Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    · СБОРНИК СТАТЕЙ С САЙТА "ЗА РУБЕЖОМ" · 2 ·


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • Моя Европа
  • Голодомор
  • Из Лондона в Москву
  • Было ли что-нибудь в Бабьем Яру?
  • Катастрофа: революция 1917 года
  • Кому Великий Израиль, а кому Апокалипсис?»
  • Геноцид в России в 1918-1922 годах дело рук США и союзников. 30 миллионов русских!
  • Отчёт профессионального американского разведчика о положении в России на лето 1917 года

    МОЯ ЕВРОПА "MY EUROPE" ЛОНДОН, 1952 г.
    ЛОКХАРТ

    "My Europe" Лондон, 1952 г. Локхарт. Предисловие редактора.
    В некотором смысле, логически, этот перевод можно рассматривать как дополнение книги "Реабилитации не будет" antigulag.htm . Написано это Локхартом, но долнительная информация, выскакивающая в связи с его повествованием, продолжает разговор, начатый в "Реабилитации не будет". Профессиональный английский разведчик Брус Локхарт прославился писанием мемуаров. В своих мемуарах он вообще не касается своей работы, но поскольку он попал в водоворот событий, особенно в России, то его мемуары представляют сейчас историческую ценность. Свою причастность к шпионажу он отрицает, но именно он был арестован по "Делу послов" в 1918 году в связи с попыткой устранения Ленина, и Ярославским мятежом тоже против Ленина, поднятого троцкистами Марусей Спиридоновой (Чисто еврейская девушка с гойским именем и фамилией: http://zarubezhom.com/Images/DeyateliSpiridinova2.jpg и http://zarubezhom.com/Images/DeyateliSpiridonova22.jpg ) и таким же Борисом Савинковым http://slovari.yandex.ru/dict/pdr/article/1917/19000/70247.htm при спонсорстве мятежа и убийства Ленина всех заинтересованных посольств: США, Англии и Франции. Потом они Ленина таки отравят, потому что Ленин приехал не из США, как Троцкий, а из Германии, которую тогда США и Англия с помощью России разгормили и забрали всё, не поделившись с Россией, которая таскала им каштаны из огня а в благодарность получила тотальный геноцид американского гражданина Троцкого-Бронштейна Images/RussianPoster.jpg . Своей работы Локхарт не касается вообще. Можно подумать, он богатый турист, который просто смотрит и записывает события. Но мы должны быть ему благодарны, потому что описывая теперь уже исторических деятелей России, он снимает с них пресный шаблон, который нам всегда совали под нос. Вот здесь фото Локхарта http://www.trutv.com/library/crime/terrorists_spies/spies/sydney_reilly/6.html Первая книга Локхарта "Британский агент" вышла в 1932 году. Эта книга - "Моя Европа", - вышла в 1952 году. В ней собраны воспоминания Локхарта о пребывании в странах, в которых он работал: Чехословакия, Германия, Норвегия, Бельгия, Голландия, Дания, Франция, но самая большая глава посвящена России. Потрясающее описание жизни в дореволюционной России, а Локхарт работал в ней с 1912 года, и известных деятелей России. Узнаете много нового. В этом переводе нет переводов глав о других странах. Только Россия нас интересует, и мы добавали только главу о Чехословакии, чтобы больше разобраться с этой злокачественной, тогда только только выкроенной США из Германии и Австро-Венгрии новой страной, которая сыграла убийственную роль в судьбе России на исходе мировой войны. Я имею ввиду роль чехословацкой армии в захвате на 3 года Транссиба, который интерпретировали, как долгую, дескать, дорогу домой http://zarubezhom.com/Images/Czech-USA-Bronepoezd.jpg , из Киева в Прагу, через Владивосток, дескать, им кто-то запретил ехать Чёрным морем. Ездили "чехособаки" по Транссибу 3 года на новеньких американских бронепоездах http://zarubezhom.com/Images/Czech-USA-bronepoezd2.jpg и воевали с армией Колчака, хотя всем говорили, что с большевиками. В конечном итоге имено чехи захватили и сдали Колчака большевикам. Локхарт как раз пока был в Росси курировал создание чехословацкого легиона. Когда будите читать мемуары Локхарта не забываете, что это Брит-Анский агент - что это криптоалиен и он работает в контакте с криптоалиенами по всему миру. Между собой они вполне милые люди, только задача у них - глобальный гойский геноцид, над которым они и работают без роздыху. Вот это статья о Локхарте в Вики. http://en.wikipedia.org/wiki/R._H._Bruce_Lockhart Локхарт вдобавок был другом самого известного педераста, наркомана в законе и окультиста 20-ого столетия Алестера Кроули: http://en.wikipedia.org/wiki/Aleister_Crowley - Магендавид придуманый Алестером Кроули: http://en.wikipedia.org/wiki/File:Crowley_unicursal_hexagram.svg .

    Книга Локхарта "Британский агент" вышла в 1932 году а в 1934 году Голливуд опертивно поставил по ней фильм http://en.wikipedia.org/wiki/British_Agent. Эту же тему прокрутила и телевизионная серия: "О'Рейли. Туз шпионов" http://en.wikipedia.org/wiki/Reilly,_Ace_of_Spies И это понятно почему. Локхарт даёт официальную интерпретацию событий. Тем не менее, для российского читателя информация Локхарта имеет шокирующий характер. А если её сопоставить ещё и с другой информацией, то всё Зазеркалье начинает появляться как изображение во время фотографического процесса. В первой же главе о России книги "Моя Европа" 1952 года, Локхарт смог компактнее, но сказать в некоторых отношениях даже больше, чем в "Британском агенте", поскольку, как говорит сам Локхарт, в "Британском агенте" он, в связи с тем, что многие персонажи его книги были ещё живы, он не мог называть некоторых имён.

    В этой книге Локхарт даёт свои воспоминания о странах, в которых он работал. И первая и наболее большая глава у Локхарта именно про Россию. Настолько насыщенный неизвестным русским читателям материал, что он просто просился на перевод. А какие личные характеристики известнейших людей в России, например, писателя Алексея Толстого, которые отметают все штампованные образы! В дополнение к главе о России дан перевод второй главы о Чехословакии, поскольку она проливает свет кое на какие моменты, связанные со зловещей ролью в истории Интервенции, которую сыграла чехословацкая армия и вобще всё это злокачественное государственное образование, выкроенное США и Англией в центре Европы на Версальской конференции 1919 года. Как раз после Второй Мировой, когда Локхарт писал эту книгу, Компартия Чехословакии под руководством Рудольфа Сланского (настоящая фамилия Зальцман): http://www.pseudology.org/Veizman/Slansky_Rudolph.htm) вооружала только что появишееся на карте сионистское фашисткое государство Израиль советским стрелковым оружием и танками. Следы этого вооружения до сих пор видны в находящихся на вооружении Израиля автоматов "Галил" http://world.guns.ru/assault/as23-r.htm - модифицированный Калашников, и "Узи" - модифицированный чехословацкий автомат CZ23 http://www.waronline.org/IDF/Articles/uzi.htm . Зальцман-Сланский настолько рьяно вооружал Израиль, что в дело вмешался Сталин. Сланский и кагал были растреляны, но Сталину самому это стоило жизни. Пресловутое "дело врачей", которое обычно выставляется как причина развязки для Сталина - это мелочь. Сталин был физически устранён в результате расстрела Сланского и его сионисткой компартии из-за продолжающегося ими вооружения Израиля советским оружием и не без помощи тайных советских сионистов в Политбюро и ЦК КПСС; а также в результате безуспешно ведшейся американской коалицией войны в Корее. Расстрел Сланского с кагалом, и продолжающееся сопротивление США в Корее обрекли Сталина на неминуемую смерть, но тайная причина за всем этим - сопротивление нарождающемуся Израилю. Прим. ред.).

    Локхарт, конечно, в этих мемуарах не говорит о своей работе вообще, а если и говорит, то официальную точку зрения. - Но Локхарт проговаривается. Вернее, они не проговаривается, а придерживается английской версии; а эта версия достаточно расходится с той версией, которая преподаётся в России. Кроме того, фактические встречи и поводы к оным с конкретными официальными людьми в России у Локхарта вообще противоречат официальной трактовке событий. Например, официально США и Англия не состояли в дипломатических отношениях с Россией после революции, и изображали на людях вражду. А в реальности они открывали ногой двери к Троцкому, Каменеву Радеку, Карахану и другим видным троцкистам; дружили семьями, переженивались; например другой английский агент Артур Рэнсом http://en.wikipedia.org/wiki/Arthur_Ransome женился на секретарше Троцкого - Жене Шелепиной "He met the woman who would become his second wife, Evgenia Petrovna Shelepina, who at that time worked as Trotsky's personal secretary"; а дочь наркома Крыленко Лена вышла замуж на американского агента Макса Истмана http://en.wikipedia.org/wiki/Max_Eastman "In 1924 he married Eliena Krylenko, a native of Moscow, whom he met during a year's stay in the Soviet Union". - Вики сообщает, что, дескать Истман женился на "москвичке". Впоследствии этот Истман будет работать на Троцкого в Мексике и переводить его книги на английский, а Лена Крыленко ему готовить обед. И как мы уже знаем, двоюродная сестра Уинстона Чёрчиля Клара Шеридан SheridanClare.htm была любовницей Льва Каменева, из-за чего Каменев развёлся со своей женой, из за которой, собственно, он и стал тем кем он был, потому что она была родная сестра Троцкого - Ольга Броштейн. А это не просто так. А родной брат Яши Свердлова, как вы знаете, стал "Пешковым", плюнул на революцию, купил твидовый костюм, и воооще свалил в Америку читать лекции местным евреям на тему "Мой взляд на мир", как описывает Клара Шеридан SheridanClare.htm.

    Смотрите фотогфафии:. Это фотографии из альбома американского контразведчика Робина Робинса, официально называвшегося представителем, якобы, Красного Креста - давнишней "крышей" сикрит сёрвис:

    (У Робинса в России был свой автомобиль. Фото автомобиля на пути из Петрограда в Москву: http://www.gwpda.org/memoir/Robins/images/Robins05.jpg Слева направо в машине Робинса на заднем сиденье сидят Александр Гумберг, Карл Радек с трубкой (тогда главред "Правды"), жена Радека и сестра Троцкого Ольга Каменева.

    Ещё фото скачивайте: http://www.gwpda.org/memoir/Robins/images/Robins07.jpg Уже не майор а полковник Робинс - крайний слева перед своим автомобилем. Рядом с ним с красным бантом и в шляпе - Яков Петерс - зам. Дзержинского, а похож на американского гангстера времён "сухого закона". Следующий справа от Петерса - высокий: усы, бородка, шляпа, тоже на лацкане какой то белый значок - это Карахан - зам Чичерина, до этого он был секретарём на Брест-Литовской конференции и выступал против мира. За мальчиком - Василий Лихачёв, - главный полицейский и пожарник Москвы, то есть Начальник внутренних дел Москвы. В прошлом Лихачёв работал пожарником в Нью-Йорке, то есть он приехал на одном пароходе с Троцким, и так и стал большим человеком. Но чтобы оказаться в Нью-Йорке, надо было сначала туда попасть в своё время по еврейской визе. Между Петерсом и Караханом сзади в форме Capt. D. Heywood Hardy американского Красного Креста. Тоже, наверно, разведчик. Самый крайний справа - это Charles Stevenson Smith, глава представительства Associated Press в России. Рядом со Смитом в кожанке и есть Александр Гумберг - личный секретарь и переводчик Робинса, брат наркома почт и телеграфа, и будущий американский миллионер. Как видите, несмотря на отсутствие формальных дипломатических отношений - полная дружба между Коммуной Троцкого и США. Прим. ред.)

    А никаких немецких дипработников и близко рядом с большевиками, между прочим, не было. Наоборот, - эта еврейская рускоговорящая компания убила немецкого посла Мирбаха, чтобы снова занять русских гоев войной с Германией, против которой они так усиленно боролись при царе. Кто у нас при царе были главные пацифисты? А немецкие послы и дипломатические работники и близко не имели такого статуса как англо-американские, большевики их к себе даже близко не подпускали, несмотря на то, что в англо-американской прессе Ленин активно пиарился как германский агент. Наверно потому, чтобы не акцентировать факт, что Троцкий со своими гангстерами приплыл из Нью-Йорка. - Вот такая англоязычная банда еврейских реэмигрантов тогда взяла в свои руки власть в России - результат - 30 миллионов убитых русских гоев по докладу лорда Сиденхема в английском парламенте, только с 1917, по 1920-21 год http://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/c/cf/WhiteArmyPropagandaPosterOfTrotsky.jpg

    Русская изТория повторилсь в 1991 году в виде фарса - еврейские реэмигранты, который в 1970-х годах выехали на ПМЖ в США, вернулись в 1991 году с большими "бабками", и приватизировали весь СССР, устроив "рашененам" римейк 1917 года и НЭПа.

    Проф. Столешников А.П.

    Глава 1.


    Предвоенная Москва.


    Россия оказала большое влияние на мою жизнь. Как бы я не старался, этого было не избежать. Мне было всего лишь двадцать четыре года, когда меня назначили Вице-консулом, и я впервые приехал в Москву в конце 1911 года. В октябре 1918 года захватившие власть большевики под конвоем выслали меня из страны, а позднее, уже в моё отсутствие, мне был вынесен смертный приговор. С тех пор я в России не был. Сейчас мне часто приходится выступать с лекциями и воспоминаниями. За редким исключением меня представляют с упоминанием того факта, что в сентябре 1918 года я был арестован и содержался в Кремле, и что, когда моя жизнь находилась в опасности, Британское правительство арестовало Максима Литвинова http://chgs.umn.edu/histories/otherness/images/jewmorgan.jpg, представлявшего тогда большевиков в Лондоне; этот шаг позволил со временем обменять Литвинова на меня. При этом подчёркивалось, что правительство Его Величества сделало правильный выбор. Мне оставалось только вежливо улыбаться, но я ощущал досаду, а иногда я даже испытывал чувство вины.
    С Россией связана моя молодость, и я всегда буду хранить в своём сердце воспоминания об этом счастливом времени и об этой удивительной стране. Годы, проведённые в России, оказали влияние на мою последующую карьеру, закалили характер и помогли сформировать жизненные принципы. Я познал чувства удовлетворённости и страха, мне пришлось пройти через унижения и равнодушие, хотелось забыть пережитое, но в то же время меня не покидало желание вернуться назад. Даже сегодня я всё ещё нахожусь под впечатлением этой страны, с её необъятными просторами и бескрайними золотыми нивами; с её необыкновенными людьми, добрыми и отзывчивыми, непонятыми Западной цивилизацией. Воспоминание о благородстве российской политики я пронесу через всю свою жизнь.
    В то время я много читал, собрал хорошую библиотеку русских поэтов и писателей, и до сих пор помню большое количество прекрасных стихов. Спустя тридцать три года, у меня перед глазами отчётливо стоят картины той, далёкой Москвы. Я, шотландец, сильно привязался к России.
    Размах русской души широк: от необычайной работоспособности до безобразной лени, от буйства до покорности, от искреннего стремления отдать себя всего на служение людям до полного самообожания и эгоизма. В некоторой степени эти черты обусловлены влиянием климата. Великий знаток русской истории Ключевский писал: «В Европе никто не сделал такой рывок как великороссы, но в то же время никто, кроме великороссов, не способен к постоянному и тяжёлому труду».
    Несмотря на многие потрясения, выпавшие на долю этой страны, черты русских людей не претерпели значительных изменений. Этим можно объяснить тот факт, что на протяжении своей длительной истории русский народ так часто попадал под власть чужеродных правителей. И, тем не менее, своей готовностью пожертвовать всем ради одной идеи, пусть это будет даже прихоть, русские вызывают восхищение.
    Мою жизнь в России можно условно разделить на три периода: два с половиной года до Первой Мировой войны, война и первая революция, и затем 1918 год, когда я возглавил Британское Представительство в большевистской России. Приехав в Москву в январе 1912 года, я имел самые смутные представления об этой стране. Помню, в детстве мой отец рассказал страшную историю о русском помещике, за повозкой которого гналась стая волков. Он решил пожертвовать собой, вывалился из саней, и ценой своей жизни дал возможность спастись дочери. В школьные годы мне довелось прочитать романы Wishaw и Мерримана (Merriman), а позже на меня навёл ужас Гарри де Виндт (Harry de Windt) своей работой «Сквозь дикую Европу» "Through Savage Europe". Все три писателя изображали Россию как землю таинственную и загадочную, кишащую секретными агентами, красавицами-шпионками и свирепыми бородатыми казаками с нагайками. Мне казалось, что меня, чужестранца, может ожидать все, что угодно: от любовного приключения с очаровательной блондинкой до потери паспорта и ссылки в Сибирь. Вскоре после моего прибытия один из сотрудников британского посольства, выходец из Ланкастера, много лет проживший в Москве, мне растолковал, что мои представления не имеют ничего общего в реальностью. Удивлённый, я всё же решил наблюдать и составить собственное мнение.
    Оглядываясь назад, я теперь понимаю, как мы ошибались, видя в романе Генри Сетона Мерримана лишь лихо закрученную фантастику. Редкий автор был способен предвидеть будущее России, как сделал этот дотошный шотландец. Он изменил свою фамилию на Мерримана, и его строгий отец не узнал, что сын посвятил себя написанию романов вместо карьеры торгового судовладельца. (шотландский крпт: http://en.wikipedia.org/wiki/Hugh_Stowell_Scott на самом деле Hugh Stowell Scott - Хью Шотландский - типичная криптофамилия по месту жительства) Ещё в девяностых годах XIX века Мерриман предвидел революцию и предсказал террор (Мерриман, как и Достоевский, знал это точно, потому что это были "протоколы сионских мудрецов", о которых знали все алиены, но только некоторые проговаривались), превосходившей по своей жестокости террор Великой Французской революции. Он очень точно подметил наличие двух крайностей: предательства и величия русского народа. Его произведения "The Sowers " и "Barlasch of the Guard" содержат много точных наблюдений из русской жизни. «В России, - пишет он, - Чем меньше ты имеешь, меньше видишь и понимаешь, тем проще твоё существование». Это правило усвоило девяносто процентов населения Советской России, пройдя сквозь суровые испытания. Роман «THE SOWERS» был опубликован в 1896 году и выдержал тридцать одно издание.
    Вскоре я обнаружил, что в царской России уживались рядом две формы существования. Можно было стоять в стороне от политических событий и не вникать в суть происходящего. Тогда жизнь казалось прекрасной и свободной, а степень удовольствий зависела только от размера кошелька. С другой стороны, интеллигенция живо реагировала на происходящее и находилась в оппозиции к существовавшему режиму. В их среде наблюдался большой разброс настроений: от западного либерализма до крайних форм революционного социализма. Царская охранка, хотя и подверженная коррупции, тщательно собирала информацию обо всех политически ненадёжных лицах и вела за ними слежку. В январе 1912 года, когда я приехал в Москву, Ленин возглавлял большевистскую конференцию в Праге. Сталин, недавно выпущенный из тюрьмы, жил в Вологде под полицейским надзором. За исключением секретной полиции и небольшого круга революционеров-марксистов, он не был никому известен, и до большевистского переворота я не встречал фамилии Джугашвили, Сталин или его партийной клички Коба.


    Население царской России делилось на четыре класса: дворяне, купцы, крестьяне и рабочие. Каждый русский обязан был иметь паспорт, а каждый владелец паспорта должен быть приписан к одной из категорий. В отличие от потомственных аристократов, дворянское звание присваивалось должностным лицам, добившихся высоких постов на гражданской службе или в армии. Оно передавалось по наследству. Проведу только один пример: отец Ленина дослужился до должности Инспектора Народных училищ и приобрёл право на наследственное дворянство. Поэтому в паспорте у Ленина было записано: «Дворянин». (Интересный вождь рабочего класса. Прим. ред.)
    В Москве, коммерческом центре всей России, в то время было совсем немного представителей высшей аристократии. Главными должностными лицами являлись Генерал-Губернатор Москвы и Командующий московским военным гарнизоном. Богатые промышленники и купцы принимали деятельное участие в управлении столицы. Интеллигенция как бы стояла особняком и состояла из представителей всех четырёх классов. Подавляющее число населения, почти семьдесят пять процентов, оставалось неграмотным и находилось в самом низу иерархической лестницы.


    Москва в архитектурном отношении уступает по красоте холодному Санкт-Петербургу, но отличается своеобразной теплотой и неповторимой уютностью. По сути, Москва – это большая деревня, разросшаяся вокруг городка, наполовину современного, наполовину средневекового, центром которого является Кремль. Это город церквей и заводов. В московском небе сверкают золотые купола и дымят фабричные трубы. Мне даже кажется, что по счастливой случайности Москва-река отделяет скопление церквей и соборов от заводских районов. Я влюбился в Москву сразу и на всю жизнь. Меня привели в восторг нарядно расписанные церкви, их богатое убранство со сверкающими алтарными воротами, золотые одеяния духовенства и очаровательные названия икон. Одна маленькая икона, помещённая в кремлёвскую стену, называлась Икона Божьей Матери «Нечаянная радость». Я часто приходил к ней, и она вдохновила меня взяться за перо. Эта икона заняла в моём сердце особое место. В сентябре 1918 года, когда я содержался под арестом в Кремле и висел на волоске от гибели, я часто молился перед ней на ежедневных конвоируемых прогулках, пока мой страж из латышских стрелков стоял в презрительном молчании.
    Больше всего я полюбил заснеженные дороги и тишину зимней езды, которая, за исключением трамваев и малочисленных автомобилей, осуществлялась на запряженных санях. Часто эти повозки, предназначенные на двоих, были такими узкими, что седокам, чтобы не упасть, приходилось тесно прижиматься у и обхватывать друг друга за талию. Лошади чаще всего были хорошие, и если предложить большую плату, бородатые московские извозчики, не лишённые юмора и здравых рассуждений, были готовы домчать вас в любую часть города. Чтобы нанять извозчика, приходилось торговаться. Многих иностранцев это раздражало, а мне даже нравилось. Когда мне надо было куда-то ехать, я поднимал руку и сходил с тротуара на проезжую часть. Рядом сразу же оказывался извозчик. «Театральная площадь, сорок копеек», - обычно говорил я, продолжая идти. «Ишь, господин хороший, восемьдесят копеек», - отзывался извозчик, продолжая следовать рядом со мной. Наконец, мы сходились на шестидесяти копейках, а десять копеек чаевых делало извозчика совсем счастливым. Лучше всего были зимние ночи, когда небо усыпали мириады звёзд, и жгучий мороз сковывал снег, который блестел под лошадиными копытами как бриллиантовые россыпи. В июле и августе в Москве стояла нестерпимая жара. В зимнее время мне, молодому человеку, эта занесённая снегом страна казалась сказочным местом, где каждому суждено познать прелесть романтики и остроту приключений.
    И в то же время, я не переставал удивляться той пропасти, которая существовала между бедными и богатыми. Бедняки в Москве встречались на каждом шагу. На улицах было много жалких попрошаек и пьяниц, потерявших человеческий облик. Даже по американским стандартам роскошь и богатство затмевали. (Всё как сейчас. Прим. ред). Этому способствовало быстрое развитие промышленности. Русская индустриальная революция произошла позднее английской, но принесла огромные капиталы своим создателям. В частности, Москва стала центром быстро развивающейся текстильной промышленности. Первые работники заводов и фабрик были выходцами из крестьянства и ходили в сапогах, знакомые нам по фотографиям Сталина. Эти сапоги служили вместо кошелька: в них хранили заработанные рубли. В то время возвысился барон Кноп (Baron Knop), русско-немецкий миллионер, который ввозил английское оборудование и приглашал на работу специалистов из Ланкастера, способствуя развитию российской текстильной промышленности, как никто другой. ("Имена Морозова, Рябушинского, барона Кнопа были известны не только в России но и по всей Европе").

    Англичане, работавшие в России процветали. Занимая руководящие должности, они управляли фабриками и заводами, в то время как сыновья и внуки русских магнатов строили себе роскошные дворцы, путешествовали заграницей, нанимали известных художников для написания портретов своих жён и покровительствовали литературе и музыке. (Абсолютно иденитчная ситуация, что и сейчас. Прим. ред.) Так один богатый владелец текстильной фабрики «открыл» Шаляпина, который в то время работал бурлаком в артели на Волге, и дал ему возможность стать певцом и выступать в Москве. Другой фабрикант собрал знаменитую на весь мир коллекцию французских импрессионистов.

    (Художественную галерею Щукина, бывшего купца Первой гильдии и совладетеля текстильных фабрик, который собрал самую большую коллекцию современной французской живописи.
    (Братья Щукины, как и братья Третьяковы, Бахрушины, Морозовы, Мамонтовы – типичные русские криптоевреи, олигархи, меценаты исскуства http://analytics.ex.ru/cgi-bin/txtnscr.pl?node=187&txt=91<=1&sh=1. Дом Щукина в Большом Знаменском переулке, где располагалась галерея, был возведен еще в екатерининское время. После октябрьского переворота 5 ноября 1918 галерея была национализирована и весной 1919 открыта для посещения под названием "Первый музей новой западной живописи". С. И. Щукин сначала оставался при своем музее, выполняя обязанности директора, хранителя и экскурсовода. Развитие событий заставило его покинуть Россию и поселиться в Париже, где он прожил до самой смерти. "Музей новой западной живописи" в 1929 был слит с Морозовской коллекцией и перемещен на Пречистенку, в особняк, некогда принадлежавший И. А. Морозову. В 1948 музей был расформирован. Лучшие картины из бывшего Щукинского собрания находятся ныне в Эрмитаже и Государственном музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина. Наследники Сергея Ивановича оспаривают законность национализации. http://www.slovopedia.com/2/217/277387.html)

    Они почти не знали границ в своих прихотях, но развлекались преимущественно в своей среде и только в редких случаях давали званные обеды и ужины для других сословий. Немногие из владельцев фабрик и заводов могли говорить по-английски. Большинство из них и все крупные государственные чиновники разговаривали на французском языке, но в деловых кругах прекрасно изъяснялись по-немецки. Немецкий Консул являлся самой важной фигурой среди всех сотрудников иностранных посольств, а Генеральный Консул Германии был желанным гостем на любом званном приёме.
    В связи с таким положением дел работники иностранных представительств других стран занимали скромное место и почти не входили в контакт со своими собственными посольствами. Даже Великобритания не имела в Москве своего Генерального Консула. Майор Монтгомери Гров (Montgomery Grove), мой непосредственный начальник, стал первым Консулом британского Представительства в Москве. Само Представительство было открыто в 1889 году, и до 1901 года возглавлялось простым английским торговцем Артуром Медхорстом (Arthur Medhurst).
    Гров был тактичным и внимательным начальником с большим опытом жизни в России, но как большинство британских консулов того времени, он страдал от трёх неудобств: богатой и процветающей британской колонии; маленького оклада и мизерного бюджета, которого даже не хватало, чтобы нанять клерка; и долгов от предшественника. Во время Бурской войны с Медхорстом произошёл неприятный случай. Во время торжественного ужина, на котором присутствовали великий князь Сергей Александрович с великой княгиней Елизаветой Фёдоровной, молодой русский офицер, сидевший напротив Медхорста, поднял свой бокал и провозгласил тост: «За храбрых буров!». Это не было сделано демонстративно, и только несколько человек стали свидетелями сказанного, однако, Медхорст поднялся и покинул ужин. Происшествие вызвало много слухов. Великая княгиня Елизавета Фёдоровна, внучка английской королевы Виктории, потребовала сурового наказания для молодого офицера, так неосмотрительно высказавшегося в присутствии английского подданного. Спустя несколько лет, в 1905 году, великий князь Сергей Александрович был убит террористами. Великая княгиня Елизавета Фёдоровна отошла от светской жизни и посвятила остаток своей жизни, помогая несчастным и обездоленным. Она была зверски убита большевиками в 1918 году на Урале.
    Благодаря старанию и своим отменным манерам, Гров установил хорошие отношения со многими русскими аристократами и государственными служащими. Однако его скромные средства не позволяли вести богемную жизнь, и он проводил много времени в уединении.
    Несколько раз в году мне приходилось надевать форму, чтобы официально присутствовать на торжественных службах в соборе по поводу дней рождений, именин или панихид кого-нибудь из императорской семьи. Из окна Английского клуба (Бывший Музей Революции на ул Горького (Тверской). http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%90%D0%BD%D0%B3%D0%BB%D0%B8%D0%B9%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B9_%D0%BA%D0%BB%D1%83%D0%B1

    Английский клуб возобновил свою деятельность в 1996 году Почётный старшина Клуба Юрий Лужков: Images/Olmert_Iehuda _i_ Yuriy_Luzhkov-bratya.jpg . Прим. ред.)

    - в 1912 году я наблюдал торжественную процессию по случаю столетия Бородинского сражения, возглавляемую царём на гарцующем скакуне, и направлявшуюся в Кремль. Это было грандиозное зрелище, но подготовка к нему оказалось очень утомительной и затронуло даже Британское Консульство. За несколько недель до торжественного дня полиция докучала нам запросами о надёжности почти всех британских подданных, проживавших в радиусе одной мили от улиц, по которым проследует царь.
    Но такие события случались редко: в качестве Вице-консула я не был загружен работой, у меня оставалось много свободного времени, и я посвящал его своему самообразованию. После полудня я обычно уже был свободен.

    Москва 1912 года предоставляла широкие возможности для полезного и приятного время провождения. В царской России было намного больше свобод, чем сегодня в Советском Союзе. Все политические партии имели собственные газеты и подвергались лишь мягкой цензуре. Нежелательные статьи или параграфы аккуратно затушевывались. Но это мало помогало, потому что читатели быстро догадывались, что именно было вычеркнуто. Почти не было никаких ограничений. Проститутки открыто появлялись на улицах, в кафе и ресторанах. (Это, конечно, большое достижение. Прим. ред.) Напротив гостиницы «Националь» страшного вида попрошайки трясли порнографическими картинками прямо под вашим носом и назойливо следовали за вами до тех пор, пока вы не бросали им полтинник, только чтобы от них отвязаться. (Это тоже, конечно, большое социальное достижение, как и сейчас. Прим. ред.) По вечерам можно было попасть на балет, оперу или хороший спектакль. А когда театры закрывали свои двери, начиналась ночная жизнь: в ослепительно роскошных дворцах устраивались кутежи с актрисами, нередко заканчивающимися в далёком Петровском парке. (Это тоже, конечно, для олигархов было большое достижение как и сейчас. Прим. ред.).

    И под утро утомлённого пирушкой гуляку быстрые сани несли к дому, а морозный воздух отрезвлял и бодрил. Половина жителей Москвы вела ночной образ жизни. (Только половина половины гуляла, а другая половина половины их обслуживала. Прим. ред.) Много деловых сделок богатые купцы и фабриканты заключали под брызги шампанского и цыганское пение в ресторанах «Яр» и «Стрельна». (То есть Брус Локхарт был таким именно гулякой. Возможно, это было связано чисто с профессиональным интересом: знакомство, пьяные языки и т.п., шпионские дела. Прим. ред.)

    Бедняки же тянулись в кабаки, пропахшие лачуги, где упивались водкой до полной невменяемости. Правительство владело монополией на производство водки. (А сейчас нет. Прим. ред.) Бутылка самой дорогой водки стоила один шиллинг, а самая дешёвая, и на мой вкус – самая лучшая, шесть пенсов. На бутылках дорогой водки красовалась синяя этикетка, а на дешёвой – красная!

    (До 1971 года в английском фунте было 20 шиллингов и 12 пенсов в шиллинге, то есть 240 пенсов в фунте http://en.wikipedia.org/wiki/British_shilling_coin Сейчас Английский фунт - это около 1.7 американских доллара http://www.x-rates.com/calculator.html. Таким образом самая дорогая водка в России стоила в 1913 году 1,7 доллара разделить на двадцать; то есть 0.17 доллара и ещё пополам = 0.09 доллара. И теперь помножить на курс обмена рубля. Возьмём "30". 30 помножить на 0.09 =2.7 копейки за самую дорогую бутылку водки в России в 1913 году. А самая лучшая, на вкус Бруса Локкарта ещё в 12 раз дешевле, то есть самая "вкусная" бутылка водки в 1912 году в России стоила четверть копейки. То есть дороговизны водки для гоев не было никогда. Прим. ред.)

    Ночная жизнь Москвы не у всех иностранцев вызывала восторг. Генерал Картон де Виарт (Сarton de Wiart), имевший за плечами большой военный опыт, считал это самым скучным развлечением. У него сложилось впечатление, как-то поделился он со мной, что верхом наслаждения для русского считается просиживание ночами в ресторанах и поглощение нескольких бутылок шампанского под цыганское пение. При этом он томно заглядывает в глаза хорошенькой женщине, которая заставляет его быстро опустошить кошелёк, а в шесть часов утра впадает в меланхолию, увидев её уходящей с другим мужчиной. Однако, генерал Картон де Виарт – поклонник поляков. С другой стороны, Морис Баринг (Maurice Baring) любил цыганские песни, а, уходя на ночные гуляния, на всякий случай прикреплял булавкой к меховому воротнику записку со своим адресом. И это было правильно. Провести ночь с цыганами в жарком и душном помещении, а затем выйти на тридцатиградусный мороз…. Не всякий мог вынести таких перепадов.
    Конечно, в словах Картона де Виарта имелась доля истины. Но я был на стороне Мориса Баринга и цыган, которые так самозабвенно умели петь и танцевать. Теперь я понимаю, что по счастливой случайности я избежал тех несчастий, которые постигли многих моих русских друзей, одурманенных цыганским пением и шампанским. Три обстоятельства помогли мне окончательно не покатиться по наклонной плоскости: недостаток средств, игра в футбол с русскими рабочими и знакомство с семьёй Эртелей (Ertel). Моя зарплата Вице-консула составляла триста пятьдесят английских фунтов стерлингов в год.

    В первую неделю после своего приезда в Москву я познакомился с молодым русским, сыном богатого фабриканта, который за одну только ночь потратил сумму, больше чем мой годовой доход, на кутёж с цыганами.
    Я умел играть в футбол. В первый же вечер после прибытия я встретил Гарри Чарнока (Harry Charnock), специалиста по текстильной промышленности, давно жившего в России. Гарри был управляющим на фабрике Викулы Еличеевича Морозова (Викулой Елисеевичем Морозовым учреждено «Товарищество мануфактур Викулы Морозова с сыновьями в местечке Никольское Покровского уезда Владимирской губернии»), и страстно верил в воспитательную силу футбола для русских рабочих, которые имели обыкновение проводить свои воскресные дни в пьянстве и политических спорах. (Ровно как и сейчас. прим ред.) Он уговорил меня играть за футбольную команду его фабрики. В Орехово-Зуево, заводском городке в сорока милях от Москвы, имелось прекрасно оборудованное поле, и тысячи рабочих собирались «поболеть» за свою команду. В то время «Морозовцы» считались лучшей в России футбольной командой, и я до сих пор храню свою золотую медаль Чемпионата Московской Лиги 1912 года. Эта медаль – одна из немногих вещей, сохранившихся у меня с того далёкого времени. Команда состояла из четырёх русских, четырёх англичан и одного шотландца, то есть меня. Ведущими игроками были Билли Чарнок (Billy Charnock), младший брат управляющего фабрикой, и русский полузащитник Акимов. В команде царил дух стремления к победе. Английские болельщики могли бы поучиться той поддержке и тому энтузиазму, которые мы ощущали со стороны зрителей.
    В своё время Сталин назовёт футбол игрой, придуманной в России. На самом деле, с футболом Россию познакомили англичане, а команда «Морозовцы» была прототипом популярной в наше время команды «Динамо», конечно, уровень игры тогда был ниже. Незадолго до начала Первой Мировой войны футбольная команда лондонских студентов провела серию игр с одиннадцатью московскими командами, и москвичи сражались на равных. Как минимум двое из тех студентов стали известными людьми в наши дни. Это Локтон (J.H. Lockton) – футболист и игрок в крикет и Годфрей Инс (Godfrey Ince http://en.wikipedia.org/wiki/Godfrey_Ince ), сейчас Сэр Годфрей, заместитель Министра Труда. Гарри Чарнок всегда был убеждён, что если бы русских рабочих познакомили с футболом лет на двадцать пять пораньше, то история России могла бы быть другой. И это не звучит абсурдно, если задуматься. К 1914 году царь ввёл новый пост – Министр спорта, я думаю, первый в истории. К сожалению, как и всё в стране, где очень многое откладывается на завтра, это было запоздалым решением.


    Москва, оставаясь русским городом, могла предложить много современных дорогих товаров иностранного производства. Французы занимали ведущее место в производстве кондитерских изделий. Даже во Франции я не видел такого изобилия тортов и шоколада. Три ведущие французские фирмы, которые попутно занимались производством духов и мыла, владели элегантными кафе, которые охотно посещала московская элита. Жёны богатых фабрикантов, актрисы и балерины за чашечкой кофе обсуждали последние моды или, что более вероятно, ворковали со своими поклонниками. Англичане, как я уже упоминал, играли большую роль в развитии промышленности. Немцы, занятые практически в каждой области, монополизировали торговлю музыкальными инструментами и нотами.
    Англия и Шотландия были представлены больше количественно, чем качественно, но качество преобладало в лучших районах города. К Большому Театру примыкал знаменитый английский магазин «Мюр и Мерилиз» (Muir & Mirrielees), первый и единственный "Хэрродс" (Harrods http://en.wikipedia.org/wiki/Harrods ) в России (Современный ЦУМ рядом с Большим театром http://timeseller.ru/netcat_files/Image/1%28176%29.gif) .

    На Кузнецком мосту находился магазин Шанкс (Shanks), где по баснословным ценам продавались предметы роскоши. Олмер Моде (Aylmer Maude http://en.wikipedia.org/wiki/Aylmer_Maude), биограф Льва Толстого, служил в нём приказчиком, пока не женился на хозяйке. Ещё большей известностью пользовался концерн William Miller & Co., чья деятельность охватывала всю страну. Он зародился как деловой партнёр по импорту угля и сельди, а со временем вырос до независимого огромного концерна. Хотя главное управление находилось в Санкт-Петербурге, в Москве концерну принадлежали большая фабрика по производству сладкой минеральной воды и самый крупный в стране стеариновый завод. Помимо другой продукции этот завод производил стеариновые свечи, без которых не обходилась ни одна церковная служба.
    В 1912 году главным держателем акций концерна "William Miller & Со." являлся Казалет (W.M. Cazalet), (Типичный русский криптоалиен. Прим. ред.) - отец двух известных спортсменов Виктора и Петера Казалетов, и миссис Тельма Казалет-Кеир (Thelma Cazalet-Keir http://en.wikipedia.org/wiki/Thelma_Cazalet-Keir) - бывший член Парламента и активная интернациональная феминистка. В то время мистер Казалет был мультимиллионером (Русским олигархом. Прим. ред.) . Даже после революции, которая разорила все иностранные капиталовложения в России, он продолжал иметь достаточно средств, чтобы содержать богатый дом в Кенте, заниматься разведением скакунов и поставлять их на лошадиные бега. Дети мистера Казалета выросли в Англии. Я хорошо знал его сына Виктора http://en.wikipedia.org/wiki/Victor_Cazalet , который часто приезжал в Россию и неплохо говорил по-русски. К сожалению он погиб над Гибралтаром в Первую Мировую войну, когда был сбит его аэроплан. В Москве у них вплоть до самой революции жили какие-то родственники.
    Два с половиной года до Первой Мировой войны оказались самыми беззаботными в моей жизни в России. Я был слишком молод и недостаточно серьёзен, чтобы забивать свою голову мыслями о грядущей войне и последующей революции. Я наслаждался жизнью, которая после путешествия на Малайский архипелаг и даже кругосветного путешествия казалась мне более экзотичной, чем на Востоке, и более насыщенной, чем в Новом Свете. Что-то в этом было хорошее, что-то плохое. То время ушло безвозвратно, и с каждым месяцем нас, иностранцев, познавших той жизни, становится меньше и меньше.


    Глава 2.


    Предисловие к революции.

