских ссыльных, что конфликты возникали по бытовым вопросам — очередность уборки помещения, приготовления еды, и т. п., и что Свердлов пытался лидировать. Намеки очень сглаженные, неясные. Но представление о характере Якова Михайловича вполне позволяет дополнить картину. Он же привык везде быть паханом. Распоряжаться по-хозяйски, командовать, устраивать “коммуны”, где сам же и верховодил. Точно так же хотел подчинить и Сталина. Об этом косвенно свидетельствует и письмо Петровскому: “Если у тебя будут деньги для меня или для Васьки (могут прислать), то посылай…” Сталину действительно помогал ЦК. К примеру, Ленин выслал ему в 1913 году 120 франков. Выходит, Свердлов опять претендовал на роль “старосты”, который заведовал бы “общим” достоянием, в том числе и деньгами.

    Сталин притязания наглого молодого человека решительно отшивает. И даже называет свою собаку “Яшкой” — не исключено, что в ответ на “Ваську”. И, знаете, напрашивается еще одна аналогия. Между Курейкой и Максимоярским. Между священником о. Павлом Покровским и недоучившимся студентом духовной семинарии Иосифом Джугашвили. Случайно ли, что у того и другого Свердлов вызывает чувство внутренней, неосознанной неприязни? Брезгливости, отторжения…

    Нет, Сталин своего товарища по ссылке не обличал вслух, не восстанавливал против него крестьян. Просто “отгородился” от него. Прервал контакты. И… у Свердова в Курейке началась та же самая странная болезнь, что в Максимоярском! Головные боли, депрессия, упадок сил, бессонница. Он писал супруге: “Было скверно. Я дошел до полной мозговой спячки, своего рода мозгового анабиоза. Мучил меня этот анабиоз чертовски”. Словом, опять тот же недуг, те же симптомы. Симптомы очень загадочные, но слишком уж похожие на то, будто у Свердлова “село питание”, и ему не от кого подзарядиться жизненной энергией…

    Но в итоге все разыгралось по прежнему сценарию. В Монастырском о болезни узнали. Ссыльные обеспокоились, забузили, последовали петиции, протесты, прошения. И пристав в сентябре 1914 года вернул “товарища Андрея” на прежнее место поселения, в Селиваниху. Сталина, кстати, не перевели. Он не стонал, не жаловался, и его не вытаскивали. Так и остался в Курейке до конца своего пребывания в Туруханском крае, один. А в Монастырском и окрестных селах было человек двадцать-тридцать ссыльных. И к тому же в Селиваниху, пока Свердолов отсутствовал, загремел его старый приятель — Шая Голощекин! Ну разве затоскуешь, разве пропадешь в таком обществе? И здоровье Якова Михайловича, как и в прошлом аналогичном случае, мгновенно возвращается в норму.

    А в Европе уже два месяца громыхала Мировая война. Свердлов ее решительно приветствовал. Еще из Курейки он писал, что “рабочее движение сделает большой скачок вперед. Ужасы войны, ее последствия, тяжелое бремя, долженствующее надавить на самые отсталые слои, сделают огромное революционное дело, прояснят сознание еще не затронутых миллионных масс и в отсталых странах… Да, мы, несомненно, переживаем начало конца России…” Если же что-то его огрочило, то только одно: “Больно ударило убийство Жореса” — социалиста и масона, которого даже в “свободной” Франции сочли такой сволочью, что поспешили прикончить, пока он не организовал удар в спину.

    Со своей точки зрения Яков Михайлович, разумеется, был прав. И с точки зрения своего опыта. Война — значит опять, как и в Русско-японскую, будет повод для вмешательства иноземных “сил неведомых”, пойдет широкая подпитка экстремистов. Но теперь “товарищ Андрей” уже брал шире. Прогнозировал дестабилизацию и революционные катаклизмы мирового масштаба, а себя явно начал готовить к роли активиста-международника. Заказывал с воли литературу о I и II Интернационале, читал на эту тему лекции среди ссыльных, строил проекты создания нового, III Интернационала. Даже начал писать книгу “Очерки по истории мирового рабочего движения”. Но с его неусидчивой, за все хватающейся натурой, нудное и кропотливое дело книготворчества не сладилось, труд так и остался на уровне набросков.

    Правда, интересы Свердлова отнюдь не ограничивались революционными. “Мировая революция” — она когда еще будет. И будет ли. А из Туруханки не удерешь, еще сидеть и сидеть. Так не лучше ли использовать годы вынужденного пребывания здесь с хорошей выгодой? Опять же, “политических” много, они разбросаны по разным селениям-станкам на огромном пространстве, это может оказаться удобным. Ссыльный Б.И. Иванов спустя много лет вспоминал: “По инициативе Свердлова возник вопрос об организации в селе Монастырском потребительского кооператива, который должен был охватить все станки Туруханского края. Перед кооперативом ставилась задача: продажа населению товаров, а также скупка у населения мехов, пушнины и рыбы”.

    Как видим, Яков Михайлович был отнюдь не чужд национальной коммерческой жилки. Ого на какой “гешефт” нацелился! А всех “политических” в свои приказчики поверстать. Можно вспомнить и о том, что брат Беньямин в Америке русскими мехами занимался. Откуда следует, что Яков связи с ним не терял. Но местное начальство прикинуло, что структуры кооператива могут стать “крышей” для каких-то политических дел, организации побегов — тем более что предложение исходило от Свердлова. И создать предприятие так и не разрешило.

    Что ж, и без кооператива жизнь в Туруханском крае нельзя было назвать скучной. Свердлов завел обширную переписку и с Питером, и с родными, и со многими другими ссыльными, проживающими в разных местах Сибири. Подрабатывал, написав несколько статей для легальных социал-демократических изданий. Но всего несколько — публицистом он был явно не блестящим. И из того, что он накропал для газет и журналов, проходило далеко не все. Так что журналистские труды стали для него не постоянной, а эпизодической подработкой. “Политические” ходили на охоту, рыбалку. Постоянно организовывали всякие сборища, лекции, заседания за чаем. Посещали праздники местных крестьян. На вечеринках Свердов всегда выходил плясать — хотя “плясать он не умел, никаких фигур и па не знал”. Но азартно прыгал и скакал, как козел, вызывая общее веселье. Может быть, издевался над русскими плясками. Устраивались всякие розыгрыши и над приставом.

    Яков Михайлович купил лодку, ездовых собак, путешествовал по Енисею и его притокам — это ничуть не возбранялось. Посещал селения остяков и тунгусов (хантов и эвенков). Снова усердно лечил их, не имея ни лекарств, ни медицинских знаний и опыта — однако прослыл “большим доктором”. Даже учил их языки, выписывал в книжечку слова и каким-то образом научился объясняться. Зачем? Для реализации своих проектов кооператива, скупки пушнины? Но для торга знать языки было бы не обязательно. Для таких целей местные жители и приказчики факторий прекрасно обходились русским языком и жестами. Загадка? Да, загадка.

    В Туруханском крае проявился еще один неожиданный интерес Свердлова. На пароходах, следовавших через Монастырское, одна за другой ехали различные научные экспедиции. И Яков Михайлович неизменно начинал приставать к их участникам. Переходил от одного к другому, вычислял тех, кто откликался на контакт, выражал готовность к беседе, и, как пишет Новгородцева, “вцеплялся в них с такой силой, устоять перед которой было невозможно”. А на обратном пути они уже сами заходили к нему как к знакомому. И… “снабжали Якова Михайловича ценной научной информацией”. Потом и из Красноярска слали ему какие-то “книги, нужные для научной работы”. Какая “научная информация” могла потребоваться недоучившемуся гимназисту, какую “научную работу” он мог вести — еще одна загадка.

    С большой долей вероятности данный интерес мог быть связан с грандиозным катаклизмом, случившимся в этих краях незадолго до приезда Свердлова. Падением Тунгусского метеорита. Действительно, для его поисков, для исследования результатов и последствий катастрофы посылалось много экспедиций. Может быть, и изучение Яковом Михайловичем языков остяков и тунгусов было связано с тем же? С возможностью распросить их, что-то вызнать. Вам кажется странными сами подобные предположения с моей стороны? С чего бы это Свердлову интересоваться метеоритом? Отгадка данных загадок есть. Но выскажу ее несколько позже по ходу книги. В совокупности с некоторыми другими фактами.

    Пока же лишь дополню, что подтверждение такого интереса имеется. Как свидетельствует ссыльный Адольф Тайми, Свердлов сам на двух лодках (вероятно, с Голощекиным и еще кем-нибудь) предпринял путешествие на Подкаменную Тунгуску. От Енисея — куда-то в направлении верховьев реки. То есть в места, прилегающие к зоне падения метеорита. А ведь Подкаменная Тунгуска — это 500 километров от Монастырского (поюс еще сколько-то по самой реке)! Не слабая прогулочка, правда?

    Но вернемся к ссыльному быту. Весной 1915 года к Якову Михайловичу приехала Новгородцева с детьми. Он к ее прибытию постарался перевестись из Селиванихи в центр, в Монаствырское. А жена в Красноярске через “знакомых из либеральной интеллигенции” смогла получить должность заведующей метеорологической станции (и единственной работницы этой станции). Уровень воды в Енисее замерять, температуру, ветер определять и передавать в Красноярск. Оба подрядились в Монастырском и частные уроки давать местным детям. Так что зарабатывать стали неплохо. И Новгородцева не без ностальгии вспоминала, что только в Туруханском крае они и смогли пожить по-семейному. Приобрели избу из трех комнат с кухней, купили корову, почти все работы по хозяйству брал на себя Яков Михайлович, отдаваясь этому с присущей ему энергией…

    Однако за пределами Сибири события кипели и бурлили. Уже через несколько месяцев после начала войны была арестована большевистская фракция Думы — за враждебную пропаганду. В прокламациях, распространявшихся “народными избранниками”, открытым текстом писалось: “Для России было бы выгоднее, если победит Германия”. А при обысках обнаружились полные наборы шпионских аксессуаров — наборы подложных паспортов, шифры, листовки. Весной 1915-го состоялся суд над Бадаевым, Мурановым, Петровским, Самойловым, Шаговым и проходившими с ними по одному делу Линде, Яковлевым и редактором “Правды” Каменевым (которого прислали из-за рубежа подтянуть “правдистов”, чего не смог сделать из-за ареста Свердлов).

    В любой западной демократической стране, вроде Франции, по такому обвинению и при таких доказательствах всех их без долгих разговоров расстреляли бы. Но в России — куда там! Вся либеральная “общественность” хай подняла из-за того, что вообще посмели депутатов арестовать. Западные круги тоже “озабоченность” высказали столь вопиющим нарушением демократии. Приговор ограничился ссылкой. Ленин, кстати, процессом остался очень недоволен. Поскольку подсудимые вместо того, чтобы превратить суд в трибуну обличения, старались выгородить себя и смягчить вину. Особенно ругал “т. Розенфельда” (Каменева), перетрусившего и старавшегося доказать, что его личная позиция не совпадает с линией ЦК.

    Свердлов, еще не зная мнения Ленина, писал примерно то же: “Процессом депутатов я не очень доволен. Он должен был быть иным, более ярким, сильным. Надо было совершенно отбросить мысль получить минимальный приговор”. (Ну разумеется, судили-то не его. Сам Яков Михайлович почему-то никогда не “отбрасывал мысль” выкрутиться по минимуму). Летом всех осужденных прислали туда же, в Туруханский край. Были собрания ссыльных вместе с прибывшими, разборы процесса. Каменева и здесь критиковали. Однако депутаты и их подельщики пробыли тут недолго. Российская “общественность”, Дума, средства массовой информации продолжали шумиху, и власти засуетились смягчить даже столь мягкую меру наказания. В конце лета осужденных перевели в Енисейск и расселили по крупным, вполне благоустроенным городам Сибири.

    А подрывную работу против России арест думской фракции большевиков ничуть не остановил и не сократил. Она разворачивалась по разным каналам. Противники, например, рьяно взялись разыгрывать “украинскую карту”. Австрийский канцлер Бертольд указывал: “Наша главная цель в этой войне — ослабление России на долгие времена и с этой целью мы должны приветствовать создание независимого украинского государства”. В Германии была создана “Лига вызволения Украины” под руководством пангерманиста Хайнце и особый штаб для контактов с украинцами, который возглавил регирунгс-президент Шверин. Через германские посольства в Константинополе и Бухаресте на Украину стали засылаться эмиссары и агитационная литература. В Финляндии вообще чуть ли не в открытую вербовали добровольцев в немецкую армию. А германский посол в Швеции Рейхенау уже 6 августа 1914 г. получил от канцлера инструкцию — обещать финнам создание суверенного государства.

    Важнейшее внимание придавалось и “еврейскому вопросу”, его в руководстве Германии считали “третьим по значению после украинского и польского”. 17 августа 1914 г. под эгидой правительства был создан официальный “Комитет освобождения евреев России” во главе с профессором Оппенхаймером. Верховное командование германской и австрийской армий выпустило совместное обращение, призывавшее евреев к вооруженной борьбе против русских и обещавшее “равные гражданские права для всех, свободное отправление религиозных обрядов, свободный выбор места жительства на территории, которую оккупируют в будущем Центральные Державы”. Аналогичным образом велась активизация грузинских, прибалтийских, северокавказских, крымских сепаратистов. Ну и, ясное дело, получали поддержку врагов социалистическе движения.

    Подобную работу в России значительно облегчало то обстоятельство, что страна оказалась буквально нашпигована германскими предприятиями. В результате упоминавшегося кабального договора 1904 года немцы глубоко внедрились в русскую экономику, торговлю, банковское дело. В одной лишь Москве действовало свыше 500 германских фирм. И с началом войны они никуда не исчезли — а оказались уже как бы российскими. Сменили вывески, заблаговременно переоформились на русских владельцев. С немцами были прочно связаны или контролировались ими Внешнеторговый банк, Сибирский, Петроградский международный, Дисконтный и Азовско-Донской банки, несколько крупнейших страховых компаний, в том числе общество “Россия”. Германские подданные были хозяевами “российско-американской” резиновой компании “Треугольник”, обувной фабрики “Скороход”, транспортных компаний “Герхардт и Хай”, “Книп и Вернер”, филиала американской компании “Зингер”. Ну а русские электротехнические фирмы даже сохранили названия тех, чьими дочерними предприятиями они являлись — “Сименс и Хальске”, “Сименс Шукерт”, АЕГ. Хозяева-немцы выехали, но оставили за себя доверенных лиц, которые продолжали выполнять поручения руководства, пересылаемые через нейтральные страны. Контрразведка об этом знала, но… ничего не могла поделать в рамках существующего законодательства.

    Все это становилось великолепной базой для шпионажа, экономических диверсий, работы с оппозицией. Оказывалось и влияние на “обшественное мнение”. Так, гамбургские банкиры Варбурги находились в родстве с российскими банкирами Гинзбургами. Связанными с олигархом Дмитрием Рубинштейном. Который через подставных лиц перекупил газету “Новое Время” — самую популярную тогда среди интеллигенции, считавшуюся самой “смелой”, сплошь гонящей всякие “разоблачения” и скандалы (словом, представлявшей нечто вроде нынешнего канала НТВ).

    На новый, более высокий уровень подрывная работа против России вышла через посредство Израиля Лазаревича Парвуса — социал-демократа, масона, “героя” прошлой революции. После нее он временно отошел от партийной возни, занялся более солидными делами, сколотил капиталец и устроился финансовым советником правительства Турции. В данном качестве поучаствовал в подготовке чудовищного армянского геноцида. За этим преступлением тоже стояли “силы неведомые”, действовавшие через турецких масонов, входивших в правящую партию “Иттихад”. Ход, как обычно водится у “сил неведомых”, был многосторонним. Во-первых, армяне являлись главными проводниками пророссийской политики на Ближнем Востоке. Во-вторых, армянский капитал удерживал господствующее положение в ближневосточной торговле, банках. А в-третьих, на армянах держалась вся экономика Османской империи — товарное сельское хозяйство, промышленность, внутренняя торговля.

    Соответственно и выигрыш получался трояким. Подрывались позиции России в ближневосточном регионе. Место конкурирующего армянского капитала занимал сионистский. И, хотя резня организовывалась через турецкое правительство, руками турок, но в результате разрушалось хозяйство Османской империи. Что предопределяло ее будущее крушение и распад. В том числе выделение независимой Палестины-Израиля.

    Ну а Парвус, поработав на одном поприще, перешел на другое. Весной 1915 года он предложил услуги Германии и представил свою программу: “Русская демократия может реализовать свои цели только посредством полного сокрушения царизма и расчленения России на малые государства. Германия, со своей стороны, не добьется успеха, если не сумеет возбудить крупномасштабную революцию в России. Русская опасность будет, однако, существовать даже после войны, до тех пор, пока русская империя не будет расколота на свои компоненты. Интересы германского правительства совпадают с интересами русских революционеров”.

    В Берлине его идеи понравились, и он составил подробный план тайной войны, который одобрили канцлер Бетман-Гольвег, министр иностранных дел Ягов, статс-секретарь Циммерман, начальник генштаба Фалькенгайн, командующий Восточным фронтом Гинденбург и его начальник штаба Людендорф. Одобрил и сам кайзер. Министерство иностранных дел сразу же выделило Парвусу 2 млн марок на работу по разрушению России, потом еще 20 млн, а осенью 1915 г. еще 40 млн.

    Для достижения поставленных целей Парвус предусматривал консолидацию всех сил, способных вести раскачку России. Он вел переговоры с сепаратистами и националистами всех мастей, централизовав деятельность их разнородных организаций. Соблазнил “дружить” Ленина, гарантировав ему щедрое финансирование. Но не только Ленина, а и Троцкого. И часть меньшевиков — так называемых “интернационалистов” Мартова (в отличие от меньшевиков-“оборонцев” Плеханова). Чтобы объединить эти течения социал-демократии на “общее дело”, преодолеть их взаимную неприязнь, в сентябре 1915 г. была проведена Циммервальдская конференция. А в Копенгагене Парвус создал штаб, направлявший и координировавший социалистическую пропаганду. Отсюда распределялись деньги, через Швецию и Норвегию переводились в Сибирский, Внешнеторговый и другие российские банки, связанные с немцами. И шли на финансирование забастовок, стачек, подпольной деятельности…

    Тем не менее Россия держалась. Стояла. Успешно преодолела военные кризисы. И стала побеждать, круша на фронтах своих врагов. Естественно, несла при этом и потери. И чтобы возместить урон, понесенный в сражениях Брусиловского прорыва, и подготовиться к решающему удару, намеченному на следующую кампанию, в конце 1916 года был проведен очередной призыв резервистов и ратников ополчения. На этот раз было решено призывать даже ссыльных. Среди них был призван и Сталин. Надел шинель, получил винтовку и стал рядовым 15-го запасного Сибирского полка. Свердлов был намного моложе Иосифа Виссарионовича. И здоровье имел отменное — ради упражнений по несколько раз переплывал на лодке Енисей в бурную погоду, за сотни километров на веслах путешествовал. Но в армию почему-то не попал. То ли сам счел для себя недостойным шагистикой заниматься и команды на плацу выполнять, позаботился о медицинской или иной “отмазке”. То ли власти сочли его более опасным врагом России, чем Сталин. Что ж, если так, то они не ошиблись.

    Глава 10 НАКАНУНЕ ГРОЗЫ

    Но давайте на время оставим Якова Михайловича в сибирской глуши, где ничего особенного, собственно, не происходило, и посмотрим, что творилось в России. В прошлой главе я упомянул о подрывной работе, которую развернули ее противники. Но стоит помнить, что основной вклад в раскачку нашей страны, приведшую к катастрофе Февраля 1917 г., внесли отнюдь не противники. И не большевики с сепаратистами, на которых они делали ставку. Нет, основной вклад внесли российские союзники! И вполне патриотические либералы. Настроения нашей стране царили такие, что пораженческая и пацифистская агитация, финансируемая Германией, не имела и не могла иметь успеха. Поэтому вплоть до Февраля прогерманские эмиссары воздействовали на массы сугубо “патриотическими” логунгами. Смыкаясь в этом с думской либеральной оппозицией.

    Началась-то война вообще единодушным порывом и кажущимся сплочением всей России. Прекратились забастовки. Политические партии прекратили свою обычную грызню, и либералы решили “заключить мир” с правительством. В Думе левый Милюков и правый Пуришкевич публично обменялись рукопожатием, отложив разборки до мирного времени. А национальные фракции — поляки, латыши, литовцы, татары, евреи и т. п., приняли общую декларацию, в которой выражалось “неколебимое убеждение в том, что в тяжелый час испытания… все народы России объединены единым чувством к Родине, твердо веря в правоту своего дела, по призвыу своего Государя готовы стать на защиту Родины, ее чести и достоинства”.

    “Общественность” быстро сорганизовалась для помощи фронту. Возник “Союз Земств и Городов” во главе с кн. Г.Е. Львовым — сперва для помощи больным и раненым, потом он стал брать на себя и вопросы снабжения армии, привлек для этого 1300 мелких и средних предприятий, десятки тысяч кустарных мастерских, открывал в войсках питательные пункты, бани, парикмахерские. Создавались губернские и фронтовые комитеты “Земгора”. Позже было созвано Особой Совещание по обороне из представителей банков, промышленников, общественных деятелей, руководителей военного ведомства. Был организован и Центральный военно-промышленный комитет под председательством депутата Думы А.И. Гучкова, координировавший работу 220 местных военно-промышленных комитетов и объединивший таким образом в общую структуру все заводы и фабрики, работавшие на оборону. Под эгидой ВПК было создано 120 новых заводов.

    Однако в искренности патриотических общественников и предпринимателей можно было очень и очень усомниться. “Земгор” и ВПК стали для них первостатейными “кормушками”. Скажем, 3-дюймовая пушка, произведенная на казенных заводах, обходилась государству в 7 тыс. руб., а через ВПК — 12 тыс. Барыши русских промышленников на поставках для армии достигали 300 %, а случалось, что и до 1000 %. Изначально капитал “Земгора” составлял 600 тыс. руб., собранных по подписке — постепенно бюджет был доведен до 600 млн., и уже не частных, а казенных денег, их требовали их у государства. И “Земгор” выступал, по сути, торговым посредником, имея на этом солидный куш. Оклады земских чиновников были в 3–4 раза выше государственных, а протекающие через них огромные средства расходовались совершенно бесконтрольно, вызывая массу злоупотреблений.

    Впрочем, это было общим явлением во всех воюющих государствах, везде промышленики и бизнесмены неплохо грели руки на войне. Но российская либеральная “общественность” держала еще и увесистый камень за пазухой. Рассматривала войну в союзе с демократическими Англией и Францией как залог предпосылку собственных политических успехов. И утверждалось, что главным итогом должны стать, “не победы царя, а победы демократии”. А те же “Земгоры”, Особые Совещания и ВПК служили не только для снабжения армии, но и для структурирования оппозиции. Превращались в легальные и разветвленные подрывные организации.

    Причем либералы, как и в 1905 г., не стеснялись кооперироваться с экстремистами и радикалами всякого рода, считая их союзниками в борьбе с “царским режимом”. Еще весной 1914 г. Коновалов и Рябушинский вели переговоры с большевиками. Передавались деньги, возник совместный “Информационный комитет” во главе с Рябушинским и Скворцовым-Степановым. А при ВПК Рябушинский и Гучков стали создавать “рабочие секции” — якобы для лучшей мобилизации рабочих на выполнение оборонных заказов. Но настоящая цель была хорошо известна. Как докладывал начальник Московского охранного отделения, либералы “думали, что таким способом будет достигнуто приобретение симпатий рабочих масс и возможность тесного контакта с ними как боевого орудия в случае необходимости реального воздействия на правительство”. “Рабочие секции” (к тому же выборные!) послужили отличной “крышей” для нелегалов всех мастей.

    И “национального единения” хватило, увы, не надолго. Первая массированная атака на власть последовала летом 1915 г. Когда русская армия терпела неудачи. Обусловлены они были, кстати, объективными причинами. К войне не подготовилась как следует ни одна из стран-участниц. Все рассчитывали на скоротечную схватку. Когда же выявилось, что современная война диктует совершенно иные, неведомые доселе правила и принимает затяжной характер, во всех армиях возник “снарядный голод”, нехватка винтовок, пушек, техники. И правительства большинства государств принялись экстренно мобилизовывать и перестраивать свою промышленность, дабы преодолеть подобные явления. Но русское военное министерство в главе с Сухомлиновым пошло по пути, как казалось, более легкому и быстрому. Заказало 5 млн. снарядов, 1 млн винтовок, 1 тыс аэропланов, 250 тяжелых орудий, 27 тыс пулеметов, 8 млн гранат, 200 тыс. тонн взрывчатки британской компании “Армстронг и Виккерс”. Заказ был принят, контракт подписан — со сроком отгрузки в марте 1915 г. Этого должно было хватить на летнюю кампанию. Но не получила Россия ничего. По решению правительства Англии “Армстронг и Виккерс” вдруг отказалась поставлять продукцию русским, и все изготовленное пошло на вооружение британской армии.

    В результате эдакого “финта” наша армия осталась без боеприпасов. А Германия и Австро-Венгрия как раз в это время перенесли главный удар на Восток. Что и стало причиной “Великого отступления”. Англия и Франция, помощи не оказали. У них просили начать наступление, оттянуть врага на себя. Но союзники тянули, ссылались на неготовность. Просили оружия — не давали. Добавился и финансовый кризис. До войны у России было два основных источника бюджета — экспорт зерна и винная монополия. Но экспорт шел через южные порты, а путь через Босфор закрылся. А доходы от винной монополии исчезли со введением сухого закона. Союзники в валютных кредитах отказывали.

    И все это стало предметом массированного политического шантажа, развернувшегося с двух сторон, извне и изнутри. Резко активизировалась печать, обрушивая шквал нападок на правительство. Премьер-министр Горемыкин говорил: “Наши газеты совсем взбесились. Даже в 1905 году они не позволяли себе таких безобразных выходок, как теперь… Надо покончить с газетным враньем. Не время теперь для разнузданности печати. Это не свобода слова, а черт знает что такое…” Но правительство ничего не могло поделать с прессой! Политической цензуры в стране не существовало, а военная действовала в соответствии с законом и утвержденными циркулярами, освобождающими “военных цензоров от посмотра печатных произведений в гражданском отношении”.

    Оппозиция цеплялась за любой повод. Возмущалась “преследованиями” галицийских униатов — когда русофоба митрополита Шептицкого выслали из Львова… аж в Киев! Требовала больших прав и бесконтрольности земцам, вновь поднимала вопрос об аресте большевистской фракции думы. В июле открылся съезд “Земгора” и начал нагнетать вопрос… о дороговизне. А затем открылась и очередная сессия Думы, и нападки приняли лавинообразный характер. Протоколы заседаний Совета министров отмечали у Думы полное “отсутствие охоты нести текущую работу над рассмотрением внесенных правительством законопроектов, хотя они и вызваны потребностями обороны, а напротив, склонность к потрясающим речам и запросам”.

    Муссировались “польский вопрос”, “финский вопрос”, “еврейский вопрос”. При Думе возникла “Коллегия еврейских общественных деятелей”, организовалось “информационное бюро”, собиравшее все антиеврейские факты и ухитрявшееся доставать даже секретные приказы. Правда, в огромной подборке документов, “информационного бюро”, опубликованной впоследсткии И.В.Гессеном в “Архиве русской революции”, нет ни одного упоминания о фактах каких-либо расправ с евреями или погромов. Но до кучи валилось все — даже распоряжение командира пехотной дружины покупать для солдат качественные конфеты известных фирм, а суррогаты местечковых производителей не брать, как вредные для здоровья.

    Причем оказалось вдруг, что “еврейский вопрос” тесно связан с… финансовым Сообщения о русском “антисемитизме” широко тиражировались и в странах Антанты, и в США. На Россию давили. Банкиры отказывали в кредитах. Даже британский военный министр Китченер настаивал, что “для успеха войны одним из важных условий” является “смягчение режима для евреев в России”. И министр финансов Барк вынужден был констатировать, что пока этот вопрос не будет решен, “западный рынок закрыт, и мы не получим ни копейки”. 17 августа на заседании Совета министров было принято решение о “быстрых и демонстративных” уступках. “Черта оседлости” была отменена.

    Но… этого как будто и не заметили! Западная пресса по-прежнему продолжала антироссийские выпады. А собственная оппозиция — атаку на власть. В августе по инициативе думской фракции прогрессистов, влиятельных промышленников А.И.Коновалова и И.И. Ефимова, был сформирован “прогрессивный блок”, объединивший ряд либеральных партий и групп. И требовавший сформировать “правительство общественного доверия”. Подотчетное Думе и состоящее из “народных избранников”. Читай — из них самих. Прогрессисты провозглашали: “Только сильная, твердая и деятельная власть может привести отечество к победе”. А таковою может быть лишь власть, “опирающяся на народное доверие” и “способная организовать сотрудничество всех граждан”. В резолюциях указывалось на “неспособность правительственного элемента организовать страну для победы”. Рябушинский писал в газетах, что для сохранения “великой России” необходима “замена существующего режима правления конституционным”, что обеспечит “мощную поддержку буржуазии либеральному правительству”.

    Аналогичные требования посыпались со всех сторон. И с думской трибуны. И от Московского ВПК. И от “Земгора”, Мосгордумы, Биржевого общества, Старообрядческого съезда, Яхтклуба, Объединенного Дворянства… Впрочем, за этими многочисленными вывесками стояли одни и те же люди. Гучков, Рябушинский, Коновалов, Львов, Челноков, Терещенко и еще десяток-другой. Которые выступали то в статусе депутатов, то лидеров перечисленных организаций — чтобы создать иллюзию “массового напора”. Дошло до того, что “Утро России”, газета финансовых и промышленных магнатов, требуя отставки правительства, 26 августа запустила “пробный шар”, опубликовав желательный список нового кабинета во главе со Львовым.

    Пресек эту вакханалию царь. Издал высочайшее повеление, ставящее на место зарвавшихся купцов и заводчиков. Они попытались вручить ему выработанное обращение — он отказался их принять. Обвинениям и критике, катившимся в адрес армейского руководства, Николай II ответил тем, что принял пост Верховного Главнокомандующего на себя, заявив: “В такой критический момент верховный вождь армии должен стать во главе ее”. А 15 сентября подписал указ о роспуске Думы. И никакой гром не грянул. Никаких предрекаемых революций и возмущений не случилось (отсюда, кстати, видно, какой на самом деле “всенародной поддержкой” пользовалась оппозиция). И разошедшиеся либералы сразу прикусили языки. Первая атака на власть захлебнулась.

    Но проблемы остались. И раскачка страны продолжалась. Усугублялось положение тем, что Первая мировая, как и любая война, вызвала расслоение людей на патриотов, стремящихся оказаться поближе к передовой, и шкурников, старающихся быть от нее подальше. Россия к тому же оказалась единственной страной, которая позволила себе воевать со вполне “мирным” тылом. Даже рестораны, кафешантаны, театры и прочие увеселительные заведения функционировали на полную катушку. Ни о каком затягивании поясов даже речи не было. Люди продолжали жить, ни в чем себе не отказывая, сыто и избалованно. Тот, кто в мирное время ездил в “Яр” и снимал ложу в Мариинке, продолжали это делать и в военное. И тот, кто отплясывал под гармонику в дешевой пивнухе, тоже остался при своих радостях. Страна стала жить в двух разных системах ценностей. Одна часть населения сидела в окопах, лечила раненых, пыталась как-то наладить снабжение или просто молилась за ушедших на фронт и с волнением ждала от них весточек. Другая держалась лишь за собственные интересы, политиканствовала, интриговала, всласть пила и ела, а к войне относилась в качестве “болельщиков”, перемывая кости “игрокам” и глубокомысленные обсуждая, не пора ли сменить “тренера”…

    Не было недостатка в продовольствия и предметах первой необходимости. Но в связи с транспортными проблемами в разных местах начались “недохваты” — там одного, там другого, что приводило к подорожанию. И очень быстро торговцы научились создавать “недохваты” искусственно, чтобы взвинтить цены. Что выхывало соответствующее возмущение избалованных россиян. А раз так, то и оппозиционные олигархи стали создавать эти искусственные “недохваты”. И германские агенты — через подконтрольные немцам российские фирмы и банки…

    На фронте людей не хватало, а в тыловых городах разрастались огромные запасные батальоны. “Автором” этого явления стал любимец Думы военный министр Поливанов. Господин весьма энергичный. “Спасая Россию”, он летом и оченью 1915 г. призывал в строй все новые и новые контингенты. Но послать-то их на фронт было нельзя из-за отсутствия винтовок! Запасные батальоны разбухали до 12 — 15 тысяч человек. При офицерских штатах нормального батальона, на тысячу солдат. Дурели в тесноте казарм, злились, оторванные от своего хозяйства не пойми зачем — без оружия им оставалось заниматься только строевой. Разлагались враждебной пропагандой, заражались слухами и страхами.

    Впоследствии в “демократическую” историографию была внедрена версия, что царь, мол, не шел на своевременные реформы, упрямствовал, что и стало причиной катастрофы. Чушь! Ведь те же самые деятели, которые претендовали на власть в “правительстве общественного доверия” впоследствии получили ее, составив костяк Временного правительства. И показали, на что они “способны”, мгновенно наломав дров и развалив государство. Государь прекрасно знал никчемность этих пустых болтунов и вполне справедливо не спешил призывать их к рычагам управления.

    Нет, Россию губил не самодержавный “деспотизм”, а наоборот, слабость и беззубость власти. Кстати, западные демократии для защиты своей государственности не деликатничали… Во Франции в 1914 г. при наступлении немцев на Париж, расстреляли в Венсенском лесу несколько сот рецидивистов, бандитов, воров и воровок — вообще без суда, в порядке “военного положения”. Без суда расстреливали паникеров и дезертиров. Вся печать была взята под жесткий контроль, а рабоче на заводах подчинены военной дисциплине. И в Англии ее пресловутые свободы были на время войны фактически упразднены “Законом о защите королевства”: вводился государственный контроль за транспортом, заводами, допускалась конфискация любых вещей, строго запрещались стачки, вводился принудительный арбитраж по трудовым конфликтам. А ирландских сепаратистов, пробовавших поднимать волнения, без долгих проволочек вешали.

    В России же рабочие могли бастовать и митинговать сколько угодно. Во время войны! Вопрос о их мобилизации правительством поднимался, но… только развели руками. Потому что такой закон не могли принять без Думы, а все сознавали, что в Думе у него нет никаких шансов на прохождение. Когда французский министр Тома во время своего визита советовал российскому премьеру Штюрмеру навести порядок и милитаризовать рабочих, тот ужаснулся: “Милитаризовать наших рабочих! Да в таком случае вся Дума поднялась бы против нас!”

    Власть очень мягко подходила и к явным врагам и вредителям. Балтфлот, стоявший в финском Гельсингфорсе, подвергался самому интенсивному воздействию германской и большевистской пропаганды. И в октябре 1915 года случился бунт на линкоре “Гангут”. После чего на “Гангуте”, крейсере “Россия” и в Кронштадте была раскрыта обширная подпольная организация. Состоялся военно-полевой суд. И что же? По законам военного времени… лишь двоих руководителей, Ваганова и Янцевича, приговорили к смертной казни, да и то царь помиловал, заменил пожизненной каторгой. Другие отделались разными сроками заключения, а то и ссылки (в мирный и безопасный тыл!) А большинство арестованных вообще не судили, свели в матросский батальон и отправили искупать вину на сухопутный фронт, под Ригу. Однако батальон отказался воевать, не выполнял приказов и принялся разлагать солдат соседних частей. И… как думаете, наказали их? Расстреляли? Нет. Просто расформировали батальон, а матросов… вернули на свои корабли. Вот и судите, может ли выиграть войну государство, действующее подобным образом?

    В конце 1915 г. лидеры легальных социалистических групп устроили в столице тайный съезд под председательством Керенского. На нем говорилось, что неудачи на фронте и беспорядок в тылах уронили царскую власть в глазах народа. Но если будет заключен мир, он “будет реакционный и монархический”. А нужен “демократический”. Откуда следовал вывод: “Когда наступит последний час войны, мы должны будем свергнуть царизм, взять власть в свои руки и установить социалистическую диктатуру”. Обо всем, что происходило на съезде, было хорошо известно не только Охранному отделению, но даже иностранным послам! И никаких мер не последовало.

    Впрочем, пикантность ситуации заключалась в том, что навести порядок мешали либералы, а они, в свою очередь, пользовались мощной поддержкой иностранных союзников. В ходе описанной выше атаки на власть, когда царь распустил Думу, французские газеты выступили с прямыми угрозами: “По словам союзных делегатов, неопределенность внутренней политики России учитывается общественным мнением союзных держав как неблагоприятный признак для общего дела союзников. Особенно неблагоприятное впечатление производит не вполне благожелательное отношение к законодательным учреждениям. Продолжение такого рода неопределенности внутренней политики может вызвать в союзных странах охлаждение, что особенно нежелательно теперь, когда возникает вопрос о финансировании России. Деловые круги Европы, не имея твердой уверенности в политическом курсе России, воздержатся вступать в определенные с нею соглашения”.

    В 1916 году иностранные делегаты при посещении Думы заявили: “Французы горячо и искренне относятся к Государственной Думе и представительству русского народа, но не к правительству. Вы заслуживаете лучшего правительства, чем оно у вас существует”. А тот же самый Тома, который советовал Штюрмеру милитаризовать рабочих, обратился к председателю Думы Родзянко: “Россия должна быть очень богатой и уверенной в своих силах, чтобы позволить себе роскошь иметь такое правительство, как ваше, в котором премьер-министр — бедствие, а военный министр — катастрофа”. Простите — и такое высказывание позволяет себе министр дружественной державы? Добавим — Тома при этом “дал полномочия” Родзянко при необходимости обращаться лично к нему или к французскому главнокомандующему Жоффру “с указанием на происходящие непорядки”. “Мы поверим народным представителям и немедленно исполним все по Вашему требованию”. Это что, тоже нормально? Министр одной страны дает “полномочия” спикеру парламента другой страны?

    В прочих отношениях союзники тоже вели себя очень и очень двусмысленно.

    Своих предателей карали быстро и строго, а на русских смутьянов смотрели сквозь пальцы. И в Париже на русском языке выходила газета меньшевика-интернационалиста (т. е. пораженца) Мартова “Голос” Мартова, потом добавились “Наше слово” и “Начало”, где сотрудничали Троцкий, Антонов-Овсеенко, Мануильский, Лозовский, Коллонтай, Луначарский, Чичерин, Урицкий. Которые вовсю боролись на страницах своей прессы с “социал-шовинизмом” (т. е. патриотизмом) Плеханова. В отношении русских такое попустительство оказывалось вполне возможным и нормальным.