     

    Моему познанию России я обязан семье Эртелей (Ertel), с которой меня связывает полтора года тесного общения. Поскольку по своим должностным обязанностям я должен был читать, писать и печатать по-русски, то Монтгомери Гров (английский Консул в Москве) рекомендовал меня мадам Эртель, вдове Александра Эртеля, знаменитого писателя романов и друга Льва Толстого. Ей принадлежала большая квартира в современном доме недалеко от Кремля. Здесь я поселился в январе 1912 года и вскоре почувствовал себя как в родной семье. Окна моей комнаты выходили на оживлённую улицу. Прямо напротив возвышалась церковь с лазурными куполами, а вдали дымили трубы замоскворецких заводов. В Замоскворечье жили пролетарии, с которыми мне пришлось тесно столкнуться, когда после революции они стали хозяевами нового Советского общества.
    Мадам Эртель оказалась замечательным педагогом и большим знатоком русской литературы и русской жизни. Она не только ежедневно занималась со мной, но и относилась ко мне как к члену семьи. Через неё мне удалось познакомиться со многими представителями московской интеллигенции, как оказалось, интересной составной частью московской жизни. По мере роста моих знаний, расширялся и круг моего общения: писатели, художники, музыканты, актёры, врачи и университетские профессора. Они все были либо либералами, либо социалистами и как один ратовали за парламентскую демократию. (Но все они были интернациональными криптоиверами. Прим. ред.)
    В то время интеллигенция переживала период депрессии. Революции 1905-1906 годов потерпела поражение. Многие из них принимали в ней самое активное участие, и все они сочувствовали ей. Подавив революцию, царское правительство отказалось от ряда реформ, которые были введены в качестве уступки в то тревожное время. Озлобленные и потерянные интеллигенты страдали теперь от отчаяния, что нашло отражение в искусстве и литературе того времени. Возник период так называемого "декадентства" ("Разложения"). Идеализмом больше не увлекались. Считалось, что без иностранной интервенции вопрос о революции в России ставить бессмысленно. (Видите, предмет постоянной мечты криптоеврейской интеллигенции в России - иностранная интервенция! Прим. ред.) Интеллигенция готовилась в условиях долгих лет реакции к скрупулезному копанию в себе. Настроение того времени лучше всего иллюстрирует высказывание Чехова: «В природе уродливая личинка становится восхитительной бабочкой. С человеком происходит наоборот: чудесная бабочка превращается в уродливую личинку».
    Поскольку дело касалось политики, можно было понять пессимизм интеллигенции. Годами они несли людям культуру и прививали образование, подготавливали их к мысли о необходимости реформ и парламентской форме управления государством. Их деятельность почти никогда не поддерживалась аристократией, которая разделяла мнение Обер-прокурора Священного Синода Победоносцева: «Чем безграмотнее население, тем легче им управлять». (То есть разногласия в среде криаптоалиенов касались только методов управления гойским стадом. Прим. ред.)

    Царское правительство всегда следовало этому принципу, отступая от него только в самых крайних случаях, но, обретя силу, зажимало интеллигенцию с помощью цензуры и ограничений. Очень немногие из великих русских писателей не испытывали этих трудностей. В то время реакция опять оказалась на коне, и по-прежнему семьдесят пять процентов населения Советской России оставалось неграмотным. Им выпал трудный жребий.
    В 1912 году мне довелось наблюдать празднование полувекового юбилея по поводу отмены крепостного права. Газеты печатали множество статей по поводу земельной реформы, но уличных демонстраций не было. Вопрос о земельной реформе, которая была ключевым параграфом в программе всех оппозиционных партий, назрел остро. С 1862 года численность крестьян увеличилась вдвое, а площадь земель, переданная им при освобождении от крепостной повинности, осталась той же. Интеллигенция ничем помочь не могла (Криптоеврейская русскоязычная интеллигенция меньше всего думала о том, чтобы помочь гойскому крестьянину. Прим. ред.) . Ленин, хотя и примет в будущем услуги тех представителей интеллигенции, которые безоговорочно признают власть большевиков, критиковал их за «буржуазный менталитет».
    Хотя марксистская доктрина и повесила на интеллигентов буржуазный ярлык, они не имели ничего общего с буржуазией Западной Европы. Правительство не допускало их в политическую жизнь, тем не менее, они держали руку на пульсе страны. Чрезвычайно серьёзные и прекрасно образованные, эти люди ночи напролёт вели бесконечные дискуссии. Их разговоры касались искусства, науки и всех аспектов человеческой жизни. Запрещённых тем не было. Самоубийство и секс обсуждались также обстоятельно, как и погода или состояние урожая. Они редко опускались до обсуждения тех или иных слухов. Их интересовали только политические скандалы. Не обременённые моральными принципами, они презирали ханжество. Превознося политические свободы, им в то же время не нравилось английское лицемерие, а лорд Байрон (Byron) "The bisexual Lord Byron treated many of his homosexual love affairs in his poetry" - "Двуполый "Лорд Байрон" описывал многих своих любовников в своих стихах": www.glbtq.com/literature/byron_gg.html, "Lord Byron's life of bling, booze and groupie sex" - "Жизнь Лорда Байрона полная любви к бриллиантам, пьянству и групповому сексу" www.thesun.co.uk/sol/homepage/news/article1562391.ece. "Лорд Байрон" - настоящее имя http://en.wikipedia.org/wiki/File:Lord_Byron_coloured_drawing.png - настоящее имя George Gordon. Его дядя имел прозвище "wicked" Lord Byron - "аморальный лорд" http://en.wikipedia.org/wiki/William_Byron,_5th_Baron_Byron - так что Жора весь в дядю. А это его мама - Ента с Молдаванки: http://en.wikipedia.org/wiki/File:Byronmother.jpg Так что у Жоры Гордона была плохая наследственость. Прим. Ред. )

    -- и Оскар Уайльд (Oscar Wilde http://en.wikipedia.org/wiki/Oscar_Wilde) (Английские гомосексалисты в законе и неутомимые пропагандисты этого дела. Прим. ред.) считались гениями, непонятыми и незаслуженно подвергнутыми гонениям со стороны англичан. (То есть пресловутые "русские интеллигенты" во много были такие же гомосексуалисты. Прим. ред.)

    Мне запомнилось, с каким уничтожающим презрением отозвался мягкий и кроткий Стравинский (Вот этот криптоеврей - композитор: http://en.wikipedia.org/wiki/File:Igor_Stravinsky_LOC_32392u.jpg ) на запрещение пьесы Уайльда «Как важно быть серьёзным» в исполнении английской труппы в день ареста Оскара Уальда в Англии. Только благодаря гонению на Уайльда - в России его вознесли на такую высоту в мировой литературе, которую он нисколько и не заслуживает. В Москве 1912 года его пьесы давались постоянно, а его работы, с восторгом переведённые на русский язык, можно было купить за несколько копеек. В 1951 году, вероятно по тем же причинам, он разделили с самим Шекспиром честь быть единственными английскими драматургами, чьи пьесы Сталин разрешил к постановке в московских театрах. (Сталин к этому разрешению не имеет никакого отношения. Это советская театральная элита всегда обожала гомосексуалистов и сейчас это обожание выплеснулось как вскрышийся гнойник. Прим. ред.)


    С моей стороны было бы неправильным изображать интеллигенцию в мрачных тонах, озабоченную только собственными проблемами. Они обладали присущим всем русским чувством юмора, смеялись над удачной шуткой и ценили остроумие, особенно, если это касалось критики правительства. Их любимые «Русские ведомости» в то время являлась самой лучшей газетой в мире, вероятно, по той причине, что её издатели были ловкими «очковтирателями» и вводили в заблуждение цензоров изобилием литературных метафор. Ни при каких обстоятельствах нельзя приписывать русским интеллектуалам качества исхудавших и голодных аскетов. (Это точно. Прим ред.) Наоборот, большинство из них объедалось и напивалось на Масленицу, а на Пасху они соревновались друг с другом, кто больше проглотит блинов с икрой и выпьет больше водки. (Сегодняшние русские криптоевреи такие же. Прим. ред.)
    Русские, как ни одна раса в мире, обладают редкой добродетельностью. Почти в каждой семье имелся приживальщик, промотавший своё состояние или проигравший его за карточным столом. К нему относились как к члену семьи, а не как к «бедному родственнику». Если я интересовался, что «такой-то такой» делает, то ответ был всегда одинаков: «Ах, этот дорогой Николай Николаевич, он такой добрый и отзывчивый. Когда у него водились деньги, он помог стольким людям». Действительно, большинству русским присуще врождённое сострадание к людям. Когда у них водятся деньги, они готовы ими поделиться. Когда деньги кончаются, они запросто просят взаймы. У русских даже есть особое выражение: «Широкая натура». Что касается интеллигенции, то их высокой образованности и интересу к жизни были чужды интеллектуальный и социальный снобизм. Поскольку образование было доступно далеко не всем, его уровень оказался очень высоким. Поэтому книжные лавки были заполнены самой лучшей мировой литературой. Людям с университетским образованием не нужны дешёвые бульварные романы и примитивные детективные истории. В царской России события и явления подвергались серьёзному анализу, и погони за сенсациями не приветствовались. Думаю, что те дешёвые книжки, которыми заполнены английские библиотеки, и которыми сейчас на досуге зачитываются англичане, даже не могли появиться в Санкт-Петербурге и Москве той поры. (А сейчас только их и читают. Прим. ред.) Русской интеллигенции есть, в чём повиниться: кто-то много пил, кто-то безудержно предавался кутежам. Но, тем не менее, искусство и наука всегда для них стояли на первом месте.
    Мне нравились эти обаятельные интеллектуалы, чьи разговоры часто были выше моего понимания, опровергавшие известное изречение Пушкина о русской лени и отсутствии любознательности. Хотя они свободно касались любой области, но были у них и очевидные слабости. Интеллигенты никогда не шли на компромисс, и по этой причине их споры носили характер приятной беседы, всегда заканчивающиеся ничем. Они могли организовать театр, и за отсутствием политических идеалов, героями их пьес становились актёры и писатели. В обыденной жизни их отличала непрактичность. Их мог бы привести в восторг знаменитый призыв мистера Черчилля «Действуй сегодня!», но следовать этому призыву было выше их сил. Мне всегда казалось, что, если самого выдающегося из них назначить на должность хотя бы почтмейстера в какой-нибудь деревушке, через неделю там наступит полная неразбериха. Тем не менее, мне трудно представить такое талантливое и такое образованное скопление людей в какой-нибудь другой стране того времени. Оглядываясь назад, я с благодарностью понимаю, они оказали большое влияние на формирование моего характера и жизненных принципов.
    В семье Эртелей в России я много слышал о молодом капитане Вавелле (Wavell http://en.wikipedia.org/wiki/Wavell ), который был лучшим учеником мадам Эртель, и с которым я столкнулся через две недели. (В 1911 году Вавелл год был военным наблюдателем (разведчиком) в России и учил русский язык. В октябре 1916 года они уже был подполковником и направлен военной разведкой в русскую армию на Кавказ. В 1917 году, в критический момент оккупации англичанами Палестины, был переведён в Палестину к генералу Алленби (Английский криптоеврей: http://en.wikipedia.org/wiki/Edmund_Allenby,_1st_Viscount_Allenby чьим именем сейчас названа улица в Тель Авиве. Прим. пер.)

    Спокойный, собранный и очень серьёзный, Вавелл тщательно изучал русский язык и заучивал наизусть целые страницы из произведений Пушкина и других русских поэтов. Меня поражала эта его способность. Мадам Эртель постоянно подчёркивала важность заучивания стихов для изучения иностранного языка и заставляла меня следовать примеру Вавелла, который уже блестяще выдержал экзамен на звание военного переводчика. Он сделал хорошую карьеру в России и всегда поддерживал связь с семьёй Эртелей. Один из последних разговоров с ним состоялся во время Второй Мировой войны, когда он позвонил по телефону и сказал, что хотел бы встретиться со мной. Тогда его назначили на пост Наместника английского Короля в Индии, но он ещё не приступил к должности. Я подумал, что ему хотелось бы обсудить со мной некоторые политические проблемы, и, не зная ничего об Индии, чувствовал себя неловко. Оказалось, его интересовали Эртели. Я рассказал ему, что мадам Эртель давно умерла, а её две дочери жили в Лондоне, а старшая из них, Наталия Дуддингтон (Duddington) зарекомендовала себя как прекрасный переводчик русских романов. Я сообщил адрес сестёр, и он, несмотря на свою занятость, навестил их.


    * * *

    1913 год принёс в мою жизнь большую перемену. Наше московское Консульство было преобразовано в Генеральное Консульство, мы переехали в новое помещение, и у нас в штате появились клерки и секретари-машинистки. Клив Бейлей (Clive Bayley), мой новый начальник, оказался отличным организатором и приверженцем аккуратной и эффективной работы. В свободное от работы время он важно нацеплял монокль и становился душой любой компании, зная большое количество забавных историй. Он твёрдо верил в необходимость поддерживать престиж Великобритании и не боялся ради этого тратить собственные средства. Высокопоставленные москвичи любили «коктейли» и обеды, которые устраивал Бейлей, и щедро откликались на его гостеприимство. Мне выпала счастливая возможность учиться у человека, умудрённого опытом, как завоёвывать друзей, отстаивать своё мнение, входить на равных в переписку с нашим посольством и сохранять независимость. Ему я обязан своими знаниями о работе в Консульстве и новыми знакомствами.
    Приобретённый опыт очень помог мне с началом Первой Мировой войны. Известие о войне было встречено в России с необычайным энтузиастом и чрезвычайным оптимизмом. Мобилизация шла ровно. Солдаты, приветствуемые толпами народа, с песнями шествовали на вокзалы, чтобы отправиться на фронт. Если бы в тот момент прилетели марсиане, у них бы создалось впечатление, что в России живут одни патриоты, объединённые преданностью Царю-батюшке. Многие иностранные подданные, кому в то время довелось побывать в России, именно так и думали. Первые успехи Русской армии только усиливали энтузиазм.
    Весной 1915 года на меня свалились новые обязанности. Клив Бейлей серьёзно заболел, и ему предстояла операция в Англии. Во время его выздоровления он был назначен Генеральным Консулом в Нью-Йорк, и мне предстояло занять должность московского Генерального Консула. Это событие совпало по времени с большими неудачами и поражением русских на фронте из-за нехватки артиллерии и снарядов. Царское правительство пыталось самостоятельно выиграть войну, не привлекая к помощи оппозиционные круги. В результате нарушился механизм снабжения. (Саботаж поставки вооружения фирмой Виккерс и ей представителя Базиля Захарова. Прим. ред.) Настроение в Москве, ставшей к тому времени патриотической столицей России, заметно изменился. Энтузиазм уступил место озлоблению.
    Одной из моих обязанностей в качестве Генерального Консула было составление отчёта о том, какой эффект оказала война на людскую мораль. Я завершил эту работу 4 августа 1915 года. В тот же день была взята Варшава. Мой отчёт выглядел пессимистично. Многие мои русские знакомые уже считали, что война закончится революцией. Я разделял это мнение. В то время начались мои периодические поездки в Петроград (так стал называться Санкт-Петербург) для встреч с Сэром Джоржем Бухананом (George Buchanan), нашим Послом http://en.wikipedia.org/wiki/George_Buchanan_%28diplomat%29. Он оказал мне тёплый приём и похвалил отчёт. Но Леди Буханан и большинство сотрудников Британского Посольства видели во мне только мрачного пессимиста.
    С самого начала войны я начал вести дневник. Это вошло в привычку, которую я сохранил до настоящего времени. Первые записи делались нерегулярно, но всё же они проливают свет на некоторые события и отражают черты моего характера. Перечитывая дневник сегодня, мне стыдно признавать, что опыт у меня тогда почти отсутствовал, я был непоследовательным и по молодости лет даже нахально самоуверенный. Я записывал и говорил то, что я чувствовал, уверенный в правоте собственного предвидения. Тогда я не знал дипломатии и политики. До тех пор мой интерес ограничивался театром. С наступлением войны мне пришлось знакомиться с политикой, которая захватила всё моё существование, и я высказывал свои мнения уверенно и напористо, что так свойственно молодости. Неудивительно, что мне пришлось испортить отношения со многими людьми, и у меня появились враги. И всё же этот наивный дневник показывает, как много мне приходилось работать, недосыпать, чтобы встречаться с либералами, социал-революционерами и меньшевиками в Москве, и ещё выкраивать время на посещение театров. Чтобы сводить концы с концами, я начал писать короткие заметки о русской жизни. Сейчас я думаю о моей энергии в молодости с восхищением и ностальгическим сожалением.
    В годы войны русские удивили меня непостоянством своего темперамента, который постоянно колебался от экстремального оптимизма до глубокого пессимизма. Самым ярким примером служил замечательный Ликиардопулос (Lykiardopolos), секретарь Московского Художественного театра (МХАТ) и страстный англофил (Греческий еврей, типа Гаврилы Попова. Прим. ред.). Он был не только талантливым журналистом, но и знал много языков, включая греческий. А когда мне разрешили организовать в Москве небольшое бюро пропаганды, он вызвался мне помогать и фактически стал единственным моим сотрудником. Это был мой первый опыт в вопросах пропаганды, и расходы по содержанию бюро в год не превысило тысячи фунтов стерлингов. Незадолго до этого Лики, как мы его называли, вернулся из поездки по Швеции и был уверен, что Германия непобедима. Позднее, когда Россия начала нести потери, я поручил ему поездку в Германию с греческим паспортом. Он вернулся, потрясённый упадком германской экономики и снижением уровня жизни немецкого народа. Теперь он считал, что война закончится революцией, но не в России, а в Германии. Незначительные успехи Русской армии приводили его в восторг. В случае отступления русских он впадал в глубокое уныние. Такая смена настроений была характерна для большинства русских. Конечно, имелись и исключения, такие как Михаил Челноков, депутат Государственной Думы, московский городской голова. Он ещё возглавлял Союз русских городов, который вместе с Земским Союзом проделывал огромную работу по снабжению армии после того, как великий князь Николай Николаевич настоял на том, чтобы общественные организации, наконец-то, оказали содействие Военному Министру. Челноков, с которым я подружился, относился к тому типу русских людей, которые в любых обстоятельствах сохраняют выдержку и хладнокровие. Во время войны он постоянно рассказывал мне о нарастающих проблемах между демократами и реакционерами. (Во время войны постояно рассказывать что-то английскому разведчику - для этого надо быть конечно "патриотом". К несчастью этот "патриот" был ещё депутат Думы и московский городской голова и Председатель Союза русских городов! Типичный интеллигентный еврей: http://www.hrono.ru/biograf/bio_ch/chelnokov_mv.html Прим. ред.).

    Грубо говоря, это был конфликт между Москвой и Петроградом. Москва была настроена патриотично и стояла за поддержку англичан, считая, что настоящую победу Россия одержит только при таком правительстве, которому полностью доверяет народ. Петроград опасался длительной войны, которая может спровоцировать революцию, и поэтому его позиция была оборонительной и прогерманской. Эту позицию ещё можно назвать анти-английской, поскольку в Петрограде распространялись слухи, что Англия будет драться, пока не погибнет последний русский солдат. Эти же слухи широко муссировало Советское правительство в годы Второй Мировой войны. Конфликт между двумя крупнейшими городами России продолжался до Первой (Февральской) революции. Она произошла в марте (по старому стилю) 1917 года, а прелюдией к ней было взятие Варшавы 4 августа 1915 года. За тот период времени Царь закрыл работу Думы, сменил несколько министров и вместо непопулярного Главнокомандующего великого князя Николая Николаевича заступил на его пост. Приняв командование Русской армии на себя, Царь тем самым подписал свой приговор. За те восемнадцать месяцев русские познали множество поражений и одержали только несколько побед. Вера в скорую победу улетучилась. В тот период времени Император большую часть времени проводил в Ставке, а Распутину приписывалось усиливающееся влияние на Императрицу. Москва наполнялась беженцами и ранеными, чьи рассказы только усиливали пессимизм. Продовольствие исчезало. Сверх того, распространялись самые невероятные слухи, создавая напряжённую атмосферу в обществе, которую так давно ждали разрушительные элементы. Хотя большинство большевистских лидеров находилось в эмиграции или ссылках, имелось достаточно других оппозиционеров, готовых выполнить ленинский приказ и превратить империалистическую войну в гражданскую. Забастовки на фабриках и заводах участились и носили более угрожающий характер. Новые попытки мобилизации стали приводить к беспорядкам и хулиганству. Усмирить недовольных можно было только грубой силой. Забастовщиков расстреливали или разгоняли нагайками. Однажды вечером я услышал стрельбу, доносившуюся с улицы, и побежал к окну. На Тверской происходили беспорядки, и когда я смешался с толпой, казаки и полиция начали теснить людей на бульвар и прилегавшие улицы. Оказалось, что полиция пыталась арестовать пьяного солдата. Какие-то студенты кинулись ему на подмогу. Быстро собралась толпа любопытных, и полиция потеряла контроль над происходящим. Вызвали казаков, они открыли пальбу. Пять человек было убито, десятеро раненых. Арестовали несколько офицеров, пытавшихся защитить пьяного солдата от полиции. Происходили забастовки и демонстрации против закрытия Думы. Я направился за разъяснениями к генералу Климовичу в местный округ http://www.hrono.ru/biograf/bio_k/klimovich.html . Он заверил меня, что опасаться нечего, демонстрации и забастовки не носят серьёзного характера, и если бы их пресекли в самом начале, то ничего бы и не было. Он считал, что проблема лежала в нерешительности министров, и надеялся на новый созыв Думы. Новая Дума, по его мнению, отвлечёт Прогрессивный Блок на разговоры, а как только они начнут разговаривать, то погрязнут в спорах. Прогрессисты, заметил он с уверенностью, лишены мужества.
    Тогда многие чиновники считали, что полиция и высшие начальники вполне способны покончить с беспорядками. Надо заметить, что российская судебная система была способна закрыть глаза на преступления, в которых замешаны полиция или важное должностное лицо. В апреле 1916 года в Москве слушалось дело, которое возмутило даже невозмутимых русских. Помощник Начальника полиции в Варшаве влюбился в жену офицера, который ушёл на фронт. После взятия Варшавы этот помощник Начальника Варшавской полиции увёз даму в Москву и зажил с ней в собственной квартире. Муж этой дамы получил отпуск и приехал в Москву. Друзья уже успели сообщить ему, что произошло, и он направился на ту квартиру. Не слушая объяснения прислуги, что дома никого нет, он ворвался в квартиру и добрался до запертой двери спальни. Помощник Начальника Полиции сделал несколько выстрелов сквозь дверь и убил безоружного офицера. Его арестовали по обвинению в убийстве, но суд вынес оправдательный приговор. Этот случай не прибавил популярности полиции. Ненависть к полицейским усиливалась ещё и тем, что они не призывались на военную службу и не отправлялись на фронт.
    Патриоты на фронте и в тылу делали всё возможное, чтобы подавить революционные требования и предотвратить подписание позорного мира. Их целью была война до победного конца. Но все их старания подтачивались растерянностью и нерешительностью командного состава. Ещё в январе 1916 года генерал Алексеев http://www.hrono.ru/biograf/alexeev.html , один из самых опытных и талантливых русских генералов, признался Челнокову: «С Императором всё в порядке. Проблема в том, что всё его окружение состоит из мерзавцев». Но Император не был «в порядке». Бесспорно, его намерения были самые искренние, но как любая слабая личность, он терялся в сложных ситуациях, когда возникала необходимость действовать твёрдо и решительно. Земельная реформа могла бы сильно укрепить его авторитет, поскольку девяносто процентов солдат были выходцами из крестьян. Но земельная реформа рассматривалась как уступка либералам, и поэтому не входила в интересы окружения Императора. Более того, Император находился под сильным влиянием жены, Императрицы Александры Фёдоровны, а ещё до переломного 1915 года за ней прочно укрепилось прозвище «немка». Неспособный управлять страной и не хотевший подписывать позорного мира, Николай Второй продолжал войну, которая становилась всё более непопулярной. И задолго до финальной трагедии Император потерял преданность и поддержку своего народа.


    Революция в марте 1917 года (по новому стилю – Февральская революция) оказалась для меня неожиданностью, но не потому, что я не ожидал её, а потому, что начало ее, было типично русским: бестолковым и сумбурным. Отсутствовала организованность. Царь опять распустил Думу. Одновременно в Петрограде возникли перебои со снабжением хлеба, и полиция снова применила оружие, чтобы утихомирить возмущённые народные массы. В понедельник 12 марта рабочие вышли на улицы. Дума продолжала заседать, игнорируя указ Царя. Войска перешли на сторону рабочих. Власть рассыпалась как карточный домик. Самопроизвольно вспыхнула революция.
    Новости быстро достигли Москвы, и уже вечером во вторник 13 марта здесь тоже вспыхнули волнения. В среду выдался чрезвычайно холодный день, и я даже был рад пробираться через кричащую толпу к дому градоначальника в поисках Челнокова. Но его нигде не было. Огромное здание оказалось набитым рабочими, прибывшими сюда прошлым вечером, и в душных помещениях стоял нестерпимый запах человеческого пота. Меня принял доктор В.В. Руднев, - В 1917 председатель Московского комитета ПСР. С июля 1917 года московский городской голова. (Чистый еврей: http://www.hrono.ru/biograf/rudnevvv.html ), который заверил меня, что кровопролития удалось избежать, и всё находится под контролем. Это походило на правду. Толпы народа на улицах города вели себя мирно, и беспорядков не наблюдалось. Один факт не вызывал сомнения: Прогрессивные либералы и социалисты принимали самое активное участие в революционных событиях, но эсеры и меньшевики контролировали ситуацию. Вскоре станет ясным, что они не собирались делиться властью. В Петрограде утром в четверг было сформировано новое Правительство, получившее название Временного. Москва прислала своих представителей, в том числе - князя Львова, назначенным новым Премьер-министром. На бумаге всё выглядело солидно, новый Кабинет обещал продолжать войну до победного конца. К сожалению, у нового Правительства появились конкуренты – Советы, которые как грибы выросли в Москве и Петрограде. Буржуазия поддерживала Временное правительство, рабочие стояли за Советы, и почти немедленно началась борьба за власть. За три дня Россия шагнула от столетнего деспотизма до неограниченных свобод. В первую неделю на улицах появилась газеты социалистов и большевиков, а в первом номере «Социал-демократ», московском органе партии большевиков, напечатали призыв к немедленному прекращению войны. Второй номер газеты содержал грубые нападки на Англию. По всей России выпускали на свободу политических заключённых (прим.: И не только политических). После пяти лет ссылки в Сибири, спешно вернулся Сталин. По требованию Временного правительства британское судно переправило Троцкого из Канады в Петроград. Чуть позже, Германское правительство, стремившееся изнутри подорвать Россию, в знаменитом запломбированном вагоне перевезло Ленина через Германию в Петроград, чтобы дать ему возможность сбить с толку народ своими догмами «Вся власть Советам!» и «Превратим войну империалистическую в войну гражданскую!».
    В создавшейся неразберихи Временное правительство во главе с князем Львовым (Потрясающий еврей: http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A4%D0%B0%D0%B9%D0%BB:Georgy_Lvov_LOC_3c35383u.jpg - Прим. ред.)
    ушло в отставку. На его место пришёл Кабинет Министров, возглавляемый Александром Керенским (Ещё один криптоеврей. На фото в центре. 1938 год: http://en.wikipedia.org/wiki/File:Alexander_Kerensky_LOC_hec_24467.jpg Прим. ред.) , который в то время был очень популярен в народе и поддерживался буржуазией. Все шесть месяцев пребывания у власти Керенский боролся против оппозиции и анархии, но его стремления с самого начала были обречены на провал. Его бы ждала удача только при одном условии: если бы Керенскому удалось заключить сепаратный мир, большевистской революции могло бы и не быть. В то время Франция и Англия вели бои с лучшими силами Германской армии, и выход России из войны для них был просто немыслимым. Связанные союзническим договором, они заставили Керенского продолжать войну. Как патриот и человек чести, он не мог не уступить этим требованиям, и тем самым совершил политическое самоубийство. Один забавный эпизод хорошо иллюстрирует слабость правительства Керенского. В июле 1917 года большевики сделали первую попытку сбросить Керенского. Она обернулась неудачей, и Троцкий, всегда оказывающийся в центре событий, был арестован. Начальником Петроградской полиции в то время являлся близкий друг Керенского Пинхас Рутенберг http://www.peoples.ru/finans/undertake/rutenberg/, (это на момент-то революции! Прим ред.) известный своей последующей деятельностью по созданию еврейского государства в Палестине. Рутенберг был решительным и крепким мужчиной. Одиннадцать лет назад по заданию эсеров он покончил с провокатором - Отцом Гапоном (Ещё один криптоеврей: http://en.wikipedia.org/wiki/Gapon ). Рутенберг застрелили Гапона в общественном туалете. Теперь он требовал расстрела Троцкого, но Правительство «свободной» России не поддержало его: смертная казнь была отменена. Несколько раз Рутенберг говорил мне, что самой большой неудачей своей жизни он считал невозможность лично контролировать закон. Он твёрдо верил, что, будь закон в его руках, революцию удалось бы предотвратить.
    Оглядываясь сегодня назад, я понимаю, какую большую роль в нашей жизни играет случай и женщины. Февральская революция посадила в министерские кресла людей, с которыми я был до этого хорошо знаком. Мне довелось познакомиться с Керенским, он вызывал симпатию, и я часто в качестве переводчика присутствовал на его встречах с нашим послом. В качестве сотрудника Британского Консульства я посылал отчёты с важной, как мне казалось, информацией, и за несколько месяцев до начала революции меня официально информировали, что я назначался Генеральным Консулом в Москве до конца войны. Подчинись я этому распоряжению, я бесспорно бы оставался в Москве до окончания войны, а затем покинул бы Россию вместе с другими дипломатами. Вскоре бы меня направили куда-нибудь ещё, и сложись всё удачно, сейчас бы я потчевал на лаврах вышедшего в отставку Генерального Консула. Однако революция опьяняюще влияет на молодую кровь. Всё произошло по-другому: за роман с русской девушкой, в сентябре 1917 года я был отозван в Англию. Официальной и номинальной причиной стало моё пошатнувшееся здоровье в результате перенапряжения, но посол распрощался со мной довольно холодно. Три месяца спустя, невзирая на моральные принципы, я вернулся в Россию во главе Британской Миссии при большевистском правительстве.

    (Прим. ред. Этой "девушкой" была Мура Закревская-Бенкендорф (Мурка), кроме Локхарта и официальных мужей бывшая любовницей чекиста Петерса, пролетарского писателя Максима Горького, Герберта Уэллса и многих других. Так что английский шпион Брус Локхарт с пролетарским писателем "молочные братья". Подробнее о Мурке: http://rikki-t-tavi.livejournal.com/487959.html и http://www.tonnel.ru/?l=gzl&uid=259&op=bio)


    Глава 3.


    Выдающийся ум Ленина.


    В «Воспоминаниях Британского агента» я описал события в большевистской России 1918 года настолько полно, насколько я мог, чтобы не подвергнуть опасности тех людей, которые ещё были живы. Сегодня многие из действующих лиц той драмы ушли в мир иной, и я теперь смею более подробно разъяснить происходившее, поскольку до сих пор те события вызывают непонимание, как в Великобритании, так и в Советском Союзе.
    Во-первых, я никогда не состоял в английской разведывательной службе. (Формально не числился в отделе кадров. А консулы они не разведчики, Уотсон, они "садоводы-любители". Прим. ред.) Я являлся постоянным уполномоченным, хотя моя миссия в 1918 году была только полуофициальной: Британское правительство ещё не признало правительства большевиков. Наоборот, Англия закрыла своё посольство на территории России и отозвала всех сотрудников. Тем не менее, Британское правительство посчитало разумным поддерживать отношения с большевиками, пошедших на сепаратный мир с Германией. Максим Литвинов http://en.wikipedia.org/wiki/Maxim_Litvinov стал тогда самым важным большевиком в Лондоне. Гарантируя ему полуофициальный статус, Британскому правительству удалось получить для меня некоторые привилегии, включая право использовать шифрованный телеграф в Петрограде и Москве. Телеграммы, получаемые мной из Министерства Иностранных дел, приходили с пометкой «Британскому агенту». Такой была практика: это звание давалось представителю в той стране, с которой у Англии не было официальных дипломатических отношений. Поэтому я так и назвал свою книгу.
    Большевики отлично понимали характер такого соглашения между нашими странами. Мне оказали хороший приём и гарантировали привилегии, на которые я и не рассчитывал, а так же заверили, что мне будет обеспечена полная дипломатическая неприкосновенность. В то время большевиков заботила шаткость их положения, и я подозреваю, сам Ленин верил, что их власть продержится всего несколько месяцев. Поэтому они преувеличивали мою роль и всегда обращались ко мне как «Британский дипломатический представитель». Поскольку большевикам хотелось продемонстрировать практику открытой дипломатии, их послания ко мне публиковались в газетах.
    В той или иной степени мне пришлось познакомиться почти со всеми вождями от Ленина и Троцкого до Дзержинского и Петерса. У меня даже имелся специальный пропуск в Смольный. (Это как-то не говорит в пользу официальной версии, якобы, враждебных отношений между Англией и Коммуной Троцкого. Прим. ред.) Несколько раз я приглашался на заседания Центрального Исполнительного Комитета, проходивших в ресторане гостиницы «Метрополь» в Москве, где при царском режиме я развлекался совершенно по-другому. Мне довелось ехать из Петрограда в Москву в личном поезде Троцкого (!), и мы вместе обедали, а потом он выступил на митинге перед толпой недоумевающих крестьян на станции Любань. В своей ежедневной работе мне приходилось много контактировать с Троцким и Чичериным, а так же с Караханом и Радеком, которые после того, как Троцкого назначили Военным Комиссаром, составляли Триумвират Советских Комиссаров по иностранным делам.
    Моя миссия закончилась печально. ("Заговор послов". Прим. ред.) Я с самого начала испытывал трудности. Большевики очень боялись немцев, которых они терпеть не могли. Поэтому они очень хотели получить признание со стороны Великобритании и Соединённых Штатов. Но, придя к власти в результате обещания немедленного и безоговорочного мира, большевики понимали, что им не удержаться у власти в случае продолжения войны. Мир на любых условиях был, таким образом, существенным условием выживания большевиков. Только если бы Германия захватила бы всю страну, Ленин бы согласился принять военную помощь от Франции, Великобритании и Соединённых Штатов. Троцкий, отказавшийся подписать Брест-Литовский мир, мог бы продолжать воевать, но при всех его военных и административных заслугах, он не был Лениным. Правительство Франции настаивало на немедленном вмешательстве, хотели того большевики или нет. Американский Президент Вилсон (Wilson. Вот этот криптоеврей: http://commons.wikimedia.org/wiki/File:Woodrow_Wilson_1913-20.jpg противился вмешательству без согласия большевистского правительства. В британском Кабинете Министров мнения разделились. Все соглашались на военную интервенцию с согласия большевиков, но Военное Министерство, озабоченное трудным положением французов и англичан на Западном фронте, настаивало на открытие Восточного фронта любыми средствами. Поэтому получаемые мной инструкции были сумбурными, но задачу я усвоил: всеми возможными способами заставить большевиков противостоять немцам. Я сам не являлся сторонником интервенции без согласия большевиков, и когда я понял, что такого согласия не будет, я только ещё больше утвердился в своём мнении. Оно основывалось на четырёх принципах. Большевики стояли у власти и могли удержать её. Антибольшевистские силы были слабы и в обеих столицах не скрывали, что надеялись на помощь Германии в оккупации России и «восстановление порядка». Рабочие и крестьяне устали от войны и толпами дезертировали с фронта: Российская армия таяла на глазах. Восточный фронт мог бы быть восстановлен только с помощью пополнения большим количеством лояльных солдат союзнических армий. Интервенция без согласия большевиков неизбежно бы привела к их союзу с Германией и закончилась бы катастрофой. (В этой краткой фразе Локхарта признание того факта, что Интервенция американской коалиции была с согласия большевиков, то есть в их пользу, а не в пользу никаких не "белых армий, как это подавалось мировой общественности. Это как сейчас американская интервенция в Ирак, дескать, поиск в Ираке оружия масового поражения и демократия на крыльях бомбардировщиков несущих не очень "истощённый уран". Прм. ред.)

    Поэтому я стоял за оказание материальной помощи правительству большевиков и принятие позиции Ленина о вынужденной интервенции, в надежде, что события будут работать нам на пользу. Большевики не испытывали симпатий к немцам. Было бы лучше, если ошибки станут делать немцы, а не мы. Моё мнение разделяли Раймонд Робинс (Raymond Robins), возглавлявший Миссию Красного Креста в России и имевший прямой контакт с президентом Вильсоном, и капитан Жак Садуль (Jacques Sadoul) представитель министра вооружений Франции Альберта Томаса (Albert Thomas). Каждый из нас, как мог, защищал свою позицию.
    Я по-прежнему считаю нашу точку зрения правильной, но понимаю теперь, что результаты наших усилий оказались плачевными. Мои шифрованные телеграммы, тщательно составленные в конце напряжённого дня, были непростительно дерзкими. Они не убеждали, а раздражали: я рисовал картину страшного врага. Ко мне приходили телеграммы от моей жены, от Хью Валпол (Hugh Walpole http://en.wikipedia.org/wiki/Hugh_Walpole - английский писатель) и моих друзей, которые заявляли, что я рушил свою карьеру, и советовали немедленно возвращаться в Англию. Они не досаждали мне в то время, когда я был самоуверенным юнцом. Более того, эти телеграммы только укрепили моё положение, поскольку большевики читали их и делали свои выводы. Несколько месяцев они высоко ценили меня, хотя это и не доставляло мне удовольствия. Уже тогда большевики видели в каждом врага, а тем более – в не коммунисте. Почти еженедельно ко мне наведывались агенты-провокаторы и пытались спровоцировать. Только иногда они действовали искусно, чаще всего их намерения оказывались просто очевидными. Больше всего меня беспокоило, что по всей Российской Империи мы имели своих представителей в различных антибольшевистских организациях. Я знал об их существовании, но находился в полном неведении об их активности. Это была игра в политическую рулетку.
    Когда стало ясно, что Франция и Англия пойдут на интервенцию, не дожидаясь согласия большевиков, наше оппозиционное трио распалось. Раймонд Робинс вернулся в США, чтобы лично сообщить обстановку президенту Вильсону. Жак Садуль, долго находившийся в натянутых отношениях с Французским Правительством, становился всё более раздражительным. Что касалось меня, я был постоянным представителем и, когда узнал, что интервенция – вопрос решённый, подчинился. Когда Союзники высадились в Архангельске 4 августа 1918 года, эта новость немедленно появилась в большевистских газетах. Несколько дней царило возбуждение. Враги революции, решившие, что Союзники прислали в Россию крупные силы, ликовали. Большевики запаниковали, и Карахан сообщил мне, что они заминировали Петроград и Москву. Они никогда не сдадутся, и, если надо, снова уйдут в подполье. Их могут уничтожить, но они будут сражаться до последнего, заражая примером революционной преданности весь мир. Карахан не трусил, но его чрезмерная возбуждённость выдавала растерянность. Думаю, что и его коллеги в Правительстве разделяли такое же настроение. Через несколько дней он уже радостно улыбался: «Интервенция оказалась несерьёзной. Их силы совсем ничтожные». И это было правдой. Интервенция оказалась совсем не интервенцией! Это было улаживание «внутрисемейного» конфликта. (Вот что Локхарт признаёт далее:)

    Официальным оправданием высадки десанта стала необходимость защиты от немцев крупных военных складов Великобритании на территории Архангельска.

    Бесспорно, это давало поддержку антибольшевистским силам в России. В результате укрепилась позиция большевиков, усилилось революционное движение, и возникла пропаганда против Франции и Англии. (Видите настоящий результат интервенции за всей этой изовравшейся трепотнёй вперемешку с признаниями Локхарта. Он никак не может согласовать правду с официальной версией. Прим ред.) Интервенция поставила в трудное положение всех британских подданных, находившихся в то время на территории России. Хотя большевики открыто и не объявили войну бывшим Союзникам России, они бросили все свои силы на защиту революции. Оружейные столкновения вспыхивали то здесь, то там. И то ли случайно, то ли так было задумано, Союзники оказывались вовлечёнными с контрреволюционными элементами во вспыхнувшую гражданскую войну. Более того, все выезды из России теперь контролировались либо немцами, либо Союзниками. Работавшие в России англичане оказались закрытыми в Москве и Петрограде, и хотя я предполагал, к чему это может привести, но интуитивно считал, что нам лучше оставаться в качестве заложников. (И сам, между прочим, никуда и не собирался. И как? Локхарт был один из тех, кто отвечал за организацию чехословацкого корпуса, мятеж Савинкова и Спиридоновой и убийство Ленина. Сначала это убийство, планировалось, должен был выполнить О'Рейли. Свидетельство Христиана Раковского: "Команды Ленина и Троцкого вели упорнейшую борьбу. Только одно условие соблюдалось: коммунистическое государство не должно было быть разрушено. Это было первым нашим поражением, а затем последовали и остальные. Борьба была жестокой, грубой и в тоже время тайной, чтобы не скомпрометировать наше участие во власти. С помощью наших друзей Троцкий организовал покушение Каплан на жизнь Ленина. По его приказу Блюмкин убил германского посла Мирбаха. Внутренний переворот, который был подготовлен Спиридоновой, с её социал-революционерами и Савинковым, был организован Троцким. Его доверенным лицом по связи с интернациональными банкирами был проверенный человек Розенблюм – еврей, более известный под именем Рейли. Это так же был лучший агент британской разведки. В действительности, это был человек от «Них». Почему был выбран Розенблюм-Рейли, который был известен для широкой публики только как британский агент? Потому что в случае провала, вина за все убийства и насилие ляжет не на Троцкого и не на нас, а на заграницу, на Англию. Так оно и случилось!" http://zarubezhom.com/redsymphony.htm . Прим. ред.)


    Спустя ровно четыре недели после высадки в Архангельске, молодой офицер (Еврей Канегиссер http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A%D0%B0%D0%BD%D0%BD%D0%B5%D0%B3%D0%B8%D1%81%D0%B5%D1%80,_%D0%9B%D0%B5%D0%BE%D0%BD%D0%B8%D0%B4_%D0%98%D0%BE%D0%B0%D0%BA%D0%B8%D0%BC%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87)

    выстрелом в упор убил Урицкого (гражданина США, нью-йоркского еврея, приехавшего с Троцким), возглавлявшего петроградскую ЧК. Вечером того же дня фанатичная еврейка Каплан произвела два неудачных выстрела в Ленина, когда тот покидал после митинга завод Михельсона. Ранним утром следующего дня я был арестован. Мне предъявили обвинение в организации фантастического заговора против большевиков путём серии убийств. Если такой заговор и существовал, я не имел к нему никакого отношения, (Правильно - так всем и говори. Прим. ред. И тут же важное признание:) хотя я понимал, что оба покушения, вероятно, были спровоцированы интервенцией и той преувеличенной надеждой, которую она принесла. Если бы Ленина убили, то меня бы уже давно не было в живых. (Наоборот - это было задачей Локхарта - ликвидировать дуумвират в Коммуне Троцкого, чтобы с абсолютной властью остался один американский гражданин Троцкий-Бронштейн. Прим. ред.)

    К счастью, Ленин оказался только легко ранен. Мне повезло ещё и потому, что Союзники одерживали победу, и поражение Германии было неизбежным. После неприятной недели, проведённой на Лубянке, меня оттуда перевели и содержали под стражей в Кремле. Месяц спустя я был обменен на Литвинова, которого Британское Правительство арестовало в ответ на моё заключение. В отношении так называемого заговора, я теперь уверен, что большевики решили с целью пропаганды целиком переложить ответственность за покушения на Союзников. Это стало первым примером того, как они ловко замаскировывали свои действия не только перед иностранцами, но и для своего собственного народа. Я должен подчеркнуть, что покушение на Ленина повлекло за собой первые массовые репрессии невинных жертв. Молодой офицер и Каплан, с которыми мне привелось провести в тюрьме несколько часов ночью, были вскоре расстреляны. Тогда же для начала расстреляли семьсот бывших дворян и аристократов. Поэтому попытка убийства Ленина знаменует собой начала массового Красного Террора.


    С 1918 года и по сегодняшний день меня не перестают поражать два явления: гениальность Ленина как революционного вождя, и недопонимание во всём мире значения большевистской революции. Ведущие зарубежные политики не видели перспектив большевистского правительства в России, безграмотной стране, сильно пострадавшей в годы войны, чьё социальное развитие лет на триста отставало от государств Западной Европы. Лишь немногие русские верили, что власть большевиков – не мимолётное и временное событие в трудное для страны время. Большинство приветствовало падение правительства Керенского, потому что были убеждены, что большевистский режим не продержится и шести недель. И Ленина могла бы ожидать такая участь. Большевистскую революцию произвела маленькая группа профессиональных революционеров, большинство из которых провели свою жизнь в изгнании за границей. (И которые без проблем в жизни жили в Швейцариях-Америках на деньги интернациональных еврейских банкиров. Прим. ред.) Их учение-догма было неизвестно и чуждо народным массам. Единственным достоянием большевиков была их фанатичность, придававшая им уверенности в стране, где мораль опустилась до уровня апатии и отчаяния. Рабочие хотели мира и хлеба, крестьяне – мира и земли. Обещанием хлеба, мира и земли Ленин сделал революцию. Правда, вместо мира революция принесла за собой Гражданскую войну. (Интервенция принесла в Россию гражданскую войну, а не государственный переворот 7 ноября. Геноцид российского населения начался не с ноября 1917 года а именно с высадки союзников 4 августа 1918 года, временного вывода из строя Ленина и узурупацию Троцким абсолютной власти в должности Председателя Реввоенсовета Республики - высшего органа власти в стране. Создан на основании постановления ВЦИК от 2 сентября 1918 о превращении Советской Республики в военный лагерь. http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A0%D0%B5%D0%B2%D0%B2%D0%BE%D0%B5%D0%BD%D1%81%D0%BE%D0%B2%D0%B5%D1%82 Власть Троцкий потеряет имено когда потеряет должность Предреввоенсовета в 1925 году, которая уйдёт человеку Сталина Фрунзе. Фрунзе Троцкий сразу в том же 1925 году отправит на тот свет, но когда вместо Фрунзе будет назначен Ворошилов - ещё больший человек Сталина, то дни Троцкого будут сочтены.
    Прим. ред.)

    Долгое время новое правительство не могло обеспечить население хлебом, а обещание дать землю крестьянам было всего лишь оппортунистическим отступлением от марксисткой теории, которое, конечно, не выполнили. Но цель оказалась достигнутой. Для народа, который так и не усвоил смысла войны против Германии, идея гражданской войны была вполне понятной. Крестьяне, уставшие от затянувшихся обещаний Керенского провести земельную реформу, с готовностью откликнулись на призыв Ленина захватывать землю и скот. В возникшей неразберихе и хаосе, большевикам удалось легко и без кровопролития захватить власть. Восьми месяцев ультра демократического режима, к которому русские люди были неподготовленными, оказалось достаточно, чтобы восстановить диктатуру. Она отличалась по классу и характеру, но использовала те же методы, к которым привык русский народ. Новая диктатура была установлена железной рукой, знавшей, чего она хочет, в то время как соратники по партии погрязли в политических спорах и не знали, что делать.
    Большевики легко взяли власть, но оставался открытым вопрос, смогут ли они удержать её. Многие историки утверждают, что Ленину просто повезло. Он и сам всегда рассчитывал на везение. По отношению к собственной стране Ленина можно рассматривать как пришельца со стороны, чужака. «Я почти не знаю России, - говорил Ленин Горькому. – Симбирск, Казань, Петербург, ссылка в Сибирь – и это почти всё». Но Ленин посвятил свою жизнь изучению революции, (Изучению государственных перворотов? Какая глупость! Здесь ведь главный вопрос: на чьи деьги? Прим. ред.) и уже в Швейцарии в 1915 году Ленин увидел возможность, которую давно предсказывал: превратить войну империалистическую в войну гражданскую. Когда ему представился шанс, он не только воспользовался им, но и не никогда не выпустил его из своих рук. http://en.wikipedia.org/wiki/File:1919-Trotsky_Lenin_Kamenev-Party-Congress.jpg

    Прим. ред: Вот что пишет доктор Борис Соколов о Ленине в эмиграции: http://zarubezhom.com/sokolov1.htm

    После моего освобождения из тюрьмы и сдачи экзаменов, родители посоветовали мне недельки три-четыре отдохнуть во Франции и Швейцарии. Я говорил по-французски свободно и хотел проверить себя. Сначала я приехал в Женеву, центр русской революционной активности. Будучи в Женеве, я решил зайти в библиотеку "Societe de Lecture" и посмотреть кое-какие книги.
    Когда я спросил определённый том, библиотекарша сказала, что он уже на руках. И указала на человека, который сидел у окна, обложившись книгами. В библиотеке не было никого, кроме этого человека, меня и пожилой библиотекарши.
    У человека была большая лысая голова, рыжеватые и седеющие борода, и усы и широкие плечи. Я заметил одну деталь: хотя был жаркий день, на нём были резиновые галоши, и его брюки были завёрнуты почти до колен. Я попросил его одолжить книгу, которая меня интересовала.
    Он посмотрел на меня из под бровей почти с враждебностью. Его глаза были узкие, как у монгола. http://zarubezhom.com/Images/Bolsheviki1.jpg Он пробормотал:
    - Возьмите, - и затем добавил, - Бесполезная книга.
    - Почему бесполезная? – спросил я довольно миролюбиво.
    - Сопли и слюни, этот ваш Вольтер, возьмите Робеспьера - это будет для вас лучше. Следуйте его примеру. Робеспьер знал, чего он хотел.
    - Он хотел власти, – вставил я.
    - Конечно, он хотел власти. Власти над массами
    - Но массы должны самоуправляться, - запротестовал я.
    - Болтовня. Массы - либо овцы, либо мерзавцы. Они должны управляться железной рукой.
    - Прошу вашего прощения, а как же человеческая борьба за идеалы, права, индивидуальность? - спросил я, оскорблённый.
    - Чушь. Человек дерётся только за хлеб.
    - А как насчёт любви? – вскричал я в ужасе. - Человек должен любить человека!
    - Ха, ха! Вы – простак, мой мальчик. Общество основано на борьбе. Любовь - это только препятствие, это сказка для детей и дураков, вроде вас, - сказал он с раздражением.
    - Но любовь движет прогрессом человечества.
    Он вообще расхохотался:
    - История человеческого рода обусловлена экономическими факторами. Классовая борьба, ненависть между богатыми и бедными, между капиталистами и рабочими являются главной движущей силой социального прогресса человечества, - и он сделал жест показывающий, что разговор закончен.
    Я запомнил только основное из нашего разговора, который на самом деле был несколько длиннее.
    - Кто этот человек? - спросил я библиотекаршу.
    - Он называет себя Ленин, а настоящего его имени я не знаю, - ответила она.
    Много позднее я читал мемуары жены Ленина Надежды Крупской. Она писала: «Весь день Владимир Ильич Ленин сидел в библиотеке, а вечерами нам вообще нечего было делать».
    Он произвёл на меня впечатление очень жестокого и односторонне мыслящего человека.

    Сидел бы этот Ленин до конца свой жизни в калошах в швейцарской библиотеке, если бы Яков Шифф http://en.wikipedia.org/wiki/Jacob_Schiff не послал Троцкого в Россию с неограниченными деньгами и нью-йоркскими гангстерами. Прим. ред.)

    Продолжение повествования Локхарта.

    Как очевидец тех далёких событий, я твёрдо уверен, что никто кроме Ленина не смог бы протащить большевистскую партию через трудности 1918 года: угроза оккупации немцами Петрограда и Москвы, давление со стороны бывших Союзников России, голод и Гражданская война.

    (28 февраля 1918 гола немцы заняли Таллин и были в 300 км от столицы России Петербурга. Расклад был очень простой на первую половину 1918 года. Информация из книги Б.Дюшен "Республики Прибалтики". 1921 г., Стр. 15: "28 февраля 1918 года Ревель (Таллин) был занят немцами". - И германская армия была всего в 300 километрах от Питера. Шла мировая война. Немцам была максимум неделя, чтобы войти в безоружный Питер. Это и нужно было американскому гражданину Троцкому. Почему? - Потому что шла Первая Мировая война, и если бы немцы вошли в столицу России Петроград, то союзники совершенно открыто могли бы высадиться в России, и это уже не называлось бы гнусным словом "интервенция", а называлось бы это "помощь союзников" в отражении общего агрессора. И тогда СШАнглия могла бы совершенно легально поставить режим американского гражданина Троцкого, потомоу что мир бы не заметил разницы, что в России уже не законный царь а американский гражданин Троцкий. Но Ленин подписал с немцами Брест-Литовский мир и этим самым сорвал все планы Троцкого и СШАнглии. Теперь ничего не оставалось, кроме интервенции, хотя её и замаскировали как, дескать, "помощь белым армиям", на самом деле это была помощь американскому гражданину Троцкому-Бронштейну. Теперь вы поняли, почему. Ленин Брест-Литовским миром подписал себе смертный приговор. Прим. ред. http://zarubezhom.com/antigulag.htm)

    Ленину на руку были ошибки врагов, и самой большой их ошибкой стала, скорее всего, недооценка самого Ленина. У него оказался очень талантливый помощник – решительный Троцкий. (Локкарт отчаянно врёт. Троцкий был конкурентом Ленина и за Троцким стояло американское еврейство, а за Лениным стояло разгромленное немецкое еврейство. Тут надо отделять голые факты, которые сообщает Локкарт от его "объяснений". Прим. ред.)

    Но без рассудительного Ленина, без его неукротимой силы власти и чрезвычайной уверенности, его соратники по борьбе могли бы сделать много промахов, и режим легко бы рухнул. Ленин полностью взял власть в свои руки. Он достиг этого только благодаря своему интеллектуальному превосходству, что не было ни для кого секретом. Действительно, осознание своего умственного превосходства оставалось его единственным тщеславием. Ленин чувствовал, что он один видел и понимал больше своих соратников и, снисходительно позволяя им спорить, ни минуты не сомневался в правоте своих убеждений. Ленин был личностью, которая решала всё, и эти решения никогда не обсуждались. (Ленин действительно решительно разбил мятеж троцкистов, называемый "лево-эсеровским", поддерживаемый американской коалицией. Прим. ред.)
    Ленин произвёл на меня сильное впечатление с самого первого момента, когда я его увидел. И даже сегодня, имея больше информации, я бы почти ничего не стал менять относительно его высокой оценки в отчётах, которые я посылал в Министерство Иностранных дел, а затем суммировал в своей книге «Воспоминания британского агента». Кроме высокого лба и слегка монголоидного разреза глаз http://zarubezhom.com/Images/Bolsheviki1.jpg , в его внешности не было ничего выдающегося. Костюм на нём висел, а галстук почти всегда был небрежно завязан. Он любил стоять, запрокинув голову назад, и удобно засунув большие пальцы проймы своей жилетки. За исключением самых сильных морозов, на его голове всегда красовалась рабочая кепка. Спокойный и уравновешенный, он в хорошем настроении переносил пребывание в эмиграции, любил рыбалку и охоту в Сибири, прогулки и поездки на велосипеде в Швейцарии. Ленин ценил юмор, любил сам пошутить, иногда довольно едко, и ничего человеческое было ему не чуждо: он мог сильно расстроиться, если проигрывал партию в шахматы. В любви к искусству он ничем не отличался от обычного среднего человека. Предпочитал русскую классику современной советской литературе, не любил Маяковского, наслаждался классической музыкой, особенно Бетховеном, но за редким исключением скучал в театре. К 1917 году Ленин сосредоточился целиком на революционной борьбе, откинув в сторону всё, что ему казалось лишним и легкомысленным. Он мог концентрироваться в любых условиях, даже шум не мешал ему. Я видел его отрешенно писавшим что-то на листке бумаги среди самого хаотичного Съезда Советов в истории Советского Союза. Ленин не признавал блеска и помпы, которыми другие диктаторы так любят себя окружать, и, по крайней мере, в 1918 году был доступен простому народу. Хотя, как и все коммунисты, он считал, что цель оправдывает средства, даже самые жестокие, Ленин был удивительно откровенен с несколькими иностранцами, с которыми ему доводилось встречаться, и это резко контрастирует с нынешними руководителями Советского Союза. Насколько я помню, он редко ошибался в прогнозах на будущее. Ленин никогда не доходил до грубости и не прерывал собеседника. Да, он мог быть безжалостным и жестоким (Как отмечал и доктор Соколов. Прим. ред.), но его жестокость не носила личного характера, а была подчинена конечной цели. Мне кажется, что он даже не знал, что такое личная месть. Мне известно, что в 1918 году Ленин пощадил многих интеллектуалов (Во-первых пощадил Троцкий а не Ленин, потому что родная кровь. Прим. ред.), которые в наши дни бесследно бы исчезли.
    С другой стороны, время и обстоятельства заставляли его быть жестоким. Если бы для полной победы ему, как царю Ироду пришлось бы убить всех невинных младенцев, он бы пошёл на это не только без страха, но и с полным убеждением в правоте своих действий. При этом он бы нашёл много оправданий тому, что человеческая гуманность – всего лишь иллюзия. В Третьяковской галерее висела и, вероятно, всё ещё висит картина Верещагина «Апофеоз войны», на которой изображена пирамида из черепов поверженного войска. Эта картина перед Первой Мировой войной вызвала большой поток посетителей.
    Только время способно доказать правоту или ошибку Ленина, но несправедливо отрицать его гениальность и всемирное значение, как это было сделано сразу после его смерти многими газетами. Бертранд Рассел (Bertrand Russell. Вот этот английский криптоеврей с огромным шнобелем: http://en.wikipedia.org/wiki/Bertrand_Russell), враг коммунизма, оценивал Ленина как единственного человека на поприще общественных явлений, равного по значимости знаменитому английскому деятелю Глэдстоуну (Gladstone. Это другой английский криптоеврей - премьер-минстр Англии: : http://en.wikipedia.org/wiki/File:Gladstone_1830s_WH_Mote_ILN.jpg из http://en.wikipedia.org/wiki/Gladstone). После смерти Ленина, когда к власти пришёл Сталин, Горький писал: «Знаю, что Ленину нет равных даже среди самых выдающихся деятелей партии». Я полностью согласен с этим утверждением. Ни Троцкий, ни Сталин не могут претендовать на место рядом с Лениным. Как очевидец тех событий, с полной уверенностью заявляю, что в 1918 году, время, которое впоследствии Сталин назовёт героическим годом большевизма, Ленин был единственным большевиком, которого любили и поддерживали народные массы. По моему мнению, они симпатизировали ему по двум причинам. Ленин разговаривал с ними так, как будто он сам был одним из них – на равных и с пониманием. Они внутренне почувствовали, что его неослабевающая вера в собственную способность улучшить их жизнь, была искренней и лишена личных амбиций.


    Меня часто спрашивают, что бы думал Ленин о результатах его революции, будь он жив сегодня. Мог бы он радоваться политическим и экономическим достижениям, или бы он расценил результат своей жизни как неудачу? Это некорректный вопрос, потому что любой ответ будет спекуляцией, и относится к нему серьезно нельзя. Лично я считаю, что Ленин мог бы гордиться сегодняшней Россией: из сельскохозяйственной страны она за короткое время превратилась в мощную индустриальную державу, ликвидирована неграмотность, и образование охватило широкие слои населения, а триумф русской инженерной мысли вызывает восхищение во всём мире. Такими оказались плоды материального прогресса, за которые Ленин боролся всю жизнь, подтвердившие марксистское учение о необратимости исторического развития. Более того, добились этих достижений русские люди, которых он расценивал как самую талантливую нацию. Разве не Ленин утверждал, что, получив достойное образование и правильное воспитание, лет через двадцать пять русский народ, выведет своё государство на передовые позиции в мире? Он бы ещё принял идею колхозов, уничтоживших единоличные крестьянские хозяйства и объединивших крестьян в совместном труде для общей цели. Это стало прямым результатом логического развития ленинской интерпретации марксистской догмы. И в основе военных успехов СССР тоже лежат принципы учения Ленина. (А выполнил это всё Сталин: Images/Stalin.jpg Прим. ред.)
    Тем не менее, Ленин бы нашёл и много поводов для критики, а что-то и шокировало бы его: слишком бросающееся в глаза привилегии партийной верхушки, размах секретной службы безопасности, преднамеренное искажение истории с целью прославления некоторых личностей, подчинение малых народов, затянувшийся террор и возвращение к иерархии, парадности и методам правления, всегда считавшимися худшими проявлениями царизма. Ленин опасался роста внутрипартийной бюрократии и никогда не забывал критиковать эту тенденцию. Террор был введён как временная мера, вызванная гражданской войной. Чистки и концентрационные лагеря потрясли бы его, и он, несомненно, воспротивился бы уничтожению людей, с которыми делал революцию. Как марксист, Ленин разглядел бы порочность правящего аппарата. Ему бы не доставило удовольствие увидеть, как по сравнению с послереволюционным временем разрослась и прибрала всю власть в свои руки партийная номенклатура. Несомненно, Ленин бы резко осудил жёстокие методы в работе партийцев. (Локхарт только что сказал абзацем выше, что Ленин на съезде молодёжи сказал, что мораль - партийна. "Да, он мог быть безжалостным и жестоким, но его жестокость не носила личного характера, а была подчинена конечной цели". Ленин, в частности, поддерживал Красный террор, и общеизвестна готовность Ленина идти на миллионные жерты. Со стороны гоев, разумеется. Прим. ред.).

    Несмотря на собственную жёсткость, идеалом Ленина всегда оставалось стремление к созданию таких условий, при которых отпадает необходимость в применении силы. По своей природе Ленин не был ни кровожадным, ни злопамятным человеком. Он любил детей и за год или два до своей смерти сказал: «Они проживут жизнь, счастливее нашей. На их долю не выпадут испытания, которые пришлось пережить нашему поколению. В их жизни не будет места жестокости и насилию». Да, много нового нашёл бы Ленин в жизни Советского Союза сегодня. Однако, это всё отвлечённые рассуждения.
    Фактом остаётся то, что Ленин, обещавший дать свободу народным массам, умер, не оставив себе преемника. Говоря отвлечённо, очень трудно дать определение слову «свобода». В «свободных» государствах вводятся всё новые ограничения, чтобы поддержать эту «свободу». Как ни печально это признавать, но каждый человек понимает, что жизнь миллионов людей в социалистических странах с коммунистами во главе, не является по-настоящему свободной.
    Ленин по-прежнему остается символом в Советском Союзе. Именем Ленина прикрывают всё, что произошло в России с момента его смерти. Я твёрдо убеждён, Ленин бы не приветствовал бы этого явления.


    Глава 4.


    Разношёрстная компания.

    Советские вожди в 1917 и 1918 годах отличались по характеру и, прежде всего, по внешнему виду от важных министров и увешанных орденами генералов сталинской эпохи. Сегодня режим в СССР имеет царские атрибуты рангов и протоколов. В 1917 и 1918 годах события происходили со стремительной скоростью, на всё не хватало ни дня, ни ночи. Вожди спали, не снимая одежды, и весь день ходили небритыми. Они работали за кухонными столами, пронзительно кричали по телефону и жили среди разбросанных бумаг. Коридоры Смольного, где разместился штаб революции, были заполнены толпами депутатов от рабочих и крестьян. "Красная Гвардия", имевшая тогда неограниченную власть в крупных городах, представляла собой сброд, состоящий из оборванных бывших матросов, солдат и рабочих, единственным знаком отличия которых была красная повязка на рукаве. Погоны и прочие атрибуты военного различия отсутствовали.
    Неприхотливость в одежде и пренебрежение личными удобствами надолго сохранились среди партийцев даже после переезда Правительства в Москву. Я вспоминаю свою первую встречу с огромным и аскетическим Дзержинским, возглавлявшим знаменитую ЧК. Он был одет в гимнастёрку, широкие штаны и шлёпанцы. Мне сказали, что это его повседневная одежда. Сегодня Берия, глава всемогущего МВД, гладко побритый, в пенсне, выглядит как ухоженный и важный иностранный адвокат http://en.wikipedia.org/wiki/Beria. Из Комиссаров Правительства большевиков 1917-1918 гг. только Троцкий и Карахан заботились о своей внешности и имели ножницы для ногтей.
    Все Комиссары выглядели измождёнными, но их покрасневшие от усталости глаза сверкали энтузиастом. Насколько я мог судить, среди них царило полное равноправие. В действительности, они тратили много времени на споры и собрания. Я никогда не замечал признаков подозрительности друг к другу, которое сейчас царит при сталинском режиме. Места для зависти почти не было, но в 1917-1918 годах ни один из членов Правительства, ни в Москве, ни в Петрограде, не испытывал чувства опасности за себя и своих детей. Сегодня из тридцати двух членов Центрального Комитета, свершившего Октябрьскую революцию, в живых остался только Сталин. Лишь некоторые умерли от старости. Кто-то покончил жизнь самоубийством. Остальные были «ликвидированы» - новое выражение, введённое большевистской революцией.
    До июня 1918 года, когда политика Союзников стала откровенно враждебной большевистскому режиму, я не думал, что лично мне могла грозить опасность. Да, ночью на улицу было рискованно выходить: мародеры и анархисты прятались в тёмных переулках, поджидая неосторожных прохожих. Банки закрылись, а за кусок хлеба, одежду и деньги могли даже убить человека. Налёты и ограбления участились. Однажды зимним вечером Моисей Урицкий, глава Петроградской ЧК http://en.wikipedia.org/wiki/Uritsky , ехал из Смольного в центр города. Его остановили неизвестные, обобрали и оставили почти раздетым.
    Но опасности ночной жизни мало волновали меня, потому что именно тогда судьба свела меня с людьми, чьи имена сегодня принадлежат истории, а в то время за пределами России их почти не знали. Поскольку вопрос войны и мира ещё оставался открытым, они охотно шли на контакты с Союзниками, и нас, Робинса, Садуля и меня, не поддерживающих интервенцию, принимали хорошо. Я имел особое разрешение Троцкого свободно передвигаться по своему усмотрению, у меня был его номер телефона – в то время это считалось особой привилегией, и я всегда обращался к нему по имени и отчеству: «Лев Давыдович». (Обратите внимание на этот важный факт, говорящий за чью команду работал Локхарт - к Ленину у Локхарта такого доступа и близко не было! А к Троцкому - в любое время дня и ночи! Прим. ред.)

    Мне часто приходилось встречаться с Чичериным, Караханом, Радеком и Петерсом. Радек с Караханом в свою очередь несколько раз навещали меня, пили виски, курили сигары или английский табак и свободно обсуждали текущие события и своих коллег. Эти пять человек являлись типичными представителями большевистской верхушки в 1918 году. Троцкий и Радек были евреями, Карахан – армянином (армянский криптоеврей) , а Петерс – литовцем (литовский криптоеврей) http://zarubezhom.com/Images/Bolsheviki4.jpg . Единственным русским оказался Чичерин, вышедший из аристократической семьи и начинавший свою карьеру ещё при царе на дипломатическом поприще (Чичерин - чистейший русскоязычный еврей: http://en.wikipedia.org/wiki/File:Bundesarchiv_Bild_102-12859A,_Georgi_Wassiljewitsch_Tschitscherin.jpg из http://en.wikipedia.org/wiki/Georgy_Chicherin Знаменитый русскоязычный адкокат Борис (тоже "Брус") Чичерин - его дядя: http://en.wikipedia.org/wiki/Boris_Chicherin Прим. ред.) .

    Чичерин умер в Москве, одинокий и всеми забытый. Остальные сгинули в мясорубке сталинских чисток Images/Bolshevik-Godovzhina.jpg и http://zarubezhom.com/Images/GlavariSovdepii3.JPG Поскольку сейчас их уже нет в живых, могу добавить некоторые детали личностного характера, которые по соображениям их безопасности, мне пришлось опустить в книге «Воспоминания британского агента».


    После 1918 года с Троцким мы больше не встречались, хотя у меня и была такая возможность, когда в 1936 году его выслали из Норвегии. Мне не хотелось снова ввязываться в большевистскую политику, и я упустил этот шанс, чего никогда бы не позволил себе в молодости. Может быть, это было даже к лучшему. В сентябре 1937 года мой друг Джон Вилер-Беннетт (John Wheeler-Bennett http://en.wikipedia.org/wiki/John_Wheeler-Bennett ) провёл два дня с Троцким на его охраняемой вилле Диего Риверы в Кайокане (Coyoacan) http://www.aaa.si.edu/collections/searchimages/images/image_724_627.htm, в предместье Мехико, которая теперь музей Леона Троцкого http://www.flickr.com/photos/57453294@N00/2571683589 и http://www.flickr.com/photos/57453294@N00/2572507190 . Это скамейка Троцкого в усадьбе: http://www.allposters.com/-sp/Bench-at-the-Museo-Leon-Trotsky-Coyoacan-Mexico-Posters_i3672628_.htm Могила Троцкого и Седовой - Стилизованная ивритская буква "Шин": http://www.photographersdirect.com/buyers/stockphoto.asp?imageid=2499879 и Images/SerpMolotShin.JPG .
    Coyoacan - это пригород Мехико. То есть в Мехико кем-то поддерживается музей Троцкого, так что все скрытые силы в действии. Это указатель музея Троцкого на улице: http://awtravelogues.com/RegionsOfTheWorld/CentralAmerica/MexicoPhotos/FridaTour/CasaTrotsky0StreetSign.jpg

    (Диего Ривера - мексиканский криптоеврей: http://en.wikipedia.org/wiki/File:Frida_Kahlo_Diego_Rivera_1932.jpg из http://en.wikipedia.org/wiki/Diego_Rivera

    Тогда Джон Вилер-Беннетт собирал материал для своей книги и обсуждал с Троцким некоторые детали, связанные с заключением Брест-Литовского мира. В ходе разговора Джон упомянул моё имя. Темпераментный Троцкий сдвинул брови: «Локкарт! Не хочу ничего о нём слышать! Он предал меня Чехословацкому Легиону!». Это утверждение было ложью.
    Одной из моих задач в 1918 году было получение от Троцкого разрешения на свободный выезд из России Чехословацкого Корпуса, который после заключения Брест-Литовского мира пожелал отправиться на Западный фронт. После долгих переговоров Троцкий, наконец, дал своё согласие, и чехословакам было разрешено отправиться на Запад долгой дорогой – через Сибирь (2 года на новеньких американских бронепоездах: http://zarubezhom.com/Images/Czech-USA-Bronepoezd.jpg и http://zarubezhom.com/Images/Czech-USA-bronepoezd2.jpg и вывозили чехов англичане на своих кораблях вместе с трофеями. Прим. ред.).

    В Красноярске между чехами и большевиками вспыхнул вооружённый конфликт. И даже сегодня достоверно неизвестно, кто его спровоцировал: французские офицеры, входившие в состав Корпуса, или местные большевистские власти. Не думаю, что Москва была причастна, а я вообще никак не был связан с тем скандалом. Должен признать, что эта история испортила мои отношения с Троцким. (То есть, не смотря на то, что чехи с американцами зачищали Сибирь для Троцкого, проблемы взаимотношений большевиков с чехословацким корпусом были. Видимо от переусердия чехов в зачистке, оттого, что чехи вывозили в качестве трофеев всё подчистую, включая царское золото, которое впрочем им пришлось в целом отдать американцам, так что чехам приходилось, в основном, озолачиваться грабежом, мародёрством и вырыванием золотых коронок с трупов. См. книгу генерала Сахарова. Прим. ред.)


    Моё преступление, однако, с точки зрения сегодняшнего Советского режима заключается в приписывании мне участие в так называемом «заговоре Локкарта» вскоре после высадки Союзников. В современной версии истории советской дипломатии меня обвиняют в том, что «Локкарт вместе с предателем Троцким состоял в заговоре против Советской власти». (Абсолютно точная трактовка, если под "Советской властью" понимать Ленина а под "Локкартом" США и Англию. Прим. ред.) В то время и до смерти Ленина Троцкий пользовался большой известностью и занимал пост всемогущего Военного Комиссара в новом правительстве. (Плюс ПредРеввоенсовета. Прим. ред.)


    Карл Радек http://en.wikipedia.org/wiki/Karl_Radek , обладавший блестящими журналистскими способностями, живым умом и склонностью к едким суждениям, внешне выглядел скорее как бандит, а не как интеллектуал. Он был в приятельских отношения со всеми противниками интервенции, в том числе, и со мной. Ленинское окружение (Внимательно! Видите, Локкарт прогововаривается о неком "ленинском окружении". Если было "ленинское окружение", то значит было и ещё кого-то другого "окружение". Это как в "Трёх мушкетёрах" - если есть мушкетёры короля, то есть и гвардейцы кардинала. Прим. ред.) считало Радека своего рода привилегированным внутрипартийным шутом. Радек почти никогда не расставался со своей огромной трубкой и обожал особый табак английского королевского флота. Я имел большой запас этого табака, и поэтому он регулярно наведывался ко мне и развлекал оживлёнными разговорами. В начале 1918 года Радек яростно ненавидел немцев, и я думаю, он был вполне искренен в своих антипатиях, и решительно (как и все люди Троцкого) высказывался против заключения Брест-Литовского мира. Когда подписанное перемирие стало свершившимся фактом, Радек считал, что это конец. «О, господи! – восклицал он. – Если бы за нами стояли не русские, то весь мир пришёл бы в ужас!».
    С Радеком я тоже никогда больше не встречался. Во время последней войны, когда у меня наладились дружеские отношения с некоторыми работниками Советского посольства в Лондоне, и мы могли вести доверительные беседы, я спрашивал некоторых из них, что стало с Радеком. Ответ всегда оказывался одинаковым: смущение и молчание. Радек вместе с рядом других выдающихся революционеров был объявлен «фашистским агентом» и обвинён в принадлежности к троцкизму. Его дерзкое поведение на судебном процессе было настолько вызывающим, что кто-то, сидевший рядом со знаменитым писателем Алексеем Толстым, шепнул ему на ухо: «Дьявол, а не человек!». Единственный из осуждённых на том процессе, Радек не был расстрелян, но его больше никто не видел. Последнее упоминание о его судьбе я нашёл в книге Густава Херлинга (Gustav Herling) «A World Apart», в которой автор упоминал услышанное об избиении до смерти какого-то важного заключённого в том же концентрационном лагере, где сидел сам. Говорили, что этим заключённым был Радек, но ни дата смерти, ни какие-то ссылки нигде не публиковались.


    Со Львом Михайловичем Караханом мне повезло больше. Высокий, с приятной внешностью и хорошо одетый, он всегда был исключительно вежлив и искренен со мной http://www.hrono.ru/biograf/karahan.html (Сдаётся на Вики как, дескать, "Сын присяжного поверенного. Армянин". Прим. ред.) . В день высадки Союзников в Архангельске, Карахан лично навестил меня. (Локхарт ещё не был арестован. И это типа, зам министра инстранных дел СССР 22 июня 1941 года пришёл бы к немецкому Генконсулу в частном порядке в гости побалакать о том о сём. Прим. ред.)

    Если англичане возьмут Москву, большевики будут вынуждены отступить за Урал и там продолжать борьбу. Его долг велит ему отправиться вслед за большевиками, но жена должна остаться в Москве. Смогу ли я предоставить ей убежище и защиту? Конечно, я обещал. Этот уговор сыграл мне на руку месяц спустя, когда меня арестовали: Карахан несколько раз приходил ко мне в тюрьму, и его дружеское участие развеивало мои тревожные мысли. И он не скрывал, что обвинения против меня были сфабрикованы. (Локхарта арестовали люди Ленина (Дзержинский, Петерс), а люди Троцкого - улаживали свою промашку. И врут они "объясняя" всё, даже не краснея. Хуцпа. Прим. ред. )

    Карахан объяснял это так: «Ваше правительство поддерживает войну против революции. Любой промах агентов Союзников в России рассматривается как преступление. Вы стали символов этих промахов. За схватку двух мировых сил должен понести наказание и пострадать один человек». Когда он пришёл попрощаться в день моего освобождения, я почувствовал, что приобрёл единственного друга в среде большевиков. И я не ошибся. В июле 1935 года в Лондоне советский посол М. Майский позвонил мне по телефону. «Один ваш старый приятель находится здесь и очень хочет вас видеть», - сказал он и передал кому-то трубку. Старым приятелем оказался Карахан. Я пригласил его на завтрак в хороший ресторан, и он спросил разрешения прийти с женой. На следующий день я опоздал всего на минуту, но, как мне сказали, мои гости уже ожидали меня. Я осторожно выглянул из-за угла в надежде узнать их. Карахана я нашёл глазами сразу, а его женой оказалась не та женщина, которую я знал в Москве. Это была Марина Семёнова, знаменитая балерина, которая, как говорил мне Алексей Толстой, танцевала лучше самой Анны Павловой (В 1930 женился на артистке балета Марине Семёновой. Марина Семёнова. криптоеврейка: http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A1%D0%B5%D0%BC%D1%91%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%B0,_%D0%9C%D0%B0%D1%80%D0%B8%D0%BD%D0%B0_%D0%A2%D0%B8%D0%BC%D0%BE%D1%84%D0%B5%D0%B5%D0%B2%D0%BD%D0%B0).

    Ученица крипоеврейки Агриппины Яковлевны Вагановой: http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%92%D0%B0%D0%B3%D0%B0%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%B0,_%D0%90%D0%B3%D1%80%D0%B8%D0%BF%D0%BF%D0%B8%D0%BD%D0%B0_%D0%AF%D0%BA%D0%BE%D0%B2%D0%BB%D0%B5%D0%B2%D0%BD%D0%B0

    В 1935—1936 годах Семёнова выступала в Парижской национальной опере — в балете «Жизель» и в концертных программах. Партнером М. Семёновой был кри птоеврей Серж Лифарь. http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A1%D0%B5%D1%80%D0%B6_%D0%9B%D0%B8%D1%84%D0%B0%D1%80%D1%8C Умерал в преклоном возроасте при полных регалиях, хотя муж Карахан - враг народа: народная артистка СССР (1975), лауреат Сталинской премии первой степени (1941), Герой Социалистического Труда (1988), профессор Российской академии театрального искусства". Прим. ред.)

    Карахан, советский посол в Турции, изменился мало. Его волосы слегка поседели, но выглядел он по-прежнему хорошо. Я сделал ему комплимент по этому поводу, и он с гордостью пояснил, что хорошую форму ему помогает поддерживать игра в теннис с работниками Британского посольства. Одним из них, как я обнаружил позже, был Боб Диксон, сейчас Сэр Персон Диксон (Sir Pierson Dixon), правая рука Мистера Эдена (Mr. Eden) в министерстве Иностранных Дел. Восторженно относясь к теннису, Карахан всё же удивил меня, сказав, что специально приехал в Лондон на Уимблдонский турнир. (И это в 1930-е годы, когда страна голодоморилась и сидела в лагерях, надрывала последние силы в борьбе с мировым капиталом, жена Карахана выступает в Парижской опере а сам он специально приезжает на Уимблдонский тенисный турнир посмотреть. И после этого они будут говорить, что их репрессировали, якобы, "низачто". Прим. ред.)

    В 1918 году времени на теннис и любой другой спорт просто не было. Однако вскоре мы уже вспоминали прошлое, и за два часа, проведённых вместе, он поведал мне столько новой информации относительно внутренней жизни Советского Союза, сколько я не слышал за восемнадцать лет моего отсутствия там. Он отметил, что в «Воспоминаниях Британского Агента» я правдиво отобразил события 1918 года. Однако с того времени произошли большие перемены. После смерти Ленина в партии появились фракции. Многие из моих старых знакомых потеряли свои позиции. Троцкий проиграл, и его выслали из страны. Зиновьев, которого Карахан назвал «ужасное создание» (потому что он тогда переметнулся к Сталину), находился уже в опале. Карл Радек оставался блестящим ведущим писакой, но не имел прежнего влияния. Он когда-то восхищался Троцким, а этого было достаточно или даже слишком много для Сталина. Петерс тоже утратил значение. Несмотря на эти внутрипартийные разногласия, страна бурно развивалась, а благодаря Литвинову (!), отношения с Западом наладились. (Вы поняли кто был главным человеком работавшим на СШАнглию? - Урождённый Meir Henoch Mojszewicz Wallach-Finkelstein Меир Генох Мойшевич Валлах - Финкельштейн - Литвинов: http://en.wikipedia.org/wiki/Maxim_Litvinov Это он натравил Германию на Россию а Россию на Германию. Прим. ред.)