    Предоставить валютные займы англичане все же согласились. Но под 6 % годовых и… под обеспечение русским золотом. Которое требовали доставить в Англию. То есть практически речь шла даже не о займах, а о выгодной спекулятивной операции. Всего за время войны в Англию было вывезено золота на 640 млн. руб. Да еще и цены на золото устанавливались заниженные — не те, которые реально возникли на мировом рынке в результате военного скачка цен. Подобные займы сопровождались и целым рядом дополнительных требований. Россия должна была купить обесценившиеся облигации Английского банка, а закупки по кредитам должны были осуществляться комиссией в Лондоне — то бишь англичане сами и решали, на что русские должны тратить предоставленные им деньги. И государствнный контролер Харитонов комментировал: “Значит, с ножом к горлу прижимают нас дорогие союзнички — или золото давай, или ни гроша не получите. Дай Бог им здоровья, но так порядочные люди не поступают”. А министр Кривошеин отмечал: “Они восхищаются нашими подвигами для спасения союзных фронтов ценою наших собственных поражений, а в деньгах прижимают не хуже любого ростовщика”.

    Но уж за поставки драли ого-го! Начальник штаба русской Ставки М.В. Алексеев в январе 1916 г. писал в Париж генералу Жилинскому: “За все, нами получаемое, они снимут с нас последнюю рубашку. Это ведь не услуга, а очень выгодная сделка. Но выгоды должны быть хотя немного обоюдные, а не односторонние”. Какие там обоюдные! Англичане даже попытались наложить лапу на русский торговый флот. А французы вели себя так, будто вообще уже купили Россию. Заключили тайное соглашение в поляками — пообещав им суверенитет и отчленение от Российской империи. Пришли к выводу, что вместо поставки в Россию винтовок будет лучше привезти во Францию русских солдат. И требовали от царя прислать 400 тысяч бойцов для замены выбитых алжирцев, марокканцев и вьетнамцев. А еще 10–12 дивизий послать в дружественную французам Румынию для ее поддержки…

    Россию после ее поражений по сути сбросили со счетов. Наглели и обращались с ней как со страной “второго сорта”. Сама же “союзная помощь” оставалась весьма призрачной. Чтобы не выглядеть предвзятым, приведу выводы не русского, а видного британского историка И.Стоуна: “Нечестность и авантюризм иноземных бизнесменов разрушили веру русского народа в иностранных капиталистов. В Петрограде, в отталкивающей атмосфере ожидания обогащения один за другим паразиты въезжали в отель “Астория”… Кризис с военным оборудованием и боеприпасами длился до тех пор, пока русские не оказались способными обеспечить себя сами”.

    Но они оказались способны сделать это сами! Уже к весне и лету 1916 года кризис был преодолен и последовали блестящие, ни кем не ожидавшиеся победы Брусиловского прорыва. Западные союзники до этого времени так и не смогли прорвать установившуюся позиционную оборону противника, а русские — смогли. И при этом наша страна отнюдь не выдохлась, отнюдь не “надорвалась”, как порой утверждается. Наоборот, она совершила гигантский промышленный рывок — в масштабах своего времени сопоставимый с рывком, совершенным СССР в 1941-43 гг. Несмотря на потерю западных губерний и мобилизации в армию, валовый объем продукции российской экономики не только не снизился, а вырос — в 1916 г. он составил 121,5 % по сравнению с 1913 г. А производственный потенциал по подсчетам академика Струмилина вырос на 40 %. Производство машинного оборудования всех типов возросло более чем втрое (978 млн. руб. против 308 млн. в 1913 г.), а производство химической промышленности — вдвое. (См. напр. Сидоров Д.И. “Экономическое положение России в первой мировой войне”, М., 1973).

    Если в 1915 г. Россия была вынуждена выпрашивать у западных союзников орудия и снаряды, а те кочевряжились, тыча ее носом в “отсталость”, то всего через полтора года наша страна в производстве артиллерии обогнала и Англию, и Францию! Вышла на второе место в мире (после Германии). Выпуск орудий увеличился в 10 раз и достиг 11,3 тыс. в год. Выпуск снарядов увеличился в 20 раз (составив 67 млн в год) винтовок в 11 раз (3,3 млн). Российская промышленность изготовляла теперь в год 28 тыс. пулеметов, 13,5 млрд. патронов, 20 тыс грузовых машин, 50 тыс. телефонных аппаратов. Возникло около 3 тыс. новых заводов и фабрик, а старые расширялись и модернизировались. Велось грандиозное дорожное строительство. Прокладывалось более 5 тыс. км железнодорожных магистралей, из них половина была закончена. Была завершена Мурманская железная дорога, связавшая Петроград с новым, построенным во время войны незамерзающим портом Романов-на-Мурмане (ныне Мурманск).

    Конечно, такой грандиозный рывок требовал колоссальных вложений, и государственный долг России вырос на 23,9 млрд. руб. Но подчеркнем, что она при этом вовсе не залезла в “кабалу” к иностранцам. Из указанной суммы лишь 8,07 млрд. руб. составляли внешние займы. А остальное — внутренние. То есть и здесь львиная доля средств была получена за счет собственных ресурсов. Страна сохранила огромный золотой запас — из него впоследсткии большевики выплачивали контрибуцию немцам, Колчак за золото покупал оружие у американцев, и еще изрядно осталось в “золотом эшелоне”.

    Военные потери были большими, но куда скромнее, чем у союзников и противников. Согласно “Докладной записке по особому делопроизводству” № 4(292) от 13(26) февраля 1917 г. общие потери на всех фронтах составляли 63.074 офицера и 5.975.341 солдат (ЦГВИА СССР, ф.2003, оп.1, д.186, л.98). Но это в целом — погибших, раненых, больных, контуженных, пленных. А количество убитых и умерших от ран на февраль 1917 года составляло 11.884 офицеров и 586.880 нижних чинов. То есть около 600 тысяч. Германия на этот же период потеряла погибшими 1,05 млн., Франция — 850 тыс.

    И к сражениям 1917 года Россия подготовилась отлично. Оружия и боеприпасов для новой кампании было изготовлено столько, что хватило потом на всю гражданскую. Завершалось формирование 50 свежих дивизий. Прекрасно вооруженных, с броневиками, многочисленной авиацией, тяжелой и полевой артиллерией. Решающее наступление намечалось на май. И было очевидно, что оно станет именно решаюшим. Австро-Венгрия и Турция уже на ладан дышали, Германия напрягала последние силы, выскребала тотальными мобилизациями стариков и юнцов. Все признавали, что война должна кончиться в 1917 году, считали — к осени. И Россия выходила из войны не ослабленной, а усилившейся!

    Тут-то и обеспокоились союзнички. Резко сменили тон, принялись заискивать. И задабривать. Англия поспешила наградить царя орденом Бани I степени и произвести в британские фельдмаршалы. Французы предпочитали более “весомые” изъявления дружбы. И их посол Палеолог, который в еще мае 1916-го строил проекты отчленения территорий ослабевшей России, теперь выступил инициатором противоположного плана — связать союзницу выгодным для нее договором, чтобы обеспечить ее интерес к дальнейшему “активному сотрудничеству”. В результате было заключено секретное соглашение, по которому Россия признавала за Францией полное право на определение ее восточных границ, а Франция за Россией — полное право на определение ее западных границ. Но одновременно Франция и Англия через тех же либералов активизировали попвтки подорвать пугающее их российское могущество. И последовали новые удары в спину…

    Вторая атака на власть началась осенью 1916 года. И теперь разошедшаяся “общественность” уже не обращала внимания ни на победы, ни на преодоление кризиса со снабжением армии. Поводы брались вообще с потолка, настроения накручивались самыми махровыми слухами и сплетнями. Об “измене” царицы, о якобы готовящемся сепаратном мире. Французский посол Палеолог в своих дневниках глубокомысленно записывает откровенный бред. Что “правительство организует голод, чтобы вызвать волнения и расправиться с социалистическими партиями”. Или — что пораженческие теории Ленина поддерживаются лишь небольшой кучкой лиц… “подкупленных охранкой”!

    В вину правительству либералы выставляют даже и свои собственные действия! Гучков пишет, что “гниющий тыл грозит доблестному фронту”, и страну может ожидать “пожар, размеры которого трудно представить”. Хотя, спрашивается, а кто выступал “бактериями”, вызывающими гниение? И поджигателями “пожара”? Уже накануне Февраля, вовсю взбаламучивая народ и раскачивая его на массовые провокации, либералы со своими зарубежными друзьями муссировали версию, будто… революция преднамеренно готовится правительством, чтобы подавить ее, разогнать Думу и под предлогом волнений заключить пресловутый сепаратный мир с немцами… Словом, такое впечатление, будто слушаешь сенсационные “журналистские расследования” нынешней “прогрессивной” телеканализации…

    Апофеозом второй атаки стала сессия Думы, открывшаяся 14 ноябпря. Распоясавшаяся оппозиция совсем взбесилпась. Министров освистывали и выгоняли вон. Прозвучала знаменитая скандальная речь Милюкова, вываливавшего негативные факты и рефреном повторявшего: “Глупость или измена?” Эта речь потом распространялась по рукам в миллионах экземпляров. Зачитывались резолюции прогрессивного блока: “Как считает вся Россия, совместная работа общественных сил с правительством невозможна, а без этого выиграть войну нельзя”. За сим следовали те же требования — “ответственного министерства”. 5 декабря депутат-монархист Марков-второй оскорбил Родзянко, назвав его “мерзавцем” — за то, что председатель Думы допускает такое. После чего Родзянко получил в поддержку массу писем и телеграмм с выражениями сочувствия и поддержки, совет профессоров Петроградского университета избрал его своим почетным членом, а правительство Франции на следующий день наградило Большим орденом Почетного Легиона. Что ж, союзники продемонстрировали свою позицию достаточно выразительно.

    Глава 11 РЕВОЛЮЦИЯ

    Первый православный монарх Руси, Св. Равноапостольный князь Владимир, приняв крещение, перестал казнить разбойников. И в его княжестве умножился бандитизм, мирные граждане не могли спокойно жить из-за разгулявшейся преступности. Тогда к Владимиру обратились пастыри Церкви, спросили: “Для чего не караешь злодейства?” Он ответил: “Боюсь гнева небесного”. Священнослужители разъяснили ему: “Нет, ты поставлен Богом на казнь злым, а добрым — на милование”. Указали, что должно карать преступника, “но с рассмотрением”, обеспечив тем самым мир и спокойствие державы, которую вверил ему Господь. И князь быстро навел порядок в Русской земле.

    Последний (до нынешнего времени) православный монарх России, Николай II, был по натуре совсем другим человеком. Очень четко его характеризуют слова, сказанные Родзянко после одного из докладов: “Почему это так, Михаил Владимирович. Был я в лесу сегодня… Тихо там, и все забываешь, все эти дрязги, суету людскую… Так хорошо было на душе… Там ближе к природе, ближе к Богу…” Он не любил касаться всякой грязи, пытался оставаться в стороне от склок и интриг. Был противником серьезных мер противодействия оппозиции. Противником жестокости. И он не стал героем. Он стал Великомучеником.

    Да и то сказать — над ним же довлел 1905 год, когда вся мировая “общественность” поливала его потоками грязи как “палача” и “убийцу”. Николай Александрович не хотел, чтобы это повторилось. Довлел над ним и союз с Англией и Францией, в открытую поддерживавших либералов. Ну как во время войны ссориться с союзниками? И он тоже пытался соединить несоединимое. Старался быть “над политикой”, желал некоего общенародного единства, которое связало бы и “правых”, и “левых”. А его уже не было. Он искренне хотел добиться взаимопонимания с российской “общественностью”. Но в том-то и дело, что такое понимание должно быть взаимным. А оппозиция закусила удила и требовала лишь уступок, уступок и уступок. Он пытался лавировать между крайностями, держаться золотой середины — а получалось только хуже.

    Получалось, что он в угоду “общественности” снова жертвовал своими верными слугами, вроде генерала Ренненкампфа. И миловал проходимцев и вредителей, вроде упоминавшихся сахарозаводчиков Бабушкина, Гепнера и Доброго. В попытках достичь компромисса государь снимал министров, на которых обрушивалась оппозиция. Но ее подобные “успехи” только раззадоривали, воспринимались как “победы”, как признаки слабость власти, и либералы еще больше наглели. А новые министры становились точно такими же объектами нападок, как старые. Царь шел и на более серьезные уступки, назначал таких министров, которые были бы угодны “общественности”, как генерал Поливанов. Но они разваливали дела, сеяли неразбериху, мешали нормальной работе правительства. И царь перенацеливался в другую сторону, назначал других — по принципу “верности”. Что становилось поводом для очередного раздражения оппозиции. Или “верные” министры оказывались попросту некомпетентными. Или даже не успевали войти в курс дел…

    Пошла настоящая кадровая чехарда. Ну о каком порядке в стране можно было говорить, если всего за год сменились 4 премьера, 4 министра внутренних дел, 3 министра иностранных дел, 3 военных министра, 3 министра юстиции, 4 министра земледелия, 3 обер-прокурора Синода…? И к грозным событиям Февраля у руля государства оказался худший из всех возможных составов правительства. Премьер — дряхлый 66-летний Н.Д. Голицын, который сам о себе говорил, что его “из нафталина вытащили”. А фактическим “двигателем” в правительстве стал министр внутренних дел Протопопов. Бывший вице-спикер Думы, бывший прогрессист. Нет, он не был заговорщиком и тайным врагом царя. Он был просто неумным человеком, карьеристом и интриганом.

    Он быстро заметил, что царю нравятся успокоительные, уверенные доклады. И при нем великолепно отлаженный аппарат полиции, жандармерии, охранного Отделения заработал вхолостую. Они знали все, докладывали о заговорах, сборищах, планах подрывных действий. Все эти доклады были после революции обнаружены в шкафах и столах Протопопова. Но царю шли другие доклады, бодрые и оптимистичные. Будучи впоследствии арестован Временным правительством, а позже большевиками (которые его и расстреляли), Протопопов признался, что писал заведомую ложь, абы угодить. И царю нравилось, что нашелся наконец-то министр, который не озадачивает его проблемами и справляется сам — и ведь как умело справляется! Без скандалов, арестов и других “непопулярных решений”…

    Были ли в России здоровые силы? Да, были. И немалые. И предлагали царю опереться на них. Он этим не воспользовался. В ноябре 1916 г. ему была передана записка из кружка Римского-Корсакова, а в январе 1917 г. — из кружка Говорухи-Отрока, где излагались предложения, которые сейчас кажутся азбучными истинами не только для предреволюционной ситуации, но и вообще для государства, ведущего большую войну.

    Так, в “записке-Римского-Корсакова” приводилась целая программа. “Назначить на высшие посты министров, начальников округов, военных генерал-губернаторов лиц, преданных царю и способных на решительную борьбу с надвигающимся мятежом. Они должны быть твердо убеждены, что никакая примирительная политика невозможна. Заведомо должны быть готовы пасть в борьбе и заранее назначить заместителей, а от царя получить полноту власти”. Думу распустить без указания нового срока созыва. В Петрограде и Москве ввести военное положение, а если понадобится, то и осадное — вплоть до военных судов. Создать надежные гарнизоны с артиллерией, пулеметами и кавалерией. Закрыть все органы левой и революционной печати. И привлечь на сторону правительства хотя бы одно “из крупных умеренных газетных предприятий”. Оборонные предприятия мобилизовать с переводом рабочих на положение “призванных и подчиненных законам военного времени”. Во все комитеты “Земгора” и ВПК назначить правительственных комиссаров “для наблюдения за расходованием отпускаемых сумм и пресечения революционной пропаганды со стороны персонала”. А руководителям администрации на местах дать “право немедленного устранения от должности лиц, которые оказались бы участниками антиправительственных выступлений или проявили в этом отношении слабость и растерянность”.

    Ну посудите сами — сколько их было, заговорщиков, оппозиционеров, недовольных? Кучка политиканов, вот и вся “общественность”. Если мы возьмем число забастовщиков и стачечников, то по максимуму оно достигало 700 тыс. Да и то ведь часть примыкала не ради свержения Самодержавия, а из чувства коллективизма, а то и вынужденно — когда революционеры силком “снимали” и закрывали цеха и заводы. Но все равно, пусть 700 тыс. Пусть даже (с натяжкой) — миллион. Или даже 2 миллиона. Но население страны составляло 180 миллионов! Неужто не нашлось бы опоры и поддержки?

    Увы, политическую “погоду” слишком часто определяет не большинство, а самые горластые и языкастые. И информационную войну патриотические круги заведомо проигрывали, не в силах конкурировать с потоками лжи, клеветы и грязных сенсаций. Сказывалось и общее духовное падение столичного общества, когда именно грязное и скандальное почиталось “прогрессивным”. Да ведь и сам царь существовал в “информационном поле”, создававшемся “общественностью”. (Точно так же, сейчас Путин, слепо повторяющий раз за разом о каких-то “демократических ценностях”).

    Ни на одну из мер, предложенных в программе Римского-Корсакова, царь так и не пошел. Потому что был сторонником не “решительной борьбы”, а именно “примирительной политики”. От “непопулярных” шагов он заведомо воздерживался. Сигнал тревоги не дал. И массы честных граждан оставались индиферрентными и не организованными. В отличие от оппозиции.

    Была ли Февральская революция результатом заговора? Но тут надо уточнить, а что понимать под словом “заговор”? Глобальный заговор — был. То есть были нацеленные против России и ее царя подрывные действия правящих кругов Англии и Франции, отечественных либералов, германских шпионов, масонства, революционных партий, сепаратистов. Движений, даже и несовместимых между собой, но имеющих одно направление — на расшатывание фундаментальных устоев государственности. Ясно и то, что имелись закулисные силы, объединявшие и увязывавшие между собой эти “несовместимости”. Например, рассматривать пресловутое “германское золото” только в качестве германского совершенно неправомочно. Да откуда бы взялось у Германии столько “лишнего” золота?! Она три года вела тяжелейшую войну, вела в условиях блокады, закупая через нейтралов стратегическое сырье, оборудование, даже продовольствие. И еще “везла на себе” союзников, обеспечивая вооружением и боеприпасами Австро-Венгрию, Турцию, Болгарию. А средства на подрывную работу притекали через Варбургов и других банкиров. Тесно связанных с банкирами США и даже стран Антанты.

    Но понимать “заговор” в том смысле, что гениальные закулисные режиссеры сплели в России единую мощную сеть, завербовали все ключевые фигуры, окружили царя сплошь “своими” людьми и разыграли по нотам единый сценарий — нет, в таком виде понимать нельзя. Именно из-за разноплановости действующих сил. И процессы протекали, конечно же, куда более сложно. Вспомним — ведь и латиноамериканские, и испанские либералы-масоны действовали вразнобой, видя по-своему результаты начатых ими революций. Но настоящий результат стал не таким, какого чаяли латиноамериканцы и не таким, какого чаяли испанцы. Он стал таким, какой предвидели их “покровители”, подтолкнувший тех и других к выступлениям.

    Были заговоры в узком смысле. Зимой 1916 — 1917 гг они плодились, как грибы. Один — с участием генерала Крымова, депутатов Думы Шингарева, Шидловского, Гучкова, Терещенко. Речь шла уже и о перевороте, и о жизни царя. Умеренный Родзянко пресек эти разговоры — мол, “вы не учитываете, что будет после отречения царя. Я никогда не пойду на переворот. Я присягал. Прошу вас в моем доме об этом не говорить”. Ну так говорили в других домах, по ресторанам… Еще один заговор зрел среди родственников царя — участвовали великий князь Кирилл Владимирович, его мать Мария Павловна и др. Опять накручивали сами себя сплетнями об “измене”, вынашивали идеи принудительного отречения. Думские заговорщики тусовались у французского после Палеолога, среди великосветских своим человеком был британский посол Бьюкенен.

    Полиция обо всем этом знала. Так, в докладе начальника Охранного отделения Глобачева Протопопову от 8 февраля 1917 года говорилось: “Руководящие круги либеральной оппозиции уже думают о том, кому и какой именно из ответственных портфелей удастся захватить в свои руки”. Причем выделялись две группировки. Одна — из лидеров парламента, прочащая на пост премьера Родзянко, предполагающая добиться передачи власти думскому большинству и насадить в России начала “истинного парламентаризма по западноевропейскому образцу”. Вторая — Гучков, Львов, Третьяков, Коновалов и др., приходила к выводу, что Дума не учитывает “еще не подорванного в массах лояльного населения обаяния правительства”. И поэтому “возлагает надежды на дворцовый переворот”. Этот доклад разделил судьбу остальных — был положен под сукно. Впрочем, отметим, что на самом-то деле “салонные” заговорщики были в большей степени болтунами, чем путчистами. Они широко звонили о своих планах на каждой вечеринке, но оказывались неспособными сорганизоваться даже между собой, не то чтобы действовать.

    Гораздо опаснее была общая раскачка государства. Третья атака на власть была приурочена к открытию новой сессии Думы. Уж конечно же, не случайно это открытие было назначено на 9 (22) января 1917 г. На годовщину “кровавого воскресенья”, день традиционных беспорядков на заводах. А чтобы обеспечить “разгон”, Думе должны были предшествовать съезды земских и торгово-промышленных организаций. Когда же правительство запретило эти мероприятия, стали тиражироваться и распространяться заготовленные для них речи, декларации. Вроде того что “власть стала совершенно чуждой интересам народа” (Львов), что “правительство, превратившись в орудие темных сил, ведет Россию к гибели и колеблет императорский трон” (оргкомитет земского съезда).

    Все же власть смогла выиграть и этот раунд. Государь находился в столице (в связи с убийством Распутина и передышкой на фронте). И правительство, пусть и слабое, в его присутствии действовало мягкими мерами, но последовательно и организованно. Открытие Думы было перенесено на 14 (27) февраля. А в рабочих подпольных организациях прокатились аресты, ослабившие волну забастовок. Они все равно произошли в Питере, Москве, Туле, Ростове, Харькове. Однако для “кровавого воскресенья” уровень вспышки сочли в пределах допустимого.

    Нельзя сказать и о том, что правительство вообще не реагировало на нарастание напряженности и не готовилось к возможной схватке. Кое-что предпринималось, хотя шаги были не всегда последовательными и половинчатыми. В феврале Петроградский округ был выведен из состава Северного фронта в самостоятельную единицу, и командующему предоставлены большие полномочия. Но во главе округа был поставлен протеже Протопопова генерал Хабалов. Никогда не воевавший, не командовавший войсковыми соединениями и не пригодный для столь ответственной должности. В Петроград стали перебрасываться с фронта надежные войска — 5-я Кавказская казачья дивизия, 4-й Кавказский конно-артиллерийский дивизион, ряд других частей. Но эти переброски начались только в феврале и к решающим событиям не успели. Да и негде оказалось размещать в Питере новые войска, все было забито огромными запасными батальонами. Вот и сочли, что сперва надо разгрузить казармы по мере отправок маршевых рот на фронт. В общем, успеется…

    Тем не менее и февральская атака оппозиции тоже была сорвана. 9 февраля полиция арестовала “рабочую секцию” при Военно-промышленном комитете, при этом были найдены доказательства подготовки массовых выступлений, приуроченных к открытию Думы. Гучков и Коновалов разразились протестами, возмутились ВПК и Особое Совещание по обороне. Но арест дезорганизовал готовившиеся манифестации. Сходки и волнения на заводах начались, но преждевременно — с требованиями освободить “рабочую секцию”. В полной мере сказалась и разноголосица враждебных сил. Большевики, объединенцы, интернационалисты-ликвидаторы и меньшевики решили либералов не поддерживать, и вместо этого провести собственную стачку 10 февраля, в годовщину суда над депутатами-большевиками. И вместо общей волны забастовок получилось три разрозненных. (Далее, чтобы не было путаницы с двойными датами, я буду приводить их только по “старому стилю”, по юлианскому календарю — до тех пор, пока он в России не сменился на григорианский)

    Сдерживанию эмоций способствовала и публикация 9 февраля решительного (хотя бы на словах) объявления Хабалова, что беспорядки, если потребуется, будут подавляться силой. А когда Родзянко очередной раз сунулся к царю докладывать о революционых настроениях и под этим предлогом выпрашивать “ответственное министерство”, Николай Александрович твердо ответил: “Мои сведения совершенно противоположны, а что касается настроения Думы, то если Дума позволит себе такие же резкие выступления, как прошлый раз, она будет распущена”.

    В день открытия Думы жители Петрограда вообще боялись выходить на улицы (И это называлось борьбой за “демократию”!) Но ничего чрезвычайного не произошло. Бастовали “всего” 58 предприятий — 89.576 человек. Были сходки в университете и политехническом. Само же заседание Думы очень разочаровало журналистов, собравшихся, как воронье, за скандальными сенсациями. Писали “первый день Думы кажется бледным”. Депутаты из-за месячной отсрочки растеряли запал и “на старт” пришли уже выдохшимися. Да и обещанного царем роспуска боялись. На следующий день, 15 февраля, бастовали 20 предприятий (24.840 человек). Дальше выступления явно пошли на убыль.

    Правда, капризничала погода. Вдруг ударили сорокаградусные морозы. На железных дорогах вышло из строя 1200 локомотивов — у них полопались трубки паровиков, а запасных не хватило. И не могли вовремя сделать такую мелочь из-за забастовок. Потом добавились обильные снегопады, а в деревнях не хватало рабочих рук для расчистки путей. В итоге на станциях застряли 5700 вагонов, в том числе и с продовольствием. К 22 февраля обстановка в Питере, казалось, успокоилась. И железнодорожное движение восстановилось. И царь выехал в Ставку, в Могилев. Очень переживая за семью — сын Алексей и дочери Татьяна и Ольга лежали с корью. Думская оппозиция пребывала в унынии, считала, что ее удар снова провалился. Большевики тоже признали выступление исчерпанным, их питерский лидер Шляпников дал команду сворачивать акции, чтобы получше подготовиться к следующим “боям”.

    Но 23 февраля из-за тех же морозов и заносов в магазинах случились перебои с черным хлебом (только с черным — и белый, и другие продукты лежали свободно). И волнения вдруг вспыхнули снова, сами собой. Неожиданно и для властей, и для Думы, и для большевиков. Столичная масс оказалась уже настолько раскачанной, взбаламученной и развращенной безнаказанностью прошлых выступлений, что такой мелочи стало достаточно… Разбуянившиеся хулиганы били витрины, переворачивали трамваи. На следующий день беспорядки продолжились по нарастающей. Теперь к ним присоединились и революционеры, организованно поднимая рабочих.

    В Ставку об этом посылались сообщения от Родзянко, от частных лиц. Но… шли и бодрые доклады Протопопова, что ситуация под контролем, что он справится. Видимо, и в самом деле надеялся, что опять обойдется, само собой уляжется. Не улеглось. Градоначальник Балк запросил войска. Однако Хабалов растерялся. Действовал вяло и нерешительно. Выделял солдат — ну они и стояли себе в оцеплениях. Солдаты разложившихся и малодисциплинированных запасных батальонов. Которые в этих оцеплениях подвергались дополнительной агитации хулиганов и революционеров. Официально царю было доложено об угрожающем положении только вечером 25 февраля, да и то в очень сглаженном, отредактированном виде. А войскам было разрешено применять оружие.

    И на следующий день в нескольких местах возникла стрельба. А царь прислал распоряжения: премьеру Голицыну — распустить Думу, а Хабалову — пресечь беспорядки. Но было уже поздно. В ночь на 27 февраля взбунтовались запасные батальоны Павловского и Волынского полков. 15-тысячная вооруженная масса понеслась по улицам, убивая офицеров и полицейских. Присоединились штатские хулиганы, рабочие, студенты. Стали захватывать тюрьмы, выпуская заключенных, громить суды и полицейские участки. Хабалов пребывал в полной прострации. У него оставалось еще более 150 тыс. солдат и офицеров, но он уже считал их ненадежными и не предпринимал ничего. Кончилось тем, что засел в Адмиралтействе, о чем мало кто и знал.

    Деморализованное правительство отправило царю прошение об отставке и… разошлось. А Дума выполнять указ о роспуске отказалась. Большинство во главе с Родзянко полагало, что авторитет “народных избранников” надо использовать для прекращения беспорядков. Узнав, что никакой власти в городе уже нет, создали “Временный комитет Государственной Думы для поддержания порядка в Петрограде и для сношения с учреждениями и лицами”. Другая часть, радикальная, во главе с Керенским и Чхеидзе, была совершенно иного мнения. Она сочла, что должна возглавить начавшуюся “революцию”. А многие буяны, студенты, а за ними и солдаты, не зная, что им дальше делать, как раз и начали стекаться к Думе — на ее “защиту” от “реакции”. И депутаты-социалисты подсуетились использовать ситуацию, принялись организовывать Петроградский Совет.

    В Могилеве только 27 февраля открылась грозная правда. В общем-то ничего еще не было потеряно. Петроград — это была далеко не вся Россия. А несколько запасных батальонов — это еще не армия. Чтобы разогнать толпы смутьянов, было достаточно одной кадровой дивизии. В конце концов, Парижскую Коммуну раздавили при куда более неблагоприятном соотношении сил. В Ставке были сосредоточены рычаги управления, царь мог лично возглавить и централизовать подавление, назначить новых министров, двинуть войска… Но для этого требовалась “сильная рука”. А Николай Александрович по натуре был совсем не таким человеком. Прошение правительства об отставке он не утвердил — хотя этого правительства больше не существовало, оно разбежалось, а частично было уже арестовано. Возглавить экспедицию на Петроград назначил генерала Н.И. Иванова. А сам в ночь на 28-е оставил Ставку и выехал в Царское Село, к семье. За которую беспокоился.

    Иванов, 65-летний старик, был уже ни на что не годным военачальником. После того, как он провалил несколько операций, его держали при царе без всяких назначений, из уважения — он был крестным наследника Алексея. Впрочем, в 1905 г. он прославился умением усмирять бунты уговорами и “вразумлением”, а не жестокостью. Возможно, из-за этого и был назначен. И толком организовать карательную экспедицию он так и не сумел. Дейстовал не спеша, с оглядкой. Да и то сказать, назначение-то неблагодарное. Потом станешь мишенью для всей “общественности”, как было с Ренненкампфом, Меллером-Закомельским. Как бы и “крайним” не окзаться. И Иванов так и протянул резину, пока экспедиция не отменилась.

    А 28 февраля обстановка в Петрограде снова изменилась. Сыграло роль, что в Думе образовался некой “центр кристаллизации” — и “Временный комитет” Родзянко, и Совет Керенского и Чхеидзе. И как раз тогда-то стихийный бунт и погромы начали приобретать черты революции. К Думе пошли гимназисты, интеллигенция, пошли рабочие. Пошли и войска — и уже не группами и толпами, а частями. С офицерами, с оркестрами. Моряков Гвардейского экипажа привел к Тавричечскому дворцу великий князь Кирилл Владимирович — с красным бантом на груди. Вслед за Питером и в Москве люди и воинские подразделения стали стекаться к городской Думе…

    И в эту кашу ехал царь! Оторвавшись от Ставки. Но и не достигнув столицы. Ехал через Вязьму, Бологое. Без информации, узнавая об обстановке на станциях, из противоречивых телеграмм и слухов. В Малой Вишере кто-то не пойми откуда сообщил, что впереди дорогу перекрыли какие-то войска. Или забастовщики. Да и вообще казалось опасным ехать через мятежный Петроград. Царский поезд повернул в объезд. И очутился во Пскове…

    Впоследствии многократно поднимался вопрос, почему царя не поддержала армия? Даже почему армия “изменила” ему, писали и о “военном перевороте”. Такая версия возникает лишь в результате невнимательного рассмотрения событий. Или их одностороннего освещения. Армия не поддержала Николая Александровича только лишь из-за того, что он сам этого не пожелал. Достаточно было одного его обращения, одного его слова — и от бунтовщиков осталось бы мокрое место. Вспомним историю “заговора генералов” в Германии в 1944 г. — один телефонный разговор фюрера с командиром батальона, и все было кончено. Да, российский генералитет и офицерство в 1917 г. были уже сильно заражены либеральными настроениями, но от этого они не стали изменниками. И сохраняли повиновение своему монарху и Верховному Главнокомандующему… Но он не хотел снова быть “кровавым”.

    И все-таки, почему революция произошла так легко? Да потому что, если строго разобрать факты, в марте 1917 г. переворотов было не один, а два. Явный и скрытый. И впоследствии тщательно затушеванный как в либеральной, так и в советской литературе. И в зарубежной тоже!. При создании “Временного комитета Государственной Думы” никакой речи о “революции” вообще еще не было! Своей целью он ставил только “взять в свои руки восстановление государственного и общественного порядка”. Восстановление, а не ниспровержение. Вероятно, Родзянко рассчитывал, что бунт в столице станет уроком для царя, а восстановление порядка продемонстрирует авторитет Думы и склонит Николая Александровича согласиться на “ответственное министерство”. Но не более того.

    Однако тут-то и сработал заговор. Вспомним процитированное выше донесение Охранного отделения о двух группировках оппозиции — сторонниках “конституционной” передачи власти думскому большинству и сторонниках дворцового переворота. На переворот-то у них оказалась кишка тонка, а вот подвернувшимся случаем они воспользовались. И пока Родзянко носился по Питеру, то в разные учреждения, то по митингам, успокаивая речами бунтовщиков, пошла закулисная возня. Заговорщики за спиной даже и председателя Думы сформировали список Временного правительства. Куда вошло много масонов. Причем умеренные лидеры либералов, вроде Родзянко, из списка выпали. Зато были включены такие радикальные оппозиционеры, как Милюков и Керенский. Да и вообще основой списка стала “вторая группировка”.

    А царь действительно склонился согласиться на “ответственное министерство”. В надежде, что это поможет выправить ситуацию. И со станции Дно 1 марта Николай II отправил телеграмму Родзянко, приглашая его приехать во Псков, в штаб Северного фронта. Вместе с премьером Голицыным, государственным секретарем Крыжановским и кандидатом на пост главы нового правительства, которому, по мнению Думы, “может верить вся страна и будет доверять население”. До Родзянко телеграмма не дошла. Была перехвачена заговорщиками. Царю сообщили, что “Родзянко задержан обстоятельствами выехать не может”. А Голицын был уже арестован Керенским. И вместо них во Псков отправились прогрессисты Шульгин и Гучков. С тем самым списком правительства, который был выработан на закулисном совещании. Ехали якобы от Думы. Хотя на самом деле не были уполномочены никаким официальным органом. Не то что Думой, а даже и “Временным Комитетом Думы”.

    В Пскове они нашли сообщника, главнокомандующего Северным фронтом Рузского. Масона, любимца “прогрессивной общественности”. Но склонили его к сотрудничеству не масонской солидарностью, не революционными перспективами, а чисто корыстными. Поманили надеждой стать начальником штаба Верховного Главнокомандующего. Кстати, надули. Да и в целом демарш заговорщиков был грандиозным блефом, чистейшей воды надувательством. Но они действовали нагло, напористо, уверенно. И выиграли. Очевидно, и сам государь был уже надломлен. Он просто по-человечески устал от всей этой пакости, возни и интриг, которыми терзали его в течение всего правления. Но подчеркнем и то, что при отречении Николая Александровича никакой речи о “революции” не было! Только о легитимной передаче власти другому монарху!

    Акт об отречении гласил: “Божьею милостью Мы, Николай II, император Всероссийский, царь польский, великий князь финляндский и пр, и пр, и пр. объявляем всем нашим верноподданным. В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти 3 года поработить нашу Родину, Господу Богу было угодно ниспослать на Россию новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего Отечества требует доведения войны во что бы то ни стало до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша, совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага. В эти решающие дни в жизни России, почли Мы долгом своим облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего облегчения победы и, в согласии с Государственной Думой, признали Мы за благо отречься от престола Государства Российского и сложить с себя Верховную власть. Не желая расстаться с любимым сыном Нашим, Мы передаем наследие наше брату нашему великому князю Михаилу Александровичу и благословляем его на вступление на престол Государства Российского. Заповедуем брату Нашему править делами государственными в полном ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях на тех началах, кои будут им установлены, принеся в том ненарушимую присягу. Во имя горячо любимой Родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед ней — повиновения Царю в тяжелую минуту всенародного испытания, и помочь ему, вместе с представителями народа, вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и славы. Да поможет Господь Бог России. Николай”.

    Как видим, царь был обманут. Отрекаясь “в согласии с Государственной Думой” — чего и в помине не было. Гучков и Шульгин были не представителями Думы, а самозванцами. Но видим мы и то, что основы государственности при отречении не затрагивались, только престол передавался Михаилу Александровичу. И именно в таком варианте, когда М.В. Алексеев (по приказу царя!) опросил командующих фронтами и флотами, почти все, за исключением Колчака — Рузский, Эверт, Брусилов, Сахаров, Непенин, великий князь Николай Николаевич, поддержали идею отречения. Не из-за “измены”, не из-за “антимонархизма”. Большинство-то надеялось на обратное. Что другой государь возьмет более твердый курс, будет представлять более сильную власть. Зная мягкость царя, его склонность к компромиссам и половинчатым решениям, сочли, что в сложившейся ситуации другое лицо на троне сможет лучше и эффективнее восстановить порядок в стране.

    Отметим и то, что при отречении сам же Николай Александрович призвал армию сохранять повиновение и дисциплину. Верховным Главнокомандующим назначил очень популярного в войсках великого князя Николая Николаевича. И… утвердил подсунутый ему список нового правительства. И оно стало вполне легитимным. Государь допустил, что назначение оппозиционеров и впрямь может внести успокоение. А если они не справятся или будут зарываться, новый царь вполне мог их сменить, это оставалось в его власти. Словом, Николай Александрович с подачи заговорщиков сделал именно то, что им требовалось. Сознательно принес себя в жертву — как он впоследствии признавал, считая главным избежать крови, междоусобицы, гражданской войны.

    Хотя какое уж там — избежать! Только в одном Питере в ходе беспорядков было убито и ранено свыше 1400 человек. Значительную часть погибших составили полицейские. Верные слуги царя, исполнивший свой долг до конца. Позже ходили упорные слухи, что именно их хоронили на Марсовом поле под видом “героев революции”. А 1 — 4 марта беспорядки из столицы перекинулись на разложившиеся и распропагандированный Балтфлот, в Гельсингфорсе и Кронштадте произошли погромы с повальным истреблением офицеров…

    Но и в это время никакой революции “официально” еще не подразумевалось. Николая Александровича никто не задерживал и не арестовывал. Он свободно вернулся в Ставку, лично объявил о своем отречении, попрощался с персоналом. Контрразведчик В.Г. Орлов вспоминал: “Старые генералы плакали, как дети, казаки рыдали, один из самых преданных царских слуг, человек огромного роста, упал без сознания на землю. Его свалил апоплексический удар, на его губах блестела пена. Его тут же вынесли. Царь подошел к генералу Алексееву и обнял его. Затем он попрощался с каждым, кто стоял вдоль прохода, желая всем счастья. С друзьями он разговаривал дольше. Я видел, как закаленные, испытанные воины предавались горю, и сам плакал. В печальных глазах государя тоже стояли слезы…”

    Примерно так же встретили весть об отречении во фронтовых частях. Деникин писал: “Войска были ошеломлены — трудно определить другим словом первое впечатление, которое произвело опубликование манифеста. Ни радости, ни горя. Тихое, сосредоточенное молчание… И только местами в строю непроизвольно колыхались ружья, взятые на караул, и по щекам старых солдат катились слезы”. Доклады с фронтов сообщают, что манифест воины восприняли “сдержанно и спокойно”, многие “с грустью и сожалением”. Или с сожалением и огорчением”. Что он произвел “тягостное впечатление”, и люди “преклонялись перед высоким патриотизмом и самопожертвованием государя, выразившемся в акте отречения”. Новый Верховный Главнокомандующий великий князь Николай Николаевич в своей телеграмме правительству от 3 марта требовал для пресечения смуты поскорее привести войска к присяге новому царю.

    Однако параллельно с явными процессами продолжались и закулисные! Последовал отказ Михаила Александровича от престола… Предлагать-то можно по разному. К первому государю из династии Романовых, Михаилу Федоровичу, несколько раз отказывавшемуся, и делегации посылали, и уговаривали, и умоляли принять царство, чтобы вывести страну из Смуты. Переговоры с Михаилом Александровичем шли далеко не так. Скорее, наоборот, с желанием, чтобы он отказался. Учтем и такой аспект, что в династическом праве “свято место пусто не бывает”. То есть при отказе одного претендента логически требовалось возобновить диалог с отрекшимся царем, провести консультации с домом Романовых. И, может быть, наметить другую кандидатуру…

    Не тут-то было! Керенский упросил масона великого князя Николая Михайловича, чтобы он провел переговоры с другими великими князьями об их отказе от прав на престол.

    Ну а Временное правительство предпочло искать контакты не с Романовыми, а с самозваными Советами, заключив с ними соглашение о том, что вопрос о власти и будущем устройстве России решит Учредительное Собрание. Решит где-нибудь через полгода. Очевидно, рассчитывая, что за это время страсти улягутся, новые правители и без царя сумеют проявить себя с лучшей стороны, и в конце концов “стерпится — слюбится”. Но обратим внимание, что впервые Учредительное Собрание упоминается… в манифесте Михаила Александровича об отказе от престола!

    Он сделал оговорку, что отказывается, если таковым не будет решение Учредительного Собрания. То есть в переговорах с ним уже была запущена эта идея. И вероятно, она-то и стала главным аргументом. Ведь в таком случае решение Михаила Александровича было вполне логичным. С одной стороны, принять власть у отрекшегося брата выглядело не совсем этично. Словно бы воспользоваться бунтом. С другой — принять власть сейчас означало усмирять этот бунт, тоже стать “кровавым”, чего великий князь, понятно, не желал. И совсем иное дело — принять ее от “всей земли”, от Учредительного Собрания, как принял ее от Земского Собора Михаил Федорович в 1613 году… Получается, что Михаила Александровича тоже обманули.

    Переход власти не к преемнику царя, а к правительству, которое и объявлялось “временным”, до Учредительного Собрания, армия восприняла с недоумением. Но в принципе — спокойно. Ведь во главе ее оставался великий князь Николай Николаевич. И приказом № 4318 от 4 марта он призвал: “Повелеваю всем войсковым начальником от старших до младших внушать и разъяснять чинам армии и флота, что после объявления обоих актов (т. е. Николая II и Михаила Александровича) они должны спокойно ожидать изъявления воли русского народа, и святой долг их оставаться в повиновении законным начальникам, обороняя Родину от грозного врага”. Между прочим, и народное волеизъявление выглядело на тот момент довольно определенно. Большинство в армии полагало, что царем и станет Николай Николаевич. Кто же еще-то? С большой долей вероятности и сам он лелеял такую надежду. Почему бы и нет? В летнем наступлении он сокрушит внешних врагов, принесет стране мир и победу. И кто тогда сможет конкурировать с ним по популярности? Но он забыл, что пост Верховного Главнокомандующего был назначаемым…

    В литературе можно встретить утверждения, что “отсталая” Россия оказалась не готова к парламентской демократии, внедрявшейся Временным правительством. Что ж, подобные теории выдают полную некомпетентность оперирующих ими авторов. Потому что Временное правительство было куда более авторитарным, чем царское, оно поспешило избавиться даже от Думы (из-за конкуренции с Родзянко и его сторонниками) и объединило в своем лице и законодательную, и исполнительную, и верховную власть. И великого князя Николая Николаевича сняли, как только правительство сочло, что достаточно утвердилось. Таким образом “вторичный переворот” растянулся на целый месяц.

    А за месяц в растерянную, сбитую с толку армию хлынули агитаторы всех мастей, правительственные комиссары… И попутно, как-то незаметно, исподволь, была произведена подмена понятий. Вместо восстановления законности и правопорядка, на которое вроде бы нацеливалось правительство в момент отречения царя, внедрилось разделение на “революционное” — хорошее, и “контрреволюционное” — плохое. И сам царь, добровольно уступивший власть ради преодоления кризиса, оказался вдруг в роли преступника, которого свергли. И был взят под арест.

    Для заговорщиков и было-то главным, что они дорвались до власти! А чтобы здоровые силы не спохватились, не сделали процесс обратимым, Временное правительство спешно начало ломать и рушить все, способное предатавлять для него угрозу. Одним махом была сметена вся вертикаль власти от губернаторов до полиции и жандармерии. Из командного состава армии военный министр Гучков взялся вычищать “реакционеров”, заменяя их более лояльными кандидатурами.

    А для окончательной “демократизации” вооруженных сил, чтобы обезопасить новых правителей от возможного сопротивления, была принята печально известная “Декларация прав солдата”, подтвердившая Приказ № 1 Петроградского Совдепа и внедрявшая коллегиальное командование, выборность должностей, всевозможные комитеты, отменявшая чинопочитание… По сути парализовавшая командование. Заговорщики наивно понадеялись, что в “революционных” комитетах и советах обретут верную опору против военной оппозиции. Еще одним шагом по обретению опоры стала всеобщая амнистия. На свободу вышло несколько тысяч политических заключенных (их больше и не было) и более 100 тыс. уголовников.

    Но нельзя обойти вниманием и то обстоятельство, что залогом успеха заговорщиков стала откровенная поддержка Запада. В правящих кругах Англии, по донесениям дипломатов, радость по поводу революции “была даже неприличной”. Ллойд Джордж, узнав об отречении цвря, воскликнул: “Одна из целей войны теперь достигнута!” А посол в Петрограде Бьюкенен, обратившись к Временному правительству, поздравил “русский народ” с революцией. Причем указал, что главное достижение России в революции — это то, что “она отделалась от врага”. И под “врагом” понимался не кто иной как Николай II. Недавно произведенный в фельдмаршалы британской армии — как говорилось в официальном послании, “в знак искренней дружбы и любви”! Нетрудно понять, что подобная позиция союзников очень и очень способствовала закулисному “вторичному перевороту” — переводу событий из легитимного в революционное русло.

    В заключение стоит остановиться еще на одном немаловажном вопросе. А было ли вообще законным отречение государя императора? Ведь соотношение самодержавия и демократии можно, грубо говоря, представить как соотношение законного церковного брака и “свободной любви”. При республиканском устройстве народ выбирает наугад, кого посимпатичнее, заведомо ненадолго, рассчитывая получить временное удовлетворение. Или, как это у нас раз за разом происходит, удовлетворение получает только одна сторона, а вторая оказывается недовольной и еще и обворованной. И наугад тычет пальцем в следующего — авось с этим больше повезет…

    А царь-то венчался на царство! Он был не просто должностным лицом, а Помазанником Божьим! А помазание миром — это печать дара Духа Святого. Оно знаменует дарование благодати Божьей на особое служение. Это — таинство. А таинствами Церковь называет священнодействия, при которых незримо присутствует сам Господь. Может ли оно быть разрушено росчерком пера? Со времен, когда было установлено венчание на царство русских царей, добровольных отречений не было. И, кстати, ни в одном законе Российской империи возможность отречения не предусматривалась.

    Глава 12 ИЗ ГРЯЗИ В КНЯЗИ

    Известия о перевороте в начале марта долетели до Туруханского края. Пристав Кибиров сперва пытался скрывать новости, приходящие из Питера, но ссыльные были подписаны на сводки информации телеграфных агентств, так что быстро обо всем узнали. А тут грянула и общая амнистия. Временное правительство, стремясь поскорее захватить страну под контроль, спешно создавало повсюду свои органы или они возникали “революционно”, то есть самостийно, на основе городских дум, земских структур. Возникли такие и в Енисейске. Откуда направили телеграмму в Туруханский край — назначить комиссаром от новых властей ссыльного социал-демократа Масленникова.

    Но для Свердлова творить революцию в сибирской глуши было слишком мелко. Едва прозвучала амнистия, он мгновенно собрался в дорогу. Бросив в Монастырском жену, детей, дом, корову, хозяйство. Вдвоем с ближайшим приятелем Шаей Голощекиным. Впрочем, они не забыли взять у пристава по 50 рублей “подъемных”, как полагалось освобождаемым ссыльным. И, оставив прочую здешнюю публику развлекаться революцией на местном уровне — “свергать” Кибирова и нескольких сельских стражников, захватывать полицейское управление, изучать служебные документы и архивы — Яков Михайлович и “Жорж” уселись в сани, и лошади в пургу и метель понесли их по льду Енисея.

    Да, им очень требовалось спешить. Стояла вторая половина марта. Вот-вот в верховьях реки лед мог начать вскрываться. А в таком случае они заторчали бы здесь на два-три месяца, пока весь Енисей не очистится ото льда и не пойдут пароходы. Поэтому и мчались два революционера. Мчались во весь опор. Успеть проскочить! Щедро приплачивали ямщикам, мчались без передышек, без ночлегов. Спали тут же, в санях. И перекусывали тоже на ходу. Останавливались только для того, чтобы сменить лошадей на очередных станциях, узнать новости. И снова вперед!

    О, они спешили не зря. Оба они знали, что такое революции. Знали атмосферу революций. Знали, каким образом выдвигаются в таких ситуациях лидеры, как прорываются люди к руководству. Кто успел, тот и съел. Так что ставка в отчаянной гонке была высокой. Оно, кстати, так и получалось — скажем, Ярославский замешкался и надолго остался в Якутии, председателем Якутского Совдепа. А пока в Европейскую Россию выбрался — в столице для него уже руководящей работы не нашлось, послали в Москву. Игра стоила свеч. И невзирая на погоду, днями и ночами, неслись по енисейским просторам два кореша.

    Наперегонки с природой — свыше тысячи километров! Успеть! Только успеть! Не опоздать к “раздаче слонов”, к шапочному разбору! Конечно же, Свердлов, чья жена работала на метеостанции, позаботился разузнать ледовую обстановку, прикинуть, что шансы есть. Но все равно реализовать эти шансы было нелегко. Только в самом напряженном режиме. В притирку. Без права на малейший сбой, малейшую задержку. И мчались сломя голову двое соратников. Двое будущих цареубийц…

    На заключительном этапе было труднее всего. Уже пошла талая вода с верховий. Уже появились полыньи, уже дальше двигаться становилось рискованно. Но уговаривали местных опытных ямщиков, уламывали, соблазняли приплатами. И снова ехали по льду, объезжая лужи и опасные места. К сожалению, они успели. Сумели, что называется, “тютелька в тютельку” проскочить до Енисейска. А отсюда до Красноярска был уже и сухопутный тракт.

    В Красноярске они объявились 21 марта. Гостей с низовий Енисея тут уже никто не ждал — в окрестностях Красноярска река начала трогаться. Яков Михайлович и Шая Исаакович застали здесь полнейшую политическую мешанину. Ведь выплеснулись на волю все ссыльные — социал-демократы, эсеры, анархисты. Да и освободившаяся уголовная шпана в это время сплошь примыкала к “политическим”. Это было модно — “кричали женщины ура и в воздух…” ну, может, и не в воздух, может и не чепчики, может и не бросали, но “политическим” везде был обеспечен восторженный прием. Всегда можно было и крышу над головой найти, и помощь получить, деньжатами разжиться без проблем. И Красноярск увязал в революционных сходках, собраниях, доморощенных заседаниях, где толкли из пустого в порожнее, спорили на пустом месте, вырабатывали никому не нужные резолюции и постановления.

    Социал-демократия, по-прежнему представлявшая собой скопише совершенно разнородных группировочек — “объединенцев”, “правдистов”, “примиренцев” и прочая и прочая, нежданному появлению Свердлова и Голощекина очень обрадовалась. Ну как же, сразу два члена ЦК! Вот сейчас и споры разрешат, возглавят, централизуют, организуют. Помогут конкурентов из других партий одолеть. Но нет, Свердлов не был настроен влезать в здешние бестолковые дрязги. Это тоже было для него слишком мелко и совершенно бесперспективно. Он сразу заявил, что позиции ЦК еще не знает, а стало быть и указаний давать не может. Призвал лишь, не останавливаться, “углублять” революцию и валить Временное правительство так же, как царя валили. Поучаствовал в нескольких собраниях, в заседении красноярского Совета — абы свой авторитет поддержать. И помощь красноярцев обеспечить на дальнейшую дорогу.

    А 23 марта Свердлов с Шаей сели на поезд — и помчались дальше. Теперь уже не с севера на юг, а с востока на запад. Через всю Сибирь, через всю Россию. В Петроград. Надо отметить, что Яков Михайлович умел делать расчеты на несколько ходов вперед. К примеру, как уже упоминалось, он в Туруханском крае вел обширнейшую переписку не только с родными и близкими, но и с другими ссыльными. В том числе и с Еленой Стасовой, отбывавшей двухлетнюю ссылку в Минусинске. Она потом искренне умилялась, растроганно описывала, как совершенно малознакомый ей человек “умудрялся… для нас чудом сохранять живую связь со всем миром. Все свои силы он сосредотачивал на том, чтобы поднять дух товарищей”. Подбадривал, от руки переписывал и рассылал попавшие к нему нелегальные статьи…

    Но переписка-то не бескорыстной оказалась. Стасова в столицу вернулась — и Яков Михайлович к ней пристроил свою сестренку Сарру. А после революции Елена Дмитриевна возглавила Секретариат ЦК. И Сарра оказалась у нее помощницей… Словом, у Свердлова, когда он направлялся в Питер, там уже было “все схвачено”.

    29 марта Яком Михайлович и Голощекин прибыли в Петроград, сразу с вокзала отправились к Сарре, узнав всю необходимую информацию. Вместе с ней — к Стасовой в Секретариат. Он гнездился еще в Таврическом, под крылышком Думы. И представлял собой всего лищь стол в коридоре, над которым висел листок бумаги с надписью “Секретариат ЦК РСДРП(б)”. Но все равно, это было уже “учреждение”! Это была информация, связи, возможность “застолбить” себя.

    В Питер к этому моменту успели стянуться и другие видные большевики — из ссылок, из армии, из разных мест проживания. Сталин, Каменев, думские депутаты. Здесь тоже сплошной чередой катились бесконечные и бестолковые говорильные мероприятия. Открылось совещание представителей местных Советов, созванное Петроградским Совдепом. Параллельно Русское бюро ЦК большевиков устроило всероссийское совещание “партийных работников”. Что ж, Свердлов провел время с толком. Несмотря на свою “непримиримость” к Временному правительству, первым делом позаботился получить от правительства 500 рублей — такую “компенсацию” назначили освобожденным “политическим”. Потусовался на обоих упомянутых совешаниях. Не выступал, никуда не лез — присматривался и прислушивался.

    Конечно же, он разузнал, что вот-вот в Петроград прибудет Ленин с эмигрантской партийной верхушкой — их же готовились встречать. И от правительства, и от Петроградского Совета по этому поводу торжества организовывались. Первые политэмигранты в “свободную” Россию возвращаются! Но… Яков Михайлович не хотел быть “одним из многих”. Прекрасно понял, что в этом наплыве партийцев с их именами, заслугами, старыми знакомствами он неизбежно будет затерт и останется на втором плане. И впрямь, разве он мог сравняться авторитетом с “пострадавшими” депутатами Думы, чьи фамилии выносились в свое время в аншлаги всеми газетами, полоскались на всех митингах и демонстрациях? Мог ли поспорить в “близости” к руководству с эмигрантами? Пусть бездельниками, долгие годы занимавшимися только тем, что теоретизировали и языками мололи в пивных, на “рефератах” Плеханова, Ленина, Мартова, Троцкого — но они жили рядышком с лидерами, дружили семьями, постоянно общались.

    Нет, такой расклад Свердлову не подходил. Он не желал продешевить. Не для того он несся, рискую жизнью, по льду Енисея, чтобы получить назначение одним из агитатора на заводы или быть отправленным революционизировать заштатный город. И Яков Михайлович делает “ход конем”. 3 апреля, буквально в тот же день, когда ждали приезда Ленина, когда его поезд уже пересек российскую границу, когда Петросовет уже и почетный караул наряжал, и с бронедивизионом договоривался, чтоб машины прислали, “товарищ Андрей” вдруг… уезжает. Опять катит через всю Европейскую Россию, но в обратную сторону, с запада на восток. На Урал.

    Прибыв в Екатеринбург, он остановился на квартире своего бывшего боевика Янкеля Юровского. После разгрома прошлой революции он удрал за рубеж, даже успел принять в Берлине лютеранство. Но когда обстановка в России успокоилась, стала безопасной, вернулся. И открыл в Екатеринбурге частную фотографию. Судя по всему, “товарищ Андрей” об этом знал. Видимо, не порывал связей со старым товарищем. И еще одним будущим цареубийцей. Атмосфера на Урале была примерно такая же, как в Красноярске. Полная политическая неразбериха, возвращающиеся ссыльные и дезертиры, паралич власти, хаос партийных, околопартийных и внутрипартийных групп и группочек.

    Свердлов, несомненно, догадывался, что так оно и будет. Он-то по России уже попутешествовал, видел всюду то же самое. И он экстренно принялся “ловить рыбку” в этой мутной каше. С помощью Юровского связывался с другими своими боевиками. Стал из ничего налаживать организацию. Среди рабочих подбирать актив. Хотя он работал здесь более десяти лет назад, но его еще помнили. Да как же не помнить всемогущего пахана “товарища Андрея”! О том, как его боевики орудовали в 1905–1906 годах, слухи еще жили, умножались выдумками, превращались в легенды. И вот вдруг возник он, этот самый легендарный “товарищ Андрей”. А представлялся он на этот раз ничтоже сумняшеся “представителем ЦК РСДРП”. Вроде как “сверху” прибыл, с инструкциями и полномочиями.

    Впрочем, складывается впечатление, что связи он наводил не только по линиям бывших боевиков и рабочих, но и по линиям соплеменников. Потому что новый партийный актив, сколоченный Свердловым на “рабочем” Урале, оказался как на подбор — Юровский с женой Маней Янкелевной, Шейнкман, Цвиллинг, Вайнер, Сосновский, Жилинский, Крестинский, Герцман. Да и то сказать, времени у Свердлова было в обрез. Он спешил. Он всего за 10 дней сколотил “уральскую организацию большевиков”. Ну подумайте сами, можно ли за 10 дней создать парторганизации на заводах и фабриках по всему огромному Уралу, провести выборы их руководства? И выборы делегатов на Первую Свободную Уральскую областную конференцию РСДРП?

    Которая была созвана и открылась уже 14 апреля! Это была в полном смысле слова свердловская конференция. Он сам ее породил. Сам повыдергивал тех, кого смог побыстрее найти, чтоб получилось от разных городов, от заводов, от рабочих. Он единолично ею и руководил. Точнее, единолично проводил ее. Выступал аж с тремя докладами сразу — об Интернационале, по аграрному и по организационному вопросам. И в прениях он же то и дело выступал. Трепал, видать, первое, что на ум пришло. Потому что даже Новгородцева в своих воспоминаниях вынуждена была признать — супруг явно нес чепуху. “Яков Михайлович не смог с исчерпывающей полнотой определить тактику партии в сложившихся условиях. Не все он формулировал достаточно четко и правильно, не смог самостоятельно дойти до понимания Советов как государственной формы диктатуры пролетариата”. Он-то выступал вообще против всего — и Временного правительства, и возникших небольшевистских Советов. Словом, круши-ломай!..

    Но такие идеологические “проколы” были мелочью. Да и кто их слушал-то? Его же ставленники. Основной результат конференции был совершенно иным. Был избран Уральский областной комитет партии из тех же самых его ставленников во главе с самим Свердловым. И избраны 9 делегатов на VII Всероссийскую (Апрельскую) конференцию РСДРП (б). И 17 апреля, едва завершив эти дела, Яков Михайлович в составе делегации снова отбывает в Петроград.

    Но теперь-то он приезжает в столицу не в качестве одного из многих освобожденных ссыльных! Не в качестве одного из сотен активистов прошлой подрывной деятельности. Нет, теперь он — “вождь уральских большевиков”! Он — руководитель крупной областной организации! Хотя на Урал только что избранный руководитель областной организации больше так и не вернется. Никогда. Урал для него — уже отыгранная карта. 18 апреля он впервые лично встретился с Лениным. И в своем новом ранге, естественно, вызвал интерес Ильича, вернувшегося из-за границы, не знающего российских реалий на местах. Он как бы “поклонился” Ленину Уралом. Сразу выделившись из прочего разношерстного партийного окружения вождя. И сразу сумел навязать ему свои услуги.

    Которые были в этот момент очень и очень кстати. Впоследствии в советской литературе картина была сильно подретуширована. Но на самом-то деле сразу после приезда из эмиграции Ленин еще отнюдь не был непререкаемым и однозначным лидером даже в собственной партии. Она по-прежнему состояла из всевозможных расплывчатых группировок. ЦК, избранный еще на Пражской конференции в 1912 году, в полном составе не собирался ни разу. В нем было полно “мертвых душ”. А по мере надобности — в ходе каких-то эмигрантских мероприятий, периодических объединений и размежеваний с конкурентами, ради каких-либо поручений в него принимали все новых и новых членов, и в нем набралось свыше 30 человек разных взглядов и ориентаций. Редакция “Правды”, как и раньше, действовала сама по себе. Думцы — сами по себе. Кое-кто из большевиков уже попал в Петроградский Совет, то бишь “дорвался до власти” по другой, не партийной линии.

    Достаточно сказать, что из пяти “Писем издалека”, отравленных Лениным из эмиграции с проектами, как дальше развивать революцию, редакция “Правды” опубликовала всего одно. А остальные отправила “в корзину”, они были изданы лишь после смерти Ильича. 4 апреля, сразу по приезде, Ленин дважды, на собраниях социал-демократов и большевиков, огласил свои “Апрельские тезисы” — программу борьбы с Временным правительством, выхода из войны, передачи власти Советам. Его восприняли с недоумением, а то и с возмущением. ЦК большинством голосов “Апрельские тезисы” отмел. А “Правда” хотя и напечатала их с задержкой, 7 апреля, но снабдила примечанием, что это — личное мнение товарища Ленина, не разделяемое и отвергнутое бюро ЦК большевиков.

    И Апрельская конференция собиралась из такой же разнородной каши, совершенно не склонной единогласно поддерживать и одобрять Ильича. Вот тут-то и подвернулся Свердлов! Да еще и не один, а с делегацией. Всего-то 9 человек, но спаянных, сплоченных, Яков Михайлович их сам отбирал. Это была чуть ли не единственная дисциплинированная делегация, послушная каждому слову и мановению руки своего вожака. Как вспоминала делегат от Москвы М.М. Костеловская: “Приехали уральцы с Я.М. Свердловым во главе. Они поражали своей спайкой, организованностью и крепкой преданностью Ильичу. С их приездом сразу повеселело. Они стали организующим центром на конференции”.

    Сам “товарищ Андрей” за 6 дней, остававшиеся до начала конференции, с помощью преданных ему подручных-уральцев энергично включился в работу по подготовке мероприятия. Уж он-то знал, как это важно — подготовка в нужном ключе, в нужном русле. На Урале уже такое провернул. А если там он высказывал установки, не совпадающие с ленинскими, то сейчас мгновенно переориентировался. Пристроился четко “в струю” вождя. Для Свердлова это тоже было не главное. Ну а в вопросах организации он был высококлассным профессионалом, проявил себя в полной мере. Там, где “теоретики” чесали в затылках, начинали рассуждать и обдумывать, он действовал. Структурировал аморфную партийную массу, собиравшуюся на конференцию, обрабатывал, заранее намечал “нужных” людей. Легко справлялся со всеми чисто техническими вопросами. Раз-два — и у него все уже сделано.

    И Ленин оценил столь блестящего практика. За несколько дней, прошедших с их первого знакомства, Свердлов успевает стать для него незаменимым! Стать верным помощником, причем одним из ближайших. Конференция открылась 24 апреля. Избрала президиум из 5 человек. И в их число попал Свердлов! Кто как не он сумеет дучше обеспечить ведение протоколов, вскякие формальности, регламенты, устранить процессуальные недочеты и неувязки? Нет, на этом мероприятии он не “тянул одеяло на себя”. Выступил с коротким докладом только один раз — “от Урала”. Словом, заверяем, как один, готовы… Но несколько раз вносил организационные предложения по работе. И Ленин доверил ему зачитывать для вынесения на обсуждение некоторые из своих резолюций.

    Он в общем-то и прилагал все усилия, чтобы эта конференция получилась “ленинской”. Точно так же, как на Урале была “свердловская”. В президиуме держался подчеркнуто в тени, на первый план не лез. Но в кулуарной игре, в закулисных интригах — о, в этом ему равных не было. Е.Д. Стасова вспоминала: “Он приехал тогда делегатом от Урала, но с первого же дня явился душой конференции по всем вопросам. Он устраивал совещания товарищей, когда надо было сплотить их по какому-либо из спорных вопросов. Он подготовлял и составлял комиссии… Можно только удивляться тому, как он успевал быть везде и проводить все встречи, совещания, число которых нельзя было сосчитать”. Ей вторит большевичка С.И. Гопнер: “Свердлов на Апрельской конференции активно участвовал в борьбе за ленинскю позицию. Он успевал следить за прениями, организовывал комиссии и секции, следил за ходом дискуссии в них”.

    Да, он превзошел себя. Он понял то, чего большинство партийцев раньше не понимало — как важны протоколы: что в них занесено, в каких выражениях занесено, а что “выпало”. Он устраивал и упомянутые кулуарные встречи, частные совещания, так и эдак обрабатывая несогласных, находя компромиссы, формулировочные сглаживания острых углов, сепаратные соглашения. Именно ему принадлежало предложение разбить конференцию на 6 секций. Для “удобства”, для “более углубленного обсуждения вопросов”. После чего осталось лишь умело растасовать делегатов. Чтобы выглядело “справедливо”, но в секции по обсуждению ключевых вопросов попало бы большинство своих людей. А для второстепенных, не принципиальных — можно и политических противников. Как подмечала С.И. Гопнер, “это мероприятие… несомненно, облегчило полный провал оппозиции и победу ленинской партии”.

    Таким образом конференция стала первым партийным мероприятием со времени приезда Ленина, принявшим большинство его резолюций. Удалось разобраться и с ЦК, где большинство не приветствовало идей Ильича. Под предлогом, что руководящий орган раздулся, неработоспособен, давно не переизбирался, его основательно перетрясли и сократили. С 30 с лишним членов до 9. Вроде бы самых активных. Но подобным способом сумели “обрезать” и оставить за бортом тех, кто мешал и путался под ногами. Естественно, тоже не обошлось без кулуарных игр. Без персональных интриг — учитывая, что кто-то кому-то лично не нравился, кто-то кому-то дорогу перешел, кому-то посулили “утешительные призы”.

    За бортом ояталось большинство эмигрантских “пивных теоретиков”, привыкших панибратски обходиться с Лениным. Их-то потопить было легче легкого, они для внутрироссийских делегатов были чужими, сохраняли привычные им “барские” манеры и замашки. И амбиции имели чрезвычайные, претендуя никак не меньше, чем на руководство революцией. Так что можно было и шепнуть плебеям-неэмигрантам: “Да кто они такие? В то время как мы тут страдали и кровь проливали…”. Правда, при перетряске слилась за борт и часть сомнительных деятелей, всякого рода “темных лошадок” наподобие Шаи Голощекина. Но и это было не серьезной потерей. В качестве “равного” Голощекин был Свердлову больше не нужен. Яков Михайлович уже поднялся на более высокий уровень. И такие, как Шая, теперь требовались ему только в роли подручных, а не близких товарищей — он и сделал его подручным. Отправил на Урал, как бы своим “полномочным представителем”.

    Итогом Апрельской конференции стало создание совершенно нового ЦК. И не только. Фактически был заложен новый, “боевой” фундамент партии. Для Свердлова же главным итогом стало то, что он вошел в новый, немногочисленный Центральный Комитет. Вместе с Лениным, Сталиным, Милютиным, Ногиным, Каменевым, Зиновьевым… Вышел в первый ряд партийного руководства. И выдвинулся на роль “правой руки” Ленина.

    Глава 13 ГЕНИЙ ОРГАНИЗАЦИИ

    В новом составе ЦК Свердлову было поручено вести организационную работу и возглавить Секретариат ЦК. Или Ленин, уже оценив его таланты “великого комбинатора”, протолкнул его руководить Секретариатом. Или сам он постарался занять это место. В любом случае это было нетрудно. Лишь значитально позже ранг Секретарей ЦК будет обозначать крупных шишек, высших партийных руководителей. А в 1917 году секретари понимались в прямом смысле слова, то есть были именно всего лишь секретарями. Как уже отмечалось, до Свердлова Секретариат возглавляла Стасова, да и весь штат состоял из нескольких женщин, занимавшихся чисто бумажной работой. Оформлением протоколов, ведением текущей документации, рассылкой и получением писем.

    Но… оказывалось, что Секретариат в то время являлся и аппаратом ЦК. Единственным. Другого еще не было. В ЦК тогда вообще не было четкого распределения круга обязанностей между его членами, это была только “головка” лидеров. Кто-то вел некое определенное направление, кто-то действовал практически самостоятельно, сегодня занимаясь одним, завтра другим, что обстановка подскажет. А единственной постоянной бюрократической структурой ЦК, связывавшей и обеспечивавшей единство действий, являлся Секретариат.

    Из Таврического его “попросили”, и он переехал в дом Кшесинской, под крылышко к Петроградскому Совету и “Военке”. Собственно сперва была “Военка” — этот дом был захвачен в дни февральского бунта бронедивизионом. И мятежники вместе с примкнувшими к ним вожаками других частей объявили себя “Военной организацией большевиков”. А потом, когда сформировалось Временное правительство, к “Военке” перебрался из Таврического Петросовет. А потом и Секретариат, получив всего две комнаты.

    Однако Свердлов хорошо понял, какие возможности дает руководство аппаратом ЦК. И добился, чтобы был определен и сформулирован круг обязанностей Секретариата. Причем круг этот по сравнению со временами Стасовой значительно расширился. В ведение Секретариата были включены ведение документации, финансы ЦК, учет, кадровые вопросы — подбор и направление работников на места, связь с местными органами партии, текущая переписка, рассылка директив, указаний и инструкций ЦК, ответы на запросы с мест…

    Что ж, некоторые из данных пунктов заслуживают особого внимания. Во-первых, пункт о финансах. Ведь тогдашняя деятельность ЦК большевиков финансировалась отнюдь не за счет партвзносов (Кто их стал бы платить? И кто бы к большевикам примкнул, если бы за это платить требовалось?) И не за счет газеты “Правда” и издательства “Прибой”, как декларировалось официально. Напротив, газета и издательство были дотационными, убыточными. Финансирование осуществлялось за счет денег, поступающих из Германии. По оценкам современных исследователей, большевистский “десант”, прибывший из эмиграции, привез с собой очень крупные суммы, около 50 млн марок. Были созданы и каналы подпитки. Один — через банк “Ниа” в Стокгольме, откуда средства должны были переводиться в российский Сибирский банк. Второй — наличные деньги под видом частных пожертвований должен был передавать через Загранбюро ЦК швейцарский социал-демократ и германский шпион Карл Моор (кличка “Байер”).

    Но дело это было крайне деликатное и крайне секретное! Просочись информация о “германском золоте” наружу, политические противники получили бы такой козырь, что партия потеряла бы все влияние, всех сторонников! И к финансовым делам имел доступ лишь очень узкий круг ленинцев — Зиновьев, Каменев, Коллонтай, Сиверс, Меркалин, Воровский, Ганецкий (Фюрстенберг), Радек (Собельсон), Семашко, Козловский, Суменсон. Даже многие члены ЦК не имели к этому касательства. А Свердлов вдруг получает допуск к “святая святых”! Только что вынырнувший из провинции, незнамо откуда, совершенно новый человек в руководстве…

    Нет, тут можно сказать однозначно, случайному лицу, пусть и зарекомендовавшему себя “верным ленинцем”, пусть и проявившему чрезвычайные таланты и способности, такого сверхдоверия оказать, конечно же, не могли. Откуда напрашивается вывод — Свердлов уже действовал не сам по себе. Он уже являлся представителем “сил неведомых”. Таких, которые могли подсказать — этому довериться можно. Каких именно сил? Явно не германского генштаба и МИД. С ними он не был связан никогда. И германские документы, касающиеся финансирования большевиков (например, указание Имперского банка № 7433 от 2 марта 1917 г. отделениям частных германских банков в Швеции, Норвегии и Швейцарии) его среди “доверенных” не упоминают. Он тогда еще находился в Туруханске.

    Но, как уже отмечалось, сама Германия в финансовой цепочке служила промежуточным звеном. Получая деньги от сионистских кругов Америки и других стран (через Якоба Шиффа, по данным французской разведки, прошло не менее 12 млн. долл., через лорда Мильнера — 21 млн. руб.). И сверхдоверие, оказанное Свердлову весной 1917 года, однозначно доказывает — в этих кругах “товарища Андрея” уже знали. Когда именно могла установиться такая связь, мы в прошлых главах упомниали предположительно. Теперь же она явно существовала. И нельзя отбросить вероятность, что агенты этих же сил как раз и помогли протолкнуть “товарища Андрея” в ближайшее окружение Ленина. И помогли “организационным чудесам” на Апрельской конференции…

    Хотя и сам он был поистине мастером организации. Гением организации! Обратим внимание на другие пункты полномочий Секретариата: подбор и расстановка кадров, связь с местными органами, переписка, рассылка указаний ЦК. Решения-то Апрельская конференция приняла ленинские. Но кто их стал бы выполнять? Партийной дисциплины еще в помине не существовало. Местные лидеры решали вопросы тактики и стратегии по своему разумению. Даже и сам Свердлов, как мы помним, в свое время считал для себя решения партийного съезда вовсе не обязательными.

    И Яков Михайлович принялся завоевывать для Ленина партию! Впервые применив для этого “кадровые методы”. Свердлов в полной мере сумел понять — чтобы взять под контроль ту или иную организацию, вовсе не обязательно убеждать людей и обеспечивать себе численное большинство. Не обязательно даже обеспечивать большинство в руководящих органах. Достаточно выделить главные, ключевые посты — и расставить на них своих “верных” людей. Пусть немногих, единицы. Сумел расставить — и вся организация твоя!

    Он и принялся этим заниматься. В Питер продолжали прибывать партийные кадры — из ссылок, с каторги, из армии, из эмиграции. Куда обратиться? Естественно, в Секретариат. Где и орудовал Свердлов, пользуясь данными ему правами учета и направления работников на места. Его “компьютерная” память работала великолепно. Многих он помнил по прежним встречам, о других что-то слышал, о третьих мог мгновенно составить представление по деталям разговора — оценить человека по кругу его знакомств, интересов, по участию в прежних делах. И шли расстановки. Как пишет Новгородцева, “с каждым встречался Свердлов, и тут же Секретариат ЦК направлял его на работу в Москву, Воронеж и Тулу, на Урал и в Сибирь, на Украину и в Закавказье, по всей стране”. Формально никто не был обижен, все получали “важные” назначения. Но одни — в “ключевые” точки, а другие — во второстепенные. Не играющие особой роли. Растасовывались без ЦК, от имени Секретариата. То есть единолично Свердловым. Использовались и другие рычаги, попавшие в руки “товарища Андрея”. В адрес Секретариата поступали сотни писем, запросов с мест, приезжали делегаты для получения инструкций, разъяснений своих проблем. Все это тоже Свердлов взял на себя единолично. Работница Секретариата Л.Р. Менжинская писала: “На приходящих из провинуии письмах и запросах Яков Михайлович всегда писал краткую резолюцию, которую секретари превращали в письма к организациям”. В общем сам определял, что ответить, в каком свете, какие поставить задачи. Он лично принимал и посетителей, инструктировал, разъяснял “момент”, подсказывал, какими способами решать их местные вопросы.

    И по сути он не только “завоевывал” партию — он в данный период создавал новую партию. Очень отличающуюся от прежней, хотя и сохранившую старое название РСДРП(б). Она даже и по составу изменилась. От нее после Апрельской конференции откололись те, кто не был согласен с ленинской линией. Откололись “старики”, обиженные исключением из ЦК, непризнанием своих “заслуг”, обходом со стороны “выскочек”. Такие без проблем оказывались в партии меньшевиков: четкого разграничения в двух лагерях социал-демократии еще не существовало. Зато и к большевикам повалили радикальные кадры из меньшевиков, вроде Петра (Пинхуса) Лазаревича Войкова (Вайнера), Георгия Ивановича Сафарова (Вольдина) и др. Потекли и те, кто был настроен наиболее “революционно” из “объединенцев”, “ликвидаторов”, пэпээсовцев, анархо-синдикалистов, бундовцев и прочей подобной публики. И вполне беспартийные доселе дезертиры, шпана, хулиганы, уголовники, совершенно безразличные к политическим программам, но испытывающие тягу погулять и пограбить, начинали, естественно, ориентироваться на самую “революционную” партию. То есть объявляли себя сторонниками большевиков. Вот Свердлов и занимался структурированием обновляющейся партии, взятием ее под контроль, отлаживанием ее управления.

    Придумывал и методы противодействия политическим конкурентам. Так, в Питере рабочие организации группировались по заводам — во главе со своими фабзавкомами, по отраслям — объединяясь в профсоюзы. Но вес большевиков в фабзавкомах был далеко не преобладающим. А в профсоюзах — нулевым, они и при царе были легальными структурами, и там верховодили меньшевики. Изобретением Свердлова стали “крестьянские землячества”. Точнее, начали они возникать сами по себе, стихийно. Во время войны оборонные заводы давали броню от призыва в армию, но многие кадровые рабочие ушли на фронт добровольно. А на их места в поисках брони набилось множество “лимиты” из деревень. И после Февраля стали группироваться друг с другом выходцы из одной деревни или одной местности.

    Свердлов додумался это использовать. Противопоставить землячества профсоюзам и сделать “своей” структурой. Принялся поддерживать такие образования, через “Военку” их сводили с земляками из солдатской среды, с земляками-дезертирами. Они стали быстро разрастаться. По инициативе Якова Михайловича было создано Центральное бюро крестьянских землячеств — и работу в данном направлении возглавил сам Свердлов. Он написал устав этого бюро, организовал встречу лидеров землячеств с Лениным. В короткий срок в столице было создано более 20 “губернских объединений”, в состав которых входили уездные, а в них, соответственно, волостные. Свердлов самолично составил и “наказ”, с которым делегаты от землячеств начали выезжать по своим уездам, влостям, деревням, разнося агитацию на места.