    Общим врагом стала Нацистская Германия, и нам всем надо быть начеку.
    Карахан засыпал меня вопросами о текущей английской политике. Что за человек Балдвин (Baldwin)? Почему Черчилля, который, кажется, лучше всех разбирается в ситуации, держат в тени? Меня потрясли изменения в Карахане. Как будто я беседовал с западным дипломатом или очень эрудированным человеком, интересовавшимся иностранной политикой. Он блестяще поддерживал разговор: умело и интересно переходил с политики на воспоминания, рассказывал истории. Особенно запомнилась одна из них. Павлов, великий русский физиолог, в то время был ещё жив. Его очень ценили власти, потому что Павлов способствовал прославлению Советского Союза. Интересно, что учёный оставался глубоко верующим человеком. Как-то Сталин увидел, что Павлов перекрестился, и заметил: «Ну, всё тоже – раб своего рефлекса».
    Карахана переполняло чувство самоуверенности. Приближалось время партийных чисток, но он не чувствовал надвигающейся угрозы. Хорошо его зная, могу утверждать, что этому человеку было незнакомо чувство опасности. Он вполне равнодушно рассуждал о своих коллегах, уже находившихся в опале, не высказывая своего отношения к ним и даже не касаясь вопроса об их печальной участи.
    Позже я сводил его на заседание Парламента в Палате Общин. Собрание оказалось скучным и проходило при полупустом зале. Но даже если бы разгорелись словесные баталии и накалились бы страсти, на Карахана это не произвело бы впечатления. Его интересовал только Уимблдон, и он постоянно смотрел на часы. Через полтора часа мы вышли из здания Парламента, я посадил его в такси и попрощался. Последними словами Карахана ко мне были: «Au revoir! До встречи в Москве!». Спустя два года он пал очередной жертвой сталинской подозрительности и мстительности. Не знаю, был ли этот светский коммунист в чём-то действительно виновен или нет. Склонность к заговору не являлось чертой его характера. Думаю, что его погубила беспечность и неосторожность в разговорах. Одно неосмотрительное высказывание – и на Карахана мог быть составлен донос секретным информатором или завистливым коллегой, метящим на его место.
    Не могу утверждать, что Василий Георгиевич Чичерин стал моим другом, хотя с ним мне пришлось иметь дел больше всего http://en.wikipedia.org/wiki/File:Bundesarchiv_Bild_102-12859A,_Georgi_Wassiljewitsch_Tschitscherin.jpg . Как бывший профессиональный дипломат, прекрасно говоривший на французском, английском и немецком языках и знакомый с правилами дипломатических приёмов, Чичерин оказался ценной находкой для молодого Советского правительства. С покрасневшими глазами, песочными усами, остроконечной бородкой и опущенными плечами он выглядел полуголодным и измотанным работой. Так оно и было. Ради идей социализма он отказался от всего, что имел, и целиком посвятил себя работе.
    Во время переговоров он ничего не упускал, насмешливо слушал собеседника и никогда не принимал решения, не посовещавшись с Лениным, на которого смотрел как преданная собака. (То есть Чичерин был человеком Ленина и не вызывал у Локхарта симпатий ("преданная собака"). А Карахан был человеком Троцкого - и тут другое отношение. Прим. ред.) Только когда он говорил о Ленине, в нём проступало что-то человеческое. В остальное время Чичерин напоминал автомат и словно привязанный сидел за своим рабочим столом до раннего утра. Он занимал маленькую комнату в старом бревенчатом доме недалеко от Кремля и почти весь свой паёк отдавал пожилой женщине, бывшей проститутке, жившей в соседней комнате. Февральская революция застала Чичерина в Лондоне, в эмиграции, и он сразу стал Секретарём Организации по возвращению политических эмигрантов. Британские власти подвергли его аресту и посадили в Брикстонскую (Brixton prison) тюрьму. Там он находился до ноября 1917 года, после чего ему разрешили вернуться в Россию. Большевики потешили своё тщеславие. Сегодня их официальная Энциклопедия утверждает, что Чичерин был обменён на Сэра Джорджа Буханана, являвшегося в то время британским послом в России.
    За всё время моего знакомства с Чичериным он носил один и тот же ужасного вида жёлтый твидовый костюм, в котором приехал в 1917 в Россию году прямо из английской тюрьмы. Пиджак в пятнах и разводах болтался на нём как куль. Брюки, мешковатые и вытянутые на коленях, давно потеряли свою первоначальную форму. По-моему, этот костюм уже не мог быть визитной карточкой безукоризненного английского покроя.
    Между прочим, по этому поводу Карл Радек очень удачно подшутил над Чичериным. Поскольку Советское правительство набирало силу и стало входить в контакты с другими государствами, некоторые коммунисты стали намекать Чичерину, что ему следовало бы одеваться солиднее для приёмов иностранных послов. Хотя он и не любил всё английское, но расставаться со своим костюмом не собирался. Получив одобрение Ленина, Радек достал новыё пиджак, жилетку, брюки в полоску, белую рубашку со стоячим воротничком, галстук и отличные кожаные туфли. Пока Чичерин спал, Радек бесшумно проник к нему в комнату, положил на стул новые вещи и унёс старый жёлтый костюм. Затем Радек быстро вернулся в Кремль, позвонил оттуда Чичерину и сказал, что его срочно вызывает Ленин. Наконец, после долгого ожидания прибыл сильно смущённый Чичерин в новом одеянии, с чем его все тепло и поздравили. Так закончилась история жёлтого костюма.
    Конец самого Чичерина оказался более трагический. В 1929 году я находился в Берлине и познакомился с мадам Сименс (Siemens), дочерью Гельмгольца (Немецкий крипоеврей Helmholz http://en.wikipedia.org/wiki/Helmholtz В Москве его именем назван институт глазных болезней. http://www.helmholtzeyeinstitute.ru/), основавшим в будущем фирму «Герц и Маркони» (Один немецкий криптоеврей Герц http://en.wikipedia.org/wiki/Heinrich_Hertz другой итальянский криптоеврей МарКони: http://en.wikipedia.org/wiki/Guglielmo_Marconi В случае с Герцем евреи упорно играют "под дурака", прикидываясь, что они не понимают в чём дело. "
    Although Hertz would not have considered himself Jewish, his "Jewish" portrait was removed by the Nazis from its prominent position of honor in Hamburg's City Hall (Rathaus) because of his partly "Jewish ancestry." Hertz was a Lutheran; and although his father’s family had been Jewish, his father had been converted to Catholicism before marrying". Буквально тут написано, что хотя отец Герца еврей, он был "католиком"; а сам Герц, дескать, "лютеранином". Евреи здесь претендуют, что они, дескать, не понимают, что конфессии иудео-христианской религии не означают кровной прнадлежности. Прим. ред.) Радиоэлектроная часть Нижегородской ярмарки ещё до революции была названа в честь Герца". Прим. ред.).

    Мы разговорились о России, и мадам Симменс рассказала мне, что подружилась с Чичериным при весьма необычных обстоятельствах. Будучи большой поклонницей музыки, мадам Сименс устраивала летние концерты на своей вилле на озере Ванзея (прим. В Германии). Недалеко располагался санаторий, и во время выступлений квартета она стала замечать сгорбленного пожилого мужчину, с трудом передвигающимся вдоль садовой ограды, чтобы лучше слышать звучание музыки. Мадам Сименс любезно пригласила его присоединиться к своим гостям, и с тех пор он стал регулярно приходить, но не входил в дом, а сидел в кресле под окнами. Это был Чичерин. (Запросто в 1930-е годы лечился за границей. Прим. ред) Она обнаружила, что он был большим ценителем и знатоком музыки. Чичерин так вдохновенно слушал исполнителей, что у него по щекам текли слёзы. В то время он проходил лечение от запущенного диабета.
    Я был поражён. Он никогда не упоминал о музыке при мне. Однако Карахан подтвердил эту историю, когда я встречался с ним в Лондоне, и рассказал о том, что стало с его бывшим коллегой. В то время Чичерин доживал свои дни в полном одиночестве на Арбате. Он страдал не только диабетом, но и психическим расстройством. Он написал статью в Советскую Энциклопедию о своей работе в должности Комиссара Иностранных Дел. Теперь этот старый человек постоянно держал свою дверь на замке и виделся только с одним-двумя старыми приятелями, включая Карахана. Днём Чичерин словно пребывал в ином мире, но ночами он опять становился нормальным, играл на рояле и рассуждал о Ленине и Моцарте, в основном, о Моцарте. Он умер в 1936 году.


    В «Воспоминаниях Британского Агента» я описал характер и странное поведение Яна (Якова, Екаба) Петерса, заместителя Председателя ВЧК (Латышский крипоеврей. Интернациональный террорист: http://www.hrono.info/biograf/peters_ya.html

    В период моего заключения на Лубянке и в Кремле он фактически являлся моим тюремщиком и главным судебным следователем. В своей книге я рассказал как этот человек, поражённый мужеством Муры, моей любимой, и глубиной наших отношений, разрешил ей ежедневно передавать мне короткие записки, написанные по-русски, предварительно прочитав их. (Мурка стала и сожительницей Петерса, что неизвестно Локкарту. http://www.peoples.ru/family/mistress/zakrevskaya/ и http://www.jerusalem-korczak-home.com/kk/ya/3.htm и http://www.pseudology.org/people/Zakrevskaya.htm

    Я до сих пор храню эти записки. Вспоминаю, как он привёл Муру ко мне, объявил, что моя карьера закончена и уговаривал остаться с ней и начать новую жизнь в Советской России. Я отказался, а он воспринял это как трусость. Не забуду его приход с известием о моём освобождении в обмен на Литвинова, при этом Петер подарил свою подписанную фотографию и смущённо передал письмо для своей жены-англичанки.
    Эта история имела необычное продолжение. Петерсу в то время было тридцать два. Он родился в Литве (Локкарт путает - Латвии) и оказался фанатично вовлечён в революционную борьбу с пятнадцатилетнего возраста. Он неоднократно подвергался арестам при царском режиме, и его короткие, похожие на обрубки пальцы имели следы от пыток. Затем Петерсу удалось перебраться в Англию и найти работу в транспортной фирме "Gerhardt & Hey" в Лондоне. Там он женился на англичанке. Когда в России вспыхнула революция, Петерс вернулся обратно, оставив жену и маленькую дочку.

    История Петерса гораздо круче: http://www.hrono.info/biograf/peters_ya.html

    "Петерс Екаб ( Яков Христофорович) (1886—1938). Родился в Латвии в крестьянской семье. В 1904 г. вступил в Латышскую СДРП, стаж в Российской коммунистической партии с 1904 г. Работал в подполье. Активный участник революции 1905—1907 гг. В 1909 г. эмигрировал в Гамбург, а оттуда в Лондон, где состоял в Коммунистическом клубе и Британской социалистической партии.
    В декабре 1910 г. был арестован лондонской полицией по обвинению в соучастии в вооруженных ограблениях и убийстве трех полицейских. Во время пребывания Петер-са в предварительном заключении (Брикстонская тюрьма) в январе 1911 г. был убит во время штурма полицейскими дома на Сидней-стрит оказавший вооруженное сопротивление основной подозреваемый, двоюродный брат Петерса анархист Фриц Думниек (в штурме также участвовали солдаты стрелкового шотландского батальона, применялись пулеметы и артиллерийские орудия, операцией лично руководил Уинстон Черчилль, в то время министр внутренних дел).
    В мае 1.911 г. Петере вместе с другими латышскими эмигрантами предстал перед судом, которым и был оправдан.
    В мае 1917 года вернулся в Россию. Во время Октябрьской революции 1917 г. — член Петроградского ВРК (с 29 октября). Делегат II Всероссийского съезда Советов, избран членом ВЦИК.
    7 (20) декабря 1917 г. при организации ВЧК утвержден членом Коллегии, помощником председателя и казначеем ВЧК. В апреле 1918 вместе с Дзержинским в Москве возглавил операцию по ликвидации вооруженных анархистских отрядов, в том же месяце был избран первым в истории ВЧК секретарем парторганизации. Тогда же он руководил ликвидацией «Союза защиты родины и свободы» Б. Савинкова в Москве и Казани.
    6 июля 1918 г. во время вооруженного выступления левых эсеров Петере вместе с членами коллегии ВЧК В. В. Фоминым и И. Н. Полукаровым заменил охрану V Всероссийского съезда Советов в Большом театре на более надежных латышских стрелков. 7 июля, уже после подавления мятежа и заявления Дзержинского об отставке, Петере постановлением Совнаркома был назначен временным председателем ВЧК. 22 августа после возвращения Дзержинского Петере был утвержден его заместителем. В этом качестве он руководил следствием по делу Фанни Каплан, стрелявшей в Ленина, и операцией по т.н. «заговору послов», включая аресты и следствие"

    Это Петерс, как вы видите, спас летом 1918 года Ленина. Поэтому в 1938 году троцкисты утянут Петерса за собой. Еврей "Н. И. Эйтингон, дал Петерсе дал показания как об английском шпионе" - то есть, видимо, оговорил Петерса тем, чем троцкисты были сами. Прим. ред.)


    В октябре 1918 года я уехал в Англию и переправил письмо его жене. После долгих проволочек миссис Петерс удалось воссоединиться со своим мужем. Оказавшись в Москве, она узнала, что Яков Петерс опять успел жениться. Со временем она стала работать в качестве повара у Анны Луизы Стронг (Anna Louise Strong), американской коммунистки ( и криптоеврека: http://en.wikipedia.org/wiki/Anna_Louise_Strong ), несколько лет редактировавшей "The Moscow News" в Англии. В 1950 году, когда ненависть коммунистов к Америке достигла своего апогея, Анна Луиза Стронг была объявлена шпионкой и выслана из страны. Не знаю, жива ли до сих пор миссис Петерс. Её дочь Мэри стала главной телефонисткой Британского Посольства в Москве, где проработала много лет, пока в 1948 году её не похитила тайная полиция. Поскольку она имела несчастье быть британской подданной в Англии и советской подданной в Советском Союзе, все попытки Британских властей установить с ней контакт и способствовать её освобождению, оказались безрезультатными.
    Сам Петерс впал в немилость задолго до последней войны, поскольку его подозревали в сочувствии к Троцкому, (Это ложь. Это Петерс, поскольку Дзержинского троцкисты сразу вывели из игры, поставив под домашний арест) подавил восстание Троцкистов летом 1918 года и арестовал "заговор послов". Этого уже троцкисты простить Петерсу не могли. Поэтому они уже в 1919 году отправляют Петерса из Москвы по разным, якобы, "важным поручениям". 27 марта 1919 г. Петере был утвержден Совнаркомом членом Коллегии ВЧК нового состава. Но на посту зампреда ВЧК его сменил И.К.Ксенофонтов. То есть вместо зам ПредВЧК его сделали невлиятельным членом специально созданной для этого, дескать, "Коллегии". Фактически, троцкисты тут же убрали Петреса из замов ПредВЧК, заменив его на своего Ксенофонтова. Ксенофонтов Иван Ксенофонтович - искусственная фамилия как отчество, по фото чистый еврей: http://mphotos.live.com/5b642f311c26a1eb/d.aspx?rid=5B642F311C26A1EB!1108 Прим. ред.)

    и бесследно исчез в пертурбациях сталинских чисток в конце тридцатых годов. Мне неизвестно ни дата, ни место смерти Петерса.
    Как утверждал Карахан, за время моего отсутствия в России произошло много перемен.
    Следует отметить два факта. Среди ведущих большевиков, свершивших Октябрьскую революцию, только Ленину было больше сорока лет. Почти все они имели небольшой рост. Хотя Хьюг Валпол (Hugh Walpole) в своей книге «The Secret City» описывает Ленина бородатым и высоким человеком, горячо поспорившим с извозчиком о плате, на самом деле вождь революции был не выше ста шестидесяти сантиметров, (действительно, как говорят, "метр с кепкой". Прим ред.) и он никогда бы не стал вступать в перепалку по поводу денег за поезд. Только Карахан и ещё пара человек были относительно высокими. К ним вполне применим афоризм Бэкона о том, что высокие люди обычно пустоголовы. Среди большевиков Карахан имел прозвище, придуманное язвительным Радеком: «Неотразимый осёл».

    * * *

    Иностранцев, тесно соприкоснувшихся с бурными событиями 1917 и 1918 годов в России, осталось немного: кого-то уже нет в живых, а кто-то давно живёт на пенсии. В своё время им доставляло удовольствие вращаться в тесном кругу революционных вождей. Сегодня такое положение вещей немыслимо для изолированного дипломатического корпуса в Москве. Тогда самым независимым и самым решительным был Раймонд Робинс (Raymond Robins), возглавлявший американскую Миссию Красного Креста. (Вот он: http://www.gwpda.org/memoir/Robins/images/Robins01.jpg )

    (Вот книга о Раймонде Робинсе: "Raymond Robins 'Own Story" by William Hard "История Раймонада Робинса, рассказананая им самим": http://www.gwpda.org/memoir/Robins/Robins1.htm Существует ещё одна книга "The Great Conspiracy" Michael Sayers and Albert E. Kahn. Так вот она начинается такими первыми словами: " В середине лета 1917 года, (возможно связано с исторической миссией в Россию американского сенатора Элияху Рута http://en.wikipedia.org/wiki/Elihu_Root , которая как раз тогда происходила в июне-июле 1917 года на кануне революции, которая непосредственно связана с этой миссией Элияху Рута: http://zarubezhom.com/Images/SpecialMission1917-ALL.jpg ), в то время как русский революционый вулкан начал изрыгать пламя, некий американец по имени Раймонд Робинс (Raymond Robins) прибыл в Петроград. Майор Раймонд Робинс прибыл в Петроград для выполения задачи сверхсекретной важности. Официально он был зам. директора американского отделения Красного Креста. А неофициально он служил в Военной разведке армии США".

    Отношение к жизни Раймонда Робинса выкристаллизовалось после одного случая. В молодости он отправился в Юкон (Yukon) на поиски золота. Несколько месяцев напряжённого труда увенчались успехом: он обнаружил золотую жилу. Робинс пометил место и решил пойти в ближайший лагерь, чтобы зарегистрировать свою находку. Как только он отправился в путь, поднялась сильная метель. У него не было ни компаньона, ни компаса, и в этих экстремальных условиях, когда смерть уже смотрела ему в лицо, он сел в снег и стал ждать. Через два часа небо чудесным образом прояснилось. Однако снег скрыл под собой все ориентиры, и положение по-прежнему оставалось безнадёжным. Вглядываясь в меняющееся небо, Робинсон вдруг заметил очертания белого распятия, ярко вспыхнувшего прямо перед ним. Не колеблясь ни минуты, он решительно пошёл в том направлении и вышел прямо к лагерю.
    Этот случай помог Робинсу обрести религию и проникнуться безграничным состраданием ко всем несчастным и нуждающимся. (Наверно поэтому Робинс поехал с секретной миссией в Россию для подготовки госпереворота для американского гражданина Троцкого и последующей интервенции американской коалиции в Россию. Прим. ред.)

    Несколько лет жизни он посвятил благотворительной работе в самых бедных районах Чикаго. Затем он познакомился с Теодором Рузвельтом, который произвёл на него неизгладимое впечатление, и стал его самым ближайшим помощником в президентской компании в 1912 году. Робинс боготворил героев, и когда свершилась революция в России, он одним из первых под эгидой Союзников поспешил установить контакты с большевистским режимом (!). Восхищённый благородной идеей всеобщего равенства, он встречался с Лениным, проникся к нему уважением и стал не просто яростным противником интервенции, но и убеждённым защитником по признанию Советского государства. (Интервенция объективно укрепила и поставила режим Троцкого. Когда Троцкий встал на ноги, интервенты ретировались. Прим. ред.)
    Робинс не был подхалимом и льстецом. На протяжении трёх месяцев я общался с ним ежедневно и могу утверждать это с полной уверенностью. Мы проживали в одной гостинице, и пока я ночами играл в покер с его сослуживцами, Робинс читал Библию (То есть Тору. Прим. ред.) и набирался новых сил, чтобы смело поспорить с Лениным или бесстрашно войти в конфронтацию с собственным посольством. Он оставался единственным иностранцем, которому был всегда открыт доступ к Ленину, и который, как мне кажется, никогда не тушевался перед ним. Робинс оказывал на Ленина значительное влияние и был косвенно причастен к разгрому анархистов, делавших невыносимой жизнь москвичей.


    Расскажу всё по порядку. 10 апреля 1918 года, пока Робинс находился в здании почтамта, у него угнали автомобиль.

    (У Робинса был автомобиль. Фото автомобиля на пути из Петрограда в Москву: http://www.gwpda.org/memoir/Robins/images/Robins05.jpg Слева направо на заднем сиденье сидят Александр Гумберг, Карл Радек с трубкой (тогда главред Правды), жена Радека и сестра Троцкого Ольга Каменева.

    Ещё фото: http://www.gwpda.org/memoir/Robins/images/Robins07.jpg Уже не майор а полковник Робинс - крайний слева перед своим автомобилем. Рядом с ним с красным бантом и в шляпе - Яков Петерс - зам. Дзержинского. А похож на американского гангстера времён "сухого закона". Следующий справа от Петерса - высокий: усы, бородка, шляпа, тоже на лацкане какой то белый значок - это Карахан - зам Чичерина, до этого он был секретарём на Брест-Литовской конференции и выступал против мира. За мальчиком - Василий Лихачёв, - главный полицейский и пожарник Москвы, то есть Начальник внутренних дел Москвы. В прошлом Лихачёв работал пожарником в Нью-Йорке, то есть он приехал на одном пароходе с Троцким, и так и стал большим человеком. Но чтобы оказаться в Нью-Йорке, надо было сначала туда попасть в своё время по еврейской визе. Между Петерсом и Караханом сзади в форме Capt. D. Heywood Hardy американского Красного Креста. Тоже, наверно, разведчик. Самый крайний справа - это Charles Stevenson Smith, глава представительства Associated Press в России. Рядом со Смитом в кожанке и есть Александр Гумберг - личный секретарь и переводчик Робинса и будущий американский миллионер. Как видите, несмотря на отсутствие формальных дипломатических отношений - полная дружба между Коммуной Троцкого и США. Прим. ред.)

    Сильно возмущённый, Робинс отправился жаловаться Чичерину. Мягкий и деликатный Чичерин посочувствовал ему, но помочь ничем не мог. «Мою машину украли на прошлой неделе», - пожаловался он в свою очередь. Робинс, словно вождь индейцев на тропе войны, решительно пошёл к Троцкому, который в отличие от Чичерина выразил бурное возмущение. (То есть, между прочим, Робинс тоже входил к Троцкому, открывая ногой дверь. Прим. ред.) Машину Троцкого тоже украли анархисты. К этому времени Робинс был настолько взбешен, что его уже ничто не могло остановить. Он помчался к Ленину и был сразу же принят. (А с Лениным, как видите, попасть к нему у англо-американцев - проблемы. Прим. ред.) Услышав от Робинса тираду о том, что если тот не может справиться с кучкой бандитов, его правительство ничего не стоит, Ленин отдал приказ. В три часа утра 12 апреля большевики одновременно произвели вооружённый захват двадцати шести анархистских штаб-квартир. Анархисты оказались застигнутыми врасплох. Их выгнали из занятых особняков и конфисковали пулемёты, винтовки, взрывчатку и другое награбленное имущество. Эта атака стала первой значительной операцией Троцкого в качестве Военного Комиссара. В тот же день Дзержинский выделил Робинсу и мне автомобиль, и под охраной Петерса мы торжественно объехали бывшие анархистские логова. Картина оказалась ужасной. И что характерно, Петерс и шофёр из ЧК выглядели так же как и убитые бандиты: галифе и затянутые ремнём коричневые кожаные куртки с кобурой на боку. (Троцкий расстрелял на месте всех, кто оказался на квартирах анархистов. Вот как поступают еврейские вожди, когда хотят результатов. Прим. ред.)


    Отношения с Лениным у Робинса были намного лучше, чем отношения с Американским Посольством, в котором не одобряли ни его позицию и ни его методы. Робинс проявил завидное постоянство: поняв, что в Москве от американцев ему ничего не добиться, он вернулся в США, чтобы ринуться на поиск поддержки в самом Конгрессе. Ему пришлось долго ждать, но зато триумф оказался полным. При Президенте Франклине Рузвельте Правительство Соединённых Штатов полностью признало Советский Союз, и по этому поводу послу Литвинову был дан торжественный обед на две тысячи персон в самом люксовом отеле Валдорф-Астория в Нью-Йорке http://en.wikipedia.org/wiki/Waldorf-Astoria_Hotel . Этот вечер стал победой Робинса. Он произнёс длинную речь, в которой перечислил всех американцев, внёсших свою лепту в длительный и сложный процесс признания СССР. Неудивительно, что его пламенный энтузиазм дал повод американцам считать Робинса коммунистом.

    (Надо различать, что Робинс никогда не любил России - он по вполне определённым причинам любил русских евреев, сделавших революцию. А это большая разница. В то время как Правительство США целые 15 лет после революции маневрировало, избражая для мировой обществености, дескать, неприятие большевистского режима, из под закрытых дверй которого лились потоки гойской крови; Робинс был из тех, которые прямо были за признание режима Троцкого и за прямую ему помощь без всяких ширм. И действительно, законспирированность настоящих отношений Вашингтона с режимом Троцкого в 1917-1927 годах, была настолько прадоксальна, что это было смешно: у США не было дипломатических отношений с "Коммуной Троцкого", а все природные ресурсы России при этом были отданы американцам в концессии и бывшие одесские евреи типа Арманада Хаммера http://en.wikipedia.org/wiki/Armand_Hammer вывозили из Совдепии всё, вполь до предметов искусства. Прим. ред.)

    Я уверен, что коммунистом Робинс никогда не был. Тогда, до сталинских «чисток», Робинс искренне верил, что революция для России – это шаг вперёд, и, как многие американцы, отстаивал свою точку зрения. Я встречался с ним в Нью-Йорке в 1934 году. Он процветал и, отрекаясь от своих прежних симпатий к коммунистам, называл себя маленьким капиталистом с комплексом религии и трезвым взглядом на события в России. Давно отойдя от общественной жизни, Робинс сейчас живёт во Флориде, где владеет апельсиновой плантацией. У него по-прежнему острый ум, но с ним произошло несчастье: он упал с апельсинового дерева и с тех пор вынужден передвигаться в инвалидной коляске.
    Робинс, который совсем не говорил по-русски, во многом обязан своему русско-американскому помощнику Алексу Гумбергу (Alex Gumberg, чистый русский еврей), высоко интеллигентному и сообразительному молодому человеку, обладавшим тонким чувством юмора, политической прозорливостью и одновременно хорошо разбиравшемуся в менталитете, как коммунистов, так и американских капиталистов. Родной брат Гумберга занимал пост Наркома.

    (Биография брата помощника американского разведчика Раймонда Робинса - Александра Гомбарга-Гумберга - Сергея Семеновича Зорина. http://www.pseudology.org/Bolsheviki_lenintsy/Zorin_SS.htm

    1890 - Родился под фамилией Gombarg-Гомбарг. Родственник (не исключено) Валентина Сергеевича Зорина
    1911 - Эмигрировал в США, где работал в социалистической партии
    1912 - США Александр Гумберг управлял делами "Нового Мира", нью-йоркского издания Троцкого
    1917 - Сестрорецк. Прибыл из США. Оружейный завод. Управляющий делами. Известен под фамилией Зорин
    1917 - Петроград. Май. Вступил в РСДРП(б) и включился в революционные события
    1918 - Петроград. Глава революционного трибунала, комиссар по иностранным делам Северной Коммуны
    1918 - Петроград. Комиссар почт и телеграфов Северного региона
    1919 - Петроград. Март. Коминтерн. Ближайший помошник Зиновьева
    1919 - Февраль-март. Вашингтон. Слушания в сенате США о событиях русской революции
    1919 - Ноябрь. Петроград. Ноябрь. Горком РКП(б). Секретарь
    1920 - Февраль. Петроград. Горком ВКП(б). Секретарь
    1921 - Петроград. Под редакцией большевика Воронского начинает выходить журнал "Красная новь"
    1921 - Петроград. Госиздат. Брошюра. Кто такие "социалисты-революционеры"? Потомки провокатора Азефа, 14 страниц
    1921 - Брянск. Губкома РКП(б). Секретарь
    1922 - 18 июля. Газета Правда. Статья. Почти на дне (о последних выступлениях Горького)
    1922 - Февраль. Коминтерн. Исполком. Референт Зиновьева
    1923 - Петроград. Сформировалась "Левая опозиция": Троцкий, Зиновьев, Каменев и др. Член
    1923 - Иваново-Вознесенск. Первый секретарь РКП(б), со-редактор газеты "Рабочий край" и журнала "Красный ткач"...

    1935 - Арестован одновременно с Воронским А.К. Все бумаги, письма, архивы и т.п. изъяты при аресте
    1935 - Дочери обоих оппозиционеров также арестованы и сосланы
    1937 - Воронский Александр Константинович растрелян
    1937 - Владимирский централ. Растрелян"

    Как вы сейчас увидите, не зря. Прим. ред.)

    Алекс активно пользовался удобствами, связанными с высоким положением брата, и поэтому был нам с Робинсом очень полезен. Он не только располагал достоверной информацией, но и давал точную оценку быстро меняющимся событиям. (Глупо верить, что брат-комиссар Гумберг, которого тоже зовут Александр, не знал, что его младший брат работает у американского разведчика помощником и трепал всё по простоте душевной, за что теперь его Локхарт с Робинсом благодарят. Прим. ред.)

    Уверен, что большевики с радостью воспользовались бы его услугами, и хотя он сочувствовал левым, но не хотел менять устоявшуюся жизнь в США на рискованное существование в Советской России.
    Мы сохранили дружеские отношения, когда я приезжал в Соединённые Штаты в 1934 и 1939 годах. К 1937 году его брат был «ликвидирован», и Алекс стал очень цинично отзываться обо всём, что касалось России. По-прежнему интересуясь политикой, он серьёзно занялся финансами, к чему у него оказался настоящий талант. Богатый и гостеприимный, Алекс Гумберг стал примером сердобольного американца, проявляющего заботу о бедных европейских эмигрантах. Если бы он остался в России, ему, скорее всего, была бы уготовлена участь брата. А в США он умер в своей постели.


    В отношениях с большевиками французы не пользовались таким доверием как американцы и англичане. (И это понятно, Франция это не мировая держава. Прим. ред.) Причиной стала позиция французского Правительства. Посол Франции был настроен против революции и против партии большевиков, поскольку Жак Садуль, главный посредник с большевиками, состоял во Французской Военной Миссии и поэтому подчинялся военной дисциплине.

    (Французский еврей. Вики о нём: "Жак Саду́ль (фр. Jacques Sadoul, 1881 — 21 ноября 1956, Париж) — французский офицер, коммунист. Капитан французской армии, работал в военном министерстве. В сентябре 1917 был назначен атташе при французской военной миссии в Петрограде. Сблизился с большевиками, вступил в РСДРП(б). Выполнял различные функции в советском правительстве во время гражданской войны. В 1918 осуществлял тайную связь между советским (большевистским!) правительством и французскими войсками в Одессе. Принимал участи в работе I и II конгрессов Коминтерна, некоторое время входил в Исполком Коминтерна. В 1919 во Франции заочно приговорен к смертной казни за дезертирство. В 1924 вернулся на родину, где на суде был оправдан по обвинению в дезертирстве, а остальные обвинения были сняты. Работал в коммунистической партии Франции, был корреспондентом Известий. В 1927 награждён орденом Красного Знамени". То есть Садуль вообще работал на большевиков и даже Троцкий ещё успел его наградить. На русском языке переведены воспоминания Садуля: "Записки о большевистской революции". Книга, М. 1990 г. ISBN 5-212-00283-4

    Садуль, которого я хорошо знал, начинал свою успешную карьеру юриста помощником адвоката Лабори (Labori), знаменитого защитника по делу Дрейфуса, а затем увлёкся социалистическими идеями и перешёл в политику. С началом войны Садуль стал офицером, и Альберт Томас (Французский криптоеврей, министр вооружений. http://en.wikipedia.org/wiki/Albert_Thomas_%28minister%29 ). направил его в Россию.
    Убеждённый марксист, Садуль быстро сошёлся с Троцким, от которого он получал кое-какие полезные концессии, а Ноуленс, французский посол, презрительно отказывался их принимать. Позже, когда Ноуленс (Noulens) лишил его возможности обмениваться с Альбертом Томасом секретными телеграммами, в то время единственным способом общения с внешним миром, Садоул озлоблялся всё больше и больше. Поэтому меня не удивило, что, возвратившись во Францию, Садоул вступил в ряды французской коммунистической партии. Помимо него Французскую Военную Миссию представляли ещё Ренэ Марчанд (Rene Marchand) и Пьер Паскаль (Pierre Pascal), которые, раздражённые вечно вспыльчивым Ноуленсом, присоединились к коммунистам. Со временем они оба избавились от своих заблуждений, и Пьер Паскаль сейчас является профессором в Сорбонне и преподаёт русский язык. А в те дни некоторые послы и сотрудники иностранных миссий обратили в коммунистов больше народу, чем самые лучшие коммунистические миссионеры.
    Что касается Британской Миссии, нас осталось только трое, и после отъезда членов Британского Посольства, 16 марта 1918 года мы вместе с Троцким отправились из Петрограда в Москву. (Как закадычные друзья. Прим. ред,) Сегодня в живых остался только я один. Вилл Хикс (Will Hicks), мой главный помощник и надёжный товарищ, умер в Берлине в 1930 году. Денис Гарстин (Denis Garstin), молодой офицер и убеждённый противник интервенции, в июле был отозван Военным Департаментом и переведён в Архангельск, где несколько недель спустя его убили те люди, с которыми он пытался найти взаимопонимание. (А чтобы сказал бы Локхарт, если бы русские с армией и пулемётами высадились бы в Англии, чтобы, как выразился Локхарт, "найти взаимопонимание"? Прим. ред.)

    С неприятным осадком в душе я возвращался в Англию. В присутствии других пассажиров парохода посланник короля набросился на меня с упрёками и громогласно заявил, что исключительно по моей вине большевики всё ещё удерживаются у власти. Сначала выступая против интервенции и затем, стараясь честно следовать такой непоследовательной политики Британского правительства, я, если так можно выразиться, потерял равновесие и упал. Сторонники интервенции считали меня глупым молодым романтиком, спутавшим их карты. Противники интервенции видели во мне пустоголового беспринципного карьериста. А многие мои друзья, не имевшие ни малейшего понятия о событиях в далёкой России, превозносили меня как бесстрашного секретного агента, доведённого до отчаяния. Эта версия стала самой популярной. Моя романтическая история с Мурой только подлила масла в огонь. Ещё задолго до возвращения начали циркулировать разные слухи, сутью которых было то, что я оказался заколдованным чарами какой-то неотразимой большевистской шпионки.
    В то время я сильно расстраивался и почти утратил полную веру в себя. Но сейчас те переживания кажутся такими незначительными и очень далёкими, хотя иногда я и задаюсь вопросом о ходе истории, не будь интервенции. Теперь я понимаю, что оказался лишь маленькой щепкой, брошенной случайно и – к счастью – в водоворот, который во имя так называемого прогресса унёс миллионы человеческих жизней. Этот прогресс выражается в строительстве высоких зданий, современных фабрик и заводов, разветвлённой сети каналов и грандиозных электростанций. Происходит, иными словами, американизация России. Но эти достижения не принесли русским людям настоящей свободы. Гражданские права ещё более ограничены чем при Николае Втором, но говорить об этом запрещено. На самом деле, в Советском Союзе процветает только привилегированный класс правящей верхушки как и во времена Петра Первого, а русский народ брошен на произвол судьбы. Число умерших и погибших на ударных советских стройках сравнимо только с числом жертв, принесённым при строительстве Петербурга. Поражает разительный контраст между сегодняшними вождями страны и теми людьми, которые совершили Октябрьскую революцию. Навсегда улетучился тот высокий идеализм, который в 1917 и 1918 годах вдохновил большевиков и увлёк за собой народные массы, вовлекая даже иностранцев, оказавшихся в то время в России, в надежде на построение лучшего общества. Как и многие другие, я загорелся мыслью пожертвовать собой и пренебречь собственными амбициями во имя светлых революционных идеалов. В контрреволюции Сталина я вижу много страшного, но мало привлекательного.

    "Мышление Локхарта, абстрагируясь от его психологии "избранного народа", - это стандартное мышление английского империалиста, который считает все другие страны только тогда в правильном "развитии", когда они являются английскими колониями: как Индия, о которой, заметьте среди английских разведчиков и слова нет; поскольку, естественно, что по понятиям Локхарта нищая, оборванная, растоптанная и угнетённая Индия - это, дескать, нормальная страна, а сталинская Россия, которая пытается построить своё счастье своими собственными руками и демонстрирует настоящую независимость от англоязычных держав - это опасная "диктатура", "тоталитаризм" и прямая угроза США и Англии. Это империалистическое мышление сейчас ещё больше развито у американцев с их лозунгом - кто не наша убитая колония - у тех нет демократии. Прим. ред.)

    Размышляя о революции, сейчас я понимаю, что в революцию происходит серьёзная схватка добра и зла, в результате которой определяется будущее человечества. Несмотря на совершённые ошибки, я благодарен судьбе за то, что оказался в центре важных событий, позволившим мне, молодому и неопытному, соприкоснуться с великими людьми, делавшими историю. В результате у меня появилось много врагов, но я приобрёл и самых лучших друзей. Мне повезло, что мои друзья на деле доказали нерушимость нашей дружбы.
    Из всех друзей до сегодняшнего дня дожила только Мура. Она получила английское гражданство, у неё много знакомых в этой стране, и она ведёт интересную и насыщенную жизнь. Но мало кто может представить её в те революционные годы, когда она находилась в расцвете своей молодости и красоты, полную кипучей энергии, безразличную к утере родительского состояния, хорошо образованную и смышлёную; с тёмными кудрявыми волосами, бесстрашными глазами, сверкавшими достоинством и необузданной смелостью.
    Я часто встречаю её. В отличие от многих русских эмигрантов, удручённых сложной и долгой жизнью вдали от родины, она по-прежнему сохранила бодрость духа и всегда готова прийти на помощь. У неё широкие интересы, и потому, что она прежде всего думает о других, а не о себе, ей удаётся легко переносить собственные трудности.
    Мы редко вспоминаем молодость, наши счастливые дни безвозвратно ушли. В жизни очень полезно никогда не возвращаться в прошлое, но 18 марта 1936 года мне пришлось нарушить это правило. В 10:45 вечера я приехал в Париж с Ривьеры. Только я успел переодеться, как зазвонил телефон. Это была Мура. Она вежливо спросила, не мог бы я срочно прийти в дом 72 по улице Rue de la Fondarie. Я отправился по указанному адресу и нашёл Муру в русском кабаре в окружении её сестры с мужем, княгини Кочубей и князя М. Языкова, бывшего российского дипломата. Помещение оказалось тесным и мрачным, тускло горящие фонари отбрасывали крючковатые тени на низкий потолок. Как только я вошёл, молодая русская девушка с остекленевшим взглядом допила стакан водки и, покачиваясь, вышла. Мы остались единственными посетителями. Я присел к столу с каким-то тревожным чувством. Не успев отдохнуть после приезда, мне совсем не хотелось ударяться в воспоминания. Три исполнителя на сцене, казалось, не смогут улучшить моего настроения. Но я ошибся. Высокий пианист, бывший аристократ, а теперь эмигрант, воспроизводил восхитительные звуки на стареньком пианино. Талантливым оказался и гитарист. Под его гитару пела цыганские романсы благородного вида пожилая дама в простом чёрном платье с полинявшим кружевным воротничком. Её лицо было сильно напудрено. Длинная нить искусственного жемчуга составляла единственное украшение. Голос певицы просто очаровывал. Её глубокое трепетное контральто, присущее настоящим цыганкам, ностальгически уносило в прошлое. Последним исполнением стало сочинение Вертинского «Молись, кунак»:


    Молись, кунак, в стране чужой.
    Молись, кунак, за край родной.
    Молись за тех, кто сердцу мил,
    Чтобы Господь их сохранил.

    Пускай, теперь мы лишены
    Родной семьи, родной страны.
    Но верим мы, настанет час,
    И солнца луч блеснёт для нас.

    Молись, кунак, чтобы Господь
    Послал нам сил, чтоб побороть,
    Чтобы могли мы встретить вновь
    В краю родном мир и любовь.


    Эта песня, в угоду Советскому правительству запрещённая парижским радио, звучала жалобно и брала за самое сердце в мрачном свете маленького кабаре. Я вспомнил Есенина, златокудрого крестьянского поэта, чей искромётный гениальный талант потрясал Москву в первые годы революции:



    Гитара милая,
    Звени, звени!
    Сыграй, цыганка, что-нибудь такое,
    Чтоб я забыл отравленные дни,
    Не знавшие ни ласки, ни покоя.

    Я взглянул на Муру. В её глазах, устремлённых в потолок, стояли слёзы. Цыганские романсы разбудили в нас воспоминания. Но дороги назад больше не было.

    Глава 5.

    ВОСПОМИНАНИЯ И ИСТОРИЧЕСКИЕ ПОРТРЕТЫ.

    Часто говорят, и в этом есть доля правды, что время от времени приятно иметь с Россией дело, но жить в ней сложно, а заниматься бизнесом вообще невозможно. Объяснение надо искать в особенностях русского характера, способного совмещать в себе необычайную щедрость с осмотрительностью, искренность и подозрительность, приверженность традициям и неверие, доброту и первобытную жестокость. (Объяснение надо искать в ранге номенклатуры Евреонала, по которой он отводит Росси роль энергетического и минерального ресурса англо-язычнного еврейства. Прим. ред.)

    Я лично всегда поражался широте русской души, и хотя с 1918 года не бывал больше в России, не переставал интересоваться судьбами тех политиков, поэтов, актёров и художников, с которыми когда-то свела меня судьба.
    Прежде всего, надо выделить Максима Горького, чьи художественные произведения открыли мне глаза на ужасающую пропасть между бедностью и богатством и подготовили меня к тому, что должно произойти в России. Я встретил Горького лишь однажды, в феврале 1915 года в Москве, когда меня представили ему в знаменитом кабаре Балиева «Летучая мышь» http://slovari.yandex.ru/dict/krugosvet/article/3/39/1011176.htm .

    (ТЕАТР-КАБАРЕ "ЛЕТУЧАЯ МЫШЬ", московский театр-кабаре, создан в 1908 из капустников МХТ актером МХТ Н.Ф.Балиевым и меценатом, нефтепромышленником Н.Л.Тарасовым совместно с О.Л.Книппер-Чеховой, В.И.Качаловым, И.М.Москвиным, Г.С.Бурджаловым и другими актерами Художественного театра. Первоначально существовал как клуб актеров этого театра.

    На Вики типичная презентация криптоеврейского олигарха, который подаётся как, якобы, "Армянин из Армавира", почему он тогда не спонсировал армянские театры? "Никола́й Ла́заревич Тара́сов (1882 — октябрь 1910, Москва) — меценат, нефтепромышленник-миллионер, московский щёголь и ловелас, застрелился в 28 лет. Выходец из армянской купеческой семьи Торос, которая происходила из Армавира.[3] Имел доходы от капиталов во многих акционерных обществах. Состояние получил в наследство от отца.Прославился как меценат. В 1906 году, едва вступив в наследство, Тарасов одолжил деньги Немировичу-Данченко, когда труппа Московского художественного театра попала в трудное положение во время гастролей в Германии. Так Николай Тарасов стал пайщиком и членом дирекции МХТ и покровителем многих актрис, в том числе Алисы Коонен. В 1908 году вместе со своим другом Никитой Балиевым, с которым он делил квартиру по адресу Большая Дмитровка, дом № 9, основал театр-кабаре «Летучая мышь» (бывший «капустник» МХТ)". Жизнь Николая Тарасова закончилась трагически из-за «любовного треугольника». Его похоронили на Армянском кладбище в Москве.[6] Надгробный памятник, который воспроизводит сцену самоубийства Николая Тарасова, создал скульптор Николай Андреев, который описан в воспомнаниях Клары Шеридан SheridanClare.htm и котрый постоянно рисовал Ленина. Какой там на самом деле был "любовный треугольник" неизвестно, но факт, что после этого Немировичу-Данченко и МХАТу отпала необходимость отдавать деньги Тарасову.

    Никита Балиев характерный тоже армянский еврей http://ru.hayazg.info/images/0/0d/%D0%91%D0%B0%D0%BB%D1%8C%D1%8F%D0%BD_%D0%9D%D0%B8%D0%BA%D0%B8%D1%82%D0%B0_%D0%A4%D0%B5%D0%B4%D0%BE%D1%80%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87.jpg

    Вики: "Вики: Урождённый Балян Мкртич Асвадурович. Родился в сентябре 1876 (по другим сведениям - 1877) в Екатеринодаре в купеческой семье. Окончил Московскую практическую академию коммерческих наук, владел несколькими европейскими языками. В 1906, путешествуя в компании с приятелем Н. Тарасовым (миллионером, изысканным и всесторонне талантливым человеком), познакомился в Берлине с артистами Московского Художественного театра (МХТ). Оказав театру, испытывавшему финансовые затруднения, материальную помощь, Балиев и Тарасов стали его пайщиками, а Балиев к тому же - секретарем В. Немировича-Данченко. С 1908 - Балиев начал играть эпизодические роли (Хлеб в «Синей птице» М. Метерлинка, Гость в «Жизни человека» Л.Н. Андреева)". - То есть ещё один факт: Балиев окончил академию коммерческих наук и был секретарём Немировича-Данченко, и после того, как его друг Тарасов только что получивший огромное наследство, якобы, застрелился, и Немировичу-Данченно отпала необходимость отдавать занятые у Тарасова деньги, профессиональный торговец Балиев был взят в труппу театра и стал в нём ведущим актёром. Прим. ред.).

    В 1920 - «Летучая мышь» отправилась на гастроли по Кавказу, а оттуда за границу. С Балиевым выехала небольшая часть труппы. Первые спектакли в парижском театре «Феллина», затем в лондонских «Апполо», «Колизеум» прошли с триумфальным успехом. Затем последовала Америка: Нью-Йорк, Голливуд, Лос-Анджелес и др. Стал невозвращенцем. Умер в 1936 году в Нью-Йорке.

    Это удивительно, как в Коммуне Троцкого в 1920 году: интервенция, военный коммунизм, а Балиев или тот же МХАТ запросто разьезжают по Америкам с официальными гастролями, то есть через Троцкого; тем более что сестра Троцкого Ольга Каменева заведует у большевиков всеми театрами; - разьезжают по Америке с официальными гастролями, с которой они, между прочим, не имеют внешне дипломатических отношений! Вы это без понятия Евреонала не поймёте никогда. Прим. ред.)

    Считаю, что характеристика Горького, данная ему нобелевским лауреатом Иваном Буниным в мемуарах, вышедшим в Великобритании в 1950 году, не соответствует действительности. Мне Горький показался самым скромным и тихим человеком.

    (Но по воспоминаниям Зинаиды Гиппиус, Горький сильно увлекался колекционированием антиквариата у расстреливаемых семей http://zarubezhom.com/gorky.htm Цитируется по "Дневникам" Гиппиус. Изд. Захарова:

    «18 мая 1918 года. Горький продолжает в «Новой Жизни» (её одну не закрыли) своё худое дело. А в промежутках – за бесценок скупает старинные и фамильные вещи у «гонимых», в буквальном смысле умирающих с голоду. Впрочем. Он не негодяй, он просто бушмен или готтентот».
    2 июня 1918 года: «Третьего дня пришли Ив.Ив. с Т.И. – были днём у Горького. Рассказывают: его квартира совершенный музей. Переполнена старинными вещами, скупленными у тех, кто падает с голода. Теперь ведь продают последнее, дедовское, заветное, за кусок хлеба. Горький и пользуется, вместе с матросьём и солдатами, у которых деньжищ – куры не клюют. Целые лавки есть такие, комиссионные, где НОВЫЕ богачи, неграмотные, швыряют кучами «керенок» для шику».
    Стр. 243: «Гржебины и Горькие блаженно процветают. Эта самая особа, жена последнего (Андреева-Юрковская), назначена даже «комиссаром всех театров» (Затем заменена сестрой Троцкого Ольгой Каменевой). Имеет власть и два автомобиля. Всё что мы знаем, - знаем лишь от приезжающих. Большевистские газеты читать бесполезно. К тому же они ввели слепую, искажающую дух языка, орфографию. Она, между прочим, даёт русскому произношению – еврейский акцент!».
    Вот так, между прочим, о пронансиации. Прим. ред.) .

    Выражение лица Горького выдавала человека, способного сочувствовать и сопереживать. На сильно морщинистом лице выделялись своей мягкостью глаза. Я не заметил тщеславия и надменности, которые отмечал в нём Бунин. Мы сидели в самом конце зала и в перерывах между выступлениями говорили о разном. Горький произносил слова очень спокойно и старался избегать темы войны, потому что являлся противником всякой войны. Он подсмеивался над ужимками Балиева, его армянскими шутками, но восхищался выступлениями русских исполнителей и даже сказал мне, что русские имеют врождённую любовь к театру. Казалось, Горького удивило, что я мог разговаривать по-русски, и он тогда заметил, что я смог бы прочесть его произведения в оригинале. В ответ я честно сказал, что пьесу «На дне» знаю почти наизусть, но признался, что читать его мне трудно, поскольку персонажи используют много крестьянских выражений. «Ах, - заметил Горький. – Если вы хотите понять Россию, следует увидеть жизнь не только в городе».
    В то время у Балиева сложилась традиция, когда любой известный гость кабаре «Летучая мышь» должен был произнести краткую речь, и публика под торжественное сопровождение оркестра провозглашала тост за его здоровье. Подвёргся этому испытанию и Горький: никогда в жизни мне не приходилось видеть такие искренние мучения.
    Я не встречался с Горьким в 1918 году, когда он подвёрг критике некоторые стороны большевистской политики. Несмотря на свой нейтралитет, он проделал блестящий трюк и уговорил Ленина, с которым его связывала многолетняя дружба, освободить из заключения и не подвергать дальнейшим гонениям выдающихся писателей и учёных, не принявших большевистский режим. В 1921 году обострение туберкулёза заставило Горького покинуть Россию и вернуться в Италию. Во время вынужденной эмиграции он старался поддерживать тесные контакты с родиной. И хотя Горький пытался сохранять свою независимость, его сильно увлекали события, происходившие в Советском Союзе. (Горький скрылся на Капри не из-за туберкулёза, а потому что в связи с поддержкой его Ленина, возникла опасность, что его могут убрать люди Троцкого, что они и сделали, но гораздо и гораздо позже. Прим. ред. http://zarubezhom.com/gorky.htm )


    Отсутствие Горького, тем не менее, стало объектом ядовитой атаки, развёрнутой наиболее оголтелой частью большевиков. (Троцкистов. Прим. ред.) Советский критик Горбачёв назвал отношение Горького к революции «великодушным непониманием». На самом деле Горький полностью принял революцию и посчитал своим правом подвергать критике некоторые её стороны. Несколько раз он выступал с гневными обвинениями по поводу событий и явлений в Советской России. Но когда Горький окончательно возвратился в Советский Союз в 1928 году (когда Троцкого уже окончательно отодвинули от власти), он стал горячим сторонником режима и принялся его неистово защищать.
    Горький скончался в июне 1936 года. Весь Советский Союз скорбел по поводу такой утраты, а Сталин лично принимал участие в похоронах. Эти почести, оказанные величайшему писателю, были в дальнейшем опошлены попыткой некоторых сторонников режима связать смерть Горького с вредительской деятельностью троцкистов. Их называли «фашистскими наймитами» и обвиняли в отравлении писателя или неправильном лечении. (Они знали тогда точно. Прим. ред.)


    Самые выдающиеся работы Горького были написаны им ещё до революции, (То есть после революции Горький в творческом плане кончился. Этот еврейский холуй мог только хаять царскую Россию. Прим. ред.) но сегодня этого писателя называют создателем пролетарской литературы. К концу 1951 года в Советском Союзе тираж его произведений составил 59 миллионов 155 тысяч экземпляров. Таким образом, он оставил далеко позади себя Пушкина и Льва Толстого.
    Несмотря на темы жестокости и насилия, поднятых в его поздних произведениях, я всегда почитал Горького, как самого человечного человека, не способного обидеть живое существо. В последние годы жизни власти окружили его заботой и вниманием. В Москве великому пролетарскому писателю (скромно) предоставили в распоряжение великолепный особняк Михаила Яковлевича Рябушинского (Чистый еврей http://www.peoples.ru/undertake/finans/ryabushinsky/ ), известного в прошлом миллионера и отца балерины Татьяны Рябушинской. Революция заставила Рябушинских эмигрировать, а я хорошо помню это роскошное здание, и мне даже приходилось качать на коленях маленькую Танечку Рябушинскую, будущую балерину.
    Думаю, что репутации Горького повредило его проживание в особняке бывшего миллионера, но с другой стороны, у него, по-видимому, просто не было выбора. Настоящей фамилией Горького была Пешков, и вовремя Второй Мировой войны многие сотрудники английского правительства могли встречаться с полковником (а сейчас уже и генералом) Зиновием Пешковым, щедро отмеченным наградами Франции и верным сторонником генерала Де Голя. Зиновий Пешков стал приёмным сыном Максима Горького. Вот как это случилось.


    На закате Первой Русской революции 1905-1906 годов Горького арестовали во время студенческих волнений в Нижнем Новгороде. Среди арестованных оказался и малолетний беспризорник, задержанный во время раздачи антиправительственных листовок. Когда этого мальчика привели на допрос, он заметил лежавшую на столе листовку – единственное свидетельство его виновности. Не мешкая ни секунды, он проворно схватил этот листок и съел. Следователю ничего не оставалось делать, как отпустить мальчишку. Отсидев положенный срок, Горький вышел на свободу и узнал эту историю. Его так поразила находчивость мальчика, что он принял решение усыновить этого беспризорника и даже оплатил ему обучение. Со временем молодой Пешков влился в ряды Французского Иностранного Легиона, бесстрашно сражался на полях Первой мировой войны, лишился руки, получил французское гражданство и стал профессиональным военным.

    А вот Вики собщает не такую сентиметальную историю:"В 1902 году Зиновий уехал в Арзамас, где в то время жил в ссылке Максим Горький, и участвовал в читке его новой пьесы «На Дне» в роли Васьки Пепла. В. И. Немирович-Данченко, для которого и устраивалось представление, рекомендовал Свердлову учиться на актёра. Но евреи не имели права жить в Москве, и Горький предложил усыновить Зиновия. Он получил от Горького отчество и фамилию — Пешков — и принял православие. В дальнейшем, разойдясь с Горьким во взглядах, эмигрировал во Францию, с началом Первой мировой войны поступил в Иностранный легион".

    А Эльдар Рязанов в книге "Эльдар ТВ или моя портретная галерея" http://www.ozon.ru/context/detail/id/1311977/ на стр. 574 сообщает вообще сногосшибательную историю, с приведением выписки из метрической книги, что, якобы, Горький был не в курсе, что 19-летний Иешуа Залман Мовшевич Свердлов (Зиновий) взял "девичью" фамилию Горького, то есть без того ведома. "Горький не догадывался, что у него объявился 19-летний сыночек. Отчество "Алексеевич" и фамилию "Пешков" Залман взял самовольно, и прямо скажем, не промахнулся. Действительно, быть в царской России не евреем а русским, было, мягко говоря, предпочтительнее. Ещё было лучше стать сыном знаменитого писателя а не провинциального гравёра", - сообщает Эльдар Рязанов. Это из той серии, что лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным. Прим. ред.)


    В политических вопросах Горький и его приёмный сын стояли на диаметрально противоположных позициях. Но это не мешало им регулярно переписываться вплоть до смерти писателя в 1936 году.
    Генерал Зиновий Пешков закончил свою карьеру на посту главы Французской Дипломатической Миссии в Японии и сейчас живёт в Париже. Его настоящая фамилия Свердлов. Зиновий Свердлов – младший брат знаменитого Якова Свердлова, первого Председателя ВЦИК, фанатичного большевика, который в 1914 году вместе со Сталиным отбывал ссылку в далёкой сибирской деревушке Курейке. В его честь переименовали город Екатеринбург, где в 1918 году была зверски убита царская семья. Теперь он называется Свердловск.
    Последний раз я видел Якова Свердлова в Большом Театре, когда он в качестве Председательствующего всеми силами пытался поддержать порядок самого хаотичного в истории СССР Съезда Советов http://www.gwpda.org/memoir/Robins/images/Robins06.jpg . А его брата, французского генерала, последний раз мне довелось встретить на коктейле в лондонском клубе St. James Club в годы Второй мировой войны.


    Если Горького я знал только издалека, то с графом Алексеем Николаевичем Толстым мне пришлось часто общаться. (По виду - чистейший еврей: http://www.alekseytolstoy.org.ru/ Прим. ред.) Вместе мы провели много приятных часов в среде аристократической богемы. Я познакомился с Алексеем Толстым ещё в Первую мировую войну, когда он писал для «Русских Ведомостей», московской либеральной газеты, отличавшейся высоким литературным стилем и эрудицией. Нас свёл счастливый случай. В начале 1916, в разгар войны, когда Союзники, и особенно Россия, испытывали большие сложности, в Москве и Петрограде ходили слухи об открытии Второго Фронта, как это потом было в 1942 и 1943 годах. Говорили, что англичане не торопятся, они предпочитают попридержать свой флот, и Англия будет «сражаться» до последней капли русской крови.
    Чтобы развеять эти мифы, Британское правительство решило пригласить известных русских писателей и журналистов посетить Западный Фронт и увидеть своими глазами работу английских фабрик и заводов по военным поставкам. Главное, предоставить им материал для последующего освещения в своих публикациях о настоящем положении вещей. Нашим послом мне было поручено встретиться с Алексеем Толстым. (То есть агенты английского и американского посольств тут же обрабатывают нужных им людей в чужих странах индивидуально, без вопроса о затратах. Прим. ред.) Я без труда связался с ним и сразу же пригласил на обед в Эрмитаж, модный в то время московский ресторан. Толстой оказался крупным мужчиной, но в его полноте было что-то болезненное http://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/2/20/ANTolstoy.jpg . Дородный, тёмноволосый, тщательно побритый, с массивным синюшным подбородком и эксцентричным вкусом в одежде, этот человек удивил меня своим обжорством даже по русским стандартам. Его привело в восторг моё желание оплатить по счёту, а я с возрастающей тревогой всё ждал, когда же он, наконец, наестся и напьётся вдоволь. Этот обед мне дорого обошёлся, но ещё задолго до его окончания я заручился согласием Толстого поехать в Англию. С каждым бокалом выпитого вина его энтузиазм возрастал. Он признался, что Англия – это страна, которой он всегда восхищался. И добавил, что эти отвратительные слухи, направленные против англичан, создаются «прогерманскими свиньями» в Петрограде. Толстой относился к той категории людей, которые бахвалятся свои вероломством, граничащим с предательством, и получают от этого истинное удовольствие. Судя по записи в моём дневнике, оставленной в ту ночь 12 февраля 1916 года, я не очень-то поверил в его бурные излияния. Вот этот короткий и нелестный отзыв: «Он выглядит как жирная лоснящаяся свинья. Боюсь, с ним будут проблемы». Я сомневался, что он справится с поставленной задачей.
    Перед своим отъездом Толстой пришёл попрощаться. На этот раз на нём были надеты обвислые шаровары, чёрная тужурка из шкуры какой-то дворняжки торчала из-под сюртука, и под ней ещё виднелась короткая жакетка. Всё это дополнялось огромным отложным воротником и развязанным галстуком-бабочкой. Толстой выглядел как старомодный франт. Уходя, он облачился в огромную шубу. На его голове красовался странного вида котелок, которому мог бы позавидовать даже господин Черчилль. Это захватывающее зрелище только усилило мои сомнения относительно его успеха.
    Я сильно ошибся. Алексей Толстой вернулся из Англии в приподнятом настроении. Ему всё понравилось, и, преисполненный энтузиазмом, он на одном дыхании написал серию статей в восхвалении Великобритании. Москвичи зачитывались его очерками. С этого времени Алексея Толстого стали считать самым крупным русским англофилом, появившемся в Обществе по Установлению Дружеских отношений с Англией, способного к тому же правильно выражаться по-английски.
    Мы начали часто видеться. Он запросто называл меня по имени и дарил свои книги. Можно сказать, мы стали друзьями. Толстой имел талант и одинаково легко писал романы, очерки и газетные статьи. Но у него совершенно отсутствовала мораль, ему были незнакомы чувства вины и ответственности. Единственное, что интересовало Алексея Толстого – это деньги, комфорт и личный успех. Поэтому он без колебаний быстро подстраивался под меняющиеся политические поветрия, что приводило в сильное смущение его более сознательных и думающих соотечественников. Алексей Толстой находился в дальнем родстве с Львом Толстым, но противники всегда подчёркивали незаконность его рождения и, следовательно, не имеющим право называться графом. Он относился к той категории людей, которых трудно не любить, но ещё труднее уважать.
    После большевистского переворота Алексею Толстому удалось бежать, но не в Англию, которая могла бы быстро ему наскучить, а в Париж. В то время в эмигрантской среде не было более яростного обличителя большевиков, чем Алексей Николаевич. В Париже он продолжал вести экстравагантную жизнь. Впрочем, деньги быстро кончились, а значит, кончилась водка и цыганские песни. Поэтому меня нисколько не удивило, что, написав пару пьес по изобличению Романовых, Алексей Толстой втёрся в доверие большевикам и вернулся на родину. Он изображал из себя патриота, не способного жить вдали от России. В одном он не лукавил: репутация писателя имела для него такое же значение, как и водка под цыганские напевы.
    Надо признать, что его возвращение оказалось очень удачным. Большевики приняли бывшего графа с распростёртыми объятиями, и для Алексея Толстого жизнь вошла обычную колею: вино, женщины, цыгане и… работа. Да, работать пером он умел всегда. Его манеры раздражали большевиков, и в Союзе Писателей был поставлен вопрос о буржуазном образе жизни Толстого и буржуазном содержании его произведений. Но Алексей Николаевич не был простачком. Он приложил все усилия, чтобы втереться в доверие к Сталину, и даже сумел заполучить от него лестный отзыв на первый том исторического романа «Пётр Первый». Вооружившись надписью, сделанной рукой самого Сталина на экземпляре книги, Толстой явился на заседание Союза Писателей и заявил: «Обычно я не читаю рецензий на свои произведения, но эта может вас заинтересовать». Обвинение в уклоне было снято раз и навсегда.
    Время от времени я слышал о Толстом, но не думал, что нам придётся снова увидеться. Утром 10 июля 1935 года раздался телефонный звонок. Оказалось, что Алексей Николаевич приехал в Лондон и хотел бы меня видеть. Мы договорились встретиться в маленьком сербском ресторане «Josef» ("Иосиф") на Greek Street. Это был один из тех редких неприятных дней, когда на Лондон опускалась изнурительная духота. Взмокший от жары и удручённый, я опоздал на встречу. Мне не составило труда узнать старого знакомого. Конечно, он постарел. Его когда-то гладкое и расплывшееся лицо теперь выглядело похудевшим, а массивная в прошлом фигура несколько уменьшилась в размерах. Но старая энергия ещё осталась: Толстой приветствовал меня зычным голосом, сотрясшим стены почти пустого зала. Он был уже почти пьян, но не терял чувства реальности и без умолку захватывающе рассуждал обо всём на свете. Он прибыл в Лондон на советском пароходе «Смольный», по пути они заходили в Гамбург. Во время этой кратковременной стоянки Алексей Толстой пришёл к выводу, что не только Гамбург, но и вся Европа пришла в упадок. Но Лондон по-прежнему поражает своей красотой, величием и неповторимым очарованием. Лондон всегда оставался его любимым городом, и теперь после стольких лет, проведённых в серости Советской России, так приятно видеть хорошо одетых женщин, богатые витрины магазинов, залитые светом улицы и толпы счастливых и беспечных людей. Но самое главное, подчеркнул он – снова вдыхать воздух свободы этого свободного города. Алексей Николаевич мечтательно закрыл глаза и шумно вздохнул, при этом его рука потянулась к бутылке бренди. Был ли он в этот момент искренен? Думаю, что он действительно так думал в ту минуту. Ведь тогда мир казался ему усыпанным розами.
    Мне хотелось расспросить Толстого о жизни в Советском Союзе. Отмалчиваться было не в его характере, но здесь он стал проявлять осторожность. Да, он много работает, есть свои сложности, но они преодолимы. И опять разговор повернулся на нейтральную тему о лондонских достопримечательностях.
    Поздним вечером я собрался подвести его до Советского Посольства, в котором он остановился. В такси Толстой вдруг разоткровенничался: «Я должен просить вас об одном одолжении. Дело в том, что во Франции проживает некая девушка, дочь кардинала и монашки. Эта девушка коммунистка, и я хотел бы увезти её в Россию. Но мне отказали в визе. Не могли бы вы помочь?». Он тяжело навалился на меня, грубо захохотал, а затем вдруг замолк. Я подумал, что его сморило от выпитого, и оказался не прав. Когда мы въехали на Kensington Palace Garden, он очнулся и заявил: «Пожалуй, я здесь выйду». Расцеловав меня на прощанье в обе щеки, Толстой выбрался из машины и пошагал по направлению к Советскому Посольству.
    После его возвращения в Россию, мне было интересно узнать, что напишет писатель Алексей Толстой о своём визите в Англию. Вскоре в советских газетах замелькали его статьи. Тон изменился. Лондон превратился в отвратительный город, где контраст между роскошью и нищетой является позором цивилизации.
    Алексей Толстой до самой смерти занимался активной писательской деятельностью. Из-под его пера вышло много рассказов, романов, пьес и стихов. В годы войны он стал самым активным пропагандистом Союзников, в прессе яростно обрушивался на немцев и снова находил нужные слова для прославления вклада Великобритании в общую победу. Его смерть в феврале 1945 года, если так можно выразиться, оказалась своевременной: проживи он ещё года два-три, и его хамелеонская сущность не спасла бы Толстого от критики, обрушенной Андреем Ждановым на «безродных космополитов» и «отклонистов» под влиянием разлагающегося Запада.
    Судьба оказалась милостивой к писателю Алексею Толстому, его репутация осталась незапятнанной, и сегодня по величине он считается вторым писателем в СССР после великого пролетарского писателя Максима Горького. Творчество Толстого было весьма плодотворным, и его лучшие произведения продолжают высоко цениться. Встретив революцию в возрасте тридцати четырёх лет, большую часть своей жизни Алексей Толстой писал о новой России. Но он никогда не чувствовал себя полностью свободным, и его самая известная в Советском Союзе повесть «Детство Никиты» была написана в эмиграции. Для нас, иностранцев, Алексей Толстой открыл глаза на Россию даже больше, чем Достоевский.
    Один факт остаётся неизменным: Алексей Толстой любил красивую жизнь и всегда нуждался в деньгах. В Советском Союзе его книги пользовались большим успехом. Россия стала самой читающей страной в мире, и Алексей Толстой получал такие гонорары, о которых даже не могли мечтать американские или английские писатели. Ко всему прочему, советские авторы, в отличие от зарубежных коллег, практически не платили налогов.

    В 1917 и 1918 годах я с головой окунулся в работу по налаживанию контактов с молодыми поэтами России. Несколько раз мне довелось встретиться с непохожим ни на кого, громогласным Маяковским, основателем коллективного футуризма и поэта толпы. Он привлекал внимание московской публики необычной манерой одеваться и дикими выходками. Но я не могу утверждать, что хорошо знал Маяковского. Только один молодой поэт сильно запал мне в душу: я имею в виду Сергея Александровича Есенина. Хотя он начал своё творчество ещё до революции, я никогда с ним не встречался. В 1918 году ему было всего двадцать три. Этот златокудрый голубоглазый крестьянский сын с восторгом встретил революцию и увидел в Ленине нового Бога, который изменит мир. К сожалению, его развратила жизнь в большом городе. И даже сегодня на Западе он более известен как молодой красавец, которого сбила с ног Айседора Дункан и женила на себе в день своего сорока четырехлетия. Супружеская жизнь, полная невзгод с самого начала, продолжалась три с половиной года и оборвалась в 1925 году в ленинградской гостинице «Англетер» в том самом номере, где Есенин останавливался в первый раз с Айседорой Дункан. Поэт вскрыл себе вены, написал предсмертное письмо жене и повесился.
    Трагизм состоял в том, что Есенин мог зажечь других, но не умел контролировать себя. Напившись, он становился неуправляемым и дебоширил. Только среди тиши родных полей, которые он так любил и часто воспевал в своих стихах, Есенин снова становился дитём природы, в которого был вложен божественный дар поэзии. Его творчество условно можно разбить на три периода. Ранний, составленный из упоительных стихов о крестьянской жизни в родном краю. Затем, революционные стихотворения: в одних звучит восхищение, в других слышатся негодование, проклятие и несогласие. И, наконец, последние поэмы, полные разочарований и уходом от действительности.
    Отношение к Ленину выражено с предельно простым восхищением в этих сточках:

    И не носил он тех волос,
    Что льют успех на женщин томных.
    Он с лысиною, как поднос,
    Глядел скромней из самых скромных.
    Застенчивый, простой и милый,
    Он вроде сфинкса предо мной.
    Я не пойму, какою силой
    Сумел потрясть он шар земной?

    Вскоре пришло разочарование. Большевики использовали в своих целях интересы крестьянства и обманули его: обещанную землю крестьянам не дали. И Есенин, так и не принявшей новой России становился всё более недовольным и раздражительным. Это новое настроение нашло своё отражение в поэме «Русь уходящая»:



    Что видел я?
    Я видел только бой,
    Да вместо песен
    Слышал канонаду…

    Я человек не новый!
    Что скрывать!
    Остался в прошлом я одной ногою,
    Стремясь догнать стальную рать,
    Скольжу и падаю другою…

    Я тем завидую,
    Кто жизнь провёл в бою,
    Кто защищал великую идею.
    А я, сгубивший молодость свою,
    Воспоминаний даже не имею.

    Сегодня некоторые есенинские революционные стихи по-прежнему включают в советские антологии, но горе тому, кто цитирует Есенина без разбору. В своей книге «Возвращение из СССР» Андрэ Жид рассказывает о русском знакомом Х., который на дружеской пирушке со слезами на глазах стал декламировать стихи Есенина. Андрэ Жид запаниковал и попросил этого русского немедленно прекратить. Или другой пример: в произведении «Это случилось в России» Владимир Петров описывает, как в тюрьме ему довелось познакомиться со школьниками шестнадцати и семнадцати лет, которых арестовали за чтение антисоветской литературы. Под антисоветской литературой подразумевались поэмы Сергея Есенина.
    В отличие от своих революционно настроенных соратников по перу, Есенин всегда был поэтом-лириком, и в этом качестве ему навсегда отведено место в русской литературе. В годы Второй Мировой войны я снова и снова перечитывал есенинские строки, находя в его поэтической ностальгии эхо моей тревожной молодости.


    Другим поэтом, который заинтересовал меня во время последней войны, был Константин Симонов (Типичный совесткий криптоеврей. http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A4%D0%B0%D0%B9%D0%BB:K-simonov.gif Прим. ред.) . Моложе Есенина и далеко не такой одарённый, он написал несколько лирических стихотворений на военную тематику и, между прочим, отослал книжку, в которой они были напечатаны, одному англичанину с дарственной надписью: «Герберту Уэлсу, на книгах которого я вырос, в знак моего величайшего уважения. К. Симонов, Москва, 16 июля 1943 года». Не каждый советский писатель в наши дни решился бы на такой смелый поступок, но надо понимать, что Симонов давно продался душёй и телом Коммунистической партии и направляет остриё своего пера против Запада, сочиняя вздорные и даже глупые пьесы о Соединённых Штатах. В качестве редактора «Литературной газеты» он позволяет себе подвергать острой критике не только отклонившихся от линии партии советских поэтов и писателе, но и зарубежных. Свою гнусную сущность Константин Симонов полностью раскрыл 27 ноября 1951 года. В тот день большое место в своей газете он отвёл уничтожающей статье, направленной против английского писателя и драматурга Джозефа Пристли , отношения с которым он раньше называл дружескими. (J. B. Priestley, который был в Москве в 1945 году, в свзяи с тем, что премьера его этой пьесы: http://en.wikipedia.org/wiki/An_Inspector_Calls прошла не в Англии а именно в Москве. И этот неблагодарный Присли после этого ещё и написал небольшую книжицу "RUSSIAN JOURNEY", 1946, где отзывался о России как и положено криптоеврейскому космополиту.
    http://en.wikipedia.org/wiki/J._B._Priestley ) В сорок лет Симонов сколотил уже большое состояние. Он сорит деньгами, торгуя своей литературной репутацией, и, как мне кажется, продавая и свою душу.
    Навешивание на современных западных писателей ярлыки декадентов, не означает, что в Советском Союзе полностью запрещена зарубежная литература. Переводы романов Джека Лондона издаются миллионными тиражами, на втором месте идут произведения Чарльза Диккенса. Как и немцы, советские коммунисты не только чтят Шекспира, но и считают его своим. Такой вывод можно сделать, прочитав очередную статью Симонова в «Литературной газете» от 4 октября 1951 года: «Великий английский поэт, гордый «Лебедь с Авона», пересёк море. Он больше ощущает себя дома в Советском Союзе, чем в Англии, где современное буржуазное общество в возмутительной форме перекраивает его смелые идеи. Мы признаём настоящего, нефальсифицированного Шекспира». Константин Симонов – исполнительный служитель советской системы. Думаю, что этой цитатой он даже «переплюнул» самую политически обвинительную речь М. Вышинского.

    Мой следующий герой, словно призрак, возник из прежней жизни. В «Воспоминаниях британского агента» я упоминал, что зимой 1918 года в подпольном ресторанчике познакомился с молодым артистом по имени и фамилии Александр Вертинский. (Чистый криптоеврей. Единственный, наверно, сильно картавящий певец - нонсенс своего рода: http://www.tonnel.ru/fonoteka/ispol/983304863_tonnel.gif Прим. ред.) Это был период скоротечной популярности певца, с упоительной тоской вспоминающим об утраченном прошлом. Он выделялся почти женским телосложением (гомосексуалист?) и, появляясь на сцене в образе Пьеро с наложенными на лицо белилами, действительно напоминал привидение. Вертинский мрачно пел о безысходности войны, и москвичи, коротавшие свои ночи в ресторанном угаре, сорившие терявшими свою ценность деньгами на шампанское и меланхолию, снова и снова требовали повторения. Да, это был талант. Только он один по-настоящему запомнился мне из всей плеяды тогдашних исполнителей.
    Весной 1918 года по распоряжению Троцкого этот ресторанчик-кабаре закрыли, и Вертинский уехал в Париж. Иногда до меня доходили какие-то слухи о нём. Вертинский сильно бедствовал, и со временем я стал думать, что он уже умер. Однажды в 1951 году работник советского посольства рассказал мне о грандиозном успехе русского эстрадного певца, вернувшегося на сцену после тридцатилетней жизни в эмиграции. Оказалось, что это тот самый Вертинский! Его популярность стала такой огромной, что власти забеспокоились и запретили ему выступать на эстраде. Однако Вертинскому разрешили сниматься в кино, и на этом поприще он тоже добился больших успехов. Но именно благодаря своим проникновенным песням Александр Вертинский стал широко известен, и я уверен, что в Москве на «чёрном» рынке его граммофонные пластинки стоять очень дорого.


    Сегодня ещё жив Андрэ Михельсон, с которым меня связывают воспоминания о прошлом. Он – сын богатого промышленника Михельсона, на заводе которого фанатичная еврейка Фанни Каплан стреляла в Ленина. Это покушение, в результате которого жизнь вождя революции висела на волоске, повлекло за собой аресты всех французских и английских представителей в Москве и Петрограде. Михельсон-отец, как только узнал о трагедии, срочно бежал из Москвы и после долгих мытарств оказался за границей. В Москве остались его жена и двенадцатилетний сын Андрей. Жена вскоре умерла, не выдержав обрушивших на неё несчастий. Спустя несколько лет, Андрею разрешили выехать за границу. Повзрослев, он превратился в статного красавца и дамского обольстителя. После смерти отца Андрэ Михельсон унаследовал огромное состояние – тридцать тысяч фунтов стерлингов, и поскольку революция не способствовала преумножению капитала, он растратил своё наследство за три года. Накопленный жизненный опыт пригодился ему в написании нескольких удачных книг, из которых самой известной стала “The Castle of Chillon» («Замок Чиллон»). Я встретил Андрея в Лондоне, спустя тридцать лет. Он всё ещё хорошо выглядел и преуспевал в жизни. Сегодня Андрэ Михельсон – ведущий сотрудник радиостанции ВВС, вещающей на Советский Союз.


    С Александром Керенским, которого я близко знал в 1917 году, мы по-прежнему в дружбе и часто встречаемся. Очень немногим пришлось взлететь так высоко и так быстро рухнуть вниз. В 1917 году не только многие русские, но и правительства Франции, Англии и США связывали с ним свои надежды и ожидали от Керенского какого-то чуда. И он старался. В то время у него обнаружилось серьёзное заболевание почек, но Керенский превозмогал свой недуг. Когда он потерпел крах, поскольку в тех сложных условиях добиться успеха оказалось просто невозможно, его соотечественники свалили на него вину за свои собственные ошибки. Керенского безжалостно скинули с пьедестала истории за ненужностью.
    Александр Керенский достойно пережил своё изгнание и последующую эмиграцию. Он серьёзно лечился и прекрасно выглядит в свои семьдесят лет. (Тогда Керенскому удалили одну почку и с одной почкой он прожил более 90 лет. Прим. ред.) Пережитое не обозлило его. (А что обозлевать? Керенский сознательно и по приказу из Лондона сдал Россию Троцкому, о чём прямо говорит Христиан Раковский: redsymphony.htm Сегодня его волнует судьба полутора миллионов русских, главным образом бывших военнопленных и дезертиров, отказавшихся вернуться в СССР после Второй мировой войны. Он полон оптимизма. Керенский в своё время подарил России шесть месяцев свободы – критики говорят о неограниченной свободе – и он убеждён, что история этого не забудет. Керенский верит, что коммунистический режим в России не вечен, но он не питает иллюзий насчёт его быстротечности. Хотя этот человек выбрал для места жительства Америку, он не теряет связь с Великобританией: там живут его два сына, английские подданные. Оба твёрдо стоят на ногах. Олег, блестящий инженер и убеждённый антикоммунист, построил большую часть железнодорожных мостов и дорог из Персии, по которым в годы войны Англо-Американские Союзники доставляли в СССР военную помощь. Сын Олега учится в Оксфорде и состоит в Лейбористской партии. Второй сын Керенского работает в британской Томсон-Хьюстон Компании.
    Александр Керенский имеет и другую связь с Великобританией. Один из его ближайших друзей стал политическим эмигрантом ещё до Февральской революции и женился на англичанке. Когда Керенский пришёл к власти, этот друг вернулся в Россию и возглавил его личный Секретариат. Спустя шесть месяцев, благодаря большевикам, он во второй раз оказался в эмиграции. Имя руководителя личного секретариата Керенского - Давид Соскис. Его сын Франк Соскис дважды занимал должность Главного Прокурора в Лейбористском правительстве в 1945-1950 и 1950-1951 годах.

    (То есть всё было продано англоязычным задолго до революции. Вики: "Давид Владимирович Соскис (англ. David Soskice, псевдонимы Д. Сатурин, Д. Альбионов, Д. Форд; 27 марта 1866, Бердичев — 28 июня 1941) — российский революционер. Родился в еврейской семье купца Вольфа Соскиса и его жены Баси Любы Соскис. Изучал право в Киеве, Петербурге и Одессе. Присоединился к революционерам, несколько раз арестовывался. В 1893 эмигрировал в Швейцарию, а затем в 1898 году в Англию. Женился на Анне Софии Йохансен (Anna Sophia Johansen), дочери русского судьи норвежского происхождения (норвежского еврея), которая родила ему сына Виктора (1895–1986). Брак распался в 1902. Второй раз женился 20 сентября 1902 на Джульет Хюффер, дочери музыкального критика Фрэнсиса Хюффера и внучке художника Форда Мэдокса Брауна. Был знаком с Эдвардом и Констанс Гарнетт. Когда после Кровавого воскресенья мятежный священник Георгий Гапон бежал в Англию, он некоторое время скрывался в доме Соскиса в лондонском районе Хаммерсмит. В это время Соскис совместно с Джорджем Гербертом Перрисом по рассказам Гапона написали его биографию The story of my life («История моей жизни»), вышедшую под именем Гапона. После объявления в ноябре 1905 года амнистии вернулся в Россию. В 1905—1908 годах был корреспондентом ежедневной газеты The Tribune.Летом 1917 года снова в России. Личный секретарь Александра Керенского. Был корреспондентом газеты The Manchester Guardian. Во время Октябрьского переворота был в Зимнем дворце, после чего бежал из России.В 1921—1922 гг. состоял членом «Лондонского Комитета помощи голодающим в России». В 1924 получил британское подданство. Умер в Суррее 28 июня 1941 года. [править] СемьяСын Соскиса Фрэнк Соскис (en:Frank Soskice, 1902—1976), был членом британского парламента и министром внутренних дел в лейбористском правительстве Гарольда Вилсона, ему был пожалован титул барона." Прим. ред.)