    Несмотря на “ленинскую линию” очень хорошие контакты наладились у Якова Михайловича и с Советами. Хотя там лидировали эсеры и меньшевики. Но большинство из них было соплеменниками Свердлова. И найти с ними общий язык ему было не трудно. Да и то сказать, эсеры и меньшевики рвались к власти — дабы потеснить и спихнуть правительственных либералов, самим занять их место. А большевики в данном отношении казались естественными “союзниками”. И Свердлов благодаря возникшим “рабочим связям” сумел даже войти в состав Петроградской городской думы.

    Ну а Временное правительство само облегчало противникам борьбу с собой. Заговорщики оказались никудышними властителями и организаторами. Выросшие в оппозиции, они умели лишь критиковать, обвинять, ниспровергать. Но в практических делах проявили себя совершенно беспомощно, не умея создавать и руководить. Только разрушали. Разрушили опытную царскую администрацию в городах, губерниях, уездах — и на ее место полезли такие же оппозиционеры, как в столице, только еще более бестолковые. Был уничтожен аппарат полиции и жандармерии — а они выполняли в Россию и массу “неполицейских функций”. Санитарного и пожарного контроля, статистики, сбора налогов. Вся система гражданского управления оказалась снесена и парализована…

    Оппозиция вела борьбу с царем под лозунгами “свобод” — но в России имелись уже все демократические свободы на уровне западных стран. Значит, дорвавшись до власти, требовалось декларировать какие-то дополнительные, более широкие “свободы”. Они и объявлялись: свобода печати — любой, вплоть до подрывной. Свобода партий — любых, вплоть до экстремистских. Свобода слова — любого, вплоть до вражеской агитации. Отмена смертной казни — что делало любые преступления безнаказанными.

    И покатилась анархия. Тем более что в условиях военного расслоения на патриотов и шкурников Февральская революция и стала по большому счету победой шкурничества. Шкурничества политиков, рвущихся к власти. Шкурничества запасных солдат, не желающих на передовую. Шкурничества рабочих, желающих бастовать в свое удовольствие и при этом получать, сколько захочется. Шкурничества хулиганов, стремящихся всласть побезобразничать.

    По-своему оценивая успехи Земгора и ВПК (под эгидой царской администрации) либералы были уверены, что без “препонов” дела в промышленности пойдут еше лучше. Не тут-то было. Гигантский промышленный подъем России после переворота сменился резким спадом. Народ пьянел от вседозволенности. Заводы вошли ко вкус забастовок. Митинговали и бастовали по мельчайшим поводам. Уже в апреле выпуск продукции упал на 30–40 %. Требования поднять заработную плату намного превышали доходы предприятий (например, в Донбассе требования составили 240 млн. руб. в год при доходах 75 млн.). Локауты, забастовки в городах и на транспорте подрывали систему снабжения, и без того перегруженную войной. А это опять вело к недовольству и к новым забастовкам.


    Как только ослабла центральная власть, активизировались сепаратисты. Сейм Финляндии потребовал независимости. Украинская Рада (Совет) во главе с Винниченко и Петлюрой начала добиваться автономии (пока). Предъявили права на автономию Кубанское и Донское казачество. Сибирь и Закавказье потребовали для себя отдельных Учредительных Собраний. Забурлил Северный Кавказ, здешние народы сразу вспомнили все обиды и счеты между собой, начались конфликты и резня. А освобождение по амнистии огромного числа уголовников вызвало разгул бандитизма. И правоохранительных органов, чтобы сладить с этим, больше не существовало.


    В деревне крестьяне принялись решать “земельный вопрос”. Явочным порядком, по постановлениям местных Советов, то там то здесь начали делить и переделивать землю. В Тамбовской и Тверской губерниях это вылилось в стихийные бунты с поджогами усадеб и убийствами. Навести элементарный порядок Временное Правительство не могло. Да и как оно стало бы наводить порядок? Уподобляться “царским сатрапам” которых сами же либералы за это поливали? Да если бы они и захотели что-то предпринять, их усилия тут же парализовала бы “вторая власть”, Советы.


    Кстати, либералы из Временного Правительства отнюдь не были добренькими идеалистами. Выпустили блатных, террористов, осужденных шпионов — но тут же за решеткой оказались прежние министры (в тщетных попытках доказать “измену” их и царя). Шумели о свободе слова, но за резкое письмо в адрес правительства арестовали генерала В.И. Гурко. Посадили тех, кого царь якобы оправдал без оснований — Ренненкампфа, Сухомлинова (но почему-то не Рубинштейна и сахарозаводчиков). Посадили генерала Батюшина и членов его комиссии, копнувшей вредительство банкиров, заводчиков, медиамагнатов…

    Впоследствии разрушение государства многие авторы вплоть до Бердяева и Горького очень уж старательно подтасовывали к “бессмысленному русскому бунту”. Черта с два! Бунт — был. Но кто так долго и так тщательно раскачивал Россию, чтобы разжечь его, чтобы довести народ до бунта? А когда “джинн” был выпущен из бутылки, сами же авторы не могли с ним справиться. И мало того, сами авторы преднамеренно заигрывали теперь с “джинном”, дабы обезопасить себя и от него, и от здоровых патриотических сил. Огромный Петроградский гарнизон своим бунтом обеспечил победу либералам. Но до них гарнизонным шкурникам никакого дела не было. Их интерес был — не попасть на фронт. Гарнизон и выдвинул такое требование. А Временное правительство приняло. Чтобы солдатня и его не смела. И в надежде обрести собственную вооруженную опору. Объявило, что “за особые заслуги в деле революции” и “для охраны революции” петроградские части останутся на местах.

    Никакой опоры оно, конечно, не обрело. Шкурники никому не могут быть опорой. Гарнизон еще более разросся, 200 тыс. солдат и 25 тыс. матросов бездельничали, митинговали, подрабатывали продажей семечек, кремней для зажигалок, спекулировали самогоном и оружием. И входили во вкус диктовать властям свою волю. Преквратившись не в опору, а в дамоклов меч, висящий над головой правительства.

    “Свободы”, митинговщина и комитеты, насаженные сверху, быстро охватили разложением и фронтовые части. Естественно, в солдатские комитеты попали не служаки, не патриоты, а демагоги с хорошо подвешенными языками. Если командование не имело на них управы, то сами комитетчики всегда находили поддержку вплоть до столицы, обращаясь в Советы. В потоках митингов доступ к солдатам и право вести агитацию получили все — большевики, националисты, германские шпионы. А Верховный Главнокомандующий Алексеев, пытавшийся удержать армию вне политики, выразивший несогласие с “Декларацией прав солдата”, мгновенно был отправлен в отставку и заменен более лояльным Брусиловым.


    И вот такая война, превратившаяся в глупую бестолковщину, стала непонятной и ненужной даже и для лучших солдат. Прежде они храбро шли на смерть “за веру, царя и Отечество”. Теперь царя не было. Понятие веры господа либералы и масоны затерли, отбросили как “реакционное”, не соответствующее их собственному “просвещению”. Сражаться за революцию — то есть за начавшийся развал и хаос? Или сражаться за “министров-капиталистов” — куда более чуждых и далеких для простонародья, чем православный царь? Это было глупо. Ну а формула “мир без аннексий и контрибуций”, выдвинутая, кстати, не большевиками, а еще в апреле эсерами и социал-демократами, лишала войну и последнего видимого смысла — ради чего ж тогда вообще кровь лить? Уже и понятие Отечества стало теряться в агитации, которая снова ориентировалась на шкурничество, выпячивая персональные, эгоистичные интересы. До Рязани-то немец, небось, не дойдет… А с индивидуальной точки зрения, с точки зрения торжествующего шкурничества, важнее было уцелеть самому, вернуться побыстрее в деревню и урвать земли. Как раз в такой обстановке начала находить благоприятную почву большевистская агитация — штык в землю и по домам!

    А власти-то всем хочется! Одни дорвались до нее, другие еще нет. Так что раскачка продолжалась с разных сторон. И в начале мая в Петрограде вспыхнули крупные беспорядки. Дошло и до перестрелок, были убитые и раненые. Но все же еще имелись патриотически настроенные казаки, юнкера, офицеры. А во главе Петроградского округа стоял решительный генерал Корнилов, любимец армии. Взбунтовавшиеся части он сумел заставить вернуться в казармы, а безобразия прекратил бескровной демонстрацией силы — вывел на улицы надежные подразделения и выставил батарею у Зимнего дворца. Но после этого Советы и левые партии подняли такой вой, что Корнилов предпочел уйти с поста. На фронт.


    Уже даже и некоторые оппозиционеры и заговорщики начали понимать, что натворили, мягко говоря, “не то”. Ушел в отставку военный министр Гучков, пытавшийся притормозить “демократизацию” в армии. Разразился правительственный кризис. Первый кабинет Временного правительства пал. И князь Львов сформировал второй — надеясь достичь взаимопонимания с левыми партиями, пошел на уступки им, пост военного министра отдал Керенскому, предоставил левым еше несколько портфелей…

    Кстати, очень интересно получается. Обычно когда говорят о правительственных кризисах, то формированием новых кабинетов происходит при арбитраже и наблюдении сторонних структур: царя, короля, президента, парламента. Но ведь Временное правительство объединило в своем лице верховную, исполнительную и законодательную власти. И выходило, что кучка политиканов, хапнувшая эту власть, все вершила внутри себя. Сама себя “отставляла”, переформировывала, допуская в свою среду новые лица и выводя часть старых. И тут уж, конечно, ни о какой легитимности речи быть не могло. Так что, с одной стороны, правомочно говорить о нескольких кабинетах Временного правительства. А с другой — об одном и том же явлении под названием “Временное правительство”. Группировке проходимцев, которая сама же, путем переговоров и сговоров с другими проходимцами, меняла свой состав.

    Отметим важную особенность послефевральского периода. Единство внешних антироссийских сил в это время снова нарушилось. Правящие круги Англии и Франции своей цели достигли. Россия была ослаблена. Царя свергли — значит, можно было не выполнять заключенных с ним соглашений и данных ему обещаний. О свободе определения Россией своих западных границ, о черноморских проливах. Профессор и пустозвон Милюков мог сколько угодно захлебываться речами об “исторической миссии” и “кресте над Святой Софией” — так бы ему и позволили воплотить эти фантазии! У руля страны находились теперь люди, во всем послушные Западу. Которые по-лакейски безоговорочно воспринимали к исполнению любые указания послов Палеолога и Бьюкенена. Спешили исполнить любое указание — пожалуйте-с! Так что дальнейших российских кризисов Англии и Франции не требовалось — им нужно было сперва немцев победить с помощью русского “пушечного мяса”.

    Другим внешним силам — Германии, Австро-Венгрии, Турции, достигнутого было отнюдь не достаточно. Им нужен был сепаратный мир на Востоке — поэтому шла поддержка большевиков, левой части меньшевиков и эсеров. Требовалось отчленение от России национальных окраин, чтобы после войны включить их в свои сферы влияния — поэтому шла поддержка сепаратистов. Третья внешняя группировка, сионистские круги, желали полного распада и уничтожения России. Поддерживая любые силы, “углубляющие” революцию.

    И в дополнение к ленинскому последовал второй “десант”. В Россию прибыл Троцкий. Уже не из Германии, а прямо из Америки. С целым кагалом своих сторонников. И тоже с изрядными деньгами. Но не “германским”, а “американским” золотом. Впрочем, и к германским каналам, осуществляемым через Парвуса, он тоже получил доступ наряду с большевиками. Что служит лишним подтверждением общего происхождения “германских” и “американских” вливаний. Хотя изначально к большевикам Троцкий отношения не имел. Он начал создавать собственную организацию, называвшую себя “межрайонцы” — поскольку возникла она на Межрайонном совещании райсоветов Петрограда, фабзавкомов, профсоюзов, землячеств, женских и молодежных рабочих организаций.

    В свою группировку Лев Давидович вобрал отколовшихся от Ленина большевиков-примиренцев, отколовшихся от Мартова и Чернова меньшевиков-интернационалистов. То есть занял положение как бы между партиями. Активистами Троцкого стали Луначарский, Володарский (Гольдштейн), Урицкий, Иоффе, Мануильский, Чудновский, Ларин, Рязанов.

    Видный русский контрразведчик действительный статский советник В.Г. Орлов впоследствии писал о Троцком: “Он был велиичайшим преступником в России… Вплоть до Октябрьской революции Троцкий стоял в партии особняком, не сближаясь ни с большевиками, ни с меньшевиками. Его натура требовала независимости и власти. Троцкого отличала неразборчивость в средствах. Это же качество, доходившее почти до цинизма, было присуще и Ленину, но было продиктовано интересами и идеалами партии. Троцким же двигали исключительно личные, эгоистичные интересы, не имевшие никакого отношения к общему делу, партии и благу государства”.

    Осмелимся внести поправку. Эгоистичные интересы, но не только личные. Троцкий был активным масоном, поддерживал связи с американскими сионистскими ложами. В частности, с Якобом Шиффом, Лев Давидович лично встречался и контактировал с ним в период пребывания в США в 1916 году. И сама группировка троцкистов по сути представляла не только “центристов”, а масонствующее течение социал-демократии. Впрочем, к “вольным каменщикам” разных лож и направлений относились и многие видные большевики: С.П. Середа, Ю.В. Ломоносов, И.И. Скворцов-Степанов, Г.И. Петровский, Н.И. Бухарин, К. Радек (Собельсон), М.И. Скобелев, Н.Д. Соколов, А.В. Луначарский.

    Ну а для Временного правительства смена кабинетов не дала практически ничего. Ну зачем было Керенскому удовлетворяться портфелем военного министра, если имелся более высокий пост председателя правительства? И с какой стати было мириться с правительством тем лидерам эсеров, меньшевиков, трудовиков и т. д. и т. п., которым никаких портфелей еще не досталось? Свистопляска неслась дальше…

    Глава 14 С ЛЕНИНЫМ И БЕЗ ЛЕНИНА

    События в стране все сильнее напоминали какую-то странную фантасмагорию. Эсеры и меньшевики готовили натиск на правительство и созвали I Всероссийский съезд Советов. Одновременно большевики готовили захват власти. Ну а Временное Правительство в это же время готовило… генеральное наступление на фронте. Причем и Верховный Главнокомандующий Брусилов, и само же Временное правительство умоляли союзников… отменить эту операцию. Доказывали, что с разложившимися войсками наступать нельзя. Что в пассивном состоянии фронт еще может держаться, сохранит хотя бы видимость боеспособности и тем самым будет по-прежнему оттягивать на себя значительные силы врага. А если попытаться начать активные действия, это обернется катастрофой.

    Да, дошло уже и до таких парадоксов — решение о том, наступать или не наступать нашим армиям, принимали не русское командование и правительство, а союзники! То есть победившие заговорщики стали полными марионетками своих закордонных покровителей. Да ведь и стратегического значения наступление уже не имело. Потому что в договоренности, достигнутой при царе, речь шла о двойном ударе, на французском и русском фронтах. А наступление на Западе, начатое в мае, позорно провалилось с огромными потерями, чуть не привело к революции во Франции, там были солдатские бунты. Но французские власти навели порядок быстро — диктатурой, военно-полевыми судами, расстрелами. А об отмене русского удара союзники и слышать не желали. Раз договорились — извольте выполнять. И начало операции было намечено на 18 июня.

    3 июня открылся I Всероссийский съезд Советов. А через три дня собрался ЦК большевиков вместе с представителями петроградских организаций и “Военки”, был заслушан доклад Подвойского, и большинством голосов было назначено выступление. На 10 июня. Поднять взбаламученную столицу, гарнизон, скинуть правительство и отдать власть съезду. Поставив его перед фактом. А при этом на победной волне самим занять господствующее положение в Советах. Однако большевики работали еще неумело. Сведения о подготовке получили широкую огласку. В Советах большинство принадлежало меньшевикам и эсерам, декларирующим патриотическую позицию. Правда, “партиотизм” они понимали весьма своеобразно, в сочетании с собственными выгодами (и эти выгоды оказывались на первом плане). Но в данном случае они сочли переворот вредным. И в ночь с 9 на 10 июня съезд принял решение — на три дня рабочим и солдатам воздержаться от каких-бы то ни было массовых акций.

    Большевики попали в неудобное положение. Они-то намеревались поднять мятеж под лозунгом “Вся власть Советам!” — а получалось, что Советы запрещают такой вариант. В ту же ночь экстренно собрался ЦК. Не в полном составе, всего 5 человек. Каменев, Зиновьев, Ногин высказались против выступления. “За” были двое. Ленин и Свердлов. И Ленин подчинился большинству. Остался при своем мнении, что восстание нужно, но признал, что в данном случае оно был бы несвоевременным. Свердлов пристроился к нему в струю, и они при голосовании воздержались.

    Надо сказать, что несмотря на эту позицию, Свердлов по-прежнему поддерживал вполне нормальные отношения с эсеро-меньшевистским руководством. И для него съезд ознаменовался очередным успехом — он сумел пролезть в состав Центрального Исполнительного комитета (ЦИК) Советов, то бишь вошел в руководящую структуру этой организации. А в день начала наступления, 18 июня, Советы организовали в Петрограде свои манифестации, оборонческо-патриотические (но и с политическими лозунгами). Любопытно отметить, что в манифестациях приняли участие и либералы — и колонна интеллигентов во главе с Милюковым маршировала… у окон британского посольства, демонстрируя свой “патриотизм” перед Бьюкененом! Точнее, демонстрируя свое низкопоклонство.

    Можно ли после этого осуждать русских людей за ненависть к таким “патриотам”? И часть демонстраций и митингов все равно вылились в антиправительственные и антивоенные. С теми лозунгами и транспарантами, которые были заготовлены большевиками для отмененных акций 10 июня.

    Небезынтересен и другой аспект. Чисто военный. Что же это за военная операция, о начале которой знает весь Петроград? Впрочем, и в армии дело обстояло настолько плачевно, что даже главнокомандующий Западным фронтом А.И. Деникин вынужден был специально допустить в газетах утечку информации о наступлении. Потому что знал — его войска в атаку не пойдут. И надеялся хотя бы таким “оповещением” удержать против себя вражеские дивизии, не дать перебросить их туда, где должен был наноситься главный удар. И действительно, вся операция на Западном фронте ограничилась артподготовкой. Те части и подразделения, которые все же выполнили приказ об атаке, не были поддержаны соседями, и их действия сразу захлебнулись. А многие солдатские комитеты даже и артиллерийским батареям, стоявшим неподалеку от их полков, стрелять запрещали. Чтоб не навлечь ответный огонь. То же произошло на Северном фронте.

    А главный удар наносил Юго-Западный фронт силами 7-й и 11-й армий. Вспомогательные удары возлагались на 8-ю, 3-ю и Особую. Но в наступление перешла только одна армия, 8-я. Еще сохранившая остатки былых брусиловских традиций и память о победах. Да и командовал ею энергичный Л.Г. Корнилов. И вот тут-то выяснилось, насколько победоносным должен был стать удар русских армий в 1917 году, если бы не революция. Даже одна, не поддержанная никем 8-я армия прорвала неприятельстие позиции, взяла Галич и Калуш, захватила 37 тыс. пленных и вышла на подступы к Львову. Увлеченные ее успехами, активизировались и другие армии фронта, 11-я и 7-я. Тоже двинулись вперед. И Австро-Венгрия обращалась к Германии, умоляя даже не о помощи, а о спасении. Считая, что все пропало! Но прочие участки фронта остались пассивными, и немцы без труда сняли оттуда несколько дивизий, сосредоточив их для контрудара.

    3 — 4 июля начались германские контратаки. И в это же время вспыхнуло восстание в Петрограде. Организация этого выступления представляет собой весьма запутанную историю. Хотя ЦК большевиков принял решение об отмене выступления, но какие-то силы в партии действовали вопреки данному постановлению. Очевидно, действовал Свердлов. Не исключено, что с тайного благословения Ленина. Именно на эти дни была созвана II Петроградская конференция партии. Но независимо от большевиков действовали и троцкисты, подталкивая к мятежу. И началось. С оружием в руках выступил пулеметный полк, за ним — еще два полка, бронедивизион. Забастовала часть заводов. Поднялся Кронштадт, послав в столицу 6 тыс. вооруженных моряков. Свердлов, Подвойский, Невский, Слуцкий выступали с балкона дома Кшесинской, возбуждая народ речами. В ночь на 4 июля ЦК большевиков вместе с Петроградским комитетом партии, частью делегатов конференции и “Военкой” принял решение — что раз уж выступление начато, надо его возглавить. Ленина при этом не было, он приехал позже. Но сразу присоединился к руководству восстанием.


    В свидетельских показаниях, собранных потом Особой следственной комиссией правительства, отмечалось: “На балконе особняка Кшесинской находилось несколько человек, и среди них член ЦК Свердлов… Через несколько минут на балконе появились Луначарский (еще троцкист — прим. авт) и Ленин. И первым Свердлов обратился к подошедшим ко дворцу Кшесинской матросам и солдатам с небольшой речью. Приветствуя кронштадтцев от имени Центрального Комитета партии большевиков, Свердлов указал, что Центральный Комитет никогда не сомневался в том, что в исторические минуты авангард русской революции — истинные кронштадтские революционеры — придут на помощь петербургскому пролетариату…” Дальше он предоставил слово Ленину, но фактически продолжал руководить действом у особняка, регулируя, чтобы одна группа матросов и солдат послушала речи, потом отошла в сторону и дала место другой.

    Однако мятеж был организован плохо. Шел вразнобой. Четкого плана, судя по всему, не существовало. Очевидно, сказывалось и то, что его инициировали разнородные силы. Пулеметчики выступили 3-го, а штурмовой отряд из Кронштадта прибыл только 4-го. А у правительства еще нашлись боеспособные части, готовые встать на его защиту. Юнкера Владимирского училища, несколько казачьих полков, отдельные роты гарнизона. И даже столь ничтожных, по сравнению с 200-тысячной массой повстанцев, но решительных и сплоченных сил оказалось достаточно. К Таврическому колонны бунтовшиков не пропустили, на Садовой встретили огнем. И они покатились прочь. Атаку мятежного дивизиона броневиков отбили демонстрационной вылазкой учебных, невооруженных машин с фанерной броней. Уже 5 июля выступление было подавлено. Всего в ходе восстания погибло 56 человек.


    А на фронте дело обернулось полной катастрофой. В результате германского контрудара по разложившейся 11-й армии наступавшие русские войска в панике побежали, бросая оружие, сминая тылы и резервы. А едва обозначился прорыв, побежали и 8-я, 7-я армии. Быстро разваливаясь, превращаясь в толпы дезертиров и мародеров. Немцы быстро вернули утраченную территорию и погнали русских дальше, захватив ряд городов, массу трофеев и пленных. Керенский, примчавшись с фронта, потребовал 6 июля “установления полного правительственного контроля над армией”. А Петроградский Совет ответил, что согласен предоставить такие полномочия — но в обмен на немедленное (а не после Учредительногл Собрания) провозглашение республики и решение аграрного вопроса в пользу крестьян.

    Во здорово, а? Не считаете? Военный министр во время войны выпрашивает контроль над армией! И ведет по этому поводу переговоры с непонятным самозваным органом! Который выставляет ответные претензии. В это же время министры Терещенко и Церетели повели переговоры с украинской самостийной Радой — о признании самостийности в обмен на поддержку на фронте “украинских частей”. Пошел раздрай. Председатель правительства Львов ушел в отставку, уступив свой пост Керенскому. Будто этот пост был личным имуществом Львова. А переговоры с самостийниками возмутили либералов. Они-то, напомню, были за “сильную” демократическую Россию, распад их планам никак не соответствовал. Ну что ж, дело ограничилось тем, что и либералы ушли в отставку. А Керенский своей волей сформировал третий кабинет Временного правительства, где из 15 министров было 9 социалистов.

    И первые шаги нового кабинета, напуганного фронтовыми событиями и восстанием, были достаточно жесткими. Верховным Главнокомандующим стал Корнилов. По его ультимативному требованию была восстановлена смертная казнь (только на фронте). Были закрыты газеты “Правда”, “Окопная правда”, флотская “Волна”, распущен антироссийский финляндский сейм. После июльских событий “общественное мнение” вообще отвернулось от большевиков. Все социалистические партии выражали им презрение. Троцкий, Каменев, Коллонтай, Луначарский были арестованы (впрочем, чисто номинально и ненадолго). А Ленин несколько дней прятался по частным квартирам, после чего перебрался с Зиновьевым в Разлив.

    Но для Свердлова участие в восстании обошлось без каких-либо последствий. Он был членом ЦИК Советов, депутатом городской думы. И оказался в положении “неприкосновенного” лица. А может, и стоявшие за ним “силы неведомые” постарались и надавили нужные пружины, чтобы их эмиссара не трогали? Л.Р. Менжинская вспоминала: “В Секретариате через два-три дня (после подавления мятежа — прим. авт.) дело пошло нормальным ходом, и твердая рука Якова Михайловича направляла всю работу в сторону поддержки связи с местными организациями, обслуживания материалами новой большевистской газеты и главное — в сторону подготовки VI партийного съезда”.

    И он же, Свердлов, взял на себя поддержание связи между Разливом и Петроградом. Не он один, к Ильичу периодически ездили и Сталин, Дзержинский. Однако и для Якова Михайловича положение получилось очень удобным. Он в первый раз (нет, не в последний) получил возможность выступать “представителем” Ленина. Вершить дела именем Ленина. Как выразитель его воли, его предначертаний, его указаний.

    В начале июля, как раз накануне беспорядков, в Петроград прибыла и Новгородцева с детьми. Выехав из Монастырского первым пароходом. Из чего видно, как много выиграл Свердлов в своей гонке по льду Енисея — без этого и он бы только к июлю очутился в столице. Попал бы уже на “готовенькое” и вынужден был бы довольствоваться третьестепенными оставшимися ролями в партийной и советской работе. А так и сам успел достичь высокого положения. И жену пристроить. Что ж, семейными связями он и раньше не пренебрегал, и в дальнейшем пренебрегать не будет. Это надежно. Надежнее и партийного “товарищества”, и личной “дружбы”. И уже в середине июля он назначил Клавдию Тимофеевну заведующей издательством ЦК “Прибой”. Назначил от имени ЦК (который не собирался и которого вообще по сути не было — кто в Разливе, кто под арестом, кто залег “на дно” в Питере).

    И назначение было, между прочим, весьма и весьма “ключевым”. Потому что “Прибой” являлся главным пунктом “отмывки” денег, поступающих извне. Финансы ЦК большевиков декларировались именно как доходы от “Прибоя” и “Правды”. Но “Правда” была закрыта, “Прибой” остался. Новгородцева в своих мемуарах не удержалась, чтобы не коснуться вопроса о деньгах. Хотя и, понятно, в отредактированной форме: “Благодаря тому, что почти никто из наших авторов не брал гонорара, издательство давало прибыль. Это позволяло нам систематически снабжать деньгами центральный орган партии. Деньги я обычно передавала через Дзержинского, он заходил ко мне за ними”. В общем Свердлов подмял под себя канал финансирования партии и партийную бухгалтерию.

    И в связи с этим требуется сделать немаловажное отступление. Дело в том, что финансирование большевиков из Германии через банк “Ниа” в данный момент пресеклось. Русская контрразведка вскрыла этот канал. Обнаружила его выходы в Сибирский банк на счета Козловского и некой Суменсон, действовавшей под видом сотрудницы швейцарской фирмы “Нестле”. Оставался второй канал — наличными, через Карла Моора (“Байера”).

    16 июля Радек, находившийся в Стокгольме, доложил Ленину, что Моор готов передать деньги и запросил о из распределении. Но после неудачного мятежа, когда вся российская пресса вопила о работе большевиков на Германию, это было слишком опасно. И Владимир Ильич предпочел перестраховаться. Он пишет: “Но что за человек Моор? Вполне ли и абсолютно ли доказано, что он честный человек? Что у него не было и нет ни прямого, ни косвенного снюхивания с немецкими социал-империалистами?… Тут нет, т. е. не должно быть, места ни для тени подозрений, нареканий, слухов и т. п.” (ПСС, т. 49, с. 447). Хотя он прекрасно знал Моора, тесно общался с ним в Швейцарии, и не кто иной как Моор давал поручительство перед кантональными властями, чтобы Ленин смог поселиться в этой стране.

    Вероятно, намек Ленина не был понят. И 24 сентября секретарь Заграничного Бюро ЦК Семашко вновь доложил, что Моор готов передать большевикам “полученное им крупное наследство”. На что ЦК РСДРП(б) ответил уже открытым текстом: “Всякие дальнейшие переговоры по этому поводу считать недопустимыми”. Но затем случилась революция, большевики взяли власть, и 4 ноября 1917 года Воровский направил в Берн телеграмму на имя Моора: “Выполните, пожалуйста, немедленно Ваше обещание. Основываясь на нем, мы связали себя обязательствами, потому что к нам предъявляются большие требования”. Моор тотчас доложил о телеграмме германскому посланнику Ромбергу, и тот передал информацию в Берлин, указывая: “Байер дал мне знать, что это сообщение делает его поездку на север еще более необходимой”.

    Из данной цепочки фактов А.Г. Латышев, исследовавший вопросы финансирования большевиков, сделал справедливый вывод: после июльских событий, избегая из осторожности связей с немцами, большевики где-то крупно задолжали. А в ноябре, когда власть уже была в их руках, хотели вернуть долг (Латышев А.Г. Рассекреченный Ленин. М., 1996). Но отсюда вытекает вопрос, на который ответа так и не дано. А где они могли задолжать? У кого? Причем “где” и “кто” были такими, что большевики считали необходимым расплатиться. Ясное дело, кредиты они получили не у российских банкиров, которых без всяких проблем позже “экспроприировали”. Но, выходит, с июля по ноябрь финансирование шло и не из Германии! Следовательно, существовал еще одни канал. И такой, что перед хозяевами приходилось связать “себя обязательствами”. Такой, что хозяева потом могли предъявить “большие требования”… Этот канал до сих пор оставется неизвестным.

    Можно лишь строить догадки. Как уже отмечалось, троцкисты были связаны с еврейскими масонскими ложами, с американскими банкирами в лице Якоба Шиффа. Но в последующих главах будет приведено свидетельство, что и Свердлов имел контакты с Шиффом. И контакты эти осуществлялись через американскую миссию. Может быть, и деньги в период с июля по октябрь поступали оттуда. “В долг”, обставляясь какими-то упомянутыми “обязательствами”. В любом случае ясно, что Свердлов к данному неизвестному каналу имел самое прямое отношение. И даже счел нужным на отмывочную “бухгалтерию” поставить собственную супругу.

    Кстати, детей они в этой неспокойной обстановке отправили к деду, Мовше Израилевичу, в Нижний Новгород. Хотя до сих пор никаких связей с ним так и не поддерживали. Ни разу, кроме мимолетного визита в 1910 г. не встречались. А внуков своих старый гравер вообще ни разу не видел. Скитаясь по России во время отсидок мужа, Клавдия Тимофеевна никогда к тестю не заезжала. И в ссылки к супругу детишек с собой таскала — и в Нарым, и в Туруханский край. Откуда видно, что теплых отношений между семьей Якова Михайловича и его отцом до сих пор не возникло.

    Вероятно, были и сомнения, как в этот раз сложится. И Новогородцева пишет: “К нашей радости, дед с охотой принял внучат”. Невольно напрашивается предположение, что Яков Михайлович не забыл хорошо приплатить папе на содержание отпрысков. В прошлых главах было показано, что он был отнюдь не лишен “коммерческой жилки”. И, как будет показано, в дальнейшем не забывал о собственном кармане. Откуда вполне логичным будет допустить, что и летом 1917-го, когда через его руки бесконтрольно протекали энные суммы, кое-что могло уйти и на личные нужды “товарища Андрея”. Может, и отец подобрел, поняв, что его “блудный сын” все же не окончательный балбес, а его революция — не пустое занятие. Что сумел Янкель найти свой “гешефт”.

    Ну а основное внимания Свердлова, как и всего ЦК, было в это время сосредоточено на организации VI съезда партии. Началась подготовка к этому важному мероприятию еще до восстания. А теперь ее приходилось вести без Ленина, без ряда других лидеров. И когда в середине июля было создано Организационное бюро по созыву съезда, возглавил его не кто иной как Яков Михайлович. Он и подыскивал помещение, и составлял повестку дня, и регламент. И делегатов принимал. И регистрацией их заведовал. А если вспомнить его опыт с проведением Уральской конференции, возникает мысль, что и отбор части делегатов произвел он же.

    И вот что знаменательно: именно на VI съезде произошло объединение большевиков с троцкистами! Встает вопрос, кто наводил мосты с ними, вел переговоры? Кто обеспечил это объединение? Не Ленин. Он в столице так и не появлялся. Не Сталин. Он уже в те времена Троцкого ненавидел. И “дипломатом” не был, переговоры с его участием были бы обречены на провал. Были выключены из активной деятельности и Зиновьев, Каменев. А остальные члены ЦК и лидеры большевиков были фигурами не того масштаба, чтобы влиять на политику партии. Остается — Свердлов.

    Мало того, если копнуть факты, то выясняется, что Яков Михайлович помогал не только объединению с троцкистами. А поучаствовал даже в создании Львом Давидовичем его группировки! Как уже отмеччалось, “межрайонцы” сформировались и офирмились на Межрайонном совещании райсоветов Петрограда, фабзавкомов, профсоюзов, землячеств, женских и молодежных рабочих организаций. А одним из главных организаторов этого мероприятия был Свердлов.

    Вот вам и разгадка событий июльского мятежа. ЦК большевиков голосует против, но троцкисты действуют. И кто-то из лагеря большевиков тоже действует. Вместе с троцкистами… Ну а после провала мятежа, после случившегося разнобоя и раздрая, был сделан вывод, что на будущее так не годится. Нужна более тесная консолидация. Возможно, что это подсказали “силы неведомые”. В роли связующего звена между Разливом и ЦК Свердлов имел возможность оказать соответствующее влияние и на Ленина. Вспомним и о неведомых источниках финансирования. Это могло быть очень сильным аргументом в пользу объединения. Дескать, деньги-то получить можно, но…

    И слияние осуществилось. Съезд открылся 26 июля, полуподпольно, в помещении, арендованном у христианского братства при Сампсониевской церкви на Выборгской стороне. Как вспоминал потом делегат Ю.Н. Флаксерман, Свердлов встречал собирающихся. “Весь он как бы светился, излучал бодрость и энергию. Он протянул мне руку, крепко сжал мою и радостно сказал: “К нам пришли межрайонцы!” Впереди была большая работа, партия крепила свои ряды, а в межрайонке — Луначарский, Володарский и другие…” Этих других, Троцкого и иже с ним, Флаксерман из воспоминаний по понятным причинам скромненько опустил.

    Ленина избрали почетным председателем, а реально заседание вел Свердлов. Но основные доклады — политический отчет и доклад о политическом положении Ильич поручил все же не ему, а Сталину. Яков Михайлович выступал только с организационным отчетом. И надо сказать, что сохранившийся текст этого отчета выглядит неясным и путанным. В нем ничего не сказано о фракциях, существовавших в социал-демократии, о их разногласиях. Ни разу даже не упомниается слово “большевик”! А в качестве главного достижения выделяется все то же — что в партию вступили 4 тыс. межрайонцев.

    Съезд рассмотрел вопрос о явке Ленина на суд Временного правительства. Постановил — считать такую явку невозможной. И взял курс на вооруженное восстание. Сведения об этом просочились куда шире, чем следовало. Каким-то образом попали и в прессу. Поднялся шум. И 28 июля последовало распоряжение Временного правительства о запрете каких бы то ни было съездов и конференций. Тут же Свердлов по своей инициативе созывает внеочередное закрытое заседание. И призывает быстренько-быстренько, пока не разогнали, избрать ЦК. Это и происходит быстренько-быстренько. Как пишет Новгородцева, “протокола этого заседания не велось, результаты выборов полностью не оглашались. Яков Михайлович занес результаты выборов шифром в свою записную книжку и огласил их только на Пленуме ЦК, после окончания съезда”.

    Вот таким странным и сомнительным образом был избран новый ЦК, большевистско-троцкистский, из 21 члена и 10 кандидатов в члены ЦК. После чего VI съезд партии… перебрался из Выборгского района в Нарвский и вполне спокойно, без спешки и суеты завершил свою работу. Ну а Пленум ЦК собрался 4 — 5 августа далеко не в полном составе. И при этом избрал “узкий состав ЦК”. Для проведения текущей работы. Куда Ленин вообще не вошел — якобы как отсутствующий. А 6 августа собрался “узкий состав” и сформировал Секретариат ЦК, он получил и второе название, Оргбюро. В него вошли Свердлов, Иоффе (от троцкистов), Дзержинский, Муранов и Стасова.

    Отслеживая эти хитрые ходы и манипуляции Якова Михайловича, можно прийти к версии, что он не прочь был и переориентироваться. С Ленина на Троцкого. Или, во всяком случае, обеспечил себе возможность лавирования между ними. А скорее всего, возможность играть на подобном лавировании. В свою пользу.

    Глава 15 В “МУТНОЙ ВОДЕ”

    Сам способ, которым сформировалось Временное правительство, сам его состав и методы вели его к катастрофе. Утвердившись у власти в результате заговора и альянса с Советами, оно создало “вторую силу”, подталкивающую его слева. А поставив во главу угла “революционные” цености, оно никак не могло конкурировать со своими более левыми противниками. Они, как ни крути, оказывались “революционнее”. Остановить процесс, навести хоть какой-нибудь порядок? Но тогда правительство превращалось в “запрещающий” орган, а Севеты — в “разрешающий”, защищающий “права и свободы”. И в результате периодических кризисов и смен кабинетов шло “полевение” самого Временного правительства. Одни демагоги приходили, “углубляли революцию” по-своему, что приводило лишь к дальнейшему ухудшению обстановки, и при очередном кризисе они уходили, уступая место другим демагогам, еще более некомпетентным и радикальным. Но и к согласию это не приводило, поскольку левела и оппозиция — за теми, кто дорывался до власти, стояли в очереди более “революционные” конкуренты. За меньшевиками — большевики. От эсеров тоже откололось в самостоятельную партию мощное левое крыло во главе с террористкой и истеричкой Марией Спиридоновой…

    Получался заколдованный круг. И выход из него был только один. Тот же самый, который применили французы в мае 1917 г. Диктатура. Могла ли она спасти Россию? Трудно сказать. Но могла, по крайней мере, временно стабилизировать обстановку, сделать ее подконтрольной. Такую попытку и предпринял Корнилов. Генерал либеральных взглядов, республиканец. Но по натуре он был человеком честным, искренним, очень смелым. И никудышним политиком. Когда он был назначен Верховным Главнокомандуюшим, то ужаснулся, увидев глубину развала. В Петрограде его даже конфиденциально предупредили, что на заседании правительства нельзя… докладывать секретные вопросы! Все тут же станет известно противнику “в товарищеском порядке”. И намекнули на министра земледелии эсера Чернова. В самом правительстве уже были шпионы, и мало того — правительство знало об этом!