    Глава 6.

    КРАСНЫЙ ЦАРЬ.

    22 августа 1939 года Гитлер заявил Высшему Немецкому Командованию:
    «Я решил идти рука об руку со Сталиным, потому что в мире сейчас только три великих правителя: Сталин, я и Муссолини. Муссолини – самый слабый».
    В то время Сталин, действительно, представлял собой очень сильную личность. Ленин, возглавивший Октябрьскую революцию, уже умер и не сумел завершить начатого дела. Четырнадцать лет спустя после смерти Ленина (1931 год) Сталин совершил свою контрреволюцию (В этот суть того, что сделал Сталин. А поскольку "большевистская" революция была криптоеврейской, то Сталин фактически осуществил в одиночку антиеврейскую революцию, за что сейчас вместе с Гитлером является жупелом всех евреев. Прим. ред.) и посредством кровавых чисток освободился от революционных (криптоеврейских) интеллектуалов, большинство из которых составляло ближайшее ленинское окружение. Затем он совершил чудо. Преданный своим временным союзником, Гитлером, Сталин был фактически вынужден вступить в войну, которую он всячески старался избежать. Но при помощи Союзников, а главным образом, благодаря выдающимся личным качествам подлинного вождя, Сталин привёл свою страну к победе, которую Россия не знала уже более ста лет. Неудивительно, что Сталин стал очень популярен в народе. Им восхищались, его уважали и прославляли. (Как и вслучае с Лениным в бресто-литовском мире и "заговоре послов", Локхарт специально умаляет центральную роль англо-американской коалиции, за счёт расхваливания личных достоинств Ленина и Сталина, которые действительно в этих случаях: Ленин в случае с англо-американской интервенцией, и Сталину тоже в 1945 году грозила американо-английская интервенция, сумели переиграть англоязычный Евреонал. Поэтому Евреонал о себе предпочитает помалкивать, и лучше выпячивать личные достоинства Сталина и Ленина, а не говорить о своей англо-американской злокозненности. Прим. ред.)


    Что бы ни говорили о Сталине и его методах, этот великий человек навсегда останется в истории. Многие пытались проанализировать его характер и дать оценку его достижений и заслуг. Это очень сложная и неблагодарная задача. Прежде всего, почти не с кем сравнивать: за всю историю человечества таких великих личностей были единицы. Во вторых, ни один иностранец не знал его близко. Только несколько русских находилось с ним в тесном контакте. Иностранцы пользовались свободой передвижения по царской России, но теперь в Советском Союзе их не жалуют. Западные дипломаты и послы сегодня живут практически в изоляции и редко, если вообще им предоставляется такая возможность, видят Коммунистического Царя даже на расстоянии.
    Другим препятствием для подлинной оценки популярности Сталина стала систематическая фальсификация истории, начавшаяся после смерти Ленина. История революции переписывалась несколько раз. Документы уничтожались или подделывались. Имена вычёркивались или, как в случае с Троцким, их оставляют только для тог, чтобы ругать. Изображения выдающихся революционеров стирают на фотографиях и даже убирают из фильмов. Сегодня Сталин не только победитель в последней войне, но и герой революции, любимый ученик и последователь Ленина, а так же создатель Красной Армии. Его враги отрицают участие Сталина в революции и не признают за ним заслуг в создании Красной Армии. Они также указывают на некоторые подозрительные обстоятельства, предшествующие смерти Ленина, которые бросают тень на ленинского любимого ученика. Думаю, что правда, как всегда, лежит где-то в середине этих крайних точек зрения.
    Когда произошла Февральская революция, Сталин находился в ссылке в Сибири, куда он был сослан царским правительством в феврале 1913 года. Много ссыльных революционеров, включая Ленина и Троцкого, находилось за границей. Единственным весомым большевиком в Петрограде тогда оказался Молотов (Скрябин). Он занимался редактированием газеты «Правда», новым органом большевистской партии. Новое правительство заняло позицию либерализма и демократии. Оно провозгласило свободу во всех её формах и разрешило вернуться политическим эмигрантам и ссыльным. Одним из первых в Петербурге очутился Сталин и сразу же занял место редактора «Правды», потеснив Молотова. Эти два человека имели много общего. В отличие от эмигрантов, они всю жизнь прожили в России. Оба были выходцами из народа, хорошо его знали и с раннего возраста занимались организацией забастовок и нелегальных собраний. Чтобы не подвергать опасности себя и своих близких, им пришлось сменить фамилии. Настоящая фамилия Молотова – Скрябин, он приходится дальним родственником знаменитому русскому композитору (Композитор - это указатель принадлежности к крови. Прим. ред.). Грузин Джугашвили, поменяв несколько фамилий, наконец, остановился на прозвище Сталин – стальной человек. Молотов и Сталин никогда не входили в круг эмигрантов-интеллектуалов. Тогда Сталин осознавал пробелы в своём образовании. Этот комплекс неполноценности объясняет ту осторожность, с которой он действовал в период с марта 1917 года по июль 1918 года. То был критический момент Гражданской войны, и Ленин направил его в качестве политического комиссара в Царицын. До того момента Сталину отводились второстепенные роли, и его имя оставалось неизвестным.
    В небольшой книжке Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир», вступительную статью к которой написал сам Ленин, и которая содержит описание Октябрьского переворота глазами очевидца, имя Сталина упоминается только один раз и лишь в приложении. Там перечисляются должностные лица, в их числе – Иосиф Сталин – Комиссар по Национальностям.
    Сталин не был трусом и не малодушничал, но он всегда умел ждать. В период между Февральской революцией и Октябрьской революцией он продолжал писать осторожные статьи для «Правды». Ему отводилась роль связующего звена между Центральным Комитетом и Лениным. Ленин вернулся в Россию с помощью немцев в запломбированном вагоне и сразу занял руководящую позицию. Со временем он снова вынужден был скрываться, чтобы избежать ареста. Вот здесь и сыграл свою роль Сталин.
    Сталин состоял членом Революционного Военного Комитета, который возглавлял Троцкий – организатор Октябрьского переворота. (А никакой не Подвойский, как писалось в советских учебниках. Прм. ред.) Но в революционных событиях тех дней Сталин активного участия не принимал. Картинки в учебниках истории, изображавшие его с оружием в руках и ведущего за собой повстанцев, лишь выдумка сталинских льстецов.
    Меня часто спрашивают, как получилось, что Робинс, Садуль и я сам, которым в 1918 году выдали пропуска в Смольный и дали возможность даже общаться с ведущими Комиссарами, ни словом не обмолвились о величайшей роли Сталина. На этот вопрос может быть только один ответ. Если бы в то время кто-нибудь предположил, что Сталин станет преемником Ленина, то у каждого хоть немного мыслящего коммуниста это вызвало бы улыбку, и он привёл бы сотню доводов, почему такое никогда не случится.
    Я лично встречался со Сталиным только один раз. Центральный Исполнительный Комитет проводил заседание в гостинице «Националь», в помещении бывшего ресторана. Троцкий приветствовал собравшихся со сцены, на которой при царе чех Кончик играл на скрипке и строил глазки хорошеньким жёнам московских промышленников. Раймонду Робинсу и мне отвели место почётных наблюдателей и посадили сбоку от стола Президиума. Мы заняли свои места и вскоре обратили внимание на невысокого коренастого мужчину, пробиравшегося по узкому проходу между стульями и столом Президиума. Алекс Гумберг представил ему нас. Это был Сталин. Выглядел он скромно: гимнастёрка и галифе, заправленные в высокие сапоги. Казалось, всё происходившее его не интересовало. Мы обменялись несколькими вежливыми фразами. Он спросил, не хотели бы мы выпить чаю, затем спокойно вышел из зала. Сталин производил впечатления хозяина положения. Наш чай был подан очень быстро.
    Конечно, в те дни мы могли бы чаще видеть его, хотя, думаю, что даже тогда иностранцы его не привлекали. Это было ошибкой с нашей стороны, но в то бурное время вокруг оказалось столько интересного и столько важных людей, с которыми хотелось познакомиться. По сравнению с зажигательным и искромётным Троцким или даже с циничным, ехидным и непринципиальным Карлом Радеком, Сталин казался ничем непримечательной фигурой.
    В Гражданскую войну, Сталин начал активнее вникать в военные проблемы и при поддержке Ворошилова начал критиковать Троцкого. (По вопросу "о военспецах", который на самом деле был вопросом о военспецах, отказывавшихся геноцидировать казаков целыми станицам вместе с женщинами, детьми и стариками. Прм. ред.) Это стало первым открытым проявлением вражды, возникшей с момента их встречи. Настоящая борьба между ними развернулась только после смерти Ленина, а пока Сталин пользовался влиянием Ленина и держал свою позицию против всё ещё сильного противника.
    Судьба повернулась лицом к Сталину в апреле 1922 года, когда он был назначен на тогда чисто организационную а не руководящуюю должность Генерального Секретаря Центрального Комитета. (То есть руководителем секретариата ЦК). Во времена Византийской Империи Император в Константинополе традиционно назначал грузин на высокие должности в провинциях, потому что они хорошо зарекомендовали себя в качестве исполнительных управляющих. И Сталин, самый великий из грузин, такую способность унаследовал. Так получилось, что эту должность Сталин получил благодаря стараниям Молотова, который в качестве одного из Секретарей Комитета проводил незаметную, но кропотливую работу по выдвижению Сталина на должность Генерального Секретаря.
    С самого первого дня своего назначения Сталин не упустил удачу из рук. Болезнь Ленина придала новую и неожиданно важную роль Генеральному Секретарю. Когда ему представилась возможность неограниченно проявлять свои амбиции и заниматься созданием огромного управленческого аппарата, Ленин, питавший отвращение к бюрократии и хорошо осознававший опасность противостояния Троцкого и Сталина, выразил Сталину своё недовольство. (Имеется ввиду, якобы, "Завещание Ленина" - фальшивка Троцкого. Прим. ред.) Но было уже поздно: прогрессирующая болезнь Ленина не давала ему возможности в полной мере осуществлять контроль над всем происходившим. Ленин умер в январе 1924 года, когда Троцкий проходил лечение на Кавказе. Сталин тут же воспользовался этим удачным стечением обстоятельств. Он приложил все усилия и занял ведущее место в партийном аппарате. Четыре года спустя после смерти Ленина блестяще одарённый Троцкий (Американский гражданин Троцкий. Троцкий формально ведь не отказался от гражданства США. Прим. ред.) был исключён из партии и сослан в ссылку в Алма-Ату.
    Разногласия между Сталиным и Троцким носили как партийный, так и личный характер. При жизни Ленина Троцкий вынашивал идею о мировой революции, чтобы сохранить революционные завоевания в России. Подобно Марксу, презиравшему славян (как и всех гоев, внук раббая. Прм. ред.), Троцкий (как американский гражданин. Прим. ред.) не верил, что революция способна защитить себя в отдельно взятой стане, особенно в России. Сталин имел другую точку зрения. Он считал, что построение коммунизм только в одной стране, создаст в дальнейшем предпосылки для революции во всём мире. (Де-факто Сталин был ещё более первым националистом, чем Гитлер. Тоже говорит и Раковский: redsymphony.htm Прим. ред.) Как и все коммунисты, эти два человека мечтали о мировом торжестве коммунизма. Однако Сталина поддерживал Ленин, и ни один очевидец событий 1917 и 1918 годов не сомневался в правильности такой позиции.
    После смерти Ленина вражда переросла в борьбу за власть. Сталин одержал победу главным образом из-за того, что Троцкий, несмотря на все свои таланты, был человеком вспыльчивым, никогда не отличался партийной дисциплиной, и ему не хватало целеустремлённости.
    Я так подробно останавливаюсь на этом раннем периоде революции не только потому, что тогда формировались основные качества Сталина как вождя, но и для того, чтобы продемонстрировать, какую важную роль для возвышения даже величайшей личности играют удача и стечение обстоятельств. Если бы Ленин был убит выстрелами Фанни Каплан на заводе Михельсона 31 августа 1918 года, Троцкий тут же занял бы его место. (Единолично! - И вот здесь Локхарт проговорился. Прим. ред.). В то время Сталин находился в за несколько сот километров в Царицыне. Если бы Каплан арестовали до покушения, Ленин, возможно, прожил бы на несколько лет больше 1924 года, и у Сталина тоже не оказалось бы шансов прийти к власти. (Интересно, что Локхарт, между прочим, в любом случае не оставляет Ленину много лет жизни. А Ленин умер всего в 53 года! А ведь Ленин мог бы запросто прожить ещё 30 лет, до 1954 и более года! Это же говорит и Раковский: "Гражданская война укрепила позиции Троцкого как преемника Ленина. В этом нет никаких сомнений. Теперь этот старый революционер мог умереть. «Мавр сделал своё дело», и мог умереть во славе и среди почестей. Если Ленин пережил пули Каплан, то у него не было никаких шансов уцелеть в результате тайных попыток кончить его жизнь, которые к нему применили." И далее: "Цитата из Раковского:"Р. - Существует классическое и безошибочное правило определить, кто есть убийца и злоумышленник – тот, кто получил всю выгоду. Что касается убийства Ленина, всю выгоду должен был получить Троцкий. Подумайте над этим и больше не делайте ваших замечаний, поскольку они отвлекают меня от главной темы и не дают закончить". И далее Раковский: "Это хорошо известный факт, что Троцкий не унаследовал власть от Ленина, но это не потому, что план был нехорош. Когда Ленин был болен, Троцкий уже держал в своих руках всю полноту власти, и это было более чем достаточно, чтобы стать его преемником. И уже были приняты все меры, чтобы объявить смертный приговор Сталину. Для Троцкого, как диктатора, было достаточно иметь на руках письмо Ленина против своего главного подручного Сталина, чтобы ликвидировать его. Однако вот здесь вмешалась как раз глупая фортуна. В решающий момент, когда умирает Ленин, Троцкий тяжело заболевает и на несколько месяцев совсем выбывает из борьбы неспособный ни к чему. И в этот критический момент то, что было основным нашим преимуществом, а это максимальная концентрация на Троцкого - это становится нашим главным препятствием. Троцкий был подготовлен для своей миссии, а никто из нас не был к ней подготовлен. Даже Зиновьев не имел соответствующей подготовки и не мог заменить его. С другой стороны, сам Троцкий боялся, что его обойдут свои же, и не хотел никому помочь. Таким образом, после смерти Ленина, когда Троцкий остался наедине со Сталиным, который начал лихорадочную деятельность, то мы уже предвидели своё поражение в Центральном Комитете. Мы должны были быстро соображать в этой ситуации, и мы решили прикинуться союзниками Сталина, стать сталинистами, ещё большими, чем он сам, начать перегибать его палку и тем самым саботировать его политику. Всё остальное вы знаете сами. Это была наша постоянная подпольная борьба и наша неудача и победа Сталина".
    http://zarubezhom.com/redsymphony.htm Прим. ред.)


    Судьба благоприятствовала Сталину. К 1938 году он стал единоличным правителем Советского Союза. Победа во Второй Мировой войне вознесла его на трон полубога. Из 200 миллионов его подданных всего несколько человек имеют к нему личный доступ. Но сталинские портреты висят в каждой школе и в каждом общественном здании не только Советского Союза, но и социалистических стран. Детей учат восхищаться Сталиным и любить его. Поэты прославляют его в стихах. По поводу его семидесятилетия московские газеты на протяжении ещё двух лет продолжали печатать миллионы поздравительных телеграмм, присланных ему со всех концов света. Периодические рапорты о работе колхозов и предприятий очень напоминают императорские петиции. Они помещаются на первых страницах «Правды» и «Известий». Имя величайшего человека печатается большими буквами, и текст каждого такого отчёта-рапорта обычно начинается словами: «С большим удовольствием мы рапортуем Вам, дорогой Иосиф Виссарионович, что колхозники Кировского района, благодаря огромной помощи партии, Правительства и лично Вашей дорогой товарищ Сталин, добились новых значительных успехов в развитии социалистического сельского хозяйства». Затем, после множества деталей, следует завершение: «Рабочие Кировского района желают Вам, Иосиф Виссарионович, нашему дорогому другу и отцу, нашему вождю и учителю, крепкого здоровья и долгих-долгих лет жизни на радость, счастье и благополучие советских людей и всего прогрессивного человечества!».
    Только во времена Римской Империи мы можем обнаружить подобную неприкрытую лесть и подобострастие. Сталин – это сегодняшний император Август – миротворец и отец родной всему народу, стоящий на страже его интересов. Он – сверхчеловек, полубог. По всем параметрам этот грузин добился небывалого взлёта! А ведь его родителями, как и у Ханса Андерсена, были бедный сапожник и мать-прачка. Более того, Сталин до сих пор говорит по-русски с сильным грузинским акцентом.
    Следует отметить, что при Сталине привилегии и классовые различия приобрели новые очертания по сравнению со старым режимом. При царе евреи жили в пределах черты оседлости, и молодым еврейским девушкам приходилась получать жёлтый паспорт проститутки для того, чтобы уехать и учиться в Московском университете. (Это ложь, молодым евреям достаточно было просто поступить в институт, чтобы жить в столицах. В России паспорта проституток были желтыми, а их обладательниц так и звали - «желтобилетные». Прим. ред.) Сегодня только дочери высокопоставленных чиновников или известных учёных и писателей имеют возможность стать студентками МГУ. В одном Сталин превзошёл всех царей. В старое время цензура разъясняла писателю, чего он не должен делать. Сталинские цензоры указывают ему, что он обязан делать: прославлять коммунизм или не писать вообще.
    В 1839 году маркиз Де Кюстин писал: «Две вещи и один человек заслуживают того, чтобы на них посмотреть в России: опера Санкт-Петербурга в период белых ночей, Московский Кремль и российский Император». Замените слова «российский Император» на слово «Сталин», и это утверждение будет звучать также правдиво, как и в то далёкое время. Ведь в представлении русских людей, которые никогда не видят своих правителей наяву, Сталин остаётся более загадочной и даже более почитаемой личностью, чем Царь. «Православие, Самодержавие, Народность» – вот что он один представляет перед глазами многочисленных народов своей Империи.
    Восторженные отзывы о Сталине произносятся не только его верными подданными. Почти на всех представителей Западных Союзников, которые встречались с ним в годы войны, его личность произвела сильное впечатление. В четвёртом томе «War Memories» господин Черчилль называет Сталина «великим революционным вдохновителем, выдающимся русским государственном деятелем и воином». Президент Рузвельт не менее ярко описывает своё восхищение Сталиным.
    Насколько абсолютная власть коррумпировала чистоту сталинского коммунизма? Сегодня многие утверждают, что Советский Коммунизм и Советский Империализм существуют одновременно и неразрывно. По крайней мере, внешне власть Сталина кажется безграничной. Более ста лет назад русский аристократ в разговоре с графом Фон Мюнстером охарактеризовал устройство Российской Империи как «абсолютизм, сдерживаемый террористами». Сталинский режим представляет собой абсолютизм, укрепляемый периодическим «чистками». Одновременно возник опасный перекос, которого так опасался Ленин: Сталин окружил себя многочисленной кастой из привилегированных чиновников и военной элиты, ставшей стержнем существующего режима. В первые годы революции офицеры, лишённые погон и признаков отличия, должны были подчиняться Советам Солдатских депутатов. Деятельность руководителей фабрик и заводов находилась под контролем Советов Рабочих депутатов. В своих коротких кожаных куртках работники управленческого аппарата походили больше на головорезов (кошерных резников. Прим. ред.) чем на государственных служащих. Сегодня генералы увешаны орденами и медалями размерами с блюдца, от них не отстают дипломаты и чиновники, а военные носят самые огромные погоны в мире. Каждый директор фабрики или завода имеет персональный автомобиль и внушительную зарплату. Советская пропаганда без устали кричит о пропасти между богатством и бедностью, между привилегированной кастой и простым народом, характерной только для Британии и других капиталистических стран. Но сегодня эта пропасть разительнее в Москве, а не в Лондоне.
    Всесильных царей и прославленных генералов, подвергнутых забвению при жизни Ленина, возвели в ранг национальных героев. Появился новый тип советского человека: круглоголовый крепыш с короткой стрижкой и маленькими усами, в чьём облике проступают решительность и смелость. В царское время такими качествами был наделён чеховский герой Лопахин из «Вишнёвого сада». По крайней мере, чисто внешне советская действительность всё больше становится похожей на дореволюционную Россию. Тот факт, что советские пропагандисты не устают повторять о вековой пропасти между Советской Россией и царской Россией, сам по себе служит доказательством существующей между ними связи. Правда состоит в том, что различные периоды истории, будь то Октябрьская революция, какой-то год или даже один день, по значимости могут быть приравнены к столетию. Однако сталинская контрреволюция сузила эту пропасть и привнесла сильный элемент национализма в то, что всегда было и остаётся международным движением.
    Тем не мене, Сталин, по-моему, остаётся коммунистом. Более того, только ему принадлежит исключительное в мире право решать, кто является настоящим коммунистом, а кто – нет. Самое незначительное отклонение от сталинской догмы или сталинского оппортунизма неизбежно ведёт за собой обвинение в предательстве, фашизме и шпионаже на западную разведку.
    Совершенно в стороне от вопросов древнегреческой и марксисткой философии существуют, как мне кажется, простые понятия, присущие каждому убеждённому коммунисту. В своё время мне пришлось тесно пообщаться с коммунистами, такими как Радек и Петерс. Так они всегда расценивали буржуазию любой страны в качестве своих заклятых врагов. Сегодня каждый, кто не является коммунистом, даже представители левых социалистов, объявляются «врагами». Поскольку эти «враги» лишены нравственности и всякой морали, против них разрешается применять любые средства, включая предательство и ложь. Ещё в 1920 году Ленин, обращаясь к делегатам Третьего Всероссийского Съезда комсомола, заявил: «Всякую нравственность, взятую из вне человеческого, внеклассового, мы отрицаем… Мы говорим, что наша нравственность подчинена интересам классовой борьбы пролетариата». В сегодняшней холодной войне Советское руководство твёрдо следует этому принципу. Цель – всемирная победа коммунизма, и к достижению этой великой цели себя должен готовить каждый коммунист. Поскольку государства с некоммунистической ориентацией могут оказать сопротивление, то решающая битва, таким образом, неизбежна. Задача коммунистов состоит в правильном выборе этого момента. Коммунистическое учение, таким образом, допускает период временного сосуществования с некоммунистическими государствами. Однако это сосуществование не означает, что коммунисты будут закрывать глаза на растущий национализм в колониальных странах или воздерживаться от его подавления в странах социалистического лагеря. Все допустимые временные отклонения направлены на достижение конечной цели. Сталин поддерживается только одного политического принципа, заложенного Лениным: измотай, ослабь противника любыми средствами, вплоть до военного столкновения, и победа не заставит себя ждать.
    Таковы, как мне думается, убеждения каждого коммуниста. И для остального человечества было бы неразумно их игнорировать. Сегодня эти идеи стали основой всей советской политики и существенно влияют на вопросы войны и мира. Но они и не исключают возможности переговоров и некоторых уступок. Однако Запад с ними должен считаться.
    Никто не может сказать, начнут ли советские коммунисты то, что они назвали бы превентивной войной, а мы – войной агрессивной. Развязка может произойти ещё до того, как будет напечатана эта книга. Только одно не вызывает сомнений: Сталин ожидает нападения на СССР ещё до окончательного краха капитализма. (И он был прав: http://zarubezhom.com/Images/USAprotivRossii1.jpg и http://zarubezhom.com/Images/USAprotivRosii3.jpg Прим. ред.)

    Запад пребывает в тревоге и неопределённости. Восток живёт догматическим устоями, перемешанными с подозрительностью. Поэтому Сталин готовится к войне. Он даже отодвинул на второй план благосостояние государства в пользу вооружения.

    (У Сталина был план сформировать 100 дивизий только дальних стратегических бомбардировщиков с прицелом на США. Перед внезапной смертью Сталин первочердное место отводил стартегической авиации. Однако уже на следующий день после смерти Сталина Георгий Маленков рапортовал в американское посольство, что Сталин "умер". Прим. ред.)


    Утешает только одно. Перед началом Первой Мировой войны революционеры, которых я знал, имели вполне определённую цель. В такой необъятной стране как Россия, с её огромными расстояниями между городами, для правительства никогда не составляло особого труда подавить зачатки любого восстания. Единственный шанс для победы революции появляется только при вовлечении страны в войну, когда правительство целиком занято военными действиями. Ленин хорошо усвоил этот принцип. Думаю, что старые большевики применяют этот принцип по отношению к себе с точностью наоборот. Один из них, Сталин, твёрдо убеждён, что Советскому государству может серьёзно угрожать только проигрышная война или война, которая сразу же не привела к победе. В связи с этим предположением возникают два вопроса: присуще ли Советскому государству слабости, и что произойдёт, когда Сталин, на чьей непоколебимой решительности держится власть, уйдёт со сцены? Да, у Советского Союза имеются слабые стороны, но их не следует преувеличивать. Уровень жизни всё ещё остаётся низким. В Москве построено самое лучшее в мире метро, возведено несколько высотных зданий, имеется пара роскошных отелей с ресторанами и несколько широких и представительных проспектов. Но стоит свернуть с центральной улицы и зайти в любой жилой дом, то вы обнаружите, что многокомнатная квартира превращена в коммуналку, и в каждой комнате живёт не менее трёх-четырёх человек, а на всех имеется одна кухня и одна уборная. По сравнению с царским временем число тараканов и прочей живности не уменьшилось. Люди выглядят серой однообразной массой. Купить можно почти всё, но цены сильно кусаются. Поход за покупками выливается в большую проблему. Когда иностранка, жена дипломата или секретаря посольства, возвращается после отпуска, её русская кухарка очень рада скромному подарку, состоящему из набора иголок с булавками, катушки хлопчатобумажных ниток и кусочка ткани.
    В маленьких городах и населённых пунктах пропасть между привилегированной кастой и простым народом ещё больше чем в Москве. При капитализме «стахановскую» систему расценили бы как изнурительный труд. В Советском Союзе эта система прижилась только потому, что фиксированная зарплата рядового рабочего поддерживается на самом низком уровне.
    Наличие огромного аппарата тайной полиции и секретности вокруг каждого шага Сталина, а также использование пуле непроницаемых автомобилей для высшего партийного руководства являются доказательством того, что режим держится на страхе и на силе одновременно. Маркс предсказывал отмирание государства, но признаков этому не видно. Наоборот, государство лишь укрепляет свои позиции. Кроме того, в Советской Империи не принято говорить об исправительно-трудовых лагерях, покрывших сетью значительную часть далёкого Севера и Сибири. В них содержатся преимущественно социалисты и коммунисты разных мастей. Никто точно не знает количества заключённых, поскольку лишь единицам удаётся вернуться домой или бежать. В Советском Союзе почти нет таких семей, которых не коснулись бы аресты. Возник особый сорт блатных песен, которые постепенно становятся известными населению, и которые секретно поются даже в Москве. Следует вспомнить известный факт, что в 1941 году украинцы готовы были приветствовать нацистов в качестве освободителей, и тогда бы глупая затея Гитлера привлекла бы огромное количество народа, а не только сто тысяч человек, примкнувших к армии Власова.
    С другой стороны, советский режим жесток и всесилен. Может быть, в личной жизни Сталин мягок и сердечен, но он никогда не боялся кровопролития. В своих воспоминаниях «War Memoirs» господин Черчилль описывает, как Сталин рассказал ему о миллионах русских крестьян, пострадавших в период насильственной коллективизации. При этом Черчиллю пришло в голову изречение Бурке (Эдмунд Бурке – англо-ирландский государственный деятель, писатель, философ, основоположник англо-американского консерватизма. Прим. перев.): «Если я не могу на законных основаниях проводить реформу, я не буду проводить её вообще». Если бы господин Черчилль произнёс это замечание вслух, то я не сомневаюсь, что Сталин в свою очередь процитировал бы Ришелье: «По-моему, проще иметь дело с беззаконием, чем с беспорядком». Такой позицией прикрывается любой диктатор, а Сталин прекрасно знает Ришелье, как первого в истории человека, с удовольствием носившего звание Генералиссимуса. Следует честно признать, что в Советском Союзе нет беспорядка, и сейчас, в мирное время, отсутствует вероятность активного сопротивления. В то же время нет и настоящей свободы. В государстве, где правительство не перестаёт обманывать своих граждан, население хранит молчание. Это молчание может косвенно указывать, что народ не верит в советскую пропаганду, но оно ещё и подтверждает, что люди охвачены страхом.
    Именно страх заставляет делать «признания» «врагов народа» на открытых судебных процессах, где бы они ни проводились. (Как видите, диссидентская идея того, что, дескать, признания троцкистов, работавших на англо-американский Евреонал, дескать, самооговор, - это тоже всё шло с Запада и использовалось Локхартом ещё в 1940-х годах. Прим. ред.)

    Я часто задаюсь вопросом, не получены ли эти «признания» под влиянием медикаментов, поскольку в последнее время сделан большой шаг в развитии психотропных препаратов. В войну немцы применяли амфетамин, позволявший солдатам выдерживать колоссальные нагрузки и преодолевать усталость. Также известно, что инъекция солей барбитуровой кислоты может помрачить сознание и облегчить получения признаний. Пентатол – это ещё один препарат, который, как считают, развязывает язык. В целом, однако, это область находится в зачаточном состоянии и продолжает вызывать споры среди врачей и учёных.
    Лично я считаю, что в СССР признания вырываются путём изнурения, когда страх, физическое изнеможение и, наконец, безразличие берут верх. Я уверен, что беспрерывные допросы, однообразие вопросов, задаваемых разными следователями, чередование жестокого обращения и мягких уговоров и, сверх того, постоянная пытка бессонницей морально ломают, в конце концов, даже самую сильную личность и вынудят признать всё, что угодно. Во временном отношении различные следствия могут различаться по продолжительности. Ясно одно: никто из подследственных не появляется в суде без предварительной обработки. Если властям угодно быстро избавиться от не желаемого лица, то его «ликвидируют» тихо и без суда.
    Я ещё согласен с мнением, что на процессах старых большевиков признания вызваны желанием войти в историю и объяснить в своём последнем слове причину, по которой они приносят себя в жертву.
    Тем не менее, верю, что многие русские недовольны тем, что власти лишают их контакта с внешним миром. Они не верят буквально всему, о чём трубит советская пропаганда, и хотели бы больше знать о западном образе жизни. Не сомневаюсь, что как и всё остальное человечество, они против Третьей Мировой войны.
    Что же касается событий, последующих со смертью Сталина, то, скорее всего, общие ожидания не оправдаются: маловероятно, что сразу же начнутся перемены и на улицах прольётся кровь. Тем не менее, могу заверить, что уход Сталина станет концом эпохи в русской и советской истории. Диктаторы редко оставляют после себя преемников, а Сталин стал энергичным диктатором, значительно расширившим границы Советской Империи. Такие личности рождаются крайне редко. Главная черта Сталина – способность подавить индивидуальность своих коллег по Политбюро и ограничить их роль выполнением его личных поручений. Молотов, второй человек в советской иерархии, всегда оставался добросовестным аппаратчиком. Маленков, самый молодой член Политбюро, прошёл хорошую школу закулисных игр и разбирается в тонкостях работы бюрократической партийной машины. Есть ещё Берия с разветвлённой сетью секретной полиции, находившейся в его подчинении. Эти три фигуры – люди разные, не способные быстро договориться между собой. Каждый из этой тройки – лишь маленький спутник в созвездии, которое олицетворяет собой Сталин. Никто кроме Сталина, ни один человек Советского Союза не пользуется такой огромной популярностью в народе. Другим только разрешено возносить его до величины полубога. Им нельзя даже поставить себя рядом с ним.
    Более того, Советский Союз со смертью Ленина не знал передышки. Под руководством Сталина в стране произошли такие колоссальные перемены, которых не довелось испытать ни одному государству в мире за тот же период времени. Взять хотя бы такой пример: почти поголовно неграмотное население России превратилось в самую читающую нацию в мире. Русские люди читают много и с увлечением, а чем больше появляется образованных людей, тем выше их стремление расширить свои познания. Советский Союз ещё удивит мир уровнем своего образования. В этом тоже наблюдается удивительная прерывистость течения русской истории. Причина – в характере народа, который подобно своему климату, склонен к крайностям. История русского народа отмечена длительными периодами затишья, за которыми неизбежно следуют короткие промежутки бурного всплеска.
    С уходом Сталина, несомненно, последуют перемены не только в Советском Союзе, но и в других социалистических государствах. Под руководством Сталина Москва неустанно распространяет коммунистические идеи. Эта политика отмечена жестоким подавлением любой оппозиции у себя дома и умышленным подстрекательством к брожению за границей. При таком раскладе вещей, это более похоже на имперские замашки, и следует ожидать более решительных действий во внутренней политике. Заведённая машина может по инерции двигаться ещё какое-то время, даже когда шофёр больше не давит на педаль газа. Перемены могут наступить не сразу, но даже если они приведут к ухудшению положения, они всё равно неизбежны.


    Сэр Роберт Брус Локкарт.

    МОЯ ЕВРОПА.

    ПОБЕГ ИЗ ПРАГИ.

    «Без свободы нет счастья, но не может быть свободы без смелости».
    Перикл
    .

    1.

    Возвращение из ссылки.

    Ничто в моей жизни не взволновало меня так глубоко, как трагедия несчастной Чехословакии.

    (Чехословакия появилось на карте только в 1919 году после Версальской конференции по личной договорённости чешского криптоеврея Томаса Масарика и американского криптооеврея Вудро Вильсона. Чехословакия была результатом их сделки: чешская армия, которая в идее должна была воевать за немцев против англо-американцев в Первой мировой, вместо этого, вооружёная США, сражалась вместо американцев в Сибири и на Дальнем Востоке, а Вилсон за это выкроил из Германии и Австро-Венгрии новое государство Чехословакию. http://zarubezhom.com/antigulag.htm Прим. ред.)

    Моё вовлечения в эти события началось в 1918 году, когда Министерство Иностранных Дел поручило мне вести переговоры с большевистским правительством о беспрепятственном выводе Чехословацкого Корпуса с территории Советской России после заключения Брест-Литовского мира. В качестве члена Британской Дипломатической Миссии в Праге, мне довелось стать свидетелем мирного расцвета первой Республики под руководством Томаша Гарика Масарика http://en.wikipedia.org/wiki/Tom%C3%A1%C5%A1_Garrigue_Masaryk . Спустя двадцать лет, я присутствовал при событии, когда после Мюнхена (прим. В сентябре 1938 года Великобритания, Франция, Германия и Италия подписали соглашение, по которому Чехословакия передавала Германии Судетскую область), его сын Ян, в то время – чехословацкий посланник в Лондоне, был вынужден снять со стен своего посольства портреты отца и Эдуарда Бенеша.
    Во время Второй Мировой войны я был тесно связан с освободительным движением, начатым Бенешем в то время, когда большинство нынешних руководителей Чехословакии отсиживалось в Москве, провозглашая, что война – это империалистический конфликт, начатый Францией и Великобританией. (Тогда ещё это люди знали. Прим. ред.)

    Благодаря длительному пребыванию в стране и тесному контакту с местными жителями, я навсегда полюбил Чехословакию и людей, населявших её. И сегодня, когда Республика, названная однажды Западом образцом демократии, оказалась в цепких руках коммунистической диктатуры, я целиком разделяю горечь чехов – тех, кто проживает на её территории, и тех, кто вынужден преодолевать трудности эмиграции в третий раз за тридцати-трёх летний период времени.
    Думаю, что эту коммунистическую трагедию можно было бы избежать. Она началась задолго до окончания войны и датируется декабрём 1943 года. Тогда Эдуард Бенеш (Президент после Масарика - чешский криптоеврей БЕН-еш: http://en.wikipedia.org/wiki/Edvard_Bene%C5%A1 и http://www.time.com/time/covers/0,16641,19451022,00.html Прим. ред.) впервые посетил Москву и получил от Сталина и Молотова самые уверительные заявления о невмешательстве во внутреннюю политику Чехословакии. Двести пятьдесят лет назад Пётр Первый, один из сталинских кумиров, совершил такой же шаг по отношению к Швеции: заверяя в своей искренней дружбе, он уже готовился к нападению на неё. (По наущению Англии и Голандии. Прим. ред.) Неискренность Сталина лежала на поверхности, но Бенеш, всеми силами стараясь избежать участи Польского Правительства в Лондоне, принял эти заявления. Спустя два года и два месяца, его заставили во второй раз приехать в Кремль. Обратно Бенеш возвращался с прокоммунистической конституцией, всучённой ему лично Сталиным.
    Но и тогда Чехословакию ещё можно было бы спасти. Война была выиграна, но не окончена. Что касалось Праги, русские ещё находились далеко: в трёх-четырёх днях пути. Армия генерала Патона, прекрасно оснащённая и рвущаяся в бой, располагалась совсем близко, в Пльзене. Таким образом, рассчитывая на поддержку американцев, 5 мая 1945 года в Праге вспыхнуло восстание против немцев. К несчастью, генерал Эйзенхауэр отдал приказ генералу Патону оставаться на месте. В то самое время господин Черчилль исполнял обязанности Министра Иностранных Дел, поскольку господин Иден находился в Сан-Франциско. Как только Черчиллю стало известно о ситуации в Праге, он немедленно приказал генералу Исмею (Hastings Ismay http://en.wikipedia.org/wiki/Hastings_Ismay,_1st_Baron_Ismay ) войти в контакт с генералом Эйзенхауэром и убедить его отдать приказ о наступлении. Генерал Эйзенхауэр отговорился тем, что он заключил военное соглашение с Советским Генеральным Штабом и не будет выходить за пределы занятой им территории. Господин Черчилль настаивал. Тогда генерал Эйзенхауэр приказал генерал-майору Дину, главе Американской Военной Миссии в Москве, немедленно войти в контакт с Советским Генеральным Штабом. В книге «Странные Союзники» (“The Strange Alliance”) генерал Дин описал свой разговор с генералом Антоновым. Он проходил на повышенных тонах и закончился отказом в грубой форме. Надеясь успокоить представителей советского главнокомандования и желая избегнуть непонимания между Востоком и Западом, генерал Эйзенхауэр предпочёл сидеть, сложа руки.
    Уже не первый раз англо-американцы безрезультатно пытались уговорить советскую сторону пойти на уступки. Но и на этот раз им не удалось добиться успеха. Кремль не захотел спасать чехов. Прага была освобождена своими собственными силами. Это позволило не только увеличить свой престиж, но и сыграло на руку коммунистам Чехословакии. Нельзя сказать, что пришёл конец словам Яна Масарика: «Свободная Чехословакия в свободной Европе», но некролог уже был подписан.
    После окончания войны я получил приглашения от Бенеша и Масарика посетить Чехословакию и с удовольствием его принял. К моему сожалению, состояние здоровья не позволило мне незамедлительно отправиться в дорогу, и я пропустил несколько возможностей улететь вместе с Яном, когда он проезжал через Лондон по дороге домой, возвращаясь с серии международных конференций. Во время этих кратковременных остановок в Лондоне он пребывал в весёлом настроении, характеризуя себя как умеренного оптимиста, и с присущей ему откровенностью делился своими надеждами и заботами. Когда после окончания войны Ян вернулся в Прагу, там не оказалось ни портретов, ни бюстов, ни какого-либо упоминания об его отце. 14 сентября 1945 года – в годовщину смерти Томаша Масарика и в день рождения Яна – министры нового коммунистического правительства почли свои присутствием торжественную церемонию. Газеты поместили длинные статьи, посвящённые этим памятным датам. Вернулись на свои места портреты и бюсты. Ян считал, что ситуация могла бы быть намного хуже. Демократы набирали силу, а Бенеш был волевой личностью. У Яна появилась опасная самоуверенность, что коммунисты Чехословакии не такие, как остальные коммунисты.
    В те дни, как всегда, он с удовольствием рассказывал множество историй, особенно о высокопоставленных советских чиновниках, с которыми ему приходилось встречаться. Как говорил мне Ян, их чувство юмора носило своеобразный характер. У Молотова была кличка «каменная задница», поскольку, чем сильнее его пинали, тем больнее отбивали себе ноги.
    Периодические встречи с Яном лишь усиливали моё желание отправиться в Прагу, но сделать я это смог только в мае 1947 года. По многим причинам эмоции переполняли меня. Я не бывал в Европе с 1939 года. Кроме того, накануне отъезда посол Чехословакии в Лондоне сообщил мне, что Яна неожиданно вызвали в Женеву, и неизвестно, сумеет ли он вернуться вовремя в Прагу, чтобы встретить меня. Уже дважды я был готов к поездке, но обстоятельства заставляли меня откладывать её. На этот раз я не колебался: с Яном или без него, но я еду!
    Мне повезло: погода стояла отличная, и предстояло путешествие в отдельном купе от Остенда (прим. Курорт в Бельгии) до самой Праги. Проезжая по территории Германии, я не отрывался от окна и отметил с нарастающим чувством горечи разительный контраст между буйным цветением в природе и опустошённостью лежащих в руинах городов и деревень. Наступили жаркие дни, и раздетые немецкие дети плескались в водах речушек и озёр. Но с каждым городом, который нам довелось проезжать, лишь нарастала картина всеобщей разрухи. Почти не встречалось не тронутых огнём или бомбёжкой зданий, а вдоль железнодорожного полотна валялись искорёженные обгорелые вагоны. На станциях понуро копошились пожилые люди в изношенных одеждах, больше походивших на лохмотья. Я был потрясён увиденным! После войны мне хотелось поехать в Германию, которую я хорошо успел узнать до Первой Мировой войны и в перерыве между войнами. Я многим обязан этой стране, поскольку там я набирался опыта работы. Теперь желание вернуться сюда вдруг исчезло. Во мне нарастало чувство неприятия.
    От Нюрнберга до границы с Чехословакией наш поезд тащился еле-еле, что только усиливало мою раздражительность. Более того, теперь меня волновало, как меня встретят в Праге. Сэр Филипп Николс (Philip Nichols), наш посол в Чехословакии, находился в отъезде. Пражские гостиницы, как я знал, были переполнены. Если Ян ещё не вернулся из Женевы, то где я остановлюсь?
    Солнце уже клонилось к закату, когда мы пересекли границу. Взору открывалась Богемия с характерными волнистыми полями и насаждениями из берёз и елей. Маленькие деревушки утопали в буйном цветении яблонь. В каждом населённом пункте на вершине самого высокого дерева развевался флаг Чехословакии. Окаймлённая с севера горными вершинами и лесами, перед нами простиралась широкая долина Эрцгебера. Она была поддернута голубизной, но казалась мягче и не выглядела такой величественной, как Каирнгорм (прим. Горный курорт в Шотландии). В такой же час в 1916 году тридцатитрехлетний Эдуард Бенеш пересёк границу почти под самым носом у австрийцев, чтобы начать борьбу за освобождение своей страны.

    (Дело только в том, что Чехия всегда была частью Священной Римской Империи Германской нации. http://en.wikipedia.org/wiki/Roman_Empire_of_the_German_Nation И тот смысл, в котором англичанин Локхарт употребляет термин "освобождение", означает отрезку Чехии от Германской империи и присоединение Чехии к Британской англоязычной империи как результат поражения Германии в Первой мировой войне. Хотя, собственно говоря, Чехия территориально не примыкает ни к Англии ни тем более к США, и вхождение Чехии в Глобальную Англоязычную империю возможно только при посредстве марионеточных режимов. Вики сообщает http://en.wikipedia.org/wiki/Prague , что "до 1848 года Прага была немецким городом, где немцы составляли большинство, но уже 1880 году немецкое население уменьшилось всего лишь до 14% (42,000), а к 1910 году и вовсе до 6.7% (37,000) вследствие большого количества приезжих". Отстаётся добавить, что приезжих с востока евреев. Таким образом, что к Первой мировой войне Прага уже была практически тотально криптоеврейским городом и отправка криптоевреем Масариком интернациональной чешско-криптоеврейской наёмной армии в Россию на помощь американцам в обмен на предоставление им американскими евреями своего государства "Чехословакии" было обычным еврейским "гешефтмахерством" по типу "ваши договорились с нашими". Прим. ред.)

    Когда мы доехали до пограничного городка Чеб, в котором был убит Валленштейн http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%92%D0%B0%D0%BB%D0%BB%D0%B5%D0%BD%D1%88%D1%82%D0%B5%D0%B9%D0%BD,_%D0%90%D0%BB%D1%8C%D0%B1%D1%80%D0%B5%D1%85%D1%82_%D1%84%D0%BE%D0%BD

    и родился Хенлейн (прим. Криптоеврей, немецкий политический деятель Судетской области в Чехословакии http://en.wikipedia.org/wiki/Konrad_Henlein ), офицеры пограничной службы проявили ко мне тёплое участие и угостили франкфуртскими сосисками и пивом. Во мне росла уверенность, что Ян уже находился в Праге. В вагоне-ресторане я оказался за одним столом с чехом, который рассказал мне, что родился в России. Он сильно ругал Красную Армию, но был также недоволен действиями англичан и американцев. Проезжая Пльзень, этот человек заметил, что мэр города имел проамериканские взгляды и даже пригласил несколько американских офицеров остановиться в его доме. Однажды ночью эти офицеры отправились «на бравые подвиги» и вернулись только после трёх часов ночи. Никто не открыл им дверь. Они рассвирепели от перспективы провести остаток ночи на улице, нашли топор и разрубили входную дверь. После этого случая мэр сильно разочаровался в американцах.


    Уже стемнело, когда поезд прибыл в Прагу. На платформе я увидел Яна. Он отвёз меня в Чернин Дворец (Виртуальный тур:
    http://virtualni.praha.eu/night/the-czernin-palace.html (Бывший дворец алиенов Черниных: http://en.wikipedia.org/wiki/Czernin_von_und_zu_Chudenitz Прим. ред.) , который занимает центральное место Лоретанской площади в Старой Праге, возвышаясь над Новым Городом, и является одним из самых лучших министерств Иностранных Дел в мире. Здесь, занимая пост Министра Иностранных Дел, Ян имел служебные апартаменты, располагавшиеся прямо над его приёмной и кабинетом. Он довольствовался одной комнатой, а мне предоставил отдельный роскошный номер. Мы проговорили до часа ночи, вспоминая старых друзей и весёлые проделки своей молодости. Политику и программу мероприятий, в том числе – рыбалку, мы решили обсудить позже.
    Хотя я ужасно устал, но сон не шёл. Я не сомкнул глаз до самого утра. Это был незабываемый пражский рассвет. С первым пением птиц я подошёл к окну и взглянул на город: Прага лежала как на ладони, раскинувшись по обе стороны Влтавы. Небо очистилось, и только на северо-востоке висело маленькое облачко. Звёзды ещё сверкали, а померкнувший месяц проливал причудливый свет на Петрин холм. Я продолжал любоваться открывшейся взору панораме и, за это время карильон (механизированная колокольня) старинного Лоретанского монастыря дважды мелодично отбил наступление нового часа.
    Всё это время в моей голове роились воспоминания. В этом городе после окончания Первой Мировой войны из-за своей безрассудной глупости я почти погубил себя. С грустью вспомнились русские цыгане и маленький ресторан "Animier- Damen", который четверть века назад поглощал всё моё свободное время. Что-то с ними со всеми стало? Интересно, после всех трагических событий, связанных с мюнхенской сделкой, новое поколение чехов по-прежнему продолжает проводить ночи в кабачках вокруг Вацлавской площади? Знаю, что чехи не всем нравятся. Не утруждаясь узнать их поближе, богатые иностранцы, в том числе – и англичане, считают их petit-bourgeois и грубыми, невоспитанными людьми. Но мне они всегда нравились, и я не переставал восхищаться их качествами. Чехи – отличный народ, трудолюбивый, высокообразованный, рассудительный, с большой самоотдачей. Они напоминают южных шотландцев, с присущими им набором достоинств и недостатков. Я испытывал не только симпатию по отношению к этому народу, но и чувствовал, что у нас есть что-то общее. Дьявольские игры истории жестоко обошлись им. И не их вина, что Чехословакии пришлось испытать столько страданий и невзгод. Ян, которого я любил как брата, олицетворял собой всё лучшее этого многострадального народа, и в то же время - все его слабости. Теперь я опять был вместе с ним в его собственном доме.
    Такие мысли посетили меня, пока я смотрел, как маленькое облачко из тёмного становилось серым, потом розовато-лиловым, затем розовым. И вот уже выглянувшее солнце развеяло последние следы тучи, озарив небо алым пламенем.
    Меня охватило счастливое чувство, и сразу появилась лёгкость. Мрачные мысли о прошлом отступили. Я снова влюбился в Прагу. После Эдинбурга для меня это был самый прекрасный город на земле.

    2.

    Мерцающая надежда.

    Дни, последовавшие за моим приездом в Прагу, оказались сильным испытанием на человеческую выносливость. Я восхищался, как Бенеш и Ян переносили трудности: то, что для меня было напряжением воли, для них являлось повседневной рутиной.
    Уже самый первый день задал неослабевающий темп. Одевшись в свои лучшие летние костюмы, мы с Яном отравились на встречу с Бенешем, намеченную на девять утра в Пражском Замке http://en.wikipedia.org/wiki/File:Hradschin_Prag.jpg . Мы опоздали на две минуты. Президент и мадам Бенеш уже ждали нас в дверях. Бенеш слегка постарел и немного поседел, но выглядел подтянуто и очень элегантно в лёгком летнем костюме. Мадам Бенеш как всегда была спокойна и мила. Нас пригласили в ожидавшие машины: Бенешу предстояло посетить Продовольственную Выставку. Вдоль улиц, по которым мы проезжали, выстроились ликующие толпы женщин и детей. Покупатели и продавцы бросали прилавки, а механики выбегали из гаражей, чтобы поприветствовать Бенеша и Пани Хану, как в Чехословакии называли мадам Бенеш http://en.wikipedia.org/wiki/File:Edvard_Bene%C5%A1_with_wife.jpg . Радостными возгласами встречали и Яна. Надо отдать ему должное: он прекрасно держался на публике, хотя в частной жизни производил впечатление уставшего от забот и подавленного человека. Я сидел рядом с Яном во второй машине и видел, как он посылал воздушные поцелуи девушкам, подшучивал над мужчинами и, вообще, вызывал улыбки и радостные возгласы. Приветствия явно были искренними и не готовились заранее. Наши машины не сопровождались ни охранниками, ни полицией.
    Осмотр выставки занял около двух с половиной часов. Мне никогда не доводилось видеть такого разнообразия еды. Бенешу пришлось перепробовать всё. Он отнёсся к этой нелёгкой обязанности с юмором, но совершенно отказался от алкоголя, представленного широким ассортиментом чешского пива, разными сортами вин и бренди. Ян немедленно отреагировал: «Президент совершенно не пьёт. А наш старый друг Локкарт не откажется!». Мне пришлось подчиниться, хотя к тому времени я уже успел наесться шоколадом, ветчиной, сыром, сосисками, пирожными, выпил бутылку пива и стакан молока, не говоря уже о полднике, когда мне пришлось поглотить тарелку супа.
    Я шёл в самом конце длинной цепи сопровождающих Бенеша лиц, рядом со мной оказался высокопоставленный чиновник высокого роста и объёмной комплекции. В нестерпимой духоте он сильно потел и выглядел просто ужасно. «Я уже три ночи не сплю, - пожаловался он, - а ведь это может плохо отразиться на сердце». Зная по личному опыту, что такое бессонница, я искренне посочувствовал ему. Тогда он наклонился ко мне и зашептал с жаром: «Пан Локкарт ещё любил цыганские песни и вино. Я три ночи подряд слушал русских цыган». Несомненно, цыгане по-прежнему оставались в моде, даже если теперь это были советские цыгане.
    Меня спасла мадам Бенеш, пригласившая на экспозицию, демонстрировавшую, что UNRRA (United Nation Relief and Rehabilitation Administration - организация по оказанию помощи (еврейским) репатриантам и беженцам) сделала для Чехословакии, и что, в свою очередь, Чехословакия стала производить из предоставленного материала. Мадам Бенеш переполняли чувства благодарности. Без этой помощи, поделилась она со мной, Чехословакия незамедлительно попала бы под влияние коммунистов, и её муж сейчас не был бы Президентом.
    Тем временем, Ян, который не касался ни еды и ни вина, вовсю веселил народ. У Словацкого павильона возвышалась высокая пирамида из красного сладкого перца. Ян купил пакет это перца и, повысив голос, чтобы его хорошо слышали, произнёс: «Копеки, Копеки, сюда, сюда! Твой любимый красный цвет!». Ян Копеки (Jan Kopecky) тогда был – и до сих пор является – коммунистическим Министром Информации, и по этой причине не пользовался популярностью. Он засеменил, как испуганный школьник, и Ян с напыщенной серьёзностью протянул ему этот пакет. Лицо Копеки стало пунцовым, но он достойно принял «подарок». Толпа прыснула со смеху, и я слышал, как кто-то заметил: «Наш Ян сегодня в ударе!».
    Он приступил ко второму действию в павильоне, где демонстрировалась модель детских яслей. Здесь имелось множество безопасных приспособлений и привлекательных игрушек для развлечения малышей. Мы столпились в огромном павильоне, и Ян, взяв на руки маленькую девочку, присел на краешек детского стульчика. Засверкали вспышки фотокамер. Дети развеселились и захлопали в ладоши. Затем Ян поднялся, поцеловал малышку и протянул её маме.
    Если это и было шутовством, то чехам оно понравилось. Яну одному удалось превратить сухой официальный визит в интересное развлечение и поднять настроение народа. На обратном пути нашим машинам пришлось пробираться сквозь ликующую толпу народа. Яну и мне оставалось совсем немного времени, чтобы переодеться и опять вернуться в Замок на торжественный обед с Президентом и мадам Бенеш.

    Обед оказался для Бенеша удобным поводом блеснуть предо мной своей эрудицией. Мы как будто перенеслись в Aston Abbots, его дом в Букингемшире во время войны (Бенеш жил в Англии). Я всегда умел внимательно слушать собеседника, тем более что, буквально объевшись на Выставке, я не мог смотреть на еду. Во время трапезы Бенеш говорил медленно, не так как раньше, и казался уставшим. Но когда обед окончился, он снова стал самим собой и почти на протяжении двух часов рассуждал о политике. Приведу его мысли вкратце.
    Сразу же после освобождения в мае 1945 года русские и чехословацкие коммунисты сошлись на том, что есть возможность установить коммунистический режим в Чехословакии без кровопролития, мирным путём. Они не только были уверены в этом, но и серьёзно нацелились осуществить это намерение. Его, Бенеша, наметили использовать на первое время. Потом, если он откажется плясать под дудку из Москвы, его просто уберут. Бенеш заметил, что чехи – люди западного склада. Их не надо погонять, как восточные народы. Пришлось преодолеть много трудностей. Проблем хватает и теперь, но коммунисты теряют почву под ногами, и сегодня, подчеркнул Бенеш, Чехословакия вне опасности. На этом месте мы с Яном непроизвольно поплевали через плечо, а Бенеш продолжал. Коммунисты, признал он, были самой организованной партией. Ему пришлось серьёзно считаться с ними, но сегодня они поняли, что не способны достигнуть своих целей без жёстких мер, а он, Бенеш, уверен, что Советское правительство не допустит крайностей. Он дал высокую оценку некоторым чехословацким коммунистам, особенно Готвальду, являвшимся тогда Премьер-министром http://en.wikipedia.org/wiki/Klement_Gottwald , Нозеку и Доланскому (Всё это чешские криптоевреи. Прим. ред.), которые, отметил Бенеш, не чуждаются чехословацкого национализма и являются патриотами своей родины.
    Давая оценку международной ситуации, он подчеркнул неимоверные трудности, которые приходится переживать маленьким нациям, пока Советский Союз и Соединённые Штаты не договорятся между собой. По его мнению, Сталин пребывал в уверенности, что в течение одного года, самое большое – полутора лет, Соединённые Штаты захлестнёт внутренний кризис, который парализует их внешнюю политику. С другой стороны, США уверены, что война измотала и ослабила Советский Союз, и его больше не следует рассматривать в качестве мощной военной силы. Таким образом, обе стороны настроены агрессивно. Благодаря своему географическому положению, Чехословакия больше других пострадает в этой напряжённой обстановке.
    Я спросил Бенеша, что бы он предпринял для достижения советско-американского взаимопонимания, если бы он находился на месте господина Эрнеста Бевина (прим. Британский профсоюзный лидер и государственный деятель). На этот раз логика Бенеша удивила меня. Он пустился в головоломные рассуждения, и мне понадобилось какое-то время, чтобы понять, что он иронизировал.
    - Между ситуацией после Первой Мировой войны и сегодняшним днём существует
    большая разница, – пояснил Бенеш. – Демократия (В смысле англоязычный ампериализм. Прим. ред.) достигла значительного прогресса.
    И затем последовал ошеломляющий удар.
    - Мы настолько продвинулись по пути демократического правления, что сегодня две
    силы, Соединённые Штаты и Советский Союз, принимают все решения. Малочисленные нации в расчёт не принимаются. Их мнения не спрашивают. Вчера мы подписали договор с Польшей. Но это не наш договор. Меня не устраивает его содержание. Это был Советский договор, и именно по этой причине нас заставили его подписать.
    Затем дошла очередь и до американцев. У них, заметил он, имелись самые хорошие намерения, но они не понимали Европу. Их политика сводилась к тому, чтобы предложить финансовую помощь государствам, которым грозила вероятность встать на путь коммунистических преобразований, и тем самым воспрепятствовать этому. Деньги выделялись при одном условии: государство, принимавшее такую помощь, обязывалось изгнать всех министров-коммунистов из своего правительства. Это условие оказалось неприемлемым для Чехословакии, где установилось хрупкое равновесие в правящей верхушке. Если бы американцы оказались умнее, то они бы сообразили, что самым надёжным способом защиты от коммунизма было бы выдача займа правительствам таких стран, как Чехословакия, где коммунисты, хотя и имели влияние, но не составляли большинства. Благодаря полученной помощи, Чехословакия могла начать быстро развиваться, и через год или два коммунисты утратили бы свою значимость. (Замечу, что пять дней спустя господин Лоренс Стейнхардт (Laurence Steinhardt), американский посол в Праге, в разговоре со мной подтвердил своё согласие с мнением Бенеша на заём и рассказал, что попытался убедить своё правительство в правильности принятия такого решения). Русские наделали много ошибок в Чехословакии. Жестокость советских войск охладила энтузиазм чехов по отношению к своим «освободителям». В то же время, это не означало, что американская политика была хорошо продуманной.
    Бенеш так и не ответил на мой вопрос о путях достижения взаимопонимания между СССР и США. Я осмелился прервать стремительный поток его мыслей новым вопросом: могла бы ситуация оказаться другой, если бы генералу Патону дали возможность освободить Прагу?
    За всё время нашего знакомства мне никогда не приходилось видеть Бенеша в таком возбуждении: его лицо раскраснелось, и с каждым произнесённым словом он энергично жестикулировал руками. Вопрос привёл его в замешательство. Да, решение отказаться от наступления обернулось большой трагедией. Бенеш был уверен, что освободительное движение будет нарастать по мере приближения англичан и американцев. Он буквально решился речи, когда в самый критический момент осознал, что сделать ничего нельзя. Бенеш так и не понял, почему было принято такое решение.
    Президент мог бы проговорить ещё один час, но Ян заметил ему, что нам пора торопиться на другую встречу. На самом деле, он просто хотел, чтобы Бенеш передохнул перед следующей аудиенцией, до начала которой оставалось меньше часа. Бенеш согласился, но, провожая нас по длинному коридору, продолжал рассуждать и перечислял свои доводы, загибая пальцы на руке.
    Вернувшись в Чернин Дворец, Ян пошёл отдыхать, а я отправился на прогулку по городу. Мне хотелось купить кое-какие книги и своими глазами увидеть разрушения на старинной Староместской ратуше, около которого погибло много чехов в последние дни восстания, когда генералу Патону не разрешили прийти им на помощь. Повреждения оказались весьма значительными, а знаменитые Староместские куранты были так искорёжены, что починить их было уже невозможно. За исключением этого уголка Праги, город мало изменился со времени моего последнего визита в 1936 году. Мой шофёр рассказал, что в 1945 году всё было увешано флагами с серпом и молотом. Сейчас их место заняли флаги Чехословакии.


    Затем я поехал в наше английское посольство, расположенное в бывшем Тун-Хохенштейн Дворце http://praguegallery.net/gallery/nerudova/thun-hohenstein-palace.html . Ничто не изменилось, и, проходя под сводами огромных ворот, я вспомнил Плачи, старого седого швейцара, которого мне часто приходилось будить в неурочный час. Он появлялся из-за маленькой двери, протирая глаза ото сна, и вежливо говорил: «Опять припозднились, пан Локкарт. Опять припозднились». Плачи умер несколько лет назад, и я не ожидал увидеть никого из знакомых, поскольку господин Филип Николс, наш посол, которого я знал много лет, находился в отъезде. Когда в октябре 1941 года его назначили Министром в Чехословацкое Правительство в Лондоне, он принял этот пост с неохотой. Но более близкое знакомство с чехами вызвало у него чувства взаимопонимания и уважения, и Фил со своей женой научились говорить по-чешски ещё до приезда в Прагу. Они пользовались такой же популярностью у чехов, как в наше время – господин Георг Клерк (George Clerk).
    Робко, как школьник, я спросил у незнакомого мне швейцара, можно ли видеть Поверенного в делах. К моему удивлению, им оказался Бил Баркер, сын господина Эрнеста Баркера (Sir Ernest Barker). Бил – прекрасный лингвист, учившийся в Пражском университете. Никто из англичан не знает так чешский и русский языки, как он. Я встречался с ним во время войны, когда он был приписан к Чехословацкой Армии в Англии.
    У Била оказался для меня сюрприз. «Здесь находится кое-кто из ваших старых знакомых, и они хотят с вами встретиться», - заявил он, нажимая кнопку звонка. Первым появился Розенберг, дворецкий господина Георга Клерка. После стольких лет он мало изменился. Он смутил меня не только тем, что припомнил некоторые эпизоды из моего прошлого, но и стал говорить со мной по-чешски в присутствии такого знатока как Баркер. Потом пришёл Олмер, старый слуга, сражавшийся в Британской Армии ещё во время Первой Мировой войны. К счастью, он говорил по-английски, и я перестал волноваться. Мне хотелось задержаться подольше и обойти всё здание, но неотложные дела заставили вернуться в Чернин Дворец. Я остался доволен. Хотя я всегда высоко ценю уровень современной американской дипломатии, но тогда я подумал, что с господином Филипом Николсом и Вильямом Баркером наше посольство было самым информированным в Праге. И, действительно, такую точку зрения высказывали Ян Масарик и другие важные лица в Чехословакии.
    В семь часов вместе с Яном мы были в Национальном Театре на премьере оперы Леоша Яначека «Катя Кабанова». Мы сидели в отдельной ложе, и я видел, что Бенеш и его жена занимали Президентскую ложу.
    Зал был забит до отказа, стояла духота, и опера казалась длинной и скучной. Когда после последнего акта занавес, наконец, опустилась, я машинально повернулся в сторону двери, но Ян шёпотом заставил меня вернуться. Он поднялся в полный рост, захлопал в ладоши и энергично прокричал: «Талич, Талич!». Через секунду все присутствующие, включая самого Президента, поднялись со своих мест и последовали примеру Яна.
    Ян умел вести за собой людей. Талич был великим чешским дирижером (Чешский криптоеврей: http://en.wikipedia.org/wiki/V%C3%A1clav_Talich ). Коммунисты не могли забыть тот факт, что он выступал перед немцами во время оккупации. Главным образом, благодаря поддержки Яна, и к великой радости антикоммунистов, его восстановили в правах. Сегодняшний вечер – его первое появление на публике в старом качестве. Овации были долгими и горячими. Конечно, эта демонстрация имела политический характер. Если в зале и находились коммунисты, они не стали устраивать контр демонстрацию.
    Когда мы вернулись домой к Яну, он пребывал в прекрасном расположении духа. Я воспользовался случаем и расспросил его о состоянии здоровья Бенеша, поскольку этот вопрос вызывал беспокойство у Британского Министерства Иностранных Дел. Ходили слухи, что он серьёзно болен диабетом. Мне так же было хорошо известно мнение господина Филипа Николса, нашего посла в Праге, что судьба и будущее состояние Чехословакии находится в прямой зависимости от состояния здоровья Бенеша.
    Ян заверил меня, что история с диабетом – полная выдумка. В детстве Бенеш перенёс лёгкий отит, оказался затронутым вестибулярный аппарат, и сейчас его часто укачивает. В период 1945-1946 годов ему приходилось работать день и ночь. Тогда Бенеш перенапрягся. Во вовремя одного своего выступления у него возник провал в памяти, и ему пришлось сойти с трибуны, не закончив речи. Он воздержан в еде и питье, и если его ограждать от перенапряжения, то Бенеш окажется вполне трудоспособным ещё один десяток лет.
    Меня только частично удовлетворили уверения Яна. Для самого Яна этот день был долгим и насыщенным, но для Бенеша этот же день оказался даже длиннее: мы ещё не проснулись, а он совершал обычную часовую прогулку верхом. Я так же уверен, что до этого он успел просмотреть все утренние газеты. Бенеш умел много и целеустремлённо работать. Если не считать двенадцати месячного перерыва после Мюнхена, он занимал ответственные государственные посты разных уровней на протяжении почти тридцати лет. Ничто, никакая умеренность не помогут поддержать этот ритм.

    3.

    Чехословацкий Сталин.

    «Крокодил поступает мудро, когда проливает слёзы,
    съедая свою жертву».
    Френсис Бэкон.

    Моя программа в Праге оказалась такой насыщенной, что я почти не имел возможности полностью предаться воспоминаниям и посетить места, связанные с прошлым. Однако мне удалось выкроить время, чтобы прогуляться по городу, встретиться со старыми друзьями, познакомиться с молодёжью, поговорить с торговцами лавок и магазинов и выслушать мнения самых знающих и скептичных людей – пражских таксистов. В любом иностранном государстве, и это особенно ощутимо в революционное время, иностранец, окунаясь в уличную атмосферу, черпает столько информации, сколько он не в состоянии получить, прочитав путеводители или официальные отчёты.
    Одним из первых визитов я сделал к Юлиусу Фёрту, моему чешскому издателю, который в то время стал важной политической фигурой и состоял членом Парламента. Он не вполне разделял оптимистические взгляды на будущее, которых придерживались Бенеш и Ян Масарик, и с опаской ожидал новых подвохов от коммунистов. Тем не менее, Юлиус гордился своей страной и теми достижениями, которых достигла Чехословакия с момента освобождения. Он тепло отзывался о Бенеше и Яне. Юлиус поведал мне, что до мюнхенских событий многие чехи верили, что Бенеш был протеже Томаша Масарика, а Ян – «папеньким сынком», этакий плейбоем на западный манер ( http://en.wikipedia.org/wiki/Jan_Masaryk - Чешский криптоеврей, сын Томаса масарика. Прим. ред.) . Но теперь, доказав в годы войны свою преданность родине, они стали очень популярны в народе. Он ещё заметил, что ни в новом Парламенте, ни среди молодёжи не видит никого с явными признаками вождя. И это было правдой. Не слишком многочисленной чехословацкой нации повезло, и за два поколения она произвела две пары великих людей: Томаша Масарика и молодого Бенеша, а теперь – постаревшего Бенеша и Яна Масарика.
    Фёрт свозил меня на Вышеградское кладбище, где похоронены выдающиеся чешские писатели, художники и композиторы, чтобы поклониться могиле Карела Чапека, преданного ученика Томаша Масарика и наиболее плодотворного европейского писателя в период между двумя мировыми войнами. (Карел Чапек - чешский криптоеврей, писатель. Создатель слова "робот": http://www.karelcapek.com/ и http://www.prorobot.ru/slovarik/abour_robot.php То есть Чапек был в теме ещё тогда). Последний раз я встречался с ним в марте 1938 года, когда примчался в Прагу из Вены, где мне своими глазами довелось увидеть вступление Гитлера в австрийскую столицу. Карел Чапек находился в мрачном настроении, поскольку ни на минуту не сомневался, что следующей на очереди будет Чехословакия. В присутствии своих друзей Чапек прямо спросил меня, вмешается ли Великобритания, если немцы нападут на Чехословакию. Он просил меня быть откровенным. Я ответил, что он может на это не рассчитывать. Через три месяца после Мюнхена в возрасте сорока восьми лет Карел Чапек умер.
    Могильный памятник, идею которого разработал его брат Иосиф, впоследствии погибший в немецком концлагере, был прост: гранитная плита, а в ногах – книга из камня, на открытой странице – даты жизни и смерти. Стоя рядом с памятником, мне думалось об остроумии Карела, его вере в значимость малочисленных наций и убеждённой неприязни к любой жестокости. Он предвидел много такого, что, к сожалению, стало реальностью. Я вспомнил, как десять лет назад, в 1937 году, видел Хьюго Хааса (Hugo Haas) и жену Чапека актрису Ольгу Шайнпфлугову http://en.wikipedia.org/wiki/Olga_Scheinpflugov%C3%A1 в его пьесе «Белая болезнь», раскрывавшей подлость и дьявольскую сущность диктатора. Я раздумывал над странным романом между Карелом и Ольгой, которая была не только актрисой, но одновременно талантливой поэтессой и писательницей. Он открыл её, помог выйти на сцену и влюбился без памяти. В то время врачи обнаружили у него серьёзную болезнь позвоночника и предупредили, что женитьба, бесспорно, укоротит его жизнь. Несколько лет спустя, Карел познакомился с врачом из Швейцарии, который сумел его вылечить. После этого он женился на Ольге. Они были счастливы, но Мюнхен и нацистский смерч сломили его морально.
    Фёрт, ставшим его первым издателем, рассказал мне, что произведения Чапека, которые, конечно, были под запретом во время оккупации, пользовались большим спросом. Теперь его книги опять запрещены, на этот раз – коммунистическим Правительством его собственной страны.
    Мне также довелось иметь продолжительный разговор с Хубертом Рипкой, состоящим членом Чехословацкого Правительства в Лондоне в годы войны (Всё было из Лондона. Лондон - там ещё Маркс, Герцен и Бакунин пригрелись под крылышком у Ротшильдов. Прим. ред.), а теперь занимавшим пост Министра Иностранной торговли. Он был настроен менее оптимистично, чем Фёрт, не говоря уже о Бенеше и Яне Масарике. Благодаря своей должности, ему приходилось много ездить по Европе, и он с ужасом рассказывал о режиме в Югославии. (В то время Тито был героем не только в Москве, но и всех чехословацких коммунистов! Иосиф Тито - югославский криптоеврей: http://en.wikipedia.org/wiki/Josip_Broz_Tito ) Вести иностранную торговлю, признался Хуберт, становилось всё труднее, а будет ещё хуже. Его также волновала беспечность тех политиков, которых назначили возглавлять национальную индустрию. У них отсутствовал опыт, а социалисты, заметил он, уступали даже коммунистам. К моему великому удивлению, Хуберт, ненавидевший нацистов, честно признался, что в некоторых отраслях промышленности им так не хватает бывших немецких управляющих и техников, и пройдут годы, прежде чем подготовят новые кадры. Он ещё отметил, что нацисты, уничтожив евреев, нанесли значительный урон торговле.
    Рипка согласился, что с момента освобождения позиция коммунистов пошатнулась, но радоваться рано: угроза ещё полностью не устранена, восстановление происходит замедленными темпами, и закат коммунистов будет постепенным. Он выглядел сильно уставшим и, несомненно, изнурённым работой.

    Хотелось бы особенно отметить встречу с Клементом Готвальдом, в то время занимавшим пост Премьер-министра, а сегодня – Президента и фактического диктатора страны. Встречу организовал Ян, и она состоялась в помещении Кабинета Министров. Меня провели в приёмную, где сидели две хорошенькие секретарши, которые бегло говорили по-русски. Готвальд принял меня без промедления. Я увидел невысокого, тщательно выбритого мужчину лет пятидесяти, типичного чеха, с коротко подстриженными чёрными волосами и в тёмных очках. На нём был щегольски пошитый костюм-двойка. Таким впервые предстал передо мной создатель Чехословацкой Коммунистической партии.
    Он тепло поприветствовал меня, а когда мы уселись за круглым столом, предложил сигары и сигареты. Сам Готвальд закурил трубку. Позже мне довелось узнать, что почти все чехословацкие коммунисты-министры курили трубки, подражая их «великому вождю и мудрому учителю» Иосифу Сталину. Перед тем, как приступить к разговору, он спросил, не буду ли я против присутствия пресс-секретаря, на случай, если возникнет необходимость в записи нашей беседы. Это, пояснил он, его обычный метод. Таким способом, как я знал, Готвальд одновременно проверял меня.
    В 1918 году я не испытывал затруднений в общении с большевистскими вождями в Москве. С Готвальдом оказалось сложнее. Чтобы вызвать его на разговор, мне пришлось задавать вопросы. Я начал расспрашивать о восстановлении Чехословакии. Он резонно заметил, что после семилетней оккупации немцами двух лет для полного восстановления явно недостаточно. Для этого понадобится много лет. Чехословакия на данный момент не имела финансовых резервов и была способна покупать импортные товары только в обмен на экспорт. Она вынуждена приобретать сырьё на доллары и оплачивать долларами провозку товаров через американскую зону в Германии. Это было больным местом всех чехов, поскольку в прежнее время они оплачивали перевоз товаров немецкими марками.
    Я спросил его, насколько может оказаться существенной финансовая помощь США. Он ответил, что заём на 25 миллионов долларов значительно поднимет экономику. Готвальд был бы рад принять заём, но только если американцы не потребуют при этом выполнения ряда политических условий. Углублять разговор по поводу критике американцев ему явно не хотелось. Тогда я поинтересовался его мнением о неопределённостях в вопросах замедленного налаживания международной ситуации. Он начал с напоминания, что в 1919 и 1920 годах Западные Союзники сделали попытку оккупировать Россию и потерпели неудачу. Русские этого никогда не забудут, и нам тоже следовало об этом помнить. Сегодня они очень сильны. Затем он выразил уверенность, что в результате двух или трёх совещаний будет достигнуто полное взаимопонимание. После окончания Первой Мировой войны мир заключили быстро, все проблемы начались позже. Теперь всё обстоит наоборот: мир ещё не был подписан, а уже возникло много неувязок. Вероятно, это всё же более благоприятная ситуация. Советский Союз и Соединённые Штаты, выйдя из войны, оказались сильнее любого другого государства. Сейчас между ними происходит дипломатическая борьба за присвоение результатов победы. Будущее Германии, подчеркнул он, стало настоящей международной проблемой.
    Я задал вопрос, как он представлял будущее своего малочисленного народа и государства в целом, ведь Чехословакия расположена как раз посередине между Западом и Востоком. Готвальд ответил без промедления: «У нас своя дорога, и мы не нуждаемся ни в чьей помощи со стороны». Я уточнил: «Вы имеете в виду обе стороны?». Его ответ прозвучал очень мягко: «Без вмешательства русских».
    Я рассказал ему, что Англия проявляла интерес ко всему происходившему в Чехословакии, что, как мне казалось, было попыткой найти сочетание между политической свободой и экономической демократией. Я прибавил, что мне не нравилось, как в современном мире злоупотребляли словом «демократия». Он пожал плечами: «Вы же находитесь здесь, и всё видите своими глазами». Затем я поинтересовался, как продвигалась его программа по национализации. Правда ли, что эта программа уже завершена? Готвальд подтвердил выполнение программы и с гордостью добавил, что Правительство проводило реформы чётко и без промедления.
    Теперь настала его очередь расспросить меня об Англии, в которой он никогда не был. К моему удивлению, прежде всего он спросил: «Как поживает господин Черчилль?». Я ответил, что хотя ему исполнилось семьдесят три, его энергия и состояние здоровья вызывали восхищение и зависть современников. Готвальд, проведший годы войны в Москве, имел репутацию поклонника водочки и не отличался физическим здоровьем. По-видимому, он испытывал чувство зависти и проявлял явный интерес. Поэтому я обрисовал, как Черчилль обычно проводил свой день. Впервые на лице Готвальда появилось подобие улыбки, в которой выражались одновременно восхищение и недоверие, и он резко повернул разговор на тему о страданиях чешского народа в период фашисткой оккупации. Двести пятьдесят тысяч чехов, подчеркнул он, погибло от рук нацистов. Сюда следовало ещё добавить замученных до смерти, посаженных в концлагеря и высланных из страны евреев, которых в Чехословакии насчитывалось сто восемьдесят тысяч. Сейчас их осталось не более двадцати тысяч.
    Готвальд поднялся из-за стола, давая понять, что встреча окончена. Он снова заверил меня, что Чехословакия пойдёт своим собственным путём. Конечно, не обойдётся без военного союза с Советским Союзом. В этом заключалась сущность чехословацкой безопасности. Чехословакия не забыла уроков Мюнхена. Я бы мог заметить, что коммунистам приходилось прикладывать много сил, чтобы люди этого не забывали, но промолчал. Хотя Готвальд, как уверяли меня Бенеш и Ян, и был осторожным и корректным реалистом, мне он показался жёстким, уверенным в себе и очень подозрительным человеком, что частично объяснялось его длительным пребыванием в Советской России. Три столетия под властью Австрии научило чехов прятать собственные чувства и растягивать губы в улыбке, когда им хотелось плакать, или изображать сострадание, когда их раздирал смех.

    Готвальд родился в 1897 году и учился столярному делу в Вене.
    Несчастный Владо Клементис http://en.wikipedia.org/wiki/Vlado_Clementis , с которым я встретился во время официального приёма в чехословацком Министерстве Иностранных Дел, оказался более живым и любезным. Смокинг прекрасно сидел на его располневшей фигуре, в петлице красовалась гвоздика, а в руках он держал бокал с бренди. Как и Готвальд, во рту у него была трубка, и он усиленно ей попыхивал. Лоснящийся, с прекрасными манерами человек. В то время Клементис занимал должность Помощника министра Иностранных Дел. В годы войны он жил в Англии и работал на Чехословацкое правительство в Лондоне – сегодня в глазах Москвы это было настоящим преступлением. Хотя мы раньше никогда не встречались, он приветствовал меня как старого знакомого: «Итак, что вы думаете о нашей революции? Много ли нашли перемен с момента вашего прошлого визита?». Я ответил, что почти всё осталось по-прежнему, то же законодательство, тот же порядок, то же равноправие при распределении материальных благ и то же трудолюбивый, приветливый народ, какими всегда были чехи. У него вытянулось лицо: «А как же наши социальные достижения?». Я произнёс: «Да, конечно, они есть. У нас у самих много нововведений, и достижения более ощутимы, чем ваши». Затем, чтобы немного подбодрить его, я честно добавил, что не увидел ни одного признака железного занавеса в Чехословакии. Он сразу повеселел и повторил всё то, что мне уже сказал Готвальд: Чехословакия идёт своим особенным революционным путём, необходимо поддерживать баланс экономики между Востоком и Западом. Поскольку он сам был словаком, я повернул разговор на Словакию. Клементис признался, что не всё ещё гладко, предстоит разрешить некоторые проблемы, но заверил, что отношения Чехии и Словакии сейчас намного лучше, чем после окончания Первой Мировой войны. Словаки не были бы словаками, если бы не ворчали время от времени.
    Я снова выразил своё восхищение всем увиденным. Он остался доволен и к моему великому удивлению сказал, что установленный порядок стал результатом тщательной работы, проводимой во время войны одновременно в Москве и Лондоне. Перемены были заранее оговорены всеми политическими сторонами.
    Когда гости разошлись, я расспросил о нём Яна. Клементис, пояснил Ян, легко поддавался влиянию. Он – прежде всего словак, потом он уже чех, и только, в-третьих – коммунист! Ян выразился очень деликатно. В подобных случаях мой американский друг Гамильтон Фиш Армстронг обычно говорил: «Я почти люблю этого сукиного сына. Ведь он врёт мне, только когда его вынуждают обстоятельства».
    Бедный Клементис! Хотя он и являлся близким другом Готвальда, его арестовали в 1951 году по обвинению в контрреволюции. Могу присягнуть, что физически и морально он был не способен на такого рода активность. Его мужество только проявилось ещё до того, как Советский Союз заставили вступить в войну. В 1939 году Клементис раскритиковал Пакт Риббентропа-Молтова, а в 1940 году осудил нападение Советского Союза на Финляндию.
    Когда я пишу эти строки (июнь 1952 года), Клементис, скорее всего, чахнет в какой-нибудь коммунистической чехословацкой тюрьме. Его бывшие коллеги обзывают его предателем и западным агентом. Когда-нибудь они предадут его суду, но пока этого не произошло. Владо Клементис – не единственный чехословацкий коммунист, который уже пострадал или пострадает в будущем от козней злопамятной Москвы.