    Самые разные круги в России связывали с Корниловым надежды на спасение. К нему отовсюду шли письма и петиции. Ехали люди изливать свои беды и обиды. Казаки, помещики, общественные деятели, изгнанные из частей офицеры и члены семей офицеров, убитых солдатней. И он начал действовать. Но не против правительства, а в его поддержку. Он подготовил докладную записку, в которой изложил план: 1) распространение на тыловые районы военно-революционных судов; 2) ответственность перед законом Советов и комитетов за свои действия; 3) восстановление дисциплинарной власти начальников и реорганизация армии. Предполагалось сделать то, на что не решился царь. Двинуть на столицу надежные части — 3-й конный корпус, 7-ю Дикую дивизию, Корниловский полк и др., сведя их в особую Петроградскую армию. Разогнать большевиков, а если их поддержат Советы, то и их тоже. Разоружить бездельный петроградский гарнизон. И установить диктатуру. Но не персональную, а коллективную, диктатуру правительства. Которая твердой рукой доведет страну до общенародного волеизъявления — Учредительного Собрания.

    Этот проект и был представлен Керенскому — министру-председателю и одновременно военному министру. Но… он заюлил. Он ведь был одновременно и товарищем председателя Петроградского Совета. И видел себя не иначе как в роли “вождя революции”. Человек самовлюбленный, подленький. Впрочем, эти качества для политиков не так уж редки. Но он был еще и полной “пустышкой” и мог держаться “на гребне” только в революционной атмосфере. Очень опасался за персональную власть, которой достиг. Боялся, что его потеснит тот же Корнилов. Боялся, что при новом раскладе — “твердой власти”, он со своим единственным талантом, талантом демагога, очутится на втором плане. И, несмотря на устную договоренность, достигнутую с Корниловым, Керенский медлил, мурыжил, и представленный ему проект на заседание правительства не выносил.

    Вместо решительных действий было созвано Московское Государственное Совещание. Из представителей “общественности”, различных партий, разных слоев населения, деловых кругов. Шумели, что это Совещание решит все наболевшие вопросы, утрясет все проблемы, позволит прийти к общенародному согласию. Но, разумеется, ни к каким реальным результатам подобное мероприятие привести не могло, вылившись в пустую говорильню. Каждый высказывал свое, и никто не хотел воспринимать противного…

    А большевики не болтали, они действовали. “Кадровые” методы Свердлова срабатывали безукоризненно. Партия к концу лета была практически “завоевана”, то есть стала не расплывчатой массой, а управляемой, относительно дисциплинированной структурой. Сказывалось и усиление троцкистами. Сказывалось и стороннее финансирование. И вслед за завоеванием партии пошло завоевание Советов. Нет, не всех. Чтобы взять верх во всех Советах, у большевиков даже и в это время сил еще не хватило бы. Но действовал тот же принцип — захватить “ключевые” точки. В Петрограде, Москве, других важнейщих центрах. И сюда настойчиво внедряли своих людей, перевербовывали активистов, разочаровавшихся в других партиях.

    Ленин в августе перебрался из Разлива еще дальше, в Финляндию. Там уже царили вполне сепаратистские настроения, власти вели себя независимо от Петрограда, и российской контрразведке и прокуратуре туда ходу не было. Живую связь стало поддерживать труднее, тем не менее Свердлов дважды ездил к нему в Финляндию, что давало возможность при необходимости ссылаться на мнения Ильича и в спорных вопросах прикрываться его авторитетом.

    А в конце августа ситуация резко изменилась. Немцы в результате частной операции взяли Ригу — разложившаяся 12-я армия бежала без боя. И теперь-то даже большинство членов правительства спохватилось, выступали за решительные меры. Керенский был вынужден принять план Корнилова. Были подготовлены несколько законопроектов — о введении в Питере военного положения, о мобилизации в нуждах фронта промышленности и транспорта, введении смертной казни, укреплении армии. Но Керенский пока не подписывал их. Обещал подписать позже, когда к столице подойдут надежные части. Чтобы неизбежное возмущение не застало правительство “безоружным”.

    И Корнилов поверил. Отдал приказ на выступление. Полки стали грузиться в эшелоны для отправки в Петроград. Казалось, все шло к развязке. Если и не бескровной, то малой кровью. Тыловые шкурники из запасных частей никакой реальной силы не представляли и уж конечно стоять насмерть не стали бы. Фронтовики раскатали бы их мгновенно. Но… внезапно предал Керенский. Роли “спасителя отечества” (которая могла достаться вовсе не ему, а Корнилову), он предпочел роль “спасителя революции”. Объявив Верховного Главнокомандующего изменником. А заодно под предлогом “спасения” вознамерился получить диктаторские полномочия — лично для себя.

    Состоялось бурное заседание правительства. Министры его не поддержали. Он кричал, что раз так, он уходит к Советам, несколько раз хлопал дверью. А в итоге распустил кабинет, 27 августа самочинно присвоил себе диктаторские полномочия и единолично отстранил Корнилова от должности. На что, кстати, не имел никакого юридического права. 28 августа он потребовал отмены движения войск к Петрограду. Корнилов отказался, выступил с резким воззванием к народу, указав, что правительство опять попало под влияние “безответственных сил”.

    Столица была в панике. Керенский объявил Верховным Главнокомандующим самого себя и собирался то обороняться, то бежать. Советы тоже серьезно думали о бегстве. Савинков, назначенный генерал-губернатором, пытался сформировать оборону из ни на что не годного гарнизона, не желающего сражаться. Корнилов и его сподвижники были объявлены мятежниками… А большевики очень здорово воспользовались моментом. 28 августа под руководством Свердлова и Дзержинского прошло совещание Военной организации с участием представителей полков. На заводах началось формирование Красной гвардии — этот процесс тоже подмяли под себя большевики. Для защиты от “контрреволюции” (то бишь защиты Временного правительства) получали на складах винтовки, пулеметы, патроны, вооружая своих сторонников.

    Хотя против Корнилова Красная гвардия, как и гарнизонные части, не понадобились. Гибельным стал сам демарш Керенского — он оказался слишком неожиданным для Лавра Георгиевича. И получилось так, что Корнилов остался в Ставке, командующий Петроградской армией Крымов торчал в Луге — без войск. А эшелоны с полками растянулись по железным дорогам на огромном пространстве от Пскова до Нарвы и Петрограда. Без командования. Железнодорожники и станционные комитеты, узнав о “мятеже”, загоняли их в тупики, отцепляли паровозы, разбирали пути. Движение прекратилось. Части были оторваны друг от друга, лишены управления. К тому же казаки и горцы были сбиты с толку. Ведь они-то ехали защищать Временное правительство! А сейчас то же самое правительство клеймит их изменниками! И тотчас остановившиеся эшелоны были атакованы агитаторами и делегациями всех мастей… “Мятеж” заглох, так и не начавшись. Корнилов и поддержавшие его генералы и офицеры были арестованы.

    Керенский начал очередную чистку в армии, изгоняя “корниловцев”. То есть последних еще остававшихся в строю офицеров-патриотов. И тем самым довершил развал вооруженных сил. Принялся формировать четвертый кабинет Временного правительства, уже чисто социалистический. Но и большевики не зевали. Керенский своими игрищами по сути сам рубил под собой сук. И теперь его обвинили, что он был замешан в “корниловщине”. Было объявлено, что правительство не способно защитить революцию, и на волне общего возбуждения 31 августа в Петроградском Совете большевики вынесли на обсужденине недоверие кабинету под лозунгом “Вся власть Советам!” Их резолюция была принята большинством голосов. Меньшевистско-эсеровское руководство подало в отставку. И верховенство в президиуме Петросовета досталось большевикам. Председателем вместо Чхеидзе стал Троцкий. Таким же образом под контроль был взят Московский Совет.

    Отныне штаб большевиков обосновался в Петроградском Совете — в Смольном институте благородных девиц. В состав Совета попал и Свердлов, он тоже перенес свою резиденцию в Смольный, где открыл как бы филиал Секретариата. А аппарат Секретариата был фактически слит с “Прибоем”, они разместились в общем помещении на Фурштадтской, арендованном у женской монашеской общины. Здесь теперь шла бумажная и закулисная работа, а в Смольном Яков Михайлович вел прием посетителей, назначал встречи.

    Если своими “кадровыми” методами он способствовал успехам партии, повышению влияния Ленина и Троцкого, то при этом начал формировать и собственный круг доверенных людей. Так сказать, “свердловцев”. В него вошли Стасова, Володарский (Гольдштейн). Близкие отношения установились и с Моисеем Соломоновичем Урицким — выходцем из семьи хасидов и меньшевиком. “Товарищ Андрей” приближает к себе Аванесова (Мартиросова). И все сильнее подчиняет своему влиянию Подвойского (их “дружба” станет настолько тесной, что в будущем перерастет в семейные связи, и уже после смерти Якова Михайловича Подвойский выдаст дочь за его сына).

    Захватывать влияние в Советах было тем легче, что даже небольшевистские их лидеры все равно действовали вразнобой со своими партийными коллегами из правительства, враждовали с ними, всячески отстаивали свою самостоятельность. Так, в дни корниловского выступления возникло множество всяких “ревкомов”, “комитетов охраны революции”. 4 сентября, когда угроза миновала, правительство попробовало распустить их, объявив, что “самочинных действий в дальнейшем допускаемо быть не должно”. Но в этот же день ЦИК Советов (еще не большевистский) издал резолюцию, чтобы эти органы “работали с прежней энергией”.

    Правда, и у большевиков единства еще не было. 15 сентября Ленин, находившийся в Выборге, прислал письма, где призывалось приступить к практической подготовке вооруженного восстания. Часть ЦК выступила против. Другая часть в целом согласилась с призывом, но сочла, что с ним нужно погодить. Это мнение и победило. Свердлов в данной ситуации проявил себя сторонником самой радикальной линии и “верным” ленинцем. Сослался на то, что письма были адресованы не только ЦК, а еще и Петросовету и Моссовету. И разослал их вопреки принятому решению. Активно занялся вопросами дальнейшего формирования Красной гвардии. Что ж, здесь он был в своей стихии! Опыт создания отрядов боевиков у него имелся, он отлично умел общаться со шпаной, хулиганьем, блатными и приблатненными элементами. А как раз из таких и составлялся костяк красногвардейцев.

    Ну а последние месяцы существования “демократической власти” утонули в потоках болтовни. Вслед за бестолковым Московским Государственным Совещанием в сентябре было созвано Демократическое совещание. По замыслу инициаторов из ЦИК, оно должно было создать “единый демократический фронт” и образовать “революционный парламент”. Не тут-то было! Снова высказывали каждый свое, выливали друг на друга взаимные обвинения. Формулу о необходимости коалиции приняли “за основу” 766 голосами против 688. “В целом” резолюцию о необходимости коалиции отвергли 813 голосами против 183. Из состава совещания был избран “предпарламент” как совещательный орган всех российских партий до созыва Учредительного Собрания. Он получил название “Временный Совет Российской республики” и захлебывался речами, истекал словесным поносом, ломал копья из-за мелочных формулировок и раздирался взаимной грызней.

    А Россия постепенно погружалась в полный хаос. Погромы, беспорядки, самосуды, преступность. Возникла угроза голода — в транспортах с хлебом, направленных в Петроград, из 200 тыс. пудов было разграблено по пути 100 тыс. Вслед за Северным Кавказом, анархия и междоусобицы охватили Туркестан. Финляндия знать не желала Россию. Украинская Центральная Рада заявила о суверенитете. Начали входить во вкус забастовок даже ранее дисциплинированные железнодорожники. Советы явочным порядком повели кампанию “социализации” предприятий. Инженеры и мастера подвергались таким же гонениям, как офицеры на фронте, уходили. Продукция и инструменты разворовывались. В результате к октябрю закрылось до тысячи заводов и фабрик. Сотни тысяч безработных… Они явились готовым пополнением для Красной гвардии.

    Керенский, став Верховным Главнокомандующим, назначил начальником штаба, то есть фактическим руководителем Ставки, генерала Духонина. Старого служаку, который в политику уже не лез, ничего самостоятельно не предпринимал, а довольствовался ролью “технического советника”, получая распоряжения из Петрограда и передавая их в войска. И Ставка начала работать вхолостую, поскольку никакой армии в общем-то и не было. По мере общего развала солдатские комитеты тоже “левели”. Сначала в них еще хватало “оборонцев”: мол, наступать не пойдем, но страну защитим. А к осени в комитеты избирались вожаки самой махровой анархии. Части сплошь и рядом “самодемобилизовывались”, то бишь дезертировали. “Лучшие” солдаты ехали по домам, к земле. Худшие превращались в шайки грабителей. Подобным шайкам ничего не стоило получить легальный статус, окопавшись в подчинении любого местного Совета. И прифронтовая полоса стала адом. Разложившаяся солдатня грабила, мародерствовала, разбивала спиртзаводы, пьянствовала и бесчинствовала.

    В конце сентября Германия силами флота и всего одной десантной дивизии нанесла удар по Моонзундским островам. За неделю захватила их, не встретив серьезного сопротивления. Немцы высадились в Эстонии. Военный министр Верховский и морской министр Вердеревский что-то лепетали армии и флоту о “новой демократической дисциплине”. За это их подвергли яростным нападкам в печати. Более серьезных успехов враг не одерживал только потому, что не стремился к ним. Для него сепаратный мир был куда нужнее громких побед. И Рига, Моонзунд являлись лишь частными операциями, которыми немцы подталкивали Россию к такому миру…

    В обстановке поражений и обших неурядиц правительство Керенского уже хваталось за соломинки. Шло на любые уступки, мыслимые и немыслимые. Если первые кабинеты Временного правительства тянули с созывом Учредительного Собрания (в надежде завоевать популярность, чтобы Собрание узаконило их власть), то теперь срок был определен — декабрь 1917 г. Керенский приостановил, а потом и вовсе отменил смертную казнь на фронте. Первые кабинеты заявляли, что не намерены предрешать до Учредительного Собрания государственного устройства, аграрного и прочих ключевых вопросов в жизни страны. Теперь и на это плюнули. Уже заведомо провозглашали Россию республикой. В октябре были приняты законы о земле и мире. Первым из них Временное правительство до Учредительного Собрания отдавало всю землю крестьянам. (Хотя они и сами ее давным-давно сами захватили и поделили). Вторым законом предусматривалось начать “энергичную мирную политику”. Правительство взывало к союзникам о неспособности России продолжать войну

    К поездке в Париж на союзническую конференцию готовилась делегация ЦИК во главе с М.Скобелевым, для которой был выработан наказ с условиями мира. Где меньшевики и эсеры тоже шли уже на любые уступки. Не только отказывались от всех плодов русских усилий и побед, но даже и смирялись с распадом страны. “Наказ” предлагал “мир без аннексий и контрибуций”, постепенное разоружение на суше и на море, самоопределение Польши, Литвы, Латвии, восстановление прежних границ с плебисцитом в спорных областях и т. д.

    Но несмотря ни на какие уступки, с правительством больше никто не считался. Оно уже не имело никакой опоры. Ни справа, после предательства Керенским Корнилова и гонений на офицерство. Ни слева, откуда давили очередные претенденты на власть. Правительство будто зависло в вакууме и держалось только по инерции. Растеряло весь авторитет. Такое положение могло продолжаться только до первого серьезного толчка. Пока кто-то не сломает эту инерцию и не возьмет упущенную власть…

    Серьезнее всех готовились брать ее большевики. В начале октября в Петроград вернулся Ленин. Кстати, а почему лидером революции стал все-таки Ленин, а не Троцкий? Вопрос не такой простой, как кажется. Троцкий и во время пребывания Ильича в Финляндии находился в столице. Он уже занимал видный пост председателя Петроградского Совета. Весь сентябрь действовал очень активно и энергично. А в качестве оратора, умеющего воздействовать на массы, он, по свидетельству Дж. Рида превосходил Ленина. И все же на первом месте оказался не он… Думается, сыграла роль расстановка сил внутри партии. Где в результате всех слияний, размежеваний, объединений возникло два основных крыла. Которые условно можно назвать “интернациональным” — представляемое Троцким, и “национальным” — представляемое Сталиным.

    И это второе крыло оказалось достаточно весомым, чтобы не допустить первенства Троцкого. Предпочло ему Ленина и поддерживало его лидерство, несмотря на отсутствие в Петрограде. Несомненно, сыграли роль и личные качества Льва Давидовича. Его “барские” манеры, эгоизм, безапелляционность, высокомерие по отношению к окружающим. Это облегчало Сталину и его сторонникам привлекать и удерживать в “ленинской струе” других партийных руководителей и активистов.

    Судя по всему, и Свердлов после некоторых колебаний сориентировался на Ленина. То ли поняв, что главным будет он, а не Троцкий. То ли оценив, что это более перспективно. Во-первых, в ближайшем окружении Льва Давидовича места были уже заняты. Во-вторых, он и сам был великолепным практиком, в отличие от Ленина, ему “правые руки” не требовались. А в-третьих, он со своим эгоизмом и стремлением к самоутверждению никогда не давал возвыситься собственным “верным”. Посмотрите — ведь ни один из троцкистов так и не поднялся в первый эшелон государственной и партийной иерархии, они так и остались во втором-третьем. Он не способствовал их выдвижению. Они были обречены вечно оставаться лишь “тенями” своего вожака. Мало того, порой он их унижал и третировал, как было с Иоффе. А Свердлова подобное, разумеется, не устраивало.

    Как бы то ни было, Ильич вернулся в Питер, и 10 октября на квартире члена ЦИК меньшевика Суханова (Гиммера) состоялось заседание ЦК. Вел его Свердлов. Единственным докладчиком был Ленин. По вопросу о “текущем моменте”. И 10 голосами против 2 (Каменев и Зиновьев) была принята резолюция о вооруженном восстании. После чего началось формирование Военно-революционного-комитета (ВРК). Вполне легально, в открытую. Просто был поднят шум, якобы мифическая “контрреволюция”, мифические “корниловцы” готовят силы, дабы прижать к ногтю столицу, разгромить Советы и сорвать Учредительное Собрание. Вот и нужно, мол, обеспечить оборону Петрограда. Как признает даже Новгородцева, “оборона была лишь предлогом, позволившим создать при Петроградском Совете легальный орган, открыто проводивший мобилизацию сил к восстанию и располагающий необходимыми полномочиями”.

    А на фактический ход событий оказали влияние два съезда. По уставу, принятому на I съезде Советов рабочих и солдатских депутатов, в июне, такие мероприятия должны были созываться раз в три месяца. То есть II съезд предполагался в сентябре. Однако ЦИК, по своему составу все еще в основном эсеро-меньшевистский, решил не созывать его. Под тем предлогом, что скоро состоится Учредительное Собрание, поэтому съезд получается ненужным. Хотя реальная причина, конечно, состояла в другом — ЦИК видел, что его влияние в Советах падает, а съезд в столь нестабильной обстановке может стать толчком к нагнетанию страстей. Но большевики самочинно, от имени Петроградского Совета, начали рассылать телеграммы на места, чтобы выбирали и присылали делегатов. А открытие съезда наметили на 20 октября. Сначала ЦИК пытался противодействовать, но, поняв, что сорвать “незаконный” съезд не получится, тоже начал слать телеграммы о выборах делегатов. Правда, вскоре стало ясно, что к 20-му делегаты не успеют собраться, и дату перенесли на 25 октября.

    Ну а съезд Советов крестьянских депутатов должен был собраться еще не скоро, 30 ноября. И ЦК партии левых эсеров, видя, что атмосфера накаляется, потребовал ускорить его созыв. И его перенесли на 5 ноября.

    Подготовка ко II съезду Севетов рабочих и солдатских депутатов по линии ЦК большевиков была поручена Свердлову. Но со своей огромной энергией он одновременно занимается множеством других дел. Участвует в организации конференции Советов Северной области, 4-й Петроградской конференции фабзавкомов, 3-й конференции общегородской парторганизации. В рамках подготовки к восстанию на него возлагается отслеживать действия правительства, а также подготовить запасной штаб для ЦК партии в Петропавловской крепости — на случай, если Керенский нанесет удар по Смольному.

    Именно в это время Свердлов создает себе новый имидж — тот, самый, что станет для него “традиционным” и войдет в память последующих поколений. Военный френч и фуражка без знаков различия, бриджи, сапоги. Очень любит он наряжаться и в кожаный костюм. Дело в том, что в начале 1917 г., готовясь к рещающим сражениям, царь и командование подготовили введение в армии новой формы одежды. Для солдат форма шилась в “историческом” русском стиле по эскизам художника Васнецова — шинели с “разговорами”, напоминающие стрелецкие кафтаны, остроконечные шапки-богатырки. А для офицеров вместо шинелей было разработано удобное и практичное кожаное обмундирование — куртка, бриджи, на зиму — бекеша на меху. Было уже заготовлено большое количество такой формы, но грянула революция, и до фронта она так и не дошла, осталась на складах. В ней щеголяли только некоторые тыловые офицеры. И Яков Михайлович, хотя в армии никогда не служил, расстарался тоже приобрести комплект. Красивый, хорошо подогнанный. И на некоторых мероприятиях появлялся теперь затянутый в черную блестящую кожу. Кстати, по свидетельству Троцкого, Свердлов первым из большевиков начал наряжаться в кожаный костюм. И стал, таким образом, “законодателем” революционной моды.

    Глава 16 БОЛЬШЕВИКИ БЕРУТ ВЛАСТЬ

    Обвинять большевиков в “узурпации” власти, в свержении “законного” Временного правительства весьма некорректно. Потому что Временное правительство само было узурпаторами. Разве что захватило власть не вооруженным восстанием, а подленькими закулисными интригами. Всякая законность кончилась с момента отречения Михаила Александровича. И в дальнейшем ею и не пахло. Напомню, что согласно Манифесту Николая II власть не только передавалась брату, но и должна была осуществляться в согласии с Государственной Думой. Которую вообще устранили. Вместо нее возникли ни в коей мере не легитимные Советы, а потом “предпарламент”, сформированный не пойми кем и не пойми из кого. Из легитимного списка правительства, утвержденного царем, в четвертом кабинете остался только Керенский. Да и то Николай II утверждал его в должности министра юстиции, но отнюдь не министра-председателя и Верховного Главнокомандующего.

    16 октября состоялось расширенное заседение ЦК большевиков с представителями исполнитальной комиссии городского комитета партии, Военной организации, большевистской фракции Петросовета, профсоюзов и фабзавкомов. Было подтверждено решение о восстании несмотря на возражения Каменева, Зиновьева, Шотмана и Фенигштейна, указывавших, что к захвату власти большевики не готовы, напоминавших июльский провал и полагавших, что раз уже объявлено о созыве Учредительного Собрания, то никакого выступления не нужно. Надо ждать Собрания и бороться демократическими методами. Была принята ленинская резолюция. А по окончании заседания, уже только составом ЦК, был избран Военно-революционный центр по руководству восстанием. Возглавил его Троцкий, членами стали Сталин, Свердлов, Бубнов, Урицкий, Дзержинский.

    Этот центр вошел в состав ВРК для руководства его работой. Кроме перечисленных деятелей в Военно-революционный комитет вошли Подвойский, Лазимир, Антонов-Овсеенко, Садовский, Сухарьков, Чудновский, Иоффе, Крыленко, Менжинский и др. Свердлов, кстати, постарался пристроить в ВРК и “своих” людей. В частности, вызвав с Урала Шаю Голощекина. В распоряжении созданного органа сразу же оказался готовый аппарат Петросовета, связи “Военки”, партийных организаций. Уже с 17 октября рабочие по ордерам ВРК начали получать оружие — с казенных складов! Велись переговоры с полковыми комитетами, чтобы они выступили на стороне большевиков.

    Эти переговоры существенно облегчило само правительство. После Моонзундского поражения фронт опасно приблизился к столице. Причем фронт оголенный, почти без войск. А в Петрограде по-прежнему бездельничал 200-тысячный гарнизон. Уже 8 месяцев бездельничал! И в обстановке осени 17-го, как нетрудно понять, он представлял все большую угрозу для властей. Поэтому Керенский попытался решить проблему комплексно. Расчистить Петроград и заткнуть дыры на позициях. Призвал войска “защитить революцию” и издал приказ о направлении гарнизонных частей на фронт. Не тут-то было! Шкурникам — в окопы лезть? Под пули? Если кто и колебался, если кому и было по фигу, кто там находится у руля государства, то теперь гарнизон дружно возмутился. На митингах и заседаниях полковых комитетов приказ признали “контрреволюционным”, и 17 октября Петроградский гарнизон заявил, что “выходит из подчинения Временному Правительству”.

    Продолжались многолюдные собрания с представителями заводов, фабрик, воинских частей. Свердлов на них выступал четким “пробивателем” ленинской линии. 18 октября на сходке в Смольном, когда опять возникли сомнения и возражения, он своим громовым голосом попросту пресек их. Объявил: “Решение ЦК по вопросу о выступлении состоялось. Я здесь от имени Центрального Комитета партии и никому не позволю отменять его решения. Мы собрались не для того, чтобы обсуждать принятое ЦК решение, прошу выступающих высказываться по существу” — то есть по конкретным вопросам подготовки к восстанию.

    Современники отмечали еще один его излюбленный “полемический” прием. Во время своего выступления он подмечал среди оппонентов тех, кто больше всех волнуется, нервничает. Внезапно прерывал речь и обращался персонально к ним — дескать, вот вы что можете возразить? Человек терялся, молчал или мямлил что-то невнятное. А Яков Михайлович, не давая времени опомниться, тут же обрушивался на него: ага, мол, вам и крыть нечем! Неизменно срывая таким способом аплодисменты у сторонников и подавляя противников.

    Во время подготовки к восстанию он не оставлял и обычной своей “кадровой политики”. Приметил члена Центробалта, решительного и исполнительного, но недалекого матроса Малькова. И взял “под опеку”, приблизил, сделал своим как бы помощником. Определил на должность коменданта Смольного, с ходу придумав оную. Приметил солдата-водителя Юлиана Конопко, водителя броневика “Остин”, который первым расстарался пригнать свою машину для охраны “штаба революции”. И тоже взял под персональное покровительство. Вскоре он станет личным шофером и телохранителем Якова Михайловича.

    А 18 октября в партийном руководстве разразился скандал. Каменев и Зиновьев опубликовали в газете Горького “Новая жизнь” заявление, что они не согласны с курсом ЦК на вооруженное восстание. Ленин разъярился. Говорил, что они выдали правительству планы большевиков. 18 и 19 октября обратился с письмами к ЦК, требуя изгнать предателей из партии. 20 октября состоялось заседание по этому поводу — без Ильича, скрывавшегося на конспиративной квартире. Дзержинский загорелся, поддержал ленинские предложения. Сталин, Милютин и еще ряд товарищей отнеслись спокойнее, указывали, что ничего особенного не произошло, и нечего горячку пороть. Свердлов высказался, что ЦК неправомочен исключать из партии членов ЦК, но “вопрос должен быть решен немедленно”.

    И тут К.Т. Новгородцева в своих воспоминаниях допускает явную “туфту”. Пишет, что после слов Якова Михайловича было принято решение “вывести Каменева из ЦК и воспретить Каменеву и Зиновьеву какие-либо выступления против решений ЦК и намеченной им линии”. На самом-то деле никто Каменева не выводил, он остался в ЦК. То есть речь Свердлова, по направленности ленинская, была по сути примирительной — не можем исключить, но решение принять надо. И Каменеву с Зиновьевым просто запретили дальнейшие подобные заявления. Куда более интересным выглядит другой фрагмент воспоминаний Новгородцевой: “Рассказав о заседании ЦК, он вынул из кармана и дал мне несколько листков. Как сейчас вижу эти листки простой бумаги в клетку, вроде как вырванные из ученической тетради, исписанные сверху донизу, строчка к строчке рукой Ильича. Верхний угол одного из листков был оборван.

    — Возьми, — сказал Яков Михайлович, — это письма Ильича. Спрячь их получше и никому до поры до времени ни слова. Их надо сохранить во что бы то ни стало, они имеют огромное значение. В архиве ЦК их оставить нельзя, там Каменев может к ним подобраться. Знаю я его!”

    Как видим, Свердлов начинает собирать свой “архивчик”! Компромат на других партийных деятелей! Авось пригодится… (ему-то, правда, не пригодилось, но позже Новгородцева передаст письма Сталину, и они станут весомыми кирпичиками в политическое, а потом и физическое надгробие Каменева и Зиновьева).

    Что же касается сути вопроса, то правы были Сталин, Милютин и сторонники их мнения. Ничего особенного не произошло. Ведь никакой тайны уже не было! Подготовка восстания обсуждалась на многолюдных сборищах, с тысячами людей. Троцкий открыто заявлял на заседании Петроградского Совета: “Нам говорят, что мы готовимся захватить власть. В этом вопросе мы не делаем тайны. Власть должна быть взята не путем заговора, а путем дружной демонстрации сил”. А с 19 октября газета “Рабочий путь” начала печатать “Письмо к товарищам” Ленина, где он прямо призывал к восстанию.

    21 октября на совещании ЦК был уточнен срок выступления. Из каких соображений? Почему “сегодня — рано, послезавтра — поздно”? Ленин обосновал это так: “24 октября будет слишком рано действовать — для восстания нужна всероссийская основа, а 24-го не все еще делегаты на съезд приедут. С другой стороны, 26 октября будет слишком поздно действовать: к этому времени съезд организуется. Мы должны действовать 25 октября — в день открытия съезда, так, чтобы сказать ему — вот власть…”

    То есть восстание было специально приурочено ко II съезду Советов рабочих и солдатских депутатов. Хотя рабочие и солдаты составляли не более 15 % населения России, но это все же был “признанный” орган. И единственный орган, способный легализовать перемену власти. Однако были и серьезные опасения, что II съезд, как и I, начнет осторожничать, примет совсем другие решения, и большевики, как в июне, окажутся в непонятном положении. Выскажись съезд против — и пришлось бы либо командовать “отбой”, либо выступать противниками Советов! Под флагом которых поднимали людей на борьбу. Именно из-за этого предложение Троцкого начать восстание 26 октября Ленин назвал “полным идиотизмом” или “полной изменой”. Съезд, только-только собравшийся, еще не сорганизовавшийся, надо было поставить перед свершившимся фактом. Тогда-то колеблющихся будет куда меньше. Кто же откажется от власти, преподнесенной “на блюдечке”?

    Ну а если вспомнить о функциях, возложенных на Свердлова в ВРК — отслеживать действия правительства и на случай ударов готовить запасной штаб в Петропавловке, то именно этих обязанностей ему выполнять не пришлось. Потому что правительство не предпринимало никаких действий! Несмотря на открыто ведущуюся подготовку восстания, на широко известные планы большевиков. Времени чтобы организовать отпор и самозащиту было полно. С избытком! И любая мало-мальски дееспособная власть сумела бы хоть что-то предпринять. Но не такой козел как Керенский. Он еще верил в свой личный авторитет, в свое обаяние. В достижения “революционной демократии”.

    За неделю до восстания гарнизон объявил о выходе из подчинения правительству — и ничего, будто так и надо. Никаких мер предпринято не было. Никто даже, в отличие от истории с Корниловым, не назвал это изменой и мятежом! А в своих разговорах со Ставкой Керенский передавал Духонину: “Мой приезд задержан отнюдь не опасением каких-либо волнений, так как все организовано”. “Сейчас в Петербургском гарнизоне идет усиленная попытка военно-революционного комитета совершенно оторвать полки от командования. Сегодня они разослали явочных комиссаров… думаю, что мы с этим легко справимся…”

    Между тем на II съезд Советов рабочих и солдатских депутатов начали съезжаться делегаты. Многих их них мандатная комиссия ЦИК отводила как избранных незаконно. По приглашениям, разосланным Петросоветом и большевиками, прибывали люди от никому не известных организаций и вообще не пойми откуда. Но уж в этих-то вопросах у Якова Михайловича все было предусмотрено. Мандатная комиссия ЦИК отводила, а представитель большевиков в этой комиссии, Карахан, приватно просил таких делегатов никуда не уезжать, загадочно поясняя: “Ничего, когда начнется съезд, вы все займете свои места”.

    С утра 24 октября столичные жители были огорошены воззванием: “К населению Петрограда! Корниловцы мобилизуют силы, чтобы раздавить Всероссийский съезд Советов и сорвать Учредительное Собрание! Петроградский Совет берет на себя охрану революционного порядка. При первом попытке темных элементов вызвать на улицах смуту, грабежи, поножовщину или стрельбу преступники будут стерты с лица земли”. Газета “Рабочий и солдат” вышла с обращением: “Солдаты! Рабочие! Граждане! Враги народа ночью перешли в наступление. Штабные корниловцы пытаются стянуть из окрестностей юнкеров и ударные батальоны. Поход контрреволюционных заговорщиков направлен против Всероссийского съезда Советов накануне его открытия, против Учредительного Собрания, против народа…” Город оказался дезориентированным. На улицах появились вооруженные солдаты. Никто не знал, кто они — за Советы? Или это обещанные “корниловцы”? Или “темные элементы”?

    И что же, как вы думаете, предпринял Верховный Главнокомандующий Керенский? Отправился на заседание “предпарламента” — Совета Российской республики. Где произнес речь. Дескать, он всегда стремился, “чтобы новый режим был совершенно свободен от упрека в неоправданных крайней необходимостью репрессиях и жестокостях”. Дескать, “до сих пор большевикам предоставлялся срок для того, чтобы они могли отказаться от своей ошибки”. Но поскольку они не отказались, то теперь уж необходимы решительные меры. И он, Керенский… испрашивает поддержку и обобрение “парламента” на принятие таких мер. И пошли дебаты! Пошла говорильня и раздрай!.. Поддержку? Ни шута! За день до своего разгона Совет Российской республики 122 голосами против 102 при 26 воздержавшихся выразил осуждение правительству! Принялся цепляться по всяким частным пунктам, вызывавших недовольство тех или иных “общественников”. Угрозу восстания “предпарламент” даже и рассматривать не стал! И возложил “ликвидацию конфликта с большевиками” на “комитет общественного спасения”, который должны были создать городская дума и представители левых партий.

    А руководство эсеров и меньшевиков обратилось к большевикам с воззванием: “Мы осуждаем ваши действия, но если правительство нападет на вас, не станем бороться против пролетарского дела”. Словом, распоясавшаяся “демократия” в игрушки играла. А большевики не играли. Вечером 24 октября красногвардейцы заняли все типографии. Гранки газет рассыпались, началось печатание прокламаций. Слабая милиция очистить типографии не смогла. Ее встретили выстрелами, она и убралась. При этом начальник милиции Нейер был убит. Видать, один он по своей должности и полез на рожон, а подчиненные благоразумно остались в сторонке. А в ночь на 25-е большевики начали занимать телеграф, телефонную станцию, банк, вокзалы… Нет, не отнимали они власть у правительства. Ее уже вообще не было, власти. И ленинцы лишь подобрали то, что никчемные “демократы” сами выпустили из рук.

    Впрочем, разложение дошло до такой степени, что даже и на восстание гарнизон оказался уже не способен. Несмотря на всю подготовку и агитацию, разбалованная солдатня отнюдь не спешила выполнять чьи бы то ни было приказы. Да еще и своими шкурами рисковать! Большинство частей объявили “нейтралитет”. Сидели по казармам. И за плату принимали под свою защиту офицеров и гражданских лиц, опасающихся погромов и убийств.

    В ВРК привлечение сил моряков из Гельсингфорса предусматривался как крайний вариант, это был резерв. При необходимости Свердлов должен был дать условную телеграмму “Присылай устав”. Такую телеграмму ему пришлось отправить уже в полночь с 24 на 25-е — людей не хватало. А наличные силы большевиков были ничтожны. Но они действовали по четкому плану, организованно. Австорство плана впоследствии приписывалось и Ленину, и Сталину, и Троцкому. В данном случае это неважно. Но было в плане и нечто “свердловское”. Немногими “верными” занять ключевые точки. На каждый намеченный объект направлялись небольшие группы — от 10 до 50 человек. И занимали, не встречая сопротивления. Иногда даже открыто сменяли прежние караулы: у большевиков оказались все гарнизонные пароли, действующие в эту ночь.

    Ну а Керенский в эту ночь только и спохватился! Удосужился уведомить Ставку о событиях в столице, приказал выслать войска: две казачьих дивизии, пехотную бригаду, два полка самокатчиков. Лишь в 4 часа утра он из Генштаба начал расылать приказы по казачьим частям и юнкерским училищам — выступить для наведения порядка. Распорядился развести мосты. Но ведь и училища уже охватила “демократия”! Они принялись собирать юнкерские комитеты, общие собрания. Начинали обсуждать и голосовать: выступать или нет? А вскоре большевики, засев на телефонной станции, перехватили линии связи. И руководство частей, пытающееся дозвониться в Генштаб и узнать обстановку, получало от имени Генштаба указания, что восстание уже подавлено, и помощь не требуется.

    Приказ о разведении мостов не выполнялся до 7 часов утра. Потом нашлось подразделение, верное правительству… 1 офицер и 5 солдат! И все, больше никого. Эти шестеро решительно двинулись к Николаевскому мосту. Ну что ж, дежуривший там матросский партуль отошел. Мост был разведен. А когда “правительственное подразделение” отправилось вдоль Невы к следующему мосту, матросы вернулись и снова навели Николаевский.

    Около девяти утра Керенский сел в автомобиль, переодевшись по одной версии матросом, по другой — в женское платье, и бездумно рванул “на фронт”. Воодушевлять войска и спасать революцию. С этого момента его безуспешно искали и Ставка, желающая получить указания, и остатки правительства, собравшиеся в Зимнем дворце и ожидающие подмоги. В генерал-губернаторы и “диктаторы” оставшиеся министры определили сугубо мирного доктора Н.А.Кишкина, понятия не имеющего, что ему делать.

    Почти весь город к утру оказался во власти большевиков. Прибыл к ним и эшелон более дееспособных войск — матросов и солдат из Гельсингфорса. Во все концы страны полетели телеграммы: “К гражданам России! Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета — Военно-революционного комитета”. Большевики разогнали “предпарламент”, все еще заседавший в Мариинском дворце и все еще обсуждавший, выразить ли поддержку правительству?

    А в Смольном под председательством Свердлова открылось заседание большевистской фракции II съезда Советов, потом Петроградского Совета. Провозглашалась победа революции. К середине дня остатки правительства были блокированы в Зимнем дворце. Защитников у них нашлось немного. Несколько рот юнкеров из Ораниенбаума, Петергофа, Инженерной школы, 2 орудия Михайловского училища, две сотни уральских казаков, рота женского ударного батальона, человек сорок безруких и безногих инвалидов-георгиевцев. Вот и все. Никакого плана обороны не было. Не было ни одного пулемета. То и дело защитников перетасовывали из одних помещений в другие. Шли глупые приказания — не поддаваться на провокации, ни в коем случае не открывать огонь.

    Получив неизвестно чей приказ, уехали пушки Михайловского училища. Потом ушли и казаки. Остающимся пояснили — мы, мол, “думали, что здесь серьезно, а оказалось — дети, бабы да жиды”. Днем патрули юнкеров и большевистское оцепление стояли на расстоянии, не трогая друг друга. К вечеру стали подходить все новые антиправительственные части. Победа уже определилась, и полки, объявлявшие себя “нейтральными”, тоже решили примкнуть к победителям. К тому же, Зимний дворец с “царскими богатствами” и огромными винными погребами представлял очень уж заманчивую цель. Массы солдат обкладывали дворец со всех сторон, в нескольких местах поколотили и обезоружили юнкеров, и оцепление пришлось снять, отвести вовнутрь здания.

    Около 22 часов открылся съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. Ленина и Свердлова на первом заседании не было, вел его Троцкий. И оказалось, что опасения Ильича были не напрасны. Несмотря на всю проведенную работу, на все “кадровые” методы и подставки, большевики даже до половины не добрали, получили менее 300 мандатов из 670. Началось со скандала. Эсеро-меньшевистские руководители ЦИК возмутились воззванием о низложении Временного правительства. Кричали, что большевики предрешают волю съезда. Троцкий отрезал: “Воля съезда предрешена огромным фактом восстания петроградских рабочих и солдат”. Чем, кстати, оскорбил съезд.

    В это время бухнула и пушка “Авроры”. Мартов возопил: “Гражданская война началась, товарищи!” Меньшевики, эсеры, бундовцы бушевали: “Предательство, когда перед самым открытием съезда Советов вопрос о власти решается путем военного заговора”. “Захват власти за три недели до открытия Учредительного Собрания — есть нож в спину революции”. Требовали “политического урегулирования”, немедленного прекращения боевых действий. Их выпады отметались. И значительная часть делегатов от разных партий решила в знак протеста покинуть съезд. Член городской думы Эрлих объявил, что они пойдут “под расстрел” на Дворцовую площадь, безоружными встанут живым щитом, и пусть стыдно будет, пусть убивают народных трибунов и избранников! Да только кишка тонка оказалась. Отправились они к Дворцовой площади, там на них солдаты и красногвардейцы цыкнули. И трибуны с избранниками “в знак протеста” поджали хвосты и разошлись по домам.

    Никакого штурма Зимнего в общем-то и не было. Ночью осаждающие стали просачиваться в окна, через неохраняемые входы (у защитников даже плана дворца не было, они не знали расположения дверей). Юнкера Петергофской школы договорились с большевиками и ушли. А те, кто держал оборону со стороны Невского, прислали делегатов: “Пусть придут и выгонят нас”. И толпы солдат, матросов, красногвардейцев захлестнули дворец. Внутри здания никакого сопротивления не было — при подавляющем неравенстве сил оно было немыслимо. Временное правительство арестовали и отправили в Петропавловку. Это единственное для чего пригодился “запасной штаб”, организованный Свердловым.

    А съезд Советов после ухода части делегатов объявил перерыв. Когда он продолжил работу, в зал набились и те самые делегаты, которых ЦИК в свое время отвел, и просто случайная публика. Солдаты, матросы, околачивающиеся при Петросовете и ВРК. В таком составе съезд встретил криками восторга известие о взятии Зимнего. И принял зачитанную Луначарским ленинскую резолюцию: “Опираясь на волю громадного большинства рабочих, солдат и крестьян, опираясь на совершившееся в Петрограде победоносное восстание рабочих и гарнизона, съезд берет власть в свои руки… Съезд постановляет: вся власть на местах переходит к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов”.

    26 октября, во втором заседании, участвовал и Ленин. В этот день были приняты “Декрет о мире”, “Декрет о земле” и утвержден состав праввительства, Совета Народных Комиссаров. Председателем СНК стал Ленин, Троцкий получил пост наркома иностранных дел, Сталин — наркома по делам национальностей. Различные портфели получили также Рыков, Милютин, Шляпников, Антонов-Овсеенко, Крыленко, Дыбенко, Ногин, Луначарский, Скворцов-Степанов, Оппоков (Ломов), Теодорович, Авилов (Глебов), Юренев, Ларин.

    Яков Михайлович в состав кабинета не вошел. То ли обскакали другие, а может, он не гнался за сомнительным первенством в узких, отраслевых направлениях. Однако и в структурах Советов ему ничего не обломилось. Обошли более именитые. Гнев Ильича быстро забылся, свои же люди, вчера поссорились, сегодня помирились. Новым председателем ЦИК стал Каменев. А председателем Петроградского Совета — Зиновьев. В общем обидели парня. Пахал-пахал, а оказалось — на других. Остался при своих дореволюционных постах.

    Вот так и свершился Октябрь. Между прочим, Февральскую революцию либералы с демократами (как и поддерживающая их западная пресса) окрестили “великой и бескровной”. Закрыв глаза на то, что в Петрограде, Кронштадте, Гельсингфорсе в разыгравшихся тогда буйствах и погромах погибло 2 — 3 тысячи человек. В октябре переворот был организован очень четко и произошел куда более мягко. По крайней мере в столице. Не было ни взрывов стихийной анархии, ни боев. И число жертв, по разным источникам, не превышало 15–20 человек. Это считая и случайных граждан, сраженных шальными пулями при пальбе в воздух, и упившихся до смерти “победителей” в винных погребах Зимнего, и нескольких утонувших в вине.

    Однако для Свердлова Октябрь ознаменовался первым его кровавым преступлением. Точнее, преступления, связанные с гибелью людей, он совершал и раньше, на Урале. Но сейчас речь шла о большой крови. Именно Яков Михайлович при подготовке восстания направил своих эмиссаров в Крым, поставив им задачу, что “Севастополь должен стать Кронштадтом юга”. А Кронштадт был не только “оплотом революции”. В марте 1917 года он приобрел зловещую славу массовым истреблением офицеров.

    На Черноморском флоте Февральская революция прошла без эксцессов — моряки сожалели об отречении царя, но дисциплинированно присягнули Временному правительству и дисциплинированно продолжали воевать. Что не устраивало ни одну их революционных партий. Ведь такому контингенту прикажи — и он столь же дисциплинированно выступит против внутренних разрушителей государства. На флот хлынула масса агитаторов, делегаций, пропагандистов. И к осени его вполне привели в соответствие с остальными вооруженными силами. Боевые действия заглохли, команды разлагались и митинговали, а судовые и флотские комитеты, постепенно левея, стали вполне большевистскими. И опять мирным путем.

    Но Свердлову это почему-то не понравилось. Его посланцы во главе с комиссаршей Соловьевой начали сколачивать банды из самых отъявленных головорезов, нагнетать атмосферу, разжигать злобу. И уже после того, как Севастополь принял Совнетскую власть (опять мирным путем, без эксцессов) учинили вдруг “Варфоломеевскую ночь”. Именно под свердловским лозунгом: “Севастополь должен стать Кронштадтом юга”. Офицеров хватали по всему городу, вели на Малахов курган и убивали, а трупы топили. Были казнены адмиралы Новицкий, Кетриц, генерал Твердый, несколько священников, много пожилых офицеров-отставиков.

    Доходило до того, что команды кораблей сами прятали своих офицеров, спасая от бессмысленной вакханалии. Всего было умерщвлено около 800 офицеров и гражданских лиц. После чего банды, сформировавшиеся и сплотившиеся в этих акциях, принялись таким же образом “устанавливать советскую власть” по всему Крыму. В Ялте было убито 80 человек, в Феодосии — 60, в Симферополе — 160. В Евпатории схватили более 300 человек и подвергли мучительным казням, происходившим на кораблях “Трувор” и “Румыния” при непосредственном участии комиссарши Нимич. Жертву выволакивали из трюма на палубу, раздевали, отрезали нос, уши, половые органы, рубили руки и ноги, и лишь после этого кидали в море.

    Таким образом был как бы показан пример прочим районам России, задан тон эскалации жестокости и садизма. Отметим, что с точки зрения нормальной логики и даже политики это преступление было абсолютно иррациональным. Если, например, на Дону атаман Каледин не признал Советскую власть, если ее не признала Кубань, то в тихом обывательском Крыму ничего подобного не было. Ни войны, ни сопротивления. Повторюсь, кровавые расправы были учинены уже после признания Севастополем Октябрьской революции и правительства большевиков. Да и кто из офицеров остался к этому времени на флоте? Только сверхлояльные, давно подчинившиеся судовым комитетам. Но нам еще не раз придется столкнуться с тем, что другие преступления Свердлова тоже будут выглядеть по отношению к здравому смыслу совершенно иррационально.

    Глава 17 ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ВЦИК

    В советской исторической традиции был затенен тот факт, что победа большевиков в Октябрьской революции оказалась очень непрочной и кратковременной. Что им вскоре пришлось совершить значительное “отсутпление”. Хотя главная угроза для них исходила отнюдь не от Керенского, не от сторонников Временного правительства, не от армии…

    Сторонников у Временного правительства почти и не было. Только в Москве нашелся энергичный начальник гарнизона полковник Рябцев. Сил у него было мало — юнкера, “белая гвардия” (добровольцы из студентов, гимназистов, офицеров-отпускников), но он организовал отпор. А большевики тоже были еще очень слабы. В партии насчитывалось всего 60 тысяч человек — на всю Россию. Но они были слабы не только количественно, а и “качественно”. Как следует подготовить взятие власти хотя бы в двух больших городах, и то оказалось затруднительно. В Москве не было таких лидеров, как Ленин, не было таких организаторов, как Троцкий, Сталин и Свердлов. Здешние руководители Ярославский, Бухарин и т. д. проявили полную беспомощность, упустили инициативу, увязли в спорах, позволили противнику захватить Кремль и центр города. Закипели уличные бои. Но Рябцев помощи ниоткуда не получил, а к революционерам стали целыми эшелонами подходить подкрепления — матросы из Питера, красногвардейцы Фрунзе из Иваново-Вознесенска. И вскоре все было кончено.

    В других городах переворот прошел практически незаметно. Власть уездных и губернских комиссаров Временного правительства была настолько призрачной, что ее и раньше никто всерьез не принимал. Во многих местах еще несколько месяцев сохранялось двоевластие. Параллельно работали и Советы, и городские думы. Последние думы разогнали только весной. Вооруженные столкновения происходили лишь там, где имелись юнкерские училища. В Казани, Киеве, Смоленске, Омске, Иркутске. Только зеленые мальчишки еще верили в идеалы “демократии” и готовы были вступить в бой за павшее правительство. И, конечно, везде их быстро раздавили.

    Не представляли особой опасности для большевиков и фронтовые части. Потому что прежние правители сами же постарались разрушить и доломать армию. Командование, как уже отмечалось, совершенно затюкали, и Духонин исполнял лишь роль “технического специалиста”, передаточного звена между Керенским и войсками. Он ее и исполнил очередной раз. Получил приказ об отправке нескольких соединений в Петроград, передал в штаб Северного фронта и успокоился. А главнокомандующего Северным фронтом В.А. Черемисова купили очень просто. Так же, как в марте Рузского. Пообещав пост Верховного Главнокомандующего. И он, получив приказ, задержал его до выяснения обстановки, а после победы большевиков вовсе отменил. Когда же Ставка, уверенная, что все идет как надо, и войска уже в пути, случайно узнала правду и потребовала от Черемисова объяснений, он ответил телеграммой, что Ставка не в курсе дел, что Временного правительства больше нет, что в Петрограде уже другое правительство, Керенский уже не Верховный Главнокомандующий, и что скоро на этот пост будет назначен он, Черемисов.

    Ну а так называемый “поход Керенского — Краснова” на Петроград был вообще несерьезным. Когда министр-председатель примчался в Псков, где размещался штаб Северного фронта, этот штаб уже передался большевикам. Но Керенский случайно встретил в городе командира 3-го конного корпуса Краснова, приехавшего выяснить обстановку. Очень обрадовался, назначил его “командующим армией” с приказом наступать на столицу, наобещал, что в подчинение ему передаются еще 4 дивизии, которые скоро подойдут. Все это было не более чем пустозвонством. И даже самого 3-го конного корпуса по сути уже не существовало. Потому что казаки оставались самыми надежными частями, и корпус растащили по полкам и сотням для “затыкания дыр” — по всему Северному фронту от Витебска до Ревеля (Таллина). А Керенского 3-й конный ненавидел. Ведь это был тот самый корпус, который участвовал в “корниловщине”. Временное правительство выжило в отставку первого командира корпуса, графа Келлера, погубило второго командира, Крымова, арестовало Корнилова. И когда, например, Керенский протянул руку сотнику Карташову, тот своей не подал. Презрительно пояснил: “Виноват, господин Верховный Главнокомандующий, я не могу подать вам руки. Я — корниловец”.

    Тем не менее Краснов решил выполнить приказ. И те подразделения, которые имелись у него под рукой, в Острове, двинулись на Петроград. Да какое там “двинулись”! Погрузились в один единственный эшелон и поехали. В “армии”, наступающей на столицу, насчитывалось всего 700 казаков при 16 пушках. Керенский все еще играл в Верховного Главнокомандующего, мимоходом бросал порученцу указания для рассылки в войска — как будто кто-то стал бы обращать на них внимание!

    И все же даже такой горстке удалось одержать ряд успехов. Разоружили революционный гарнизон в Гатчине. Нахрапом разогнали 16 тысяч солдат в Царском Селе. В это время и в Петрограде против большевиков выступил “комитет общественного спасения”, организованный при городской думе. Точнее, не сам выступил. Сами-то думцы и политики в драку не полезли. Подбили на выступление юнкеров Павловского училища. Ну и что? Мальчишек сразу обложили массами красногвардейцев, матросов, броневиками, подвезли пушки. Расстреляли артиллерией и перебили. А горстка казаков Краснова остановилась в Царском Селе. Ждали, когда подтянутся обещанные дивизии. А их и в помине не было. И казаки кляли Керенского, обманувшего их и втянувшего в безнадежную авантюру.

    В это время вмешалась и “третья сила”. Правый эсер Чернов выехал в Лугу, где пытался организовать “нейтральные” части, чтобы с их помощью “разнимать” враждующие стороны, прекращать “гражданскую войну”. Впрочем, успеха он не добился. Но о нейтралитете объявил и Всероссийский исполнительный комитет профсоюза железнодорожников — Викжель. Там верховодили меньшевики, и они провозгласили, что железные дороги не будут перевезить ни войска большевиков, ни их противников. Хотя на данном этапе “нейтралитет” был сугубо односторонним и выгодным большевикам — их вооруженные силы были уже сосредоточены в столице и в перевозках не нуждались. А к Краснову не смогли присоединиться даже сотни и полки его корпуса, двигавшиеся к нему из разных точек фронта, куда их разбросали.

    Под его началом оставалась все та же горстка. А когда попробовали пройти дальше по направлению к Петрограду, дорогу уже перекрыли линии окопов. Которые занимала не трусливая тыловая солдатня, а 6 тысяч матросов и красногвардейцев с броневиками и артиллерией. И они уже не бежали при первом наскоке, наоборот, сами то и дело атаковали. Казаков выручали их орудия, осаживали противника огнем. Бой длился целый день. К сторонникам большевиков подходили все новые и новые колонны из столицы. А к вечеру у красновцев кончились снаряды. Массы матросов, солдат и красногвардейцев стали обтекать их со всех сторон. И Краснов отвел казаков в Гатчину, где и начались переговоры о перемирии.

    Причем рядовые казаки заключали с матросами собственные соглашения, например, обсуждая вариант: “Мы вам Керенского, а вы нам — Ленина. И замиримся”. И на полном серьезе пришли к Краснову доложить, что скоро им для такого обмена привезут Ленина, которого они тут же около дворца повесят. А Керенского, мол, не грех и выдать, “потому что он сам — большевик”. Выдавать бывшего министра-председателя генерал счел неэтичным и обратился к нему: “Как ни велика ваша вина перед Россией, я считаю себя не вправе судить вас. За полчаса времени я вам ручаюсь”. И Керенский удрал, теперь уже окончательно.

    Вступившая в Гатчину 20-тысячная советская армия буквально растворила в себе малочисленных казаков. Происходили чуть ли не опереточные сцены. Дыбенко отгонял подчиненных матросов от казачьих командиров и поучал при этом офицеров: “Товарищи, с ними надо умеючи. В морду их, в морду!” Делегаты от Финляндского полка явились в штаб к Краснову и потребовали его на расправу. Он на них наорал, обматерил и выгнал вон — тогда полк прислал других делегатов. Вежливо просивших разрешения разместиться на ночлег. Прибыл советский командующий Муравьев. Начал с того, что вознамерился арестовать Краснова и его штаб, а кончил тем, что сел с казаками обедать и напился, вспоминая общих фронтовых знакомых. Приехал и сам Троцкий. И прибежал к Краснову жаловаться, просил, чтобы тот избавил его от казака, прицепившегося к нему, как репей. А казак жаловался, что “этот еврейчик” забрал у него арестованного, которого он охранял.

    Вот так и кончилась “первая” гражданская война. У казаков в ней погибло 3 человека, 28 были ранены, советская сторона потеряла около 400 человек. Краснова и его начальника штаба Попова пригласили для переговоров в Смольный, гарантируя безопасность. И все же попытались арестовать. Но в Питер тут же примчался казачий комитет 1-й Донской дивизии, притащил с собой Дыбенко, насел на большевистского главнокомандующего Крыленко, и начальников освободили. Разрешили отпустить части корпуса на Дон с оружием и всем имуществом. Казаков вообще после этих событий очень зауважали. Троцкий пригласил к себе Попова и поинтересовался, как отнесется Краснов, если новое правительство предложит ему высокий пост? Попов откровенно ответил: “Пойдите предлагать сами, генерал вам в морду даст”. Вопрос был исчерпан.

    Каледин в данный момент тоже не представлял опасности для советской власти, хоть и не признал ее. Казачьи части, как более дисциплинировыанные, оставались на фронте до последнего. И теперь они только-только начинали возвращаться на Дон. Но и их дисциплина была уже относительной. Заключалась лишь в том, что они не дезертировали, не разбегались, а ехали домой в полном составе, с конями и оружием. А едва достигнув родных мест, расходились по станицам и хуторам и служить больше не желали.

    Нет, главную угрозу создала не “контрреволюция”, а “революция”. Другие левые партии и их лидеры, которые тоже находились в оппозиции к Временному правительству. Но, в отличие от большевиков, занимались словоблудием и болтологией. А когда те взяли в свои руки бесхозную власть, эти партии и лидеры спохватились — а почему они? Почему не мы? Если меньшевистский Викжель общей забастовкой железнодорожников фактически помог большевикам против Керенского и Краснова, то и уступать новым правителям он не собирался. Переговоры с ним были возложены на недавно избранного председателя ЦИК Каменева и его помощника Сокольникова.

    Викжель выдвинул свои условия. Удаление из Совнаркома Ленина и Троцкого и формирование “однородного социалистического правительства” из представителей всех левых партий: большевиков, меньшевиков, правых и левых эсеров, бундовцев, народных социалистов. А во главе правительства поставить Чернова или Авксентьева. Каменев начал обсуждение выдвинутых пунктов, поиски компромиссов, уступок. Что, ясное дело, встревожило Ленина и Троцкого. Их-то подобный “компромисс” никак не устраивал. Они восстание готовили, власть брали — а их коленом под зад? Чтобы в правительстве сели Чернов, Авксентьев и меньшевики из Викжеля? Вместе с Каменевым?

    1 ноября был созван ЦК — рассмотреть ход переговоров. И Каменев принялся настаивать на необходимости во что бы то ни стало договориться с Викжелем. Иначе, мол, революция погибнет. Что ж, ведь его персоны ультиматум не касался. Он надеялся и в ходе компромисса сохранить полученный пост, так чего ему за Ленина с Троцким цепляться? Его поддержали Зиновьев, Рыков, Милютин, Ногин. А со стороны Ильича горячо выступали Свердлов, Дзержинский, Урицкий. В тот же день собрался ЦИК. И ленинцы сумели провести резолюцию, что соглашение между социалистическими партиями возможно — но только на базе признания решений II съезда Советов рабочих и солдатских депутатов. И того, что новое правительство будет ответственным перед ЦИК, избранным этим съездом.

    Однако это никак не подходило конкурентам. Викжель и ЦИК прошлого созыва, эсеро-меньшевистский, выступили с призывами не признавать II съезда как незаконного, не признавать его решений, не признавать нового состава ЦИК, объявляли большевиков узурпаторами и обратились к профсоюзам, местным Советам, руководству политических партий, городским думам с требованиями начать забастовки и акции гражданского неповиновения. Большевики очутились в политической изоляции.

    2 ноября снова состоялось два заседания, ЦК и ЦИК. ЦК принял решение, осудившее “попытки мелкого торгашества” с меньшевиками и эсерами, воспрещавшее уступки в принципиальных вопросах. Но Каменев и Зиновьев занимали теперь ключевые посты в Советах! Один — председатель ЦИК, другой — Петроградского Совета. И они даже и в большевистской фракции ЦИК сумели протолкнуть противоположную резолюцию. О том, что надо искать компромиссы любой ценой.

    Видать, тут-то и призадумался Ленин, правильно ли он сделал, что при “раздаче слонов” вознаграждал и выдвигал “именитых” партийцев? Именитые они и есть именитые. Что для них авторитет лидеров? Они и сами себя почти такими же считают. А возвысившись, начинают еще больше зазнаваться. Неуправляемыми становятся, норовят дорожку перейти. Не лучше ли делать ставку на “верных”? А одним из самых “верных” в дни партийного кризиса снова проявил себя Свердлов. За Ильича горой стоял. На всех заседениях, собраниях в бой кидался, перекрывая оппонентов громовым голосом. И его умение плести интриги опять очень кстати пришлось. Новгородцева вспоминала, как в это время внутри Смольного все бурлило. По комнатам, кабинетам, коридорам кипели споры до хрипоты и хватаний за грудки. И Яков Михайлович всюду среди этой каши сновал. Кого обрабатывал, кого переубеждал, кого нейтрализовывал.

    Но общее положение большевиков ухудшалось. Железные дороги бастовали. А обаяние “демократии” жило в основном среди интеллигенции. И началось то, что в исторической литературе получило название “саботаж”. Распоряжения новых властей отказывались выполнять служащие государственных и общественных учреждений, инженеры, техники, клерки, телефонисты, телеграфисты. Банки отказывались выдавать деньги. Почта не пересылала их корреспонденцию. Телеграф и телефонные линии прекратили обеспечивать им связь. Министерские служащие не передавали дела. И государственный аппарат, без того разболтанный, забуксовал.

    На саботажников нажимали всеми мерами. Угрозами, увольнениями, размещением в учреждениях вооруженных патрулей. Банковские операции приходилось осуществлять таким образом, что они напоминали обычные грабежи — уполномоченные оружием, уговорами и прочими способами “вытрясали” у служащих ключи от сейфов, выгребали деньги и в мешках везли в Смольный. Ничего не помогало. Саботаж продолжался. Из-за сопротивления телеграфистов, телефонистов и почтовых работников правительство очутилось вообще отрезанным от всей страны и внешнего мира. Сообщение с другими регионами России осталось только через Царскосельскую радиостанцию и рации балтийских кораблей — без какой-либо гарантии, что на местах рассылаемые указания примут и будут выполнять. Направляли курьеров — без гарантии, что они доберутся до пунктов назначения.

    Эти проблемы налагались и на борьбу внутри партии. Многие начинали склоняться к мнению, что все пропало, и остается только идти на уступки. ЦК упорно стоял на своем, принял решение, “что сложившаяся внутри ЦК оппозиция целиком отходит от всех основных позиций большевизма и пролетарской классовой борьбы вообще”. Каменеву и его сторонникам Ленин предъявил ультиматум, что если они не прекратят “раскольничества”, то будут исключены из партии. Под ультиматумом подписались Троцкий, Сталин, Свердлов, Урицкий, Дзержинский.

    Но Каменев, Зиновьев, Рыков, Милютин и Ногин провозгласили ответное заявление — что они не согласны с политикой ЦК и выходят из ЦК. Это спровоцировало кризис и в правительстве. Ряд наркомов — Ногин, Рыков, Милютин, Теодорович, Юренев, Ларин, заявили, что не желают разделять ответственность за ошибочную политику ЦК и уходят со своих постов.

    Однако в ЦИК Советов они остались. И этот самый орган, о котором декларировалось, что перед ним будет ответственным правительство, явно приобретал черты центра оппозиции! Большевистское руководство поняло — если оно хочет удержаться у власти, надо срочно брать под контроль ЦИК. Переизбрать председателя Каменева и поставить другую кандидатуру. Кого? Ленин остановил выбор на Свердлове, обладавшем всеми необходимыми качествами. “Верностью”, умением вести кулуарную борьбу, организаторскими талантами. Тщательно подготовили заседание ЦИК, обработали его членов, “подкопали” противников. И 8 ноября провернули эту операцию. ЦИК сместил своего председателя и по рекомендации ЦК избрал на его место Якова Михайловича…

    Хотя облегчения это сперва не принесло. Теперь уже Свердлов вместо Каменева попытался вести переговоры с Викжелем. Подключил к ним и Шаю Голощекина. Видимо, надеясь, что меньшевиков Дана, Гоца и Либера диалог с хасидом сделает уступчивее. Нет, и это не подействовало. Они уперлись и повторяли те же требования.

    А 10 ноября в Петрограде открылся Чрезвычайный съезд Советов крестьянских депутатов. Тот самый, что был по требованию левых эсеров был перенесен с 30 ноября на 5-е, но собрался с задержкой из-за хаоса и перебоев с транспортом. Россия была аграрной страной, и теоретически съезд крестьянских депутатов представлял куда большую часть населения, чем съезд рабочих и солдатских депутатов. Хотя, конечно, эсеры, выступавшие от лица русского крестьянства, к оному ни малейшего отношения не имели. А в значительной доле не только к крестьянам, а и к русским отношения не имели. Но позиции большевиков в крестьянских Советах были чрезвычайно слабы, куда слабее, чем в рабочих. Из 330 делегатов 195 было от левых эсеров, 65 от правых эсеров, а от большевиков лишь 37.

    Чернова встретили овациями, Ленина освистали с криками “долой”. Вопили об “узурпации”, обвиняли большевиков в плагиате — мол, они в “Декрете о земле” украли эсеровскую аграрную программу. Но… съезд этот, при всей своей оппозиции ленинцам, был и вполне “демократическим”. В худшем стиле демократии осени 1917-го. То есть мнговенно раскололся на фракции, группы, группочки, потонул в безудержной болтовне, речах, резолюциях, выработке формулировок, голосованиях по частным вопросам, во взаимных претензиях, счетах и обвинениях. Левые эсеры разругались с правыми, лидеры принялись грызться друг с другом…

    На чем и сыграли большевики. Намекнули левым эсерам — а чего бы нам с вами не составить коалицию? Им уже предлагалось несколько портфелей в Совнаркоме сразу после взятия Зимнего, тогда они отказались. А теперь призадумались — почему бы и нет? Власть-то уже взята, Керенский вернуть ее не смог и исчез с горизонтов. И пока съезд хаялся и ругался, в Смольном начались секретные переговоры. От большевиков их вел Свердлов. Периодически подключались Троцкий, Зиновьев, Голощекин. Диалог им пришлось вести опять с соплеменниками — от левых эсеров были уполномочены Натансон, Шрейдер, Камков (Кац). Но эти соплеменники оказались гораздо более покладистыми, чем меньшевистские.

    Сначала они выдвинули все тот же пакет условий: исключение из правительства Ленина и Троцкого, создание “однородного социалистического министерства”, роспуск ВРК и других “репрессивных организаций”. А ВЦИК, Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет Советов, как рабочих, так и крестьянских, пусть станет парламентом, там должны быть представлены все левые партии, городские думы, профсоюзы, земства, армия. Однако защищали эти пункты левые эсеры не очень-то твердо. Действительно, имело ли для них смысл отстаивать интересы своих врагов, правых эсеров? И городских дум с земствами? И валить Ленина с Троцким — которые так любезно протягивают их партии руку дружбы и союза?

    Так что удалось за несколько дней сторговаться. ВРК был оставлен. Ленин с Троцким тоже. Совнарком становился коалиционным, двухпартийным, из большевиков и левых эсеров. Благо и часть портфелей освободилась после ухода “раскольников”. ЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов и ЦИК Советов крестьянских депутатов сливались в единый ВЦИК, получавший права парламента. А в его состав входило 108 депутатов от съезда рабочих и солдатских Советов, 108 от съезда крестьянских Советов, 100 от армии и флота и 50 от профсоюзов. Кроме того, к статусу Совнаркома — “рабоче-крестьянское правительство”, добавлялась приставочка “временное”. До Учредительного Собрания. И все свои декреты и постановления Совнарком должен был снабжать фразой “впредь до решения Учредительного Собрания”.

    Известие о достигнутом соглашении прозвучало на Чрезвычайной крестьянском съезде совершенно неожиданно, 14 ноября. И было встречено бурным ликованием. Во-первых, делегатов от левых эсеров было подавляющее большинство. А во-вторых, открывался выход из тупика, наступал конец затянувшемуся противостоянию и общей напряженности. Поддержку возникшей коалиции высказали меньшевики-интернационалисты Мартова, анархисты, польские социалисты, окологазетная группировка “Новая жизнь” Горького. Да и тех, кто остался недоволен, соглашение в целом удовлетворило. Новое правительство все равно получило статус “временного”, как бы пятый кабинет. Повластвовали два кабинета Львова, два кабинета Керенского, ну и пусть кабинет Ленина повластвует — всего полтора месяца до Учредительного Собрания осталось…

    День 14 (27) ноября провозглашался концом гражданской войны, “величайшим днем” всей революции. Было разыграно массовое праздничное действо. В Таврическом дворце делегатов крестьянского съезда горячо приветствовал Свердлов. Затем они вышли на улицу и двинулись к Смольному. Вдоль дороги были выстроены солдатские полки, играли военные оркестры. Было уже темно, но организаторы заготовили факелы. Их зажгли, и колонна с факелами и знаменем крестьянского ЦИК шагала по Питеру. Присоединялись новые группы, колонны. Шествие разрасталось. Провозглашалась победа революции, здравицы объединению сил демократии и социализма. Возле Смольного ждала выстроенная Красная гвардия, на ступенях — делегации рабочих. Встретили, повели в зал, где ждал ЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов и Петроградский Совет. Под музыку впустили, два президиума обнялись и сели вместе. Скрестили знамена обоих ЦИКов. Опять приветствовал Свердлов — как “хозяин” помещения. Предоставил слово Спиридоновой…

    На следующий день прошло торжественное объединенное заседание ВЦИК Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Председательствовал на заседании Яков Михайлович. И он же был избран председателем ВЦИК. Без всяких проблем, без альтернативных кандидатур. Оно как бы уже само собой подразумевалось. Он ведь на всех объединительных мероприятиях на первом плане был. А скорее, это тоже согласовали заранее, в ходе закулисного торга. И левые эсеры с этим согласились. Почему бы и нет? Свердлов не был “аллергеном” для “социалистической общественности”, подобно Ленину и Троцкому. Вроде, человек почти нейтральный. И вон какой умный, обходительный, дипломатичный. С таким будет легко дела вести, взаимопонимание находить…

    Глава 18 ВТОРОЕ ЛИЦО ГОСУДАРСТВА

    Итак, совсем еще молодой, 32-летний человек, вчера еще — мало кому известный партиец, всего за несколько месяцев совершил головокружительную карьеру. Ленин — во главе правительства и ЦК, а Свердлов — председатель парламента и руководитель Секретариата ЦК. Но даже и не просто парламента! И не просто Секретариата! Как и прежде, Секретариат оставался единственным аппаратом ЦК. То есть Центральный Комитет мог себе заседать, выносить решения. А их оформление, рассылка, работа с нижестоящими организациями шли через Свердлова. Точно так же и Совнарком мог сколько угодно заседать, обсуждать те или иные вопросы, принимать декреты — а кто стал бы их реализовывать? Если правительство не обладало реальными рычагами власти…

    Царская администрация была разрушена еще весной. Деятели Временного правительства создать структуры своей власти толком так и не смогли, и эти хлипкие зачатки администрации смел Октябрь. Наркомы из большевиков и левых эсеров поделили между собой министерские портфели? Прекрасно. Но ни наркомат здравоохранения, ни наркомат земледелия, ни наркомат просвещения и ни один другой из наркоматов, даже военный, не имели своих структур и рабочих органов в губерниях, городах, уездах. Единственной действующей властью на местах были Советы. Подчинявшиеся ВЦИК. То есть Свердлову!

    А руководство Секретариатом ЦК давало ему дополнительные возможности. Позволяло влиять на местные Советы не только от своего имени, а еще и от имени ЦК, от имени партии. И он опять энергично действует “кадровыми” методами. Расставляет, переставляет работников. К нему идут за назначениями люди и в Секретариат, и во ВЦИК. Кого-то присылают ему и Ленин, Троцкий, другие руководители. Дескать, хорошо знаю этого человека, наш в доску, надо пристроить. Он и пристраивает. Мгновенно оценивая, мгновенно ориентируясь в качествах кандидата. По-своему пристраивает. Кого-то председателем исполкома — но в глухую “тьмутаракань”. А кого-то малозаметным “винтиком” — но в важный центральный орган.

    Как вспоминала Новгородцева, “сохранились десятки коротеньких записок, написанных Яковом Михайловичем наркомам, руководителям ведомств и учреждений” — с рекомендациями на назначения. И Цюрупа говорил: “Ведь это просто поразительно, как хорошо знает Яков Михайлович партийные кадры, как он умеет каждому найти именно такое место, где он будет более всего полезен; знает цену каждому, словно насквозь человека видит”. Да, без всяких отделов кадров, досье, картотек он умел по памяти оперировать тысячами фамилий, помнил массу мелочей про каждого, учитывал персональные качества.

    Вспомнил, например, товарища по Туруханской ссылке Бориса Иванова. Который в конце 1916 г. был призван в армию вместе со Сталиным. И так и застрял там, делая революцию в Сибири, председателем полкового кимитета. Свердлов его из армии вытащил, припомнил, что тот когда-то был булочником, и направил руководить Главным управлением мукомольной промышленности.

    На должность секретаря ВЦИК Свердлов протащил своего ставленника Варлама Александровича Аванесова (Сурена Карповича Мартиросова). Отныне Аванесов становится его персональным ближайшим помощником, “альтер эго” Якова Михайловича. Некоторое время они даже жили вместе, в одной квартире. Как любил “товарищ Андрей” — “коммуной”. Сам Свердлов, Новгородцева, Аванесов и Володарский. Прилепился к их компании и Демьян Бедный. Но это — не “альтер эго”. Не помощник, не “кадр”. Это был лакей. Шут гороховый. Развлекавший Якова Михайловича, подмазывавшийся к нему с откровенной лестью:

    “У дядюшки у Якова
    Добра хватает всякого:
    И волос, и голос.
    И всегда готовая резолюция —
    Да здравствует социальная революция!”

    Что ж, Свердлов, конечно, и ему цену знал. Но привечал, опекал, держал при себе. Такие тоже нужны, пригодятся.

    Своего дружка Шаю Голощекина он вернул на Урал. И не только его. В помощь ему еще двоих “боевых” ребят приспособил. Войкова (Вайнера) и Сафарова (Вольдина). Они входят в президиум Уральского Совета и вместе с бывшим свердловским боевиком Белобородовым берут под контроль столь “ключевую” область, как Урал.

    И о родственниках Яков Михайлович не забывал. Выписал из Америки брата Беньямина. И тот медлить не стал. Быстренько ликвидировал свой банк и приехал. Откуда, кстати, следуют два очевидных вывода. Первый — что связи с братом-банкиром у него действительно существовали и поддерживались. А второй — это подтверждение сделанного ранее предположения, что банк Беньямина был чистейшим “мыльным пузырем”. Разве стал бы владелец солидного предприятия ликвидировать его и лезть очертя голову в российскую кашу? Где шансы на успех или даже просто на “гешефт” выглядели в данный период очень и очень проблематичными? Судя по всему, американская контора брата и впрямь возникла благодаря “силам неведомым”. Решившим, что больше она не нужна, что теперь их подручный будет полезнее в России.

    А Яков братца не обидел. Сразу протолкнул в советское руководство. Бывший паровозный машинист Емшанов, назначенный наркомом путей сообщения, слишком явно оказался не на своем месте. И в столь гиблом деле, как разваленный транспорт, еще и наломал дров, после чего сам запросился освободить его от должности. И Свердлов подсуетился, подъехал к Ленину, порекомендовал — вот, мол, отличный деловой человек, школу американского бизнеса прошел. Может, и не в такизх словах, но факт есть факт. Беньямин Свердлов в начале 1918 года с ходу стал членом правительства, наркомом путей сообщения.

    Совнарком на первом этапе своего существования вообще состоял из лиц малокомпетентных, но исполненных энтузиазма. Действовал очень бурно. И декреты сыпались один за другим. Декрет о печати. Декрет о создании народных трибуналов, Декрет о государственной монополии на объявления. Декрет о создании Чрезвычайных Комиссий по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Декрет об аресте вождей гражданской войны, противников революции. Декрет о 8-часовом рабочем дне. Об отмене “Табели о рангах” и равноправии всех в сфере государственной службы. О реквизициях. Об отделении школы от Церкви, а Церкви от государства. Об отмене воинских званий. Об отмене всех законов царской России — указывалось, что отныне при вынесении приговоров судьи должны руководствоваться исключительно “классовым революционным правосознанием”. Декрет о национализации заводов и фабрик. Об отмене всех банковских процентов и выплат. О национализации банков. О создании ВСНХ — Высшего Совета Народного Хозяйства.

    Впрочем, напомню, все декреты снабжались примечанием “впредь до окончательного решения Учредительного Собрания”. И на них, как на временные, не очень-то обращали внимание. Поскольку значительная доля населения не сомневалась — большевики и левые эсеры у власти не удержатся. Положение в стране оставалось очень сложным. И Октябрьская революция его не улучшила. Напротив, усугубила. Хозяйство посыпалось окончательно. Стихийная демобилизация остатков армии стала бедствием. Неуправляемые толпы солдат хлынули через всю страну по домам. Добывали питание грабежом, захватывали поезда, оставляли за собой разбитые вокзалы, разгромленные станции, искалеченный транспорт. Растаскивали и громили казенные склады. Анархические фронтовики хлынули в деревню, требуя переделов земли, поскольку ее распределяли в их отсутствие. И по сельской местности пошла буза с драками, убийствами.

    Рухнула централизованная система снабжения городов. Перебои с продуктами стали перерастать в голод. В Петограде была введена карточная система, и выдача хлеба урезана до трех четвертей фунта (300 г) на два дня. Заводы останавливались, лишенные сырья и топлива, с разрушенным управлением. Рабочие одними из первых стали выражать недовольство. Росла преступность, банды орудовали почти в открытую.

    А по окраинам уже начала погромыхивать гражданская война. На Дону создавали белые отряды Алексеев и Корнилов, против большевиков выступили Кубань, Астрахань, оренбургский атаман Дутов, в Забайкалье — Семенов. Объявила о своей самостийности украинская Центральная Рада. Против них стали создаваться фронты. С обеих сторон действовали еще ничтожные силы. В сотни штыков и сабель, отдельные полки и отряды. Но война уже шла, кровь уже лилась, и территорию страны там и тут перечеркивали районы боевых действий, внося дополнительный разлад в транспортные сети, хозяйственные связи, разрушая экономику.

    Справиться с такими проблемами большевики были не в состоянии. Куда уж справиться, если ни кадеты, ни социалисты не справились в гораздо менее катастрофической ситуации. Вот и ждали люди, когда оно случится, Учредительное Собрание, и даст новым правителям и экспериментаторам коленом под зад. Оно давно пропагандировалось, в нем видели панацею от всех бед — придет Учредительное Собрание, и все встанет на свои места, все сразу же и нормализуется, и развал прекратится, и страна воскреснет, из тупика выйдет.

    Подготовка к Собранию велась уже с сентября. Партийные списки для выборов составлялись и публиковались, выборная комиссия была образована. И очередные потрясения, революции шли как бы независимо от этого процесса. Захваты и перехваты власти — само по себе, а Учредительное Собрание — само по себе. И едва удалось утрясти коалицию с левыми эсерами и сформировать парламент-ВЦИК, как новым властям пришлось вплотную заниматься этими вопросами. Правительственным комиссаром по выборам был назначен Урицкий. А от ВЦИК, естественно, основную работу пришлось выполнять Свердлову. Он и по линии Советов, и по линии Секретариата ЦК составлял и рассылал инструкции, подробные указания — как вести выборы, как их организовывать, какие меры и приемы применять, чтобы оказать влияние на результаты. 26 ноября был опубликован декрет Совнаркома о созвые Учредительного Собрания. Выборы начались…

    Относительно самого Свердлова в разных источниках существуют разночтения. Э.Хлысталов в своей статье “Находка в Кремле” в газете “Литературная Россия” подчеркивает факт, что Яков Михайлович почему-то баллотировался не от Урала, а по Витебской губернии. А биографический указатель “Хронос” со ссылкой на статью В.Н. Заботина в биографическом словаре “Политические деятели России, 1917” указывает, что он был избран от Симбирской губернии. Объяснять разночтение не берусь. А сами по себе данные факты могут иметь определенное значение, а могут и не иметь никакого.

    Почему не от Урала, предположить легко. Там и без фигуры председателя ВЦИК у большевиков было “все схвачено”. Почему от Витебской или Симбирской губернии? Может быть, Яков Михайлович, хотел таким ообразом связать себя с “исторической родиной” отца? Использовать влияние местных еврейских общин? Но объяснение может быть и другим. Витебская губерния была прифронтовой. Тылом насквозь большевистского Северного фронта. В местных Советах позиции большевиков были сильны, и они могли рассчитывать на успех. Объяснить Симбирскую губернию труднее. Может, хотел дополнительно расположить к себе вождя? Хотя, повторюсь, здесь может и не быть никаких таких объяснений, а просто имели место обычные “выборные технологии” с перетасовками кандидатов, абы провести нужных людей.

    В целом же выборы, конечно, нельзя было назвать “чистыми и честными”. На них оказывалось давление. Благодаря “Декрету о печати” большевистская пропаганда получила преимущества перед другими партиями. Кое-где Советы попросту сажали или изгоняли неугодных им агитаторов. В Питере Урицкий то арестовывал выборную комиссию, то выпускал, то не давал ей помещения и выгонял из Таврического дворца, где она заседала. “Контрреволюционные” области, не признавшие Советскую власть, оказались вообще выключены из “демократического волеизъявления”. Как и районы боевых действий. Но и другие социалистические партии действовали неразборчиво. Играли на том, что списки кандидатов составлялись еще в сентябре, соответствовали тогдашнему раскладу политических сил. Играли на том, что смогли тогда захватить под контроль центральную и местные выборные комиссии. Эсеры спекулировали на чаяниях крестьянства, меньшевики — рабочих.

    Несмотря ни на какие “технологии”, давления и подгонки, уже при подведении первых предварительных итогов стало ясно — большевики безнадежно проигрывают. Одним не нравилась их партия и политика. Другие связывали с их правлением хаос, в котором очутилась Россия к концу 1917 года (хотя хаос обеспечился и без них, Временным правительством, а в ноябре-декабре он только углублялся естественным образом). И Ленин заговорил о том, что “Советы выше всяких парламентов, выше всяких учредительных собраний”. Однако и не созывать “Учредилку” было уже нельзя. Пропаганда и выборная кампания всю страну охватили, и само существование Совнаркома и ВЦИК было “временным”, до Собрания. 3 декабря ВЦИК принял постановление, что Учредительное Собрание “будет созвано, как только половина членов, именно 400 депутатов, зарегистрируется установленным порядком а канцелярии Таврического дворца”.


    Причем большевикам опять пришлось вести борьбу в собственных рядах. Они начали формировать свою фракцию заблаговременно, и в “бюро фракции” были заранее определены все те же “именитые” — Каменев, Рыков, Милютин и др. Которые готовы были “временность” Совнаркома и ВЦИК понимать буквально. Донести власть до “Учредилки” — и передать ей. А дальше Совнарком и тем более ЦК вмешиваться не имеют права (ведь в этом случае лица из бюро фракции, то есть они сами, получили бы больший вес в партийной иерархии, обошли бы других лидеров). Но метод борьбы с такой оппозицией был уже отработан. 11 декабря собрался ЦК, Ленин потребовал сместить бюро фракции. Троцкий, Свердлов и другие члены ЦК его поддержали. И бюро скинули.

    А 20 декабря Совнарком установил дату Собрания — 5 января 1918 года. Хотя уже заранее предполагалось, что его придется разогнать. Но сделать это надо было умно. Обставить как-нибудь “позаконнее”, подкрепить свою позицию. Эти шаги были возложены на Свердлова. И он их предпринял. Уже 22 декабря, через два дня после назначения даты Собрания, ВЦИК вынес решение созвать III Всероссийский съезд Советов. На 8 января. Узаконить разгон. И Свердлов заранее написал и разослал местным Советам, армейским и фронтовым комитетам циркулярное письмо: “Лозунгу — вся власть Учредительному Собранию — Советы должны противопоставить лозунг — власть Советам”. Заблаговременно вбивался клин между “Учредилкой” и Советами. Обратим внимание и на форму — циркулярное письмо. Ознакомься, прими к сведению и отправь обратно. Чтоб следов не осталось. Свердлов и в дальнейшем часто будет прибегать к такой форме, как циркуляры.

    Обстановка накалялась. 1 января произошло первое покушение на Ленина, офицеры пальнули в проезжающий автомобиль на Фонтанке. Сорганизовались правые партии (точнее, относительно-правые), готовили свой сценарий Собрания. Готовили “демократические” манифестации в его поддержку. Но и большевики готовились. По разным линиям. Один ход был политическим и пропагандистским. 3 января ВЦИК рассмотрел и принял “Декларацию прав трудящегося и эксплуатируевого народа”. В ней были собраны разнородные компоненты. С одной стороны — подтверждение декретов о земле, мире и т. д. С другой — декларировалась власть уже существующих структур, Совнаркома и Советов. И указывалось: “Поддерживая Советскую власть и декреты Совета Народных Комиссаров, Учредительное Собрание считает, что его задачи исчерпываются установлением коренных оснований социалистического переустройства общества”.

    То есть, “Декларация” предлагала “Учредилке” всего лишь узаконить большевистскую власть и разойтись по домам. Велась и силовая подготовка. Гарнизонные “революционные” полки давно уже выродились в анархический сброд, готовый митинговать за кого угодно и повернуть штыки против кого угодно. Поэтому большевики стянули в город более надежную и дисциплинированную силу — матросов. Из них составились оцепления, заслоны против манифестантов, охрана Таврического дворца. Был сформирован и “военный штаб” для руководства этими силами. Возглавил его Свердлов.

    К 5 января из-за транспортных и иных трудностей кворум едва-едва набрался: прибыло 410 из 715 делегатов. Но решено было начать. Открытие “Учредилки” запланировали на 12 часов. Но из-за тех же демонстраций, манифестаций, оцеплений многие опаздывали. Начало перенесли на 16. Большевики набрали менее 25 % мандатов. Большинство досталось эсерам. Причем списки их партии составлялись еще до раскола на правых и левых, и среди избранных превалировали правые. Много было и кадетов. Их избирали по прошлой думской популярности, а то и из ностальгии — весна 1917-го, время кадетского правления, в воспоминаниях людей казалась уже “раем” по сравнению с осенью и зимой. Хватало и меньшевиков — их позиции были сильны в профсоюзах.

    Могло ли Учредительное Собрание спасти Россию? Объединить, поднять, вывести из кризиса? Разумеется, нет. Ведь через все это страна уже проходила — через власть кадетов, социалистов, продемонстрировавших свою полную никчемность и беспомощность. Через пустопорожние Государственное, Демократическое совещания, “предпарламент”. По сути идея Учредительного Собрания с самого начала была мертворожденной. Она была придумана либералами-заговорщиками, чтобы, с одной стороны, убаюкать монархистов надеждой на всенародное избрание нового царя, а с другой, в расчете легитимизировать собственную власть. Но политические и социальные бури, борьба за власть, которым открыл дорогу Февраль, уже успели смести и монархистов, и самих заговорщиков. И Учредительное Собрание никак не могло стать выходом из тупика. Оно могло лишь ознаменовать “второй круг” внутри тупика.

    Из той глубины хаоса, в которой очутилась Россия к январю 1918 г., реальный выход оставался только один — диктатура. Я здесь не ставлю вопрос, какая именно могла бы быть диктатура, чья диктатура была бы хуже, а чья лучше. Но в принципе проблема имела лишь единственное решение. Царь такое решение отверг, оно претило его натуре. Либералы и социалисты возможность встать на путь диктатуры упустили. Большевики — нет.

    Начиная заседание, торжествующая “демократия” попыталась сделать так, чтобы Учредительное Собрание открыло как бы само себя. Для этого заранее определили старейшего из депутатов, эсера Швецова. Не тут-то было. На трибуну прорвался запоздавший Свердлов, бесцеремонно отобрал у Швецова председательский колокольчик и объявил, что ВЦИК поручил открыть заседание ему. После чего с ходу зачитал “Декларацию прав трудящегося и эксплуатируевого народа”, от себя добавив: “Позвольте надеяться, что основы нового общества, предуказанные в этой декларации, останутся незыблемыми и, утвердившись в России, постепенно охватят ивесь мир”.

    Свердлова освистали, шумели. В качестве кандидатуры на роль председателя его даже рассматривать не стали. Правые эсеры предложили Чернова, левые — Спиридонову. И большевики ее тоже поддержали. Тем самым поддержав и усугубив вражду между правыми и левыми эсерами. Чернов набрал 244 голоса, Спиридонова 151. А когда был поднят вопрос об обсуждении зачитанной Свердловым декларации, Собрание, естественно, отказалось. Против проголосовало 247, за — 146. Чем “Учредилка” дала прекрасный повод для большевистской агитации — теперь она оказалась противницей “прав трудящегося и эксплуатируевого народа”, передачи земли крестьянам, мира и т. д., и т. п.

    Чернов выступил с речью по земельному вопросу. И пошли прения. Говорильня все в тех же худших “демократических” традициях, где каждому оратору важнее самому блеснуть и на трибуну вылезти. Кто ругал большевиков, кто поднимал какие-то местные или частные проблемы. Одни не слушали других. И друг с другом уже начинали по обыкновению цапаться, старые счеты вспоминать. В полночь большевики ушли, огласив заявление, что Собрание “встало поперек дороги рабочему и крестьянину”. С ними ушли левые эсеры, “левые мусульмане”, еще часть делегатов. И “Учредилка” вообще лишилась кворума, в зале осталось около 200 делегатов (всего-то по списку было избрано 715). Тем не менее оставшиеся продолжали колебать воздух речами. Конец известен. В половине пятого — матрос Железняков. И сакраментальная фраза: “Караул устал, прошу очистить помещение”. Учредительное Собрание, просуществовав 12 часов 40 минут, приказало долго жить…

    6 января вышел декрет о его роспуске. А демонстрации и манифестации, начавшиеся было в его защиту, были безо всяких церемоний разогнаны, кое-где и стрельбой. Давал ли Свердлов команду открыть огонь или кто-то еще из “военного штаба” — Подвойский, Урицкий, Прошьян, Бонч-Бруевич, или матросы действовали самостоятельно, в рамках полученных заранее инструкций, мы не знаем.

    Куда более важную с политической точки зрения акцию Свердлов провел через несколько дней. III Всероссийский съезд Советов. На него делегаты тоже запаздывали, открыть его пришлось не 8 января, а чуть позже. А может, надо было получше подготовиться. Ведь многие были возмущены роспуском Учредительного Собрания, пальбой по демонстрантам. Но руководство партии левых эсеров оказалось несложно обработать. Вероятно, получилось обработать и кое-кого из правоэсеровских и меньшевистских деятелей, подвизавшихся в структурах Советов. Они-то уже получили доступ к власти. Так зачем им какая-то “Учредилка”, которая их потеснит?

    Свердлов применил и еще один любопытный прием. Второй раз обыграл уже единожды опробованную карту — с торжественным объединением рабочего и крестьянского съездов. Хотя, вроде бы, те и другие Советы уже объединились в ноябре. Но сперва, 10 января, открылся III Всероссийский съезд Советов только рабочих и солдатских депутатов. Где позиции большевиков были сильнее. Свердлов во вступительном слове объявил: “Акт роспуска Учредительного Собрания мы должны сопоставить с созывом III Всероссийского съезда Советов — этого верховного органа, который единственно правильно отражает интересы рабочих и крестьян”.

    Таким образом подольстил съезду. Вы, мол, главные, а не “Учредилка”. После чего сразу дал слово “от имени революционных отрядов Петрограда” Железнякову — братишка не подвел, так живописал, что над “Учредилкой” оставалось только животики надрывать. Потом откуда-то вытащили с приветствиями якобы “посланцев рабочих” Норвегии, Швеции, США, Англии, вскружив головы простонародным делегатам эдаким “международным признанием”. На второй день выступил Ленин с отчетом Совнаркома, Свердлов с отчетом ВЦИК, Сталин с докладом по национальному вопросу. Съезд постановил всецело одобрить политику Совнаркома и ВЦИК. Утвердил отвергнутую учредиловцами “Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа”. А тем самым узаконил и разгон Учредительного Собрания.

    13 января открылся III Всероссийский съезд Советов крестьянских депутатов. И, кстати, “кадровые” методы, коими действовал Яков Михайлович в системе Советов, уже дали плоды. В ноябре у большевиков на съезде было около 10 % мандатов, теперь каким-то образом насчитали 50 % от большевиков и всякого рода “сочувствующих”. И здесь вместо всяких других вопросов на первом же заседании Свердлов вынес предложение о слиянии со съездом рабочих и солдатских депутатов. Дружно приняли, опять торжествовали, праздновали и обнимались. Ну а при этом крестьянский съезд как бы автоматически присоединился к решениям рабоче-солдатского.

    После чего заседали уже вместе. И если кто-то пытался высказывать “не те” мнения, его сразу забивали. А под занавес, когда уже наговорились и назаседались, Яков Михайлович вынес на голосование и протолкнул два “маленьких” пунктика. Формальных. Бумажных. О том, чтобы из принятых декретов Совнаркома изъять оговорку “впредь до окончательного решения Учредительного Собрания”. И из наименования Совнаркома “временное рабоче-крестьянское правительство” изъять слово “временное”. Вот так незаметно, между делом, осуществился на самом-то деле еще один переворот. Все, что напринималось и воспринималось как временное, одним махом стало постоянным. И сам Совнарком перестал быть “пятым кабинетом” Временного правительства.

    Съезд избрал и новый состав ВЦИК. Теперь не по раздельности, он рабочего и от крестьянского, теперь избирали от общей массы делегатов двух съездов. Что сказалось и на составе ВЦИК. Он остался многопартийным, но большевики уже смогли обеспечить себе “парламентское большинство. Из 306 членов — 160. Председателем ВЦИК был опять избран Свердлов, секретарем — Аванесов.

    Глава 19 МИР ИЛИ ВОЙНА?

    Жизненное правило говорит — долги надо платить. А Германия, конечно, не за красивые глазки и не из симпатий к Ленину финансировала большевиков. Ей позарез требовался сепаратный мир на Востоке. Потому что положение немцев и их союзников было критическим. Не было сырья. Начинался голод. По тотальным мобилизациям призывали уже 17-летних и 55-летних. А в 1917 г. в войну вступили США. Пока что они воевали чисто номинально, только еще создавали, обучали и перевозили через океан свою армию. По расчетам, они могли изготовить ее только к концу лета — началу осени 1918 г. Поэтому последней ставкой немцев было замириться с Россией, получить от нее продовольствие и сырьевые ресурсы, вернуть 2 млн пленных, находящихся в русских лагерях, сосредоточить все силы на Западе и разгромить Францию до развертывания американцев.

    Но и расходиться с Россией “при своих интересах” Германия не намеревалась. Зря что ли воевали? Как уже отмечалось, немцы желали ослабить нашу страну на будущее, расчленив ее. Поэтому двурушничали, поддерживая не только большевиков, а и сепаратистов. А начальник штаба Восточного фронта генерал Хоффман придумал удобную “двуединую” формулу: поддержать лозунг “мира без аннексий и контрибуций”, но обязательно вместе с “правом наций на самоопределение”. И “самоопределившиеся” национальные окраины неизбежно попадут под влияние Германии, станут ее марионеточными придатками.

    Переговоры в Бресте начались еще в декабре. Большевики готовились к ним торжественно, помпезно, в эйфории от только что одержанных успехов. Делегацию возглавили Иоффе и Каменев, в ее состав вошли Карахан, Сокольников, Мстиславский, эсерка-террористка Биценко. А перед самым выездом из Петрограда кому-то пришло в голову, что раз власть народная, то в делегацию обязательно надо включить представителей “революционного народа”. И прихватили первых попавшихся солдата, матроса, рабочего и крестьянина. Причем, подходящего крестьянина отловили уже на улице, по дороге на вокзал и соблазнили ехать большими командировочными. Конечно, на заседаниях эти фигуры не играли никакой роли, помалкивая в тряпочку. Но тем не менее, их педантично сажали “выше” приехавших с большевиками генералов и офицеров Генштаба. “Представители народа” числились “полномочными делегатами”, а офицеры — всего лишь “консультантами”.

    В Бресте советских делегатов ждал очень неприятный сюрприз. Они-то рассчитывали, что Германия и ее союзники с радостью ухватятся за возможность сепаратного мира, подмахнут договор, и все. Не тут- то было. Выяснилось, что уходить с оккупированных территорий немцы и австрийцы не собираются, и в результате “права наций на самоопределение” Россия потеряет Польшу, Литву, Латвию и, с большой вероятностью, Закавказье. Долго бодались из-за этого права. Большевики утверждали, что волеизъявление народов в условиях оккупации будет недемократичным, а немцы возражали, что в условиях большевистского террора оно будет еще менее демократичным. Впрочем, делегаты подобрались такие, что особо не впечатлялись. И переговоры напоминали дешевый фарс.

    Секретарь делегации Л.М. Карахан с ходу занялся бурной коммерцией. Он срочно затребовал из Петрограда царских денег и принялся обменивать их на немецкие: в Питере 1 марка котировалась в 8 рублей, а в Бресте деньги шли по довоенному курсу, 1 рубль — 2 марки. А местные крестьяне, с которыми связался “красный дипломат”, давали и того больше — 3,5 марки за “николаевский” рубль. На эти средства Карахан принялся скупать в немецких военных магазинах все, что под руку подвернется: часы, обувь, мануфактуру, косметику, вино. В результате, вынужден был вмешаться даже генерал Хоффман, которому германский “военторг” направил жалобу, что уже не в состоянии обеспечивать товарами собственных офицеров.

    Иоффе и Каменев под предлогом посещения лагерей военнопленных ездили отовариваться в Варшаву. Не отказывали себе и в других удовольствиях. Сопровождавшие их немцы потом со смехом рассказывали “военспецам”, как еврей Каменев вошел в роль русского вельможи и плясал “русскую” в варшавском публичном доме. А “представитель трудового крестьянства” Сташков во время заключительного обеда так надрался, что уже не мог поставить свою подпись под соглашением о прекращении военных действий. И когда пришло время ехать на вокзал, начал брыкаться: “Домой? Не желаю домой! Мне и здесь хорошо! Никуда я не поеду!” Его приводили в чувство всем составом “советских дипломатов”, а немцы деликатно подали санитарный автомобиль, куда и загрузили на носилках нетранспортабельного “делегата”.

    Итогом переговоров стало лишь заключение временного перемирия на неделю и выработка чисто декларативной формулы мира “без аннексий и контрибуций”. Немцы намекнули, что так и быть, примут ее — если согласятся Франция, Англия, США. Хотя такой надежды, разумеется, не было. Когда советская делегация уезжала, закупленное “дипломатами” барахло не умещалось в купе и загромождало проход вагона. Через линию фронта вещи Карахана таскали 10 солдат. А по приезде в Питер он загрузил ими огромный лимузин, куда едва поместился сам. Причем, по воспоминаниям подполковника Д.Г. Фокке, секретарь был настолько увлечен перевозкой собственный покупок, что забыл на вокзальных ступенях… портфель со стенограммами, протоколами, подлинниками соглашений — в общем, со всей документацией брестских переговоров. Случайно замеченный “военспецами”, портфель был передан Каменеву.

    В дальнейшем перемирие было продлено. Страны Антанты предложенную формулу, конечно, отвергли. И обе стороны оказались в тупике. Советское правительство не могло принять германских условий — опасаясь, что его тут же свергнут. Не только левые эсеры, но и большинство в собственной партии было за “революционную войну”. Да ведь и воевать-то было нечем! Армия уже разбежалась по домам. Ленин опрашивал делегатов Общеармейского съезда по демобилизации, ставил вопросы, могут ли военные задержать возможное наступление противника или хотя бы вывезти из прифронтовой полосы склады, запасы, артиллерию. Ответы были отрицательными. И большевики пытались тянуть резину. Предлагали перенести переговоры в Стокгольм.

    От чего отказывались немцы и их союзники. Хотя при этом отчаянно боялись — а что если большевики прервут переговоры? Для них это было бы катастрофой. Голод у них уже стал реальностью, а продовольствие можно было получить только на Востоке. На союзном совещании панически прозвучало: “Германия и Венгрия не дают больше ничего. Без подвоза извне в Австрии через несколько недель начнется повальный мор”. И воевать они тоже не могли. Даже учитывая отсутствие у России армии. Если бы русские отступили, увозя материальные ценности, то партизанская борьба, отвлечение войск для оккупации огромных российских пространств представляли гибельную перспективу. Поэтому австрийский представитель граф О.Чернин писал, что при возвращении большевистской делегации, “было любопытно видеть, какая радость охватила германцев, и эта неожиданная и столь бурно проявившаяся веселость доказала, как тяжела была для них мысль, что русские могут не приехать”. Австрия грозила, что если Германия расстроит переговоры, то она сама заключит сепаратный мир.

    На втором раунде, в январе, обошлось уже без карикатурных фигур рабочих и крестьян. И “красным дипломатам” пришлось подтянуться. Делегацию возглавил нарком иностранных дел Троцкий. Но ситуация изменилась. Прибыла еще и украинская делегация, от Центральной Рады. Хотя повела себя непредсказуемо для немцев. У “хохлов” в руках был хлеб, и они принялись шантажировать Германию и Австро-Венгрию, требуя за продовольствие своего признания, требуя отдать Украине принадлежавшие Австро-Венгрии Галицию и Буковину. Но и Троцкого знать не желали. Получалось, что теперь Россия теряет еще и Украину.

    Но накладывались и другие факторы. В Вене разразилась всеобщая стачка из-за голода, за ней — стачка в Берлине. Бастовало 500 тысяч рабочих. Украинцы сразу стали наглеть, требовали за свой хлеб все больших уступок. А Троцкий приободрился. Казалось, вот-вот у немцев и австрийцев начнется революция, и надо лишь дождаться ее. Так же полагали многие другие большевистские лидеры. За предложение Троцкого “мира не заключаем, но и войны не ведем” 24 января в ЦК проголосовало 9 человек — против 7. Точно так же и на другом заседании ЦК, 3 февраля, по вопросу, допустимо ли заключать мир, “за” проголосовало 5, против — 9.

    (Поскольку в России был в это время принят декрет о переходе с Юлианского на Григорианский календарь, дальше по ходу книги я буду указывать даты уже по “новому стилю”).

    На третьем раунде переговоров ситуация снова изменилась. На Украине красные части Муравьева громили Раду в хвост и в гриву. Теперь Троцкий отказался признавать украинцев самостоятельной делегацией, называл Украину неотъемлемой частью России, а переговоры с ней немцев — вмешательством в русские дела. Большевики уже явно делали ставку на близкую революцию в Германии и Австро-Венгрии, по-прежнему старались выиграть время. А в один прекрасный день в Берлине перехватили радиообращение из Петрограда к немецким солдатам, где их призывали к убийству кайзера, генералов и к братанию. Вильгельм рассвирепел, приказал немедленно прервать переговоры.

    Однако украинцы по мере успехов красных войск становились все сговорчивее, сразу убавили наглость и принялись подлизываться к немцам, соглашаясь на все. И 8 февраля, когда отряды Муравьева вошли в Киев, заключили с Германией и Австро-Венгрией сепаратный мир. Избавив их от угрозы голода и голодных бунтов… Вот теперь-то положение большевиков стало отчаянным. Немцы заговорили языком ультиматумов. С Украины красных “попросили” убраться, как с территории дружественного Германии “государства”. А к прежним требованиям добавили неоккупированные части Латвии и Эстонии. И контрибуцию в 6 млрд марок золотом — которую завуалировали “покрытием издержек” на содержание пленных.

    Принять такие условия? Свои же возмутятся и скинут. Не принять — немцы двинутся на Петроград и скинут. И 11 февраля Троцкий завершил переговоры, провозгласив свою формулу “ни войны — ни мира”. Впрочем, при этом очень прозрачно намекнул, что большевики никогда не поступятся своими принципами, но… “если речь пойдет о грубых аннексиях, то должны будут склониться перед силой”. Да и большинство ЦК по-прежнему стояло против заключения такого мира. Ленин проводил заседания несколько раз. 17 февраля за мир высказалось 5, против — 6. 18 февраля за проголосовали 6, против — 7.

    Сторонников “революционной войны” называли “левыми коммунистами”. Эту позицию заняли Бухарин, Пятаков, Дзержинский, Оболенский (Осинский), Ломов, Яковлева, Радек, Урицкий, Ярославский, Манцев, Коллонтай, Стеклов, Сапронов, Рязанов. Далеко не все из патриотических побуждений. Многие — из соображений “мировой революции”. Дескать, заключить мир с кайзеровским режимом — значит спасти этот режим. А если продолжить войну, даже ценой разгрома России, то сама эта война активизирует массы в Германии и Австрии… На “левую” позицию встали Петроградский и Московский комитеты партии, Моссовет. Их активно поддерживали большевики тыловых районов, которым оккупация никак не грозила — Урала, Сибири, Поволжья.

    Но немцев, хотя они и впрямь не могли вести войны на два фронта, неопределенность “ни мира — ни войны” никак не устраивала. Им требовался на Востоке прочный мир. Чтобы прочно, по-хозяйски устроиться в оккупированных областях и использовать их ресурсы. Чтобы снять отсюда все войска на Запад. А то вдруг большевики со временем окрепнут, отмобилизуют новую армию и возобновят боевые действия? И подсказку Троцкого о “грубых аннексиях”, о том, что большевики “должны будут склониться перед силой”, германское руководство вполне оценило.

    Решило подтолкнуть процесс. К настоящему масштабному наступлению оно было не готово — войска уже перебрасывались во Францию. Но такого наступления и не потребовалось. Хватило нескольких второсортных ополченских дивизий. 18 февраля германо-австрийское командование двинуло их вперед. Совнарком обратился с предложениями о возобновлении переговоров — но теперь немцы не спешили их принять. Уж пугануть так пугануть! А заодно и прихватить еще что-нибудь. Ни боев, ни сопротивления не было. И фронта тоже. Немцы продвигались по дорогам. Очень небольшими отрядами, батальонами, а то и ротами. А кое-где попросту ехали на поездах и поочередно захватывали станции.

    Их не останавливал никто. Последние воинские подразделения на фронте сразу дали деру, бросив позиции. А Красная гвардия, состоящая из дезертиров и люмпенов, для боевых действий не годилась. И тоже в панике разбегалась при одних лишь слухах о приближении неприятеля. Побежали и анархические матросики Дыбенко, направленные на фронт с приказанием нанести контрудар. По собственному признанию матросского вожака они без оглядки драпали до Гатчины. Там погрузились в железнодорожные составы — и так рванули от противника, что их эшелоны долго разыскивали по всей стране. И перехватили только… под Самарой.

    21 февраля был опубликован декрет Совнаркома “Социалистическое отечество в опасности!” Был образован Комитет Революционной Обороны Петрограда — туда вошел и Свердлов. Но надежды на оборону было мало. Немцы беспрепятственно заняли Эстонию, дойдя до Нарвы. Взяли Псков. А в Финляндии поддержали Маннергейма. Не только против красных — там начали убивать и изгонять всех русских. И никакие героические красногвардейцы противника не останавливали. Немцы сами тормознули свои части на намеченных рубежах. Из Берлина еще и одергивали самых горячих генералов, чтобы не вздумали продолжать движение на Петроград. Потому что падение столицы могло бы всколыхнуть патриотизм русских, сплотить их для отпора врагу. Не собирались немцы и свергать большевиков — их требовалось вынудить к миру. И 22 февраля они продиктовали новый ультиматум со сроком ответа 48 часов. С условиями еще более тяжелыми, чем раньше.

    23 февраля состоялось бурное заседание ЦК. Чтобы склонить соратников на сторону мира, Ленин даже поставил вопрос о своей отставке — если мир не будет принят. Многих и это не остановило. Ломов заявлял: “Если Ленин грозит отставкой, то напрасно пугаются. Надо брать власть без Ленина”. Тем не менее сторонникам Ильича удалось добиться успеха. Одних смутил его демарш, других отрезвили беспрепятственный прорыв немцев и угроза Петрограду. За мир проголосовали 7 — Ленин, Сталин, Свердлов, Сокольников, Смилга, Зиновьев, Стасова. Против высказалось 4 и 4 воздержалось.

    Но ЦК был лишь партийным органом. Решение должен был принять ВЦИК. Где за войну стояли левые эсеры. И правые эсеры, меньшевики, анархисты. И значитальная часть большевиков. Главным действующим лицом, обеспечившим принятие Брестского мира, стал Свердлов. Он председательствовал на всех собраниях и заседаниях. А вести такие мероприятия он умел как никто другой. Влиять, играть, манипулировать. Очень четко использовал, например, такой инструмент, как регламент. Оппонента взял и обрезал — регламент вышел (а кто там следит, осталось еще минута-две или нет?) Использовал процессуальные тонкости. Скажем, “вы взяли слово по мотивам голосования, а вместо этого полемизируете”. Или такой вопрос, кому дать слово. Ленин мог по три раза выступать, а кто-то рвался, но председатель его “не заметил”. И сам придумывал разные казуистические приемы. Именно из-за такого умения его стали сажать председателем уже на всех собраниях — и советских, и партийных.

    И на заседении ВЦИК он тоже нашел нужный прием. Сперва заседали по фрацкиям. И на большевистской фракции Свердлов сделал упор на “партийную дисциплину”. ЦК, мол, уже решил. Так кто за линию ЦК, а кто против ЦК? Большинство наскребли. Тогда Яков Михайлович поставил вопрос о “партийной дисциплине” еще шире. О подчинении “меньшинства большинству”. То есть о том, чтобы на общем заседании вся большевистская фракция голосовала за только что принятое решение. И это большинством голосов тоже было принято.

    Уже в 3 часа ночи фракции ВЦИК сошлись вместе. Если бы считать всех противников мира — левых эсеров с добавлением “левых коммунистов”, то их набралось бы явное большинство. И, зная об этом, левоэсеровские лидеры потребовали поименного голосования. Но… “левые коммунисты” были уже связаны решением своей фракции. Голосовать за единую позицию, только за мир. Некоторые из них в результате вообще ушли. Однако нарушить “партийную дисциплину” и присоединить свои голоса к другим партиям осмелились лишь четверо: Бухарин, Рязанов, Закс и Ветошкин. 116 голосами против 85 при 26 воздержавшихся ВЦИК постановил принять германский ультиматум.

    Как известно, 23 февраля стал не только днем голосований по поводу мира. Поскольку Красная гвардия проявила абсолютную небоеспособность и никчемность, в этот день был издан декрет о создании регулярной Рабрче-крестьянской Красной Армии. Но мало кто знает, что в рамках той же кампании, уже 24 февраля, Свердлов подсуетился создать “собственную” воинскую часть. Подписал приказ о формировании “1-го автобоевого отряда при Всероссийском Центральном Исполнительном комитете”. Предназначался отряд для охраны первых лиц государства. Базой формирования стал гараж и автоотдел Смольного, а командиром был назначен личный шофер Свердлова, бывший водитель броневика Юлиан Конопко. Отряд сперва был небольшим, около 30 человек (в том числе и шофер Ленина Гиль), но вооружен был первоклассно. Два броневика “Остин”, четыре грузовика “Фиат” со спаренными “максимами” на турелях, несколько легковых машин и мотоциклов с установленными на них ручными пулеметами. Подчинялся этот отряд непосредственно Свердлову. И только Свердлову.

    В свое подчинение он полностью перетянул и комендатуру Смольного во главе с Мальковым. И вообще практичный Яков Михайлович без чьих-либо указаний, самостоятельно, взал на себя функции администратора правительственных учреждений. Через Малькова организовал в Смольном столовую, стал присматривать за снабжением продуктами, бумагой, чернилами, транспортом…

    3 марта 1918 года был подписан Брестский мир. На очень тяжелых условиях. Под маркой “самоопределения” от России отторгались Финляндия, Польша, Литва, Латвия, Эстония, Крым, Украина, Закавказье. Разоружался и выдавался немцам флот. На Россию налагалась контрибуция в 6 млрд. марок золотом плюс 1 млрд марок — за убытки немецким фирмам и гражданам, понесенные ими в ходе революции. Оккупированные Псковщина и Белоруссия оставались под немцами до конца войны и выполнения большевиками всех условий договора. Добавлялся и кабальный торговый договор. Германии и Австро-Венгрии достались все склады вооружения, боеприпасов и имущества, захваченные ими в прифронтовой полосе, возвращались пленные.

    Но уже с 24 февраля, с момента принятия решения ВЦИК о таком мире, по России катилась волна негодования. Подливали масла в огонь представители Антанты. британцы, американцы, французы. Сотрудники их миссий подъезжали и к большевистским, и левоэсеровским лидерам, обламывали, уговаривали, сулили за продолжение войны золотые горы — и международное признание новой власти, и финансирование, и поставки вооружения, и даже офицеров-инструкторов. Царю никогда такого не обещали, как большевикам в феврале-марте 1918-го. (Хотя, несмотря на все проявления “дружбы”, страны Антанты тоже вовсю двурушничали — сразу же признали независимость Финляндии, Польши, Центральную Раду. И параллельно завязывали закулисные переговоры с украинцами, эстонцами, грузинами, финнами, армянами, азербайджанцами).

    Ну а по России протестовали и бунтовали левые эсеры, правые эсеры, меньшевики, анархисты. Возмущалось и большинство Советов, большевистских партийных организаций. Председатель Мурманского Совдепа Юрьев по прямому проводу обматерил Ленина и повел переговоры с англичанами. А центром внутрипартийной большевистской оппозиции стала Москва. От нее-то немцы были куда дальше, чем от Питера. Московское областное бюро РСДРП(б) во главе с Ломовым, Манцевым, Оболенским, Сапроновым, Яковлевой приняло постановление о недоверии ЦК “ввиду его политической линии и состава”. Писали: “Мы считаем целесообразным идти на возможность утраты Советской власти, становящейся теперь чисто формальной”. Многие парторганизации поддержали, шумели об измене. Требовали созыва конференции. И на 6 марта был назначен VII съезд партии.

    И вновь лидеры большевиков действовали энергично и умело. Было решено заранее, еще до съезда расколоть и дезорганизовать оппозицию. Для чего в Москву был направлен самый подходящий человек — Свердлов. Он примчался в Первопрестольную вечером 3 марта, сразу же с поезда ринувшись на пленум Моссовета. 4-го участвовал в совместном заседании областного бюро, окружкома и горкома партии. В ночь с 4 на 5-е — в Московской общегородской конференции РСДРП(б). Которая выбирала делегатов на съезд. И сумел сделать, казалось, невозможное! Москва склонилась к поддержке ЦК, одобрила заключение мира. Поскольку Яков Михайлович ловко свел вопрос не к условиям этого мира, а к единству партии — и “раскольничеству”.

    Из Москвы — вновь в Питер. И 6-го он уже председательствовал на VII съезде РКП(б). Он был небольшим по составу — 46 делегатов с решающим голосом и 58 с совещательным. Изменение позиции Московской организации сразу сказалось на настроениях. А Яков Михайлович опять великолепно манипулировал всеми заседаниями. Опять придумывал всякие казуистические приемы, вроде предложений по таким-то вопросам голосовать только “за”. Съезд, правда, прошел бурно, с руганью и грызней, но итоги его стали вполне благоприятными для сторонников Ленина. 30 голосами против 12 при 4 воздержавшихся была принята резолюция — одобрить линию ЦК и заключение Брестского мира. Был переизбран ЦК — из коего при этом удалили часть оппозиционеров. А еще на этом съезде партия сменила название. Стала не Российской Социал-демократической (большевиков), а Коммунистической (большевиков).

    Но в Москву Яков Михайлович мотался, судя по всему, не только для обработки местных партийцев. А еще и для рекогносцировки. Пребывание правительства и парламента в Питере становилось все более неуютным. Во-первых, столица была эпицентром революций, и именно ее сильнее всего коснулся революционный развал — в Петрограде было голодно, холодно, необеспеченно. В Москве положение оставалось не в пример лучше. Во-вторых, “революционизация” питерцев представляла опасность уже и для советского правительства. Те же разболтавшиеся солдаты, матросы, красногвардейцы, массы рабочих с остановившихся заводов становились неуправляемыми. И при нарастании недовольства могли смести самих большевиков. В-третьих, немцы и белофинны находились теперь слишком близко. Если они и не хотели свергать Советскую власть, то запросто могли диктовать ей условия. Сегодня одни их условия приняли, а завтра, глядишь, еще что-то в голову взбредет. И попробуй возрази, если их войска могут через день быть в Питере…

    Вот и было выработано решение перебазироваться в Москву. Разведку произвел, несомненно, Яков Михайлович. И во время своей поездки успел согласовать этот вопрос с московскими властями. Потому что VII съезд завершился 8 марта, а уже 9-го, на следующий день, была осуществлена операция по переезду. В строжайшем секрете подготовили два царских поезда. Их подали на пригородную станцию “Цветочная”. Ночью, под покровом темноты и под охраной броневиков туда доставили руководство. И — в путь!..

    Это кстати, была первая операция, которую обеспечивал свердловский отряд “спецназа”. И с задачей охраны он справился. Когда первый из поездов, где ехал аппарат ВЦИК, прибыл на станцию Малая Вишера, там оказался эшелон с бандитствующими солдатами-дезертирами. Попытавшимися задержать “литерный № 4001”. Любопытно, что ровно год назад, здесь же, в Малой Вишере, наткнулся на аналогичное препятствие поезд Николая II. И вынужден был повернуть на Псков. Но со Свердловым такие штучки не прошли. Бойцы автобоевого отряда мгновенно оцепили агрессивный эшелон, навели пулеметы и потребовали разоружиться. Ошалевшие солдаты, так и не понявшие, на кого они покусились, выбросили из вагонов винтовки. Их заперли в вагонах и отогнали в тупик. Поезда ВЦИК и Совнаркома покатили дальше, к Москве…

    Глава 20 ХОЗЯИН КРЕМЛЯ

    Первый из двух литерный поездов, свердловский, прибыл в Москву 10 марта. А второй, совнаркомовский, на день позже, 11 марта. Мелочь? Нет, не мелочь. Этот день стал еще одним крупным выигрышем Якова Михайловича. Он использовал время в полной мере. Сразу же с Аванесовым, женой и “кем-то из москвичей” отправился в Кремль. Осматривать, выбирать, распределять помещения. Чья была идея разместить правительство и ВЦИК за стенами Кремля, мы не знаем. Новгородцева сообщает, что это было решено “еще до отъезда из Питера”. Как бы не Яков Михайлович такую мысль подбросил.

    Но Кремль сам по себе — город в городе. Изучить за день все его здания, помещения, комнаты, соединяющие их переходы невозможно. А Свердлов выбирал именно так, чтобы учесть все нюансы — чтобы из квартиры Ленина можно было легко попасть в Совнарком, чтобы самому расположиться недалеко от Ленина и т. д. Следовательно, или заранее достал и изучил схемы или, скорее всего, во время своего пребывания в Москве назначил “кого-то из москвичей” облазить, изучить и подготовить предложения. А теперь по-хозяйски ходил и прикидывал — здесь будет квартира того-то, здесь того-то, здесь зал заседаний.

    По-хозяйски оценивал обитателей Кремля. В нем жили те, кто остался от обслуживающего персонала Большого дворца и других зданий — старые лакеи, швейцары, истопники. Этих он оставит, новых властителей обслуживать. Жили монахи Чудова и Вознесенского монастырей. В то время еще существовавших, еще не разрушенных. И еще действующих. Жили те, кто обслуживал многочисленные кремлевские храмы. Тоже еще действовавшие. Их Яков Михайлович вскоре выгонит. А храмы закроет сразу.

    Кремль вообще лежал в запустении, сильно пострадал в октябрьских боях, когда он был последним укрытием юнкеров и белогвардейцев, и с Воробьевых гор его расстреливали из шестидюймовых орудий. Помещения давно не ремонтировались, не убирались, отсырели. Но по мановению руки Свердлова сразу же начинается ремонт — и средства откуда-то нашлись, и люди, и материалы. А пока комнаты и залы приведут в порядок, он накладывает лапу на лучшие московские гостиницы, “Националь” и “Метрополь”. Они превращаются в 1-й Дом Советов и 2-й Дом Советов (Отметим, не Совнаркома, а Советов. Свердлова. А вскоре появятся 3-й Дом Советов, 4-й Дом Советов…)

    Ленина и совнаркомовцев Яков Михайлович встречает 11-го уже как здешний хозяин — гостей. Демонстрирует назначенные им кремлевские покои — нравятся, не нравятся? Наделяет временным жильем в “Национале”. Кремлевский гараж и казармы занимает автобоевой отряд Свердлова. Охрану отлаживает комендатура, подчиненная Свердлову.

    Но все бытовые вопросы сперва оставались второстепенными. Ведь заключенный с немцами Брестский мир требовалось побыстрее ратифицировать. И для этого на 14 марта был назначен IV Чрезвычайный съезд Советов. Снова бушевал и протестовал Бухарин с “левыми коммунистами”, снова горячо выступали левые эсеры, меньшевики. Однако это мероприятие прошло гораздо более гладко, чем предыдущие. По-видимому, сыграл роль и сам скоропостижный переезд правительства и ВЦИК в Москву. Ведь даже по коммунистической линии Стасова только 11 марта разослала на места письмо: “Центральный Комитет РКП(б) уведомляет, что он переместился в Москву. Точного адреса мы вам не можем сообщить, а потому просим непосредственно обращаться по адресу Центрального Исполнительного Комитета Советов, также переехавшего в Москву”.

    В подобной обстановке не так уж трудно было “нужным” делегатам дать своевременную информацию о месте созыва съезда, а кого-то, глядишь, и “забыть”. Или направить уведомление с небольшой задержкой. Во всяком случае, из 1200 делегатов две трети оказались от коммунистов. И вопрос о ратификации прошел без особых проблем, 724 голосами против 276 при 118 воздержавшихся. После чего левые эсеры в знак протеста вышли из Совнаркома и с других правительственных постов. Заявили, что не желают участвовать в капитулянтском правительстве и отвечать за его действия. И отныне, мол, они составят во ВЦИК вместе с другими партиями объединенную парламентскую оппозицию большевикам.

    Вот с этого момента правительство стало однопартийным. Ушли из него и некоторые “левые коммунисты” — Смирнов, Осинский, Коллонтай. Но что касается “парламентской оппозиции”, то Яков Михайлович не преминул использовать столь благоприятный расклад сил, получившийся на съезде. ВЦИК был переизбран. Его состав с 306 человек сократили до 200 — ну а как же, дескать, слишком громоздкий, не оперативный. А пострадали при этом левые эсеры. В прошлом составе они по представительству не очень уступали коллегам по коалиции: от большевиков было 160, от леввых эсеров — 125. Теперь стало от коммунистов 140, а от левых эсеров — 48. Разница хорошо заметна.

    Этот же съезд принял и постановление о перенесении столицы в Москву. Хотя для самого Свердлова съезд чуть не кончился трагически. Как раз в эти дни в Первопрестольной объявился Дыбенко со своим дезертировавшим отрядом. И Свердлов не долго думая его арестовал, поставив вопрос о расстреле. Морячки рассвирепели, услышав, что обидели их любимого командира, 16 марта отловили председателя ВЦИК и набросились на него с намерением расправиться. Как уж там дело происходило, осталось тайной. То ли Якову Михайловичу удалось удрать, то ли охрана спасла. Но обратите внимание на дату. 16 марта…

    Ровно через год этот же день станет последним в жизни Свердлова. Жить ему оставалось ровно год. Однако натворить он успеет за этот год побольше, чем за всю предшествующую жизнь. Так что недоработали матросики. Плохо постарались… Ну да и дело о нападении кончилось ничем. 21 марта на коллегии ВЧК под пунктом 3 рассматривали вопрос “О покушении матросов на жизнь Свердлова”. Постановление вынесли довольно мягкое. “Широко опубликовать об аресте Дыбенко, а тех, кто пытается освободить его до суда, считать врагами и изменниками народа”. А “матросов разоружить”.Вскоре Дыбенко и вовсе освободили — его Ленин пожалел, распорядился простить. Ограничились исключением из партии и отправкой на фронт.

    По мере завершения ремонта руководство переезжало в Кремль. Свердловы поселились в Детской половине Большого дворца, в Белом коридоре. В четырех огромных комнатах, а рядом еще две им отвели, для гостей. В них стали останавливаться при наездах в Москву личные друзья Якова Михайловича. Вроде Шаи Голощекина. Здесь же, в Белом коридоре, обосновались Аванесов и Демьян Бедный. Опять вроде как “коммуной”, как Свердлов любил жить с ближайшими лицами.

    Он себе в это время, в 20-х числах марта, выправил командировку в Нижний Новгород — под предлогом необходимости выступить на собрании партактива, на заседаниях губкома партии, губисполкома и горисполкома, рассказать о решениях VII съезда партии. Как будто они сами об этом не знали. На самом же деле Яков Михайлович детишек забрал. С отцом впервые за восемь лет повидался. И, надо думать, куда более тепло и сердечно, чем раньше. Блудный сын вон в какие люди выбился, на персональном поезде катается! А своим посещением и отца возвысил, полный иммунитет ему обеспечил, теперь все местное начальство будет перед ним на цыпочках ходить и в ножки кланяться… Детей Свердлов привез в Москву, и семья в кремлевских покоях зажила в полной идиллии.

    В советской литературе была создана легенда о том, как руководители партии и правительства голодали, во всем себе отказывали, питаясь пайковыми кусочками хлеба. Все это не более чем сказка. В Москве до конца лета 1918 года голода вообще еще не было. И уж тем более не было его в Кремле. Тут находились большие дворцовые склады с запасами продовольствия. Были взяты под контроль и военные склады прекратившего существование московского гарнизона. Троцкий пишет в мемуарах, что после переезда в Кремль они объедались кетовой икрой — в подвале стояло много бочек, и “этой неизменной икрой окрашены не только моей памяти первые годы революции”. Крупская упоминает, что в Москве их кормили английскими мясными консервами, закупленными еще до революции для армии. Да и Новгородцева проговаривается, описывая случай, как она, уходя на работу, предупредила старого дворцового швейцара, что вечером будут гости, и велела накрыть стол на 10–12 персон. Неуверенно поясняя: “Ничего, кроме воблы и пшенной каши, к обеду не было, но посуду-то поставить надо было заранее”. Простите-с… а зачем расставлять заранее посуду для воблы и пшенной каши? Не знаете? Я тоже не знаю.

    Уже начала действовать система “совнаркомовских” спецпайков, спецраспределителей. Но… вот что интересно. Свердлов подмял все это под себя. Точнее, он-то и стал основателем этой системы! Он оказался самым хозяйственным, самым практичным в советском руководстве. Ну а кто еще? Не Ленин же с Крупской. Ленин витал в своих замыслах, проекты новых декретов выдумывал, статьи писал… И не безалаберный Бухарин, ходивший с оторванными пуговицами, которого и Яков Михайлович укорял, что он выглядит “свинья свиньей”… И не гордец Троцкий, считавший ниже своего достоинства заниматься “мелочами”. А вот Свердлов “мелочами” никогда не пренебрегал. Как отмечалось, он уже и в Смольном столовую организовывал, над гаражом шефство взял, нал охраной.

    А в Москве он вообще взял на себя функции “завхоза” правительства и ВЦИК. Все снабжение пошло исключительно через него! Персонально, без всяких промежуточных звеньев. Только через Свердлова. И сохранились многочисленные записочки: “Тов. Петерс! Прошу дать т. Рахья как больному бутылку портвейну. Я.Свердлов”, “Коменданту Кремля. Прошу выдать подателям делегатам жел. — дор. Рабочих 25 фунтов хлеба. Свердлов”. Такому-то предоставить комнату в I доме Советов, такому-то — квартиру в IV доме. И по подобным вопросам к нему обращались высшие руководители государства. Ленин писал — прошу выдать таким-то делегатам 9 талонов на обед в совнаркомовской столовой. И Свердлов выдавал. Не через секретаря, а сам. Все талоны — через него.

    Не кажется ли, что это сильно напоминает персонаж Министра-Администратора из сказки Шварца “Обыкновеное чудо”? Который в начале путешествия непрактичного королевского двора выезжал с единственной картонкой, где лежали его кальсоны, а постепенно выдвинулся до роли самой могущественной персоны. Потому что от него все зависят. Точно так же и все работники правительства, аппарата и т. д. попадают в неявную, но вполне определенную зависимость от Свердлова. Конечно, он не откажет, он поможет, он войдет в положение… Но он становится для всех незаменимым. Без него — ничего. Без него сотрудники высших советских органов уже не могут существовать. Только он всех кормит, снабжает, обеспечивает нормальные условия существования.

    Он и впрямь становится незаменимым. Не то что “правой рукой”, а “руками” Ленина. Ленин думает, Ленин стратегию прокладывает. А исполняет — Свердлов. Его назначают председателем комиссии по выработке первой советской конституции.

    И людей лучше всех знает он. И практическую работу с людьми лучше других может провести — переговорить, оценить. Когда после IV съезда Советов и ратификации Брекстского мира случился “общеминистерский кризис в связи с уходом из правительства всех левых эсеров и некоторых тт. большевиков”, Совнарком поручает именно Свердлову “вступить в переговоры с Московским областным комитетом о возможности назначения на правительственные посты тт. москвичей”.

    Он и пользуется этим доверием. И по прежнему, когда открывается возможность, расставляет в важные точки “свои” кадры. Перебрался ЦК в Москву, а заведующая Секретариатом Стасова остался в Питере, у нее отец тяжело болел. Что делать? Яков Михайлович сразу выход определяет. И заведующей Секретариатом ЦК ставит… свою жену. Самому ему теперь некогда, как прежде, в Секретариате торчать. Но отныне у него здесь “все схвачено”.

    Президиум ВЦИК он составляет сплошь из своих безотказных подручных. Наряду с Аванесовым туда попадают бывший уральский боевик Лейба Сосновский, кореш по тюремной камере И.А. Теодорович, а также Ф.А. Розинь, П.Г. Смидович, А.П. Розенгольц и др. А земестителем секретаря ВЦИК Свердлов ставит свою верную подругу и жену Теодоровича Глафиру Окулову, у которой всегда останавливался при наездах в Питер.

    Редактором “Известий ВЦИК” Яков Михайлович назначает Ю.В. Стеклова (Нахамкеса), бывшего меньшевика, с которым близко сошелся еще в меньшевистско-эсеровском Петроградском Совете. После Октября Стеклов перекинулся с большевики. Ну так чего же не взять под крылышко? Главное, чтоб человек был “свой”.

    Вспоминает Яков Михайлович и друга детства Вольфа Михелевича Лубоцкого-Загорского. Тот в неприятный переплет попал. Тоже был в большевистской партии, эмигрировал, жил в Германии. И с началом войны был интернирован. Видать, недостаточное рвение проявил служить сокрушению царизма, а может, просто забыли про него. Так и проторчал всю войну в лагере. Свердлов не забыл. И ведь знал (или узнал), где он находится. Сразу после подписания Брестского мира вдруг явилась в лагерь германская правительственная делегация. И удивленного Загорского поздравила с назначением первым секретарем посольства. Прямо с нар взяли под белы руки, привезли в прежнее российское посольство. Он поднял над зданием красный флаг вместо царского. И принял обязанности главного дипломатического представителя — до прибытия полпреда Иоффе.

    Ушедших в отставку наркомов заменить нужно? Свердлов рад стараться. Именно он договаривается о занятии поста наркома земледелия с Семеном Середой. Лидером большевиков Рязанщины и одним из видных масонских иерархов России. На пост наркома юстиции назначается очень хороший знакомый Свердлова латыш Стучка. Наркомом внутренних дел тоже становится креатура Якова Михайловича, Г.И. Петровский.

    Свою “тень” Аванесова он вводит в коллегию ВЧК. Ну а как же, в других структурах свой глаз тоже нужен. В органы ЧК Свердлов пристраивает и еще одного старого знакомого. Дальнего родственника и бывшего рабочего своего отца Генриха Ягоду (Иегуди). А Смидовича, соратника по президиуму ВЦИК, протаскивает в председатели Моссовета. Теперь и столичную власть возглавит “свой” человек.

    Начинается формирование Красной Армии. Революционный “главковерх” прапорщик Крыленко, разумеется, был снят со своего поста к шутам собачьим — во время германского наступления он показал абсолютную некомпетентность. И Высший Военный Совет берет под себя Троцкий, назначив начальником штаба профессионала — генерала М.Д. Бонч-Бруевича. Но Свердлов на заседании Совнаркома поднимает вопрос — нехорошо, мол, получается. Со всех правительственных постов левые эсеры ушли, а в Военном Совете Прошьян остался. Довод сочли убедительным, Прошьяна вывели. Вместо него ввели Подвойского. В армейской сфере специалиста никакого (как и Прошьян). Но человека, очень близкого Якову Михайловичу. А другой его близкий человек, Голощекин, ни дня в строю не служивший и винтовки в руказ не дердавший, становится вдруг военкомом Уральского округа…

    О, дружить со Свердловым — это очень много значило. Скажем, в связи с оккупацией Украины возвращается оттуда Серафима Гопнер. Та самая, что восхищалась Яковом Михайловичем на Апрельской конференции в 1917 году. Она и видела-то его только один раз, в апреле 17-го. А он ее запомнил. И восторги ее, видать, запомнил. Едва она приходит на прием, с ходу назначает ее вторым секретарем ВЦИК, помощницей Аванесова.

    Свердлов по-прежнему, по приведенной ранее характеристике Цюрупы, “знает цену каждому, словно насквозь человека видит”. И “умеет каждому найти именно такое место, где он будет более всего полезен”. Еще в бытность в Петрограде он сошелся с Глебом Бокием, в то время секретарем Петросовета. Это был человек с больной психикой, что проявится позже. Руководя массовыми расправами в Туркестане, он придумает “обычай” пить человеческую кровь. А еще позже, будучи уже очень крупной чекистской “шишкой”, учредит “дачную коммуну”, куда будет вовлекать подчиненных вместе с семьями. Выезжая на выходные в “коммуну”, мужчины и женщины будут ходить там голыми, пьянствовать и предаваться совершенно диким забавам. Причем Бокий приобщит к этим развлечениям и своих несовершеннолетних дочерей. Всего этого, конечно, Свердлов знать не мог. Но, очевидно, почувствовал в Бокие нечто “близкое”. Грязное, нечистое.

    И Бокий очутился заместителем начальника Петроградского ЧК. А начальником стал еще один хороший знакомый Якова Михайловича. Хасид Урицкий. Хотя он так и не вступил в коммунистическую партию. Даже на похоронах потом говорили — дескать, он не был большевиком, но “в душе”… Можно предположить, нечто такое же, как в Бокии, “насквозь видящий” Свердлов учуял в половых психопатках Евгении Бош, Конкордии Громовой. В Кедрове и его женушке Ревекке Пластининой (Майзель). Все это — “свердловцы”. Или люди, в той или иной мере им одобренные, получающие назначения с его ведома и при его участии.

    Ну а с теми из партийных и советских работников, кто проявлял непослушание, непонимание — чего от них хочет председатель ВЦИК, он не церемонился. Если человек занимал важный пост, Свердлов жаловался на него в ЦК. Для принятия мер и организационных выводов. А то и сам принимал меры от имени ЦК. Если же речь шла о людях не очень высокого ранга, обходился и без ЦК. Как пишет Новгородцева, “решительно смещал с занимаемых постов и неизменно посылал на низовую работу, “на выучку к рабочему классу”, как он частенько говорил”.

    Но нужные ему “кадры” Свердлов не только искал. Он решил целенаправленно их создавать, воспитывать. И были открыты специальные курсы “инструкторов ВЦИК”. Впоследствии — Коммунистический университет им. Я.М. Свердлова, “кузница советских и партийных кадров”. Но партийным учебным заведением они станут гораздо позже. А сперва-то были — ВЦИК. Подчиненные Свердлову. Он и сам порой ситал там лекции (с четырьмя классами образования), сам составлял учебные программы, проверял бытовые условия слушателей. Опекал, лелеял. Ведь они должны были стать “его” людьми. На будущее, на перспективу.

    Ленина Яков Михайлович теперь обхаживал лично. Жили-то рядом, в Кремле. Захаживал к Ильичу домой по-соседски. Приглядывал и интересовался — чем помочь, в чем нужда, чего не хватает. Как вспоминала Крупская, увидев, как Ильич пишет статьи, принялся навязывать ему своих стенографистов. Долго уговаривал так и эдак, пока не уломал. Но не сладилось, Ленин со стенографистом работать не умел, не получалось сосредоточиться. Зато Свердлов со временем научился “предугадывать” мысли вождя. Ленин только выскажет какое-нибудь предложение — а у Якова Михайловича оно уже исполнено! Ленин только заикнется, что резолюцию надо бы составить вот в таком виде — а Яков Михайлович ее достает. И как раз в таком виде. В общем-то “предугадыванием” заниматься было не столь уж трудно, если в ленинском Секретариате сидит жена, а вокруг вождя другие “свои” люди. Где-то Ильич обмолвится, что-то подумает вслух. А резолюций можно и несколько заготовить, в разных вариантах. Но получается эффектно. И возрастает ощущение “незаменимости”…

    Тут, собственно, на ум приходит еще одна аналогия. Бормана. Которому примерно такими же приемами удалось сделать себя “незаменимым”. Окружить фюрера своими стенографистами, предугадывать желания (или исподволь подсказывать их). И привязать вождя к себе, взять под полный контроль, замкнув на себя все его связи с окружающими. Свердлов, как видим, действовал в том же направлении.

    Однако действовал он и по дальнейшему укреплению власти коммунистов. Правительство, как выше отмечалось, с марта стало однопартийным. Но ВЦИК, хотя и с преобладанием большевиков остался многопартийным. С участием левых и правых эсеров, меньшевиков, анархистов. То бишь все еще представлял собой обычный парламент. И члены ВЦИК от других партий вели себя, как и пообещали, в роли обычной парламентской оппозиции. Заявлали протесты по поводам тех или иных шагов большевиков, поднимали факты непорядков и безобразий, творящихся на местах, имели свои оппозиционные газеты, вели открытую антибольшевистскую агитацию, пользуясь при этом “парламентской неприкосновенностью”.

    И Свердлов начал “расчистку” внутри ВЦИК. Не сразу, не в лоб. А постепенно. Поэтапно. Выжидая, когда возникнут подходяшие ситуации. Предлог для первого шага по “расчистке” подвернулся в апреле. В данное время по России умножились ряды анархистов. Впрочем, это в основном были те, кто до Октябрьской революции называл себя большевиками. “Революционная” шпана, полууголовники и уголовники, солдатско-матросская вольница, причем самая буйная — более спокойные по домам разъехались, а остались “в строю” любители погулять и пограбить. Ни о каких партийных программах они, разумеется, понятия не имели. Шли за самыми “революционными”, кто готов был дать команду “круши-ломай”. Поэтому до революции примыкали к большевикам. А потом большевики стали властью. Но подобная публика не желала подчиняться никакой власти, вот и переквалифицировалась в анархистов.

    От фронта они держалась подальше. И значительное их количество сконцентрировалось в Москве. Большой богатый город был для них именно тем, что нужно. Еще в революцию их отряды и банды с самостийными командирами позахватывали ряд особняков, где и угнездились “штабы”. Промышляли “реквизициями”, то есть грабежами. Потрошили хозяйские и бесхозные склады, магазины, устраивали “обыски” по состоятельным домам, обчищали и прохожих. Так что в городе житья не стало. Но с переездом правительства большевистских сил в Москве значительно прибавилось. И было решено навести порядок.

    Операцию четко спланировала и организовала ВЧК. Были выделены отряды латышей, первые красноармейские части, вооруженные рабочие. И в один день 25 “штабов” анархистов — особняки на Малой Дмитровке, Поварской, Донской и в других местах, были внезапно окружены. Произошли вооруженные столкновения, на Малой Дмитровке бой длился целые сутки, с той и другой стороны гремели даже пушки. И к великому облегчению москвичей анархистов ликвидировали. Кого перебили в ходе операции, более 400 человек арестовали.

    К политической партии анархистов разгромленные отряды имели весьма отдаленное отношение. Но Свердлов поднял на заседании ВЦИК вопрос об ответственности их партии за грабежи и уголовщину. Его поддержали не только коммунисты, но и левые и правые эсеры, меньшевики. И было принято единодушное решение о выводе анархистов из ВЦИК и всех Советов. В парламенте стало одной фракцией меньше…

    Глава 21 КУРС — ГРОМИ ДЕРЕВНЮ!

    Весна 1918 года стала временем “триумфального шествия Советской власти”. Она утвердилась по всей стране. Все основные очаги сопротивления были подавлены. Красные отряды заняли Дон, последние горстки белых казаков Попова скитались в Сальских степях. Под Екатеринодаром погиб Корнилов. И остатки его частей под командованием Деникина бесприютно бродили по кубанским станицам. В башкирские степи ушел разбитый Дутов. Семенов укрылся в Маньчжурии. Противостоять большевикам, казалось, больше было некому.

    Правда, в Закавказье лезли турки. Но это был уже “отрезанный ломоть”, Закавказье отделилось от России, распавшись на Грузию, Армению и Азербайджан, враждующие друг с другом. Немцы оккупировали Прибалтику, Белоруссию, Крым, Украину — своей волей присоединив к Украине российский Донбасс, поскольку Германии требовался уголь. Но при этом немцы стали “друзьями” и дальше продвигаться не намеревались.

    Брестский мир принес и неприятные побочные явления. Страны Антанты еще по заявкам царского и Временного правительств завезли свыше миллиона тонн военных грузов в Мурманск, Архангельск и Владивосток. Опасались теперь, как бы большевики не отдали все это Германии. И в марте англичане с французами высадились в Мурманске, в апреле японские части десантировались во Владивостоке. Однако эти контингенты были небольшими (в Мурманске — несколько рот). Занялись только охраной складов и завезенных грузов, не предпринимая попыток продвигаться вглубь страны. И даже власть свою не устанавливали — мирно сосуществовали с местными Советами. Впрочем, у держав Антанты имелся проект воссоздания “Восточного фронта” на территории России, и они предлагали Японии направить войска, оккупировать Сибирь и вместе с русскими белогвардейцами атаковать немцев на Украине — хотя бы оттянуть на себя несколько их соединений из Франции. Но такой план был уж совсем фантастическим, и в Токио его отвергли.

    А с другой стороны, Брестский мир принес и побочные результаты, ставшие для Советской власти очень выигрышными. В Россию отступили латышские солдаты. Их родина была захвачена немцами, дезертировать подобно русским и разъехаться по домам они не могли. Поэтому они держались друг за друга, сохранили дисциплину и боеспособность. И большевики приняли их на службу, предложив высокую оплату. Золотом. Латыши охотно согласились (слово “латыши” стало обобщенным, к этой категорию относили и эстонцев). И из них было сформировано 8 полков — по сути профессионалов-наемников, безусловно верных тому, кто им платит. Готовых выполнить любой приказ и чуждых русскому населению. С помощью латышей советское руководство смогло раздавить анархистов, разоружить и разогнать неуправляемую и буйную Красную гвардию.

    Кроме того, по Брестскому договору стороны разменивались пленными. И хотя Германия возвращать русских пленных не спешила, но от советского руководства требовала. На запад потянулись эшелоны с немцами, австрийцами, венграми, хорватами. Которые за годы пребывания в лагерях расслабились, разболтались, привыкли к мирному и безопасному существованию. Прекрасно понимали, что попасть на родину — значит снова встать в строй и очутиться во фронтовой мясорубке. Стремились к этому далеко не все. Но ведь Советская Россия теперь стала “союзницей”. Если пойти к ней на службу, то потом, дома, уже не обвинят в предательстве. И многие выбирали этот путь. Вступали в Красную Армию, пристраивались к органам ЧК, к структурам местных Советов. Это казалось более безопасным, чем фронт. Открывалась возможность пограбить в реквизициях, в карательных экспедициях, а по окончании войны вернуться домой уже не просто демобилизованным в драной шинели, а скопив состояние.

    Еще одним “интернациональным” контингентом стали китайцы. Царское правительство за плату навербовало и ввезло их 40 тысяч — на тыловые работы, наподобие стройбатов. Теперь они остались без дела и без средств в чужой стране. Искали заработка, были готовы взяться за любое дело вплоть до самых “грязных”. И их тоже начали нанимать в армию, в карательные органы. Всего же в Советской России зацепилось и осело до 300 тысяч всевозможных “интернационалистов”.

    Свердлов был одним из тех кто очень высоко ценил латышей и иностранцев. Привечал, опекал. Уже говорилось о его близкой дружбе со Стучкой. Он взял под покровительство и ряд других латышских деятелей, вроде Линде. Эстонца Кингисеппа, члена ВЦИК, пристроил в коллегию ВЧК. А свой автобоевой отряд ВЦИК, предназначенный для охраны руководства, Яков Михайлович усилил, и тоже в основном за счет “инородцев”. Сюда принимались отборные, лучшие бойцы: Иоган Буш, Карл Янсон, Уно Розенштейн, Януш Урбан, Франц Сентнер, Юлиан Марцинк и др.

    Впрочем, Яков Михайлович не только использовал “инородцев”. Он был тем, кто организовывал работу по агитации среди пленных, по их вербовке на советскую службу. Во-первых, это были верные, небрезгливые и исполнительные “кадры”. А во-вторых, Свердлов же еще в 1914 г. гачал грезить “мировыми масштабами”. И на Учредительном Собрании говорил о том же. Вот и теперь разъяснял сомневающимся, что военнопленные — это “десятки тысяч будущих агитаторов”. Пусть учатся, как завоевывать власть, пусть перенимают опыт.

    Он широко открыл им доступ для вступления в партию, и уже с марта-апреля под эгидой Свердлова стали создаваться “иностранные группы” РКП(б). Особо он выделил руководителя венгерской группы — Белу Куна. Мадьярского еврея, социал-демократа, бывшего прапорщика. Как пишет Новгородцева, он “часто бывал у нас дома. Был он с виду угрюм, на первый взгляд несколько грубоват”. Что ж, Яков Михайлович по-прежнему “насквозь видел”. И опять безошибочно отметил психически нездорового человека, скрытого садиста. Как раз Бела Кун станет в свое время главным палачом Крыма, где будет казнено 80 тысяч офицеров и гражданских лиц — мужчин, женщин, детей. Но это будет позже. Свердлов этого уже не увидит. Пока же по его инициативе при ЦК РКП(б) возникает так называемая Федерация иностранных групп РКП(б), первый прообраз будущего Коминтерна. Яков Михайлович, таким образом, стоял у самых истоков Коминтерна. А председателем Федерации он провел своего любимца Белу Куна.

    А вместе с “иностранными группами” РКП (б) под эгидой Свердлова была создана еврейская коммунистическая организация. Между прочим, очень странная организация — как будто в самой Российской компартии евреев было мало. Но нет, эта организация была отдельной, действовала как-то сама по себе, чем она занимается, мало кто знал. Она имела свой центральный комитет, издавала газету на идиш, а располагался ее штаб на Варварке, напротив палат Романовых. Рядышком с нынешней Администрацией Президента.

    Ну а латыши с “интернационалистами” помогли дополнительно закрепить Советскую власть, стали цементирующей основой новой армии, опорой руководства. Положение внутри России стабилизировалось, выглядело вполне прочным, в стране воцарился относительный мир. И новая власть занялась вопросами государственного строительства. В том числе, разумеется, и Свердлов. И в качестве практика, в качестве “рук” Ленина он явился одним из самых активных, самых энергичных “строителей”.

    Хотя развернулись “строительные процессы” весьма своеобразно. Не по укреплению того, что осталось в России недоломанным. Даже не по реорганизации — частичному отбору из “старого” и частичной замене “новым”. Нет, пошли кампании по полному сносу прежней России и созданию на ее руинах чего-то принципиально “нового”. Отрицалась всякая преемственность с прошлым, перечеркивались все прошлые достижения, традиции, устои. Например, были отменены все старые праздники, как государственные, так и православные. И не кто иной как Свердлов собственноручно отметил в календаре, какие даты должны стать новыми праздниками. 22 января — годовщина “кровавого воскресенья”, 12 марта — день падения царизма, 18 марта — день Парижской коммуны, 1 мая — день всемирной солидарности трудящихся, 7 ноября — годовщина Октября. Придумывались новые ритуалы этих праздников с шествиями, демонстрациями, публичными массовыми действами.

    Свердлов был и одним из тех, кто начал кампанию гонений на Православие, инициировал и поддерживал акты закрытия храмов, осквернения мощей и икон. Хотя непосредственно на этой стезе в большей степени специализировался его бывший учитель и наставник Ярославский (Миней Губельман). Создал общество “воинствующих безбожников”, издавал журнал “Безбожник”, запрещал все, что так или иначе было связано с православными обрядами вплоть до новогодних елок — дескать, “пережиток” христианского Рождества (Ленин, кстати, такой крайности не поддержал, даже будучи атеистом, и с Крупской проводил елки для детей — говорил, что это обычай народный, а не религиозный). Вместо крестин придумывались уродливые “октябрины”. Позже Ярославский дошел и до запрета произведений Платона, Канта — как “религиозных” философов. И до запрета духовной музыки Чайковского, Моцарта, Баха, Генделя.

    Отрицалась и перечеркивалась вся прошлая история — вместо нее утверждались примитивные оплевательские фальсификаты. В данном направлении на первом плане выступал Бухарин и его сотрудники вроде академика Покровского. В ходе “субботников” сносились монументы и памятники царям, государственным деятелям, полководцам. А вместо них экстренным порядком возводились и открывались уродливые и безвкусные памятники Стеньке Разину, Каляеву, Пугачеву и т. п. Закладывались будущие монументальные сооружения, которым предстояло заменить церкви. Все эти открытия памятников и закладки “дворцов” тоже сопровождались празднествами, митингами, манифестациями. И Свердлов частенько на них присутствовал, выступал с речами.

    Ломалась мораль. Издавались книги Александры Коллонтай, поучавшей, что любовь — это удовлетворение похоти между мужчиной, и должна восприниматься проще, как “стакан воды”. Захотел пить, выпил и забыл, дальше пошел. Правда, у нее были и серьезные оппоненты. Ярославский, Семашко и Сольц проповедовали аскетизм и призывали “беречь половую энергию для строительства коммунизма”.

    Сметалась и крушилась российская культура, подвергаясь травле. Осуждались и изгонялись из жизни произведения “контрреволюционеров” Пушкина, Лермонтова, Тютчева. Тут, кстати, тоже отметился Ярославский. Вместе со своими сотрудниками он составлял и подписывал “индексы” (списки) запрещенных книг, куда входили произведения Толстого, Соловьева, Достоевского. Их рассылали по библиотекам, и неугодные книги подлежали уничтожению или передаче в спецхраны. Впоследствии Ярославский стал и “теоретически” обосновывать свои действия. Писал: “Толстой в настоящее время, если брать его отрицательное отношение к государству, если взять его отрицательное отношение к классовой борьбе, его враждебность к науке, является выразителем идей и настроений социальных прослоек, не имеющих никакого будущего, политическое значение которых для сегодняшнего дня ничтожно”. “В данный момент церковная музыка, хоть бы и в лучших ее произведениях, имеет актуально-реакционное значение”.

    Вместо сметаемых, запрещаемых и отрицаемых русских культурных ценностей насаждался разгул “пролеткульта”, всевозможных “революционных” авторов. И в утверждении “новой культуры” Яков Михайлович также принял активное участие. Например, обеспечивая за государственный счет издание широкоми тиражами книжек своего соседа по кремлевскому коридору и персонального шута Демьяна Бедного.

    Безмятежной и радужной становится в это “триумфальное” время и жизнь семейства Свердловых. Вся родня собирается вместе, соединяется дружным кланом. Кроме наркома путей сообщения Бени Свердлова в Москве оказываются и сестры Якова Михайловича, Сарра и Софья Авербах. Софья — с детьми, Леопольдом и Идой. То бишь племянниками председателя ВЦИК. Периодически они сходятся в его просторной кремлевской квартире. То и дело наезжает из Нижнего и отец, имеет возможность насладиться ролью патриарха семейства среди столь высокопоставленных и благополучных чад.

    А может, и дело не упускает — мало ли что надо закупить в столице или продать, получить какую-нибудь нужную бумагу, что-то устроить через родню. Самый младший из братьев Якова Михайловича, Лев, к этому времени умер. Но отец привозит его сводного брата, от своей второй жены, Германа. Этот 13-летний парнишка становится частым гостем в Кремле. Новгородцева вспоминает: “Отличительным его свойством был врожденный неистощимый юмор… А какой гомерический хохот стоял, когда Герман читал вслух и по-своему комментировал обычные, всем с детства известные русские сказки! Если во время чтения Германа Яков Михайлович бывал дома, то трудно было определить, кто искреннее и заразительнее хохотал: кто-либо из ребят или Яков Михайлович…”

    А мне вот вдруг подумалось — а почему юмористичный Герман Свердлов разбирал и превращал в посмешище русские сказки? Почему не еврейские сказки, истории, предания? Ведь наверное, это закономерно. Нынешние юмористы, оккупировавшие ведущие телеканалы, тоже почему-то считают своим долгом вышучивать национальные черты русских, обычаи русских, слабости русских, бытовые особенности русских. Пользуясь тем, что и сами русские любят о себе пошутить. Сами о себе — ладно. Но почему о “со стороны” мишенью шуток тоже становится “русское”? Формируя штамп, что “русское” — это обязательно нечто смешное, несовершенное, комичное…

    В связи с этим хочется задаться и вопросом — а почему Свердлов протежировал именно Демьяну Бедному? Рассматривая не с политической, а с художественой точки зрения. Ведь были же и революционные поэты, но талантливые. Скажем, Маяковский. Относиться к его творчеству можно по-разному, любить или не любить, но отрицать талант невозможно. Да и Есенин в то время был вполне революционным, доходил в стихах даже до богоборчества… Нет, Свердлов ласкает и приближает не таких поэтов, а полную бездарность, рожающую плоские и грубые лубочные “агитки”. Приблизил из-за персональной преданности поэта? Бросьте! Яков Михайлович в людях разбирался превосходно. А лакей он и есть лакей.

    Или Свердлов совершенно не понимал в творчестве? Тоже нельзя сказать. Он не был ограниченным тупицей. И в гимназии поэтов и писателей проходил, и сам в детстве книгами зачитывался, и в тюрьме почитывал русскую и европейскую классику. Так что должен был отличать талант от явной халтуры… Вот и возникла мысль — а ведь он, пожалуй, ненавидел русскую культуру. Глубоко презирал ее. Потому и возвышал Демьяна Бедного, превращал его в “лицо” новой “культуры”. Смешное, глупое “лицо”. Похоже, новую русскую “культуру” он видел именно такой — лубочной, топорной, холуйской. Хотел, чтобы она стала такой…

    Однако и установившаяся идиллия “триумфального шествия Советской власти” — мирной, вроде бы даже почти безобидной, великодушной после подавления явных врагов, в розовых тонах — Якова Михайловича почему-то не удовлетворяла. И он принимается закручивать гайки. 4 мая он создает собственный карательный орган — Верховный Революционный Трибунал при ВЦИК. Кадры он знал прекрасно. Его компьютерный ум держал на примете массу людей с их особенностями характера. Например, прапорщик Крыленко показал себя никчемным военным. Но он проявил себя и крутым палачом — при расправе с Духониным, еще в нескольких эпизодах. И Свердлов это помнил. Подобрал оставшегося без работы бывше