    4

    Луна над Мюнхеном.

    Подобно каждому жителю Праги, от самого Бенеша до последнего босоного юнца, рассуждавшему о политике и имевшим на этот счёт своё собственное мнение, я тоже пришёл к определённым выводам ещё задолго до окончания моего визита. Я старался воспользоваться всеми доступными неофициальными источниками. Самой приятной и в некотором отношении наиболее полезной стала встреча с семьёй Бубелы.
    Борек Бубела (Borek Bubela) был первым чехословацким секретарём нашей Дипломатической Миссии в 1919 году. Лиля, его жена, стала моей личной секретаршей и учила меня чешскому языку. Их супружество способствовало развитию успешной карьеры. Со временем Борек Бубела перешёл на работу в Англо-Чехословацкий Банк, а ещё позже он занял руководящий пост в самой крупной угольной компании Чехословакии. Во время моего приезда в 1947 году он занимал высокий пост Контролёра Угольной промышленности и был в отъезде. Борек и его жена всегда любили всё английское. Лиля настолько восхищалась Англией, что их три сына были воспитаны почти настоящими джентльменами.
    Из всех чехов, с которыми мне довелось встретиться, Лиля оказалась самой пессимистичной. Она искренне советовала мне не доверять официальному оптимизму. Коммунисты, говорила она, заняли все ключевые позиции в правительстве и контролировали секретную полицию. Если они и не набрали достаточно голосов на выборах, то, тем не менее, у них была чёткая организация, и имелись тайные склады оружия. Другие партии не могли похвастаться такой организованностью и были не способны оказать серьёзного сопротивления в случае коммунистического переворота. Лиля пребывала в уверенности, что фактическая власть уже находилась в руках коммунистов. Она боялась за будущее своих сыновей. Работа мужа, утверждала она, висела на волоске.
    Лиля пригласила меня в Ставовский театр http://en.wikipedia.org/wiki/Estates_Theatre на пьесу о войне «Облако и вальс», написанную Фердинандом Пероутка (Ferdinand Peroutka). ) Пероутка - прекрасный журналист, проведший четыре года в немецком концлагере и яростный противник коммунизма. После коммунистического переворота в феврале 1948 года ему удалось бежать в Лондон. Сейчас он проживает в Соединённых Штатах. (Его, видимо сын, тоже криптоеврей, американский политик: http://en.wikipedia.org/wiki/Peroutka_2004#2004_presidential_campaign ).
    Пьеса сама по себе мрачная, в ней практически отсутствует мораль, и представляет собой серию ужасающих картин войны. В одной из сцен, происходившей около пражской тюрьмы, две чешки терпеливо пытаются увидеть в окне лица своих мужей. В ещё нескольких сценах действие разворачивается в камерах концлагеря: перед расстрелом чеха посещает священник, и гестаповцы жестоко издеваются над пленным евреем и заставляют его петь антиеврейские песни. Самой завораживающей и самой тяжёлой является сцена в кабинете чехословацкого интеллигента, которому стало известно, что нацисты узнали о его связи с подпольем, и он посылает за своим врачом. Между ними разворачивается душещипательный диалог: этот человек умоляет врача дать ему яд, и, наконец, опасаясь проявить малодушие в самую последнюю минуту, уговаривает врача ввести яд внутривенно.
    Заключительная сцена происходит в гестапо где-то на севере Германии. Два нацистских офицера только что услышали по радио сообщение о взятии англичанами Гамбурга и Бремена. Эти офицеры скидывают с себя форму в надежде остаться не узнанными. Младший офицер выходит из комнаты и застреливается. Старший остаётся на месте. Снаружи раздаётся шум, в комнату врываются два английских офицера, за ними появляется девушка из A.T.S. (Auxiliary Territorial Service – служба обслуживания). Они заводят пластинку «На прекрасном голубом Дунае» и начинают танцевать. Немецкий офицер ухмыляется.
    В каждой сцене звучат отрывки из «Голубого Дуная». Хотя эта пьеса навела бы тоску на лондонскую публику, меня она захватила. Чехи заворожено смотрели на сцену в полном молчании, и только когда появились английские офицеры, встретили их аплодисментами и радостными возгласами.
    В самый последний вечер мне пришлось испытать неприятное чувство и убедиться в падении английского финансового влияния. Я пригласил мадам Бубела на ужин в шикарный ресторан Барандова, с высокой террасы которого открывался прекрасный вид на Влтаву. При мне не оказалось чешских денег, и когда принесли счёт, я протянул три английских фунта стерлингов. Официант застыл в нерешительности. Затем, извиняясь, он сказал, что не может принять эти деньги. Я с грустью вспомнил свою жизнь в Праге после Первой Мировой войны. Тогда английские фунты высоко ценились, и их можно было выгодно обменять по высокому официальному курсу. Теперь они были не в ходу.
    Так совпало, что в ресторане находилось много англичан и американцев, почти все они состояли на службе в дипломатических миссиях. Их присутствие заставило мадам Бубелу язвительно произнести: «А что здесь делают эти люди? Недавно мой муж побывал в Английском Посольстве, и когда он вернулся, то сказал мне: «Во времена Сэра Георга Клерка нас было только семеро, и мы представляли важную и уважаемую Дипломатическую Миссию. Теперь это напоминает "Селфриджес». (прим. "Selfridge’s" - Известная торговая фирма в Лондоне http://en.wikipedia.org/wiki/Selfridges - Вернее, это "напоминает" английскую оккупацию. Прим.ред.).
    Надо заметить, что Английское Посольство пользовалось популярностью у чехов, поскольку, если сравнивать с Советским или Американским Посольствами, его штат не был таким раздутым. Ян Масарик сказал мне, что даже при меньшем числе сотрудников, мы бы всё равно пользовались уважением. Тем не менее, в замечании мадам Бубелы имелась истина, поскольку по размерам дипломатического корпуса можно было судить о значимости влияния и престиже страны.
    После коммунистического переворота в феврале 1948 года семье Бубелы удалось бежать из страны. Я с радостью сопровождал их по дороге в Англию. Сейчас они находятся в Перу. Мужество и сопутствующая удача помогли им начать новую жизнь. Конечно, я бы не стал упоминать о них, если бы они ещё находились на территории Чехословакии.

    Естественно, что большую часть времени я проводил с Яном Масариком. Он приложил все усилия, чтобы я получил удовольствие от пребывания в Праге. Видимо, он понимал, что это мой последний приезд. За тот короткий отрезок времени я привязался к Яну ещё сильнее, чем за все годы нашего знакомства.
    Особенно запомнился одна поездка в конце недели. Она началась в субботу 17 мая. В тот день нам предстояло единственное официальное мероприятие: чай с президентом и мадам Бенеш в местечке Лани, их загородной резиденции, в двадцати пяти милях к западу от Праги. Сразу после полдника мы с Яном сели в машину и отправились на встречу. Наш путь лежал через Лидиц, или точнее, через то место, где находилась эта деревня, поскольку от неё ничего не осталось. В ответ на убийство Рейнхардта Гейдриха, жестокого нацистского Протектора Чехословакии, немцы не только расстреляли всё мужское население деревни, но и целиком стёрли её с поверхности земли, включая старое деревенское кладбище. Остановившись у опустошённого холмистого поля, мы увидели, как люди пытались отыскать могилы своих предков, устанавливали небольшие деревянные кресты и высаживали цветы. В глаза бросалась огромная братская могила у подножья пологого холма, где были захоронены жертвы нацистов, и установлена памятная доска с надписями на трёх языках: русском, чешском и английском. Цветы сплошным ковром покрывали поверхность братской могилы. В основании возвышался высокая деревянная мачта, которую со временем предполагалось заменить на памятный обелиск. Этот временный мемориал был сооружён по распоряжению советского командования. Для осуществления этой цели сразу после занятия Праги оно приказало направить сюда военное подразделение под командованием полковника. Опять русские снова приписали себе заслуги, воспользовавшись промахом американцев освободить Прагу.
    Во время нашего посещения за мемориалом мозолила глаза уродливого вида деревянная трибуна, предназначенная для выступления коммунистических ораторов. Ян, в голосе которого зазвучали металлические нотки, сказал мне: «Мне следовало бы убрать это, даже если бы меня сняли с работы».
    Посещение Лидиц произвело на меня гнетущее впечатление. Ян, однако, заметно волновался и не произнёс ни слова, пока я не пробормотал, какими чудовищными дураками были нацисты. «Вполне согласен, – грустно заметил Ян. – В то время я находился в Соединённых Штатах, и никто не проявлял интереса к Чехословакии. А когда произошла трагедия в Лидиц, Чехословакия опять появилась на карте».
    От Лидиц мы направились в деревушку Лани, утопавшей в сирени, и остановились у деревенского кладбища, где был похоронен Томаш Масарик. Здесь царили покой и простота. Могила Масарика представляет собой небольшой прямоугольный холм, примыкавший к увитой листьями стене. Нет ни камня, ни креста, ни могильной плиты. Ничто не указывает, что это могила Масарика, за исключением венков с повядшими цветами и пышными лентами с именами даривших, да маленьких скромных букетиков полевых цветов, которые поклонники Масарика приносят каждый день. В тот час на кладбище кроме сторожа никого не было. Ян отвёл его в сторону, обнял за плечи и тихо попросил убрать завядшие венки. «Мой отец, – пояснил он, – не любил всякой пышности, особенно флагов и бантов. Ему нравились скромные вещи». Сторож, простой крестьянин, с уважением проникся к просьбе. Я видел, с каким восхищением он смотрел на Яна, который сам в душе оставался крестьянином и был близок и понятен простому народу.
    Затем наш путь лежал в Замок Лани (Замок Лани - резиденция "любившего скромные вещи"" президента Масарика: http://en.wikipedia.org/wiki/L%C3%A1ny_%28Kladno_District%29 , в котором я не был более пятнадцати лет. Мы уже опаздывали на встречу с Бенешем, но Ян не торопился, и перед тем, как встретится с Президентом, повёл меня наверх показать комнату, в которой умер его отец. Помещение оказалось большим, с двумя окнами по обе стороны, из которых открывался прекрасный вид на парк и лес. На столе, стоявшем напротив кровати, лежали гипсовые слепки с лица и руки Масарика. За исключением этого, обстановка была самой простой. Мне запомнился только книжные шкафы. Они имели непримечательный вид, ничем не выделялись и скорее бы подошли к комнате какого-нибудь школьника, а не Президента. Но Томаш Масарик был скромным человеком, и пост Президента не изменил его привычек (скромнее некуда: http://en.wikipedia.org/wiki/L%C3%A1ny_%28Kladno_District%29 . В этом замке коллекция спортивных машин президента Масарика, ставшая музеем. Во время войны замок был резиденций мало упоминаемого президента Чехословакии во время войны - чистый еврей Эмиль Хача (1938-45). http://en.wikipedia.org/wiki/Emil_H%C3%A1cha А то, обычно, все любят вспоминать, якобы, жестокого к евреям наместника Рейнхардата Гейдриха http://en.wikipedia.org/wiki/Reinhard_Heydrich На снимке Эмиль Хача беседует с Гитлером и Герингом: http://en.wikipedia.org/wiki/File:Bundesarchiv_B_145_Bild-F051623-0206,_Berlin,_Besuch_Emil_Hacha,_Gespr%C3%A4ch_mit_Hitler.jpg . После оккупации Праги советскими войсками Хача туже умер в госпитале. После реставрации англоязычной гегемонии в Чехии в 1989 году новый президент разрезанной на две части Чехословакии, чешский криптоеврей, Вацлав Хавел http://en.wikipedia.org/wiki/V%C3%A1clav_Havel снова зачастил в замок Лани. Прим. ред.)

    Масарик предпочитал работать и жить в одной комнате, и в этом отношении Ян, любивший отца и хранивший о нём память, следовал его примеру.
    Он рассказал мне, что во время оккупации немцы не трогали отцовскую спальню и нигде не срывали его портретов. Даже Гитлер никогда не говорил о нём плохо и вообще не упоминал его имени в своих выступлениях.
    Сегодня Клемент Готвальд, занявший резиденцию в Лани, переоборудовал комнату Масарика. Масарик был порядочным человеком, но как правильно заметил Тейлор, одной порядочности для коммунизма не достаточно.
    Мы спустились вниз и встретились с Бенешем, который, как казалось, был поглощён политическими планами. «Лошади давно готовы», – сразу же выпалил он. Я поспешил объяснить, что по дороге у нас спустилась шина, и нам пришлось меня колесо. Я понял, почему Ян тянул время, и был ему благодарен за это: прошло то время, когда мы с упоением ездили верхом.
    Бенеш расспросил меня о встрече с Готвальдом, а когда я кратко рассказал ему об этом, потёр руки. «Я так и думал, – произнёс он. – Готвальд вовсе не плох. Он внимателен, рассудителен и бесконечно предан Фирлингеру (Зденек Фирлингер (Чешский криптоеврей: http://www.coldwar.hu/html/en/finding_aids/czechoslovakia/councmin_czechslov.html Лондонский премьер Чехословакии: http://en.wikipedia.org/wiki/Zden%C4%9Bk_Fierlinger ). На этом месте вмешался Ян и с большим ликованием заметил Бенешу, что Фирлингер своей речью по восхвалению Запада во время недавнего визита в Англию навлёк на себя ненависть коммунистов. Фирлингер, единственный человек, которого, как мне кажется, Ян по-настоящему ненавидел, был обязан своей карьерой Бенешу. Во время войны, являясь послом в Москве, он фактически предал своего покровителя, плетя за его спиной интриги вместе с Готвальдом. В качестве Премьер-министра после освобождения Чехословакии он снова работал против Бенеша. В третий раз Фирлингер предал его после переворота в феврале 1948 года. Являясь социал-демократом, он способствовал расколу своей партии и, отдав голоса своей секции в пользу коммунистов, придал тем самым законную видимость совершённому путчу.
    Мне снова пришлось выслушать очередное выступление Бенеша по поводу политического курса. Он во многом повторялся и выразил прежнюю уверенность в будущем. Закончив, Бенеш доверительно сказал мне: «Дайте нам шанс, и мы не подкачаем. И передайте господину Идену (прим. Министр Иностранных дел Великобритании http://en.wikipedia.org/wiki/Anthony_Eden ) и сэру Орме Сардженту (Orme Sargent – заместитель министра Иностранных дел Великобритании), что мы не теряем ни минуты – за всю свою жизнь я никогда так самоотверженно не работал».
    Создавалось впечатление, что Бенеш был целиком захвачен этой идеей. Действительно, работа проводилась большая, и следующим утром он отправлялся в Западную Богемию с четырехдневным визитом. Он не бывал там с 1938 года, в числе других ему предстояло посетить родной город Кожланы. Я знал, что визит пройдёт успешно. Мне также было известно, что Бенеш ничего не делал в полсилы. Удивляло, как долго он мог продолжать работать в таком темпе.
    Он вышел проводить нас. Солнце блеснуло на его поседевших волосах и высветило насмешливую грустную улыбку. Я почувствовал, что видел Бенеша в последний раз.
    На обратном пути в Прагу мы проезжали деревушку, и мне бросилась в глаза надпись «Наши Спасители», написанная огромными буквами на стене дома. Остаток предложения оказался стёртым. Я повернулся к Яну:
    - Что это? Неужели у вас есть Армия Спасения?
    - А это, - пояснил он с раздражением в голосе, - пример того, как местные жители собирались приветствовать солдат Армии Патона на их пути в Прагу. Но они не пришли, и надписи пришлось стирать. Вы их ещё много раз увидите.
    В тот же вечер Ян дал ужин в мою честь. Собралось шестнадцать человек, в их числе – семья Хурбанов (прим., Хурбан – член Правительства в эмиграции), Фердинанд Пероутка (прим., выдающийся чешский журналист) с женой Коптой, известной чешской писательницей; Сэр Филипп Николс, наш Посол, вернувшийся из поездки; вдова Карела Чапека Ольга Шайнпфлугова и Марсия Девенпорт (Marcia Davenport),знаменитая американская писательница, влюблённая в Чехословакию и большая поклонница Яна. (Обычный криптоеврейский интернационал. Прим. ред.) Стол ломился от яств, а среди прочих напитков преобладала водка. Сначала чувствовалось какое-то замешательство, но постепенно гости расслабились, и вечеринка потекла своим чередом. Они настояли, чтобы я уговорил Яна сесть к роялю. Ведь от его прежней весёлости не осталось и следа, он даже перестал играть на своём любимом инструменте, а мой приезд в Прагу мог бы оказаться удобным поводом тряхнуть стариной. Мне понадобилось немало времени и достаточно много водки, чтобы подтолкнуть Яна к клавишам. Наконец, он заиграл, и музыка звучала беспрерывно более часа.
    Всё ещё находившийся под влиянием грустных воспоминаний об отце, Ян сначала исполнил словацкие мелодии, которые соответствовали его настроению. Затем вместе с мадам Хурбан он пропел несколько народных чешских и словацких песен, звучавших так грустно и навевавших тоску по прошлому. Во время пения у Яна на глазах блестели слёзы.
    Меня всегда поражало, как быстро у Яна менялось настроение. За несколько секунд он мог перейти от слёз к громкому смеху. То же самое имело место и в тот вечер. Словно устыдившись своей грусти, он вдруг запел какую-то кабацкую русскую песню, и все присутствующие задорно подхватили её. Врождённый драматический артистизм не покидал Яна до конца вечера. За несколько дней до этого события в Праге побывал Прокофьев, и Ян, прекрасно игравший на рояле и способный импровизировать не хуже любого композитора, отлично его спародировал (Композитор Сергей Прокофьев - русский криптоеврей: http://www.time.com/time/covers/0,16641,19451119,00.html и
    http://en.wikipedia.org/wiki/Prokofiev ). Он начал с оглушающего диссонанса, мощно ударяя по басам и одновременно воспроизводя птичий щебет на самых низких нотах. Вдруг он улыбнулся. «Ну, а теперь немного музыки», - произнёс Ян и проиграл несколько тактов. Затем, словно чего-то испугавшись, он приподнял левую руку, только мизинец продолжал касаться клавиш, оглянулся и прошептал: «Нет, нет! Сталин так не позволит». И, взметнув руками в воздухе, с силой обрушился на клавиатуру, завершая грохочущей какофонией финал «произведения». Это была замечательная пародия, в которой одновременно проступала политическая точка зрения его друзей.
    В час ночи гости засобирались уходить, но Ян заставил их подождать. Он приготовил сюрприз: горячие сосиски с хреном и французской горчицей. Сосиски подали в двух огромных серебряных супницах с кипящей водой. Мы вооружились вилками, накалывали на них по паре сосисок и ели их с большим удовольствием. Впервые за много лет я видел Яна таким весёлым и добродушным.
    Когда гости разошлись, мы с Яном до трёх утра проговорили обо всём на свете кроме политики. Вечеринка прошла замечательно, но впереди нас ждал напряжённый день. В воскресенье Яну предстояло выступить на большом словацком митинге, проводившемся под открытым небом и посвящённом памяти партизан Южной Богемии, отдавших свои жизни в борьбе с нацистами. Как заметил Ян, это будет почти коммунистическая манифестация, а Мних, где его намечено провести, расположен в восьмидесяти милях от Праги (Мних (Mnich), по-немецки Мюних (Мюнхен) - это всё одинаковые слова, видимо, популярные в центральной Европе http://en.wikipedia.org/wiki/Mnich_%28Pelh%C5%99imov_District%29 Прим ред.

    Воскресным утором в начале десятого мы с Яном выехали из Черниного Дворца, заехали в отель за Марсией Девенпорт и направились в Мних. Над Прагой сгустились тучи, и накрапывал дождик. Даже словаки чувствуют себя разбитыми после выпивки: Ян выглядел уставшим, помрачневшим и хранил молчание.
    Я знал, что он специально не готовил речь к предстоящему выступлению. Накануне, вернувшись из Лани перед самой вечеринкой, на письменном столе Яна ждала небольшая посылка. В ней оказалась Библия с примечаниями его отца. Томаш Масарик передал её Шамалу (Šámal), своему Канцлеру, возглавлявшему в годы Первой Мировой войны чешское подпольное движение. (Шамал-Шамиль, это всё названия одного порядка. Очевидно, что еврейское имя.
    http://cs.wikipedia.org/wiki/P%C5%99emysl_%C5%A0%C3%A1mal Прим. ред.)

    Во время Второй Мировой войны нацисты арестовали Шамала и замучили до смерти в Берлине. Главным образом, благодаря стараниям Яна, его пепел был найден и привезён в Прагу всего за несколько дней до моего прибытия. В благодарность мадам Шамал прислала Библию Яну. Он раскрыл её наугад, прочитал несколько строк и вдруг вскочил: «Это станет моей речью завтра!».
    По мере того, как мы отъезжали от Праги, небо всё больше прояснялось. А когда мы доехали до Табора (прим., город в Богемии) дождь совсем прекратился. В этом старинном гуситском городе (Образован в 1420 году иудействующей сектой гуситов-адамитов. Прим. ред). Партизанский комитет устроил для нас роскошный обед. Главным распорядителем был крупный, можно сказать полный мужчина с холёными руками. Его тёмный костюм выглядел так, будто был сшит на Савиль Роу (прим., Savile Row – улица в Лондоне, где расположены модные ателье http://en.wikipedia.org/wiki/Savile_Row ). Он был чрезвычайно любезен. Я очень удивился, когда Ян прошептал мне, что этот человек являлся коммунистом, типичным представителем откормленной буржуазии, вступившим в ряды партии из карьеристских соображений.
    Во время обеда я разговорился с настоящим коммунистом, молодым мужчиной, который три года провёл в нацистском концентрационном лагере. Я спросил его, как к нему там относились. Вместо ответа он показал свои зубы. Они все оказались вставными, большинство коронок были сделаны из золота. Джентльмены из Гестапо повыбивали ему все зубы.
    После обеда нас рассадили по машинам и повезли на митинг. Солнце уже сияло вовсю, и, въехав в маленькую деревушку Мних, мы уже издалека увидели собравшихся на манифестацию людей. Место поражало своей помпезностью. Памятник, который предстояло открыть, был обернут чёрной материей и располагался на небольшом холме. На огромной поляне, заросшей травой, собралось более 20 тысяч человек: крестьяне в национальных костюмах, ветераны Первой Мировой войны, солдаты, офицеры и военные оркестры, дипломатические представительства Советского Союза, Польши, Югославии и Болгарии. Коммунисты составляли большинство. Только Марсия Девенпорт и я оказались не словаками среди этой массы народа.
    Справа от памятника установили длинную скамью для вдов и матерей погибших. С левой стороны располагалась деревянная трибуна для выступлений. С земляного возвышения, где установили памятник, открывался потрясающий вид на поля и волнистые холмы, поросшие лесом. Вдали голубой грядой поднимались горы.
    Мы заняли отведённые нам места во втором ряду, позади словацких послов. Ян заметно нервничал, ему не сиделось на месте, и он постоянно просил у меня закурить. Его выступление планировалось ближе к концу митинга, поэтому у меня оказалось достаточно времени, чтобы увидеть и услышать различных коммунистических докладчиков.
    Заметной фигурой был Рудольф Сланский, – Генеральный Секретарь Чехословацкой Коммунистической партии.

    (Чешский криптоеврей. Настоящая фамилия Зальцман. http://www.pseudology.org/Veizman/Slansky_Rudolph.htm Генсек компартии Чехословакии, ориентировавшийся на СШАнглию. Растрелян в 1952 году. http://en.wikipedia.org/wiki/Rudolf_Sl%C3%A1nsk%C3%BD - Компартия Чехословакии под руководством Сланского (настоящая фамилия Зальцман http://www.pseudology.org/Veizman/Slansky_Rudolph.htm) вооружала только что появишееся на карте сионистское фашисткое государство Израиль советским стрелковым оружием и танками. Следы этого вооружения до сих пор видны в находящихся на вооружении Израиля автоматов "Галил" http://world.guns.ru/assault/as23-r.htm - модифицированный Калашников, и "Узи" - модифицированный чехословацкий автомат CZ23 http://www.waronline.org/IDF/Articles/uzi.htm . Зальцман-Сланский настолько рьяно вооружал Израиль, что в дело вмешался Сталин. Сланский и кагал были расстреляны, но Сталину саму это стоило жизни. Пресловутое "дело врачей", которое обычно выставляется как причина развязки для Сталина - это мелочь. Сталин был физически устранён в результате расстрела Сланского и его сионисткой компартии из-за продолжающегося ими вооружения Израиля советским оружием и не без помощи тайных советских сионистов в Политбюро и ЦК КПСС; а также в результате безуспешно ведшейся американской коалицией войны в Корее. Расстрел Сланского, и продолжающееся сопротивление США в Корее обрекли Сталина на неминуемую смерть, но тайная причина за всем этим - сопротивление нарождающемуся Израилю. Прим. ред.).

    Теперь, как и Клементис, выгнанный, снятый со всех постов, объявленный предателем и, конечно, западным шпионом, он либо находится в тюрьме, либо его уже нет в живых. В тот день нас представили друг другу за несколько минут до его выступления. Осанистый, с вьющимися светлыми волосами и горящими глазами, с взглядом аскета-фанатика, он поразил меня как человек, чьи помыслы и убеждения были непоколебимы. Я нисколько не сомневаюсь, что все обвинения против него – сфабрикованная ложь. В то время, однако, Сланский являлся серьёзным конкурентом Готвальду, а при коммунистической диктатуре не может быть двух «главных начальников».
    Поднявшись на трибуну, Сланский застыл как изваяние и зычным голосом поприветствовал огромную аудиторию. При первом упоминании в его речи Югославии, послышались бурные аплодисменты, и часть собравшихся начала скандировать: «Тито! Тито! Тито!». Точно так же фашисты маршировали, печатая шаг под непрекращающиеся возгласы: «Дуче! Дуче!». Водоворот коммунистических кумиров нёсся с необычайной скоростью. (И все они были опять же криптоевреями. Это была соревнование различных общественных социальных формаций для управления криптоалиенов гоями. Прим. ред.) Когда в Югославия к власти пришли коммунисты, и Тито мгновенно стал любимцем коммунистических богов. Чисто внешне только в Чехословакии ещё сохранилась демократия.
    Речь Сланского выслушали в основном в полной тишине. Громкие аплодисменты достались ему в самом конце, когда он по традиции воскликнул: «Да здравствует Президент Бенеш!». Подобно другим выступавшим коммунистам, Сланский сделал грубую политическую ошибку, произнеся неистовую политическую речь перед скорбящими людьми, собравшихся почтить память погибших.
    Это дало преимущество Яну Масрику, который, войдя на трибуну, сразу успокоился и обрёл уверенность. Он начал медленно. Сказал, что он – министр без партии. Конечно, некоторые могли бы возразить, что он – выше партии. Он заверил всех, что находился значительно ниже партии. На этих словах люди засмеялись, и послышались аплодисменты. Затем смех перешёл в слёзы, когда Ян заговорил о двух тысячах патриотах Южной Богемии, отдавших жизни за свою страну. Он говорил простыми словами, и эти слова шли от самого сердца.
    На скамье вдов и матерей две пожилые женщины непрерывно тихо плакали. Молодые крестьянские девушки в ярких национальных костюмах разноцветным кольцом окружили трибуну. Я засмотрелся на одну красивую девушку, которая не отрывала восхищённых глаз от Яна. На её лице светилась вера.
    Затем Ян Масарик заговорил о проявлении славянского единства. (Еврей http://www.time.com/time/covers/0,16641,19440327,00.html говорит о славянском единстве - какая прелесть! http://en.wikipedia.org/wiki/Jan_Masaryk Прим пер.) Он дал этому явлению высокую оценку. Каждый раз, когда вспыхивали войны, славянским народом приходилось дорого за них расплачиваться. Это не должно больше повториться. Ян пояснил, что такое славянское братство: оно предназначено для добра, а не для зла. Основополагающим камнем этого братства является любовь. В нём нет места ни воинственности, ни ненависти. (К избранному племени. Прим. ред.) Затем Ян процитировал главу из Библии Шамала (Šámal's Bible) о сострадании и смирении. Он рассуждал о братстве между людьми и целыми народами и привёл сюжет из Библии, когда один человек принёс в жертву свою жизнь во имя жизни других людей. Эмоционально закончив свою речь призывом: «К работе!», Ян опустился на своё место.
    Под конец митинга собравшиеся запели гуситский гимн «Кто же вы, божьи воины?» и таким плотным кольцом окружили Яна, что Марсии Девенпорт и мне пришлось с большим трудом следовать за ним до машины. Ян имел полный успех. Только его одного выбегали приветствовать (гойские) крестьяне каждой деревушки на всей дороге от Мниха до Табора. И он улыбался им и перебрасывался со всеми шутками.
    Во время длительного переезда от Табора до Праги Ян совсем переменился. Его бывшая усталость полностью улетучилась, и всю дорогу он веселили нас анекдотами, личными воспоминаниями и весьма неприличными историями. (Криптоеврейский артист выступил перед гоями и мог теперь расслабиться. Прим. ред.) Если бы я не знал его много лет, то ни за что бы ни поверил, что это тот же самый человек, который нервно теребил сигарету перед своим выступлением. Когда мы подъехали к Черниному Дворцу, Ян устал. В завершении этого напряжённого выходного дня я отправился в театр.

    5

    Длинная рука Москвы.


    Я покинул Прагу с грустным предчувствием, что больше никогда её не увижу. Это ощущение поселилось во мне совершенно бессознательно. Я и предполагать не мог, что очень скоро произойдут страшные события. Наоборот, располагая временем по дороге в Англию, я набросал путевые заметки, где оказалось мало места для пессимизма. Я встретился с большим количеством людей разных слоёв населения, в одинаковой мере люди надеялись на лучшее и опасались будущего, но в одном все противники коммунистов соглашались: ситуация в стране заметно улучшалась.
    Буржуазия не испытывала страха. Буржуазные газеты не подвергались цензуре и свободно ругали коммунистов. В народе гуляли антикоммунистические шутки. Много было разговоров о мадам Готвальд, жене Премьер-министра, которая не могла унять свою страсть к шикарным нарядам, изысканным блюдам и хорошему вину. Во время моего визита она «отличилась» дважды. В первом случае, посетив картинную галерею, где её сопровождал и давал пояснения молодой чешский художник, мадам Готвальд посчитала его автором всех полотен. Вернувшись домой, она заявила друзьям: «Сегодня я познакомилась с милым молодым художником по фамилии Рембрандт!». Вторая история связана с её вечеринками, где коньяк подавали в огромных бокалах. В тот раз были приглашены высокопоставленные гости, и мадам Готвальд была вынуждена шёпотом остановить дворецкого, уже приготовившегося наполнить её бокал коньяком: «Сегодня не наливай до краёв. У нас иностранные дипломаты!».
    Ян Масарик уверял меня, что эти истории, скорее всего, были выдуманы. Но они давали хорошее представление о «Первой леди». Однако самого Готвальда уважали и считали надёжным. Меня же больше всего озадачила уверенность обоих, Бенеша и Яна Масарика, и многих других, что чехи не захотят строить коммунизм, и что чехословацкие коммунисты не такие как коммунисты других стран.
    В целом, ситуацию хорошо прокомментировал Отец Riquet, известный французский проповедник Собора Парижской Богоматери, посетивший Прагу примерно в то же время. По возвращению в Париж он дал интервью журналистам:
    - Как чехи относятся к режиму?
    - Как обычно, когда дела идут плохо: появляются и пессимисты, и оптимисты.
    - Вы их можете отличить друг от друга?
    - Да, это очень просто. Пессимисты изучают русский язык, а оптимисты – английский.
    Что касается лично меня, я целиком разделял точку зрения Британского и Американского послов, считавших, что хотя в то время и происходило какое-то улучшение, но будущее во много зависело от состояния Президента Бенеша. По их убеждению, только Бенеш мог достойно провести Чехословакию через все испытания. Мне пришлось лично встречаться с Бенешем. Как всегда, он работал, не щадя себя. Тем не менее, Бенеш по-прежнему полон решимости и энергии. Я был за него спокоен.
    На самом деле, меня больше беспокоило состояние Яна Масарика. В то время в политическом плане он не терял надежды. Ян опасался русских и не доверял им. Американцы его раздражали, хотя он сам был наполовину американцем и, следовательно, хорошо их понимал. Они очень назойливо навязывали свою помощь, но делали при этом много промахов. Ян всё-таки верил, что Чехословакия уверенно вставала на ноги, и коммунисты, теряя популярность в народе, проиграют следующие выборы. Он говорил мне, что мог без трудя справиться с ними, и я это неоднократно видел сам.
    Яна Масарика очень любил народ. В моём присутствии он сказал Бенешу: «Вы самый популярный человек в стране. Я – на втором месте, а Давид (в то время Спикер парламента), не Готвальд, третий». Однако Ян считал и даже доверился мне без тени самолюбования, что именно он занимал первое место в сердце народа. Я убеждён, что это было правдой.
    Хотя он и не принадлежал ни к одной политической партии, его главной политической слабостью было неумение сказать «нет». Как никто другой, Ян раздавал много обещаний. Он старался изо всех сил выполнять данные обещания, и простые люди, обращавшиеся к нему, никогда не уходили с пустыми руками. Тем не менее, ему не хватало дня, чтобы помочь всем. Уже с восьми часов утра в его спальне начинал непрерывно звонить телефон. Иногда телефонные разговоры занимали столько времени, что он до полудня даже не мог одеться. Затем наступала длинная череда встреч и заседаний, занимавших весь оставшийся день и половину ночи.
    Во время моего пребывания, Ян прошёл тщательный медицинский осмотр. Как он мне сказал, всё было в полном порядке. Что бы там врачи не считали, а я видел, что Ян переутомлён, и по утрам его мучили приступы кашля. Но он всегда мог рассчитывать на свою могучую энергию. На людях Ян никогда не терял контроля над собой, и как бы он ни уставал, его врождённое обаяние обязательно притягивало к нему людей. Он мог написать речь за пять минут: в моём присутствии Ян сделал это для чешского делегата, срочно отбывавшего в Чикаго на Международную партийную конференцию. Получилась блестящая речь, поскольку ему всегда удавалось вставить что-то нестандартное и понятное всем. Но в 1947 году Ян изнемогал от усталости. Я видел его в домашней обстановке, вдали от народа, когда меланхолия, которой страдали почти все Масарики, тяжёлым грузом ложилось на него. В такие минуты он говорил: «Господи, как бы я хотел убежать от всего этого!».
    Конечно, сказанное им было правдой лишь наполовину. Ян продолжал выполнять эту работу, потому что считал её обязанностью перед своей страной и своим отцом. Я также понимал, что, став заметной фигурой на международной сцене, ему не хотелось бы её покинуть. Ян стал известным человеком, а такому человеку трудно распрощаться со своей популярностью.
    Тем не менее, один из последних разговоров в Праге был об Уинстоне Черчилле, которого Ян боготворил, хотя и симпатизировал лейбористам.
    - Не правда ли, странно, что политики вечно не знают, когда надо уйти. Сначала Ллойд Джордж, теперь – Уинстон. Во время войны Уинстон пригласил меня в Чекерс (Chequers – резиденция Черчилля http://en.wikipedia.org/wiki/File:Chequers2.jpg) и в разговоре вдруг спросил: «Как вы думаете, Масарик, что мне делать после войны?». Я ответил: «Надеюсь, сэр, вы напишете свои мемуары». Уинстон вспыхнул: «Вы считаете, что я должен ограничиться только мемуарами?». Я тут же пояснил, что это только одно из предположений.
    И всё-таки Ян подумывал об отставке и об уходе с политической сцены. В мой последний вечер в Праге Марсия Девенпорт и я выпили по бокалу вина в его комнате перед началом официального ужина. Ян выглядел мрачным и осунувшимся. Без всякого вступления он неожиданно произнёс спокойным голосом:
    - Я больше не могу, я ненавижу людей. Я люблю вас и вас, - он по очереди показал на нас пальцем, - Так мало людей, которые мне по-настоящему дороги.
    Во время ужина ни один из гостей не догадался о подлинном настроении Яна Масарика.

    Я видел, нас, англичан, в Праге не любили. (Но всем они расказаывали, как в Праге не любят русских. Прим. ред.) Тяжёлым бременем оставалась память о Мюнхене, но всё-таки Англия оказала поддержку Чехословацкому Правительству в Лондоне, и тысячи чехословацких эмигрантов обосновались в Великобритании. Освободительное движение зародилось в Лондоне в то время, когда чехословацкие коммунистические лидеры отсиживались в Москве, поддерживая Пакт Молотова-Риббентропа, и клеймили войну, как империалистическую авантюру, развязанную Англией и Францией. Противники коммунистов испытывали гордость за чехов, сражавшихся в рядах Британской авиации. Главное, они хотели видеть нас силой. Ведь антикоммунисты отлично знали, насколько Англия в 1939 году была не подготовленной. Они боялись русских и надеялись, что при подходящем моменте мы окажемся способными предотвратить повторения мюнхенских событий, (Когда Бенешу пришлось вернуть частично германские терроитории, отданные Масарику СШАнглией. Прим. ред.) на этот раз – по прихоти Сталина.
    Ещё до войны Чехословакия являла собой пример европейской демократии; в стране не было очень богатых и очень бедных людей. (Большинство Чехословакии всегда составляли евреи полусреднего уровня. прим. ред.) Большинство чехов и словаков симпатизировали политике Британской Лейбористской партии и не доверяли Консерваторам, которые, как им казалось, не питали симпатии к Чехословакии и были виновными в подписании Мюнхенского Соглашения. В 1947 году, благодаря растущему равенству в стране, такие настроения ещё больше усилились. Тем не менее, в то время самым популярным иностранцем оставался Уинстон Черчилль. Им восхищались не только антикоммунисты, которые, кстати, составляли около семидесяти процентов населения. Ян Масарик рассказывал, что незадолго до моего приезда он выступил на большом коммунистическом митинге в Праге и сказал: «Сегодня я не всегда разделяю политику, проводимую Уинстоном Черчиллем, но всё же хочу подчеркнуть, что нашей победой и нашей независимости мы никому так не обязаны, как господину Черчиллю». Это заявление, отметил Ян, коммунисты встретили с большим энтузиазмом.
    Я лично имел возможность убедиться в популярности господина Черчилля. В последний день перед отъездом я зашёл в книжный магазин Топиша, чтобы договориться об отправке почтой купленных мною книг. Войдя в магазин, я сразу обратил внимание на оформление витрины: поперёк широкого окна висела лента со словами: «Второй том речей Черчилля». Всё оконное пространство оказалось заполненным исключительно речами Черчилля на чешском языке. Удивлённый таким количеством книг, я спросил продавца:
    - Эти тома у вас не залежаться?
    - Что вы! Их раскупят за три дня.

    Во время моего пребывания в Праге ко мне приходило много людей. Подавляющее большинство – молодёжь. Почти все они горячо приветствовали в моём лице Великобританию. Одна талантливая журналистка, мисс Бернашкова, которая ещё работала в старой газете Карела Чапека, почти целый час с восторгом рассказывала о восстановлении Чехословакии и о героическом труде Бенеша и Яна Масарика. Она говорила с подлинным восторгом. Сегодня эта журналистка пишет статьи против Запада, насыщенные самой изощрённой коммунистической пропагандой (Крипты перебежчики. Прим. ред.) , но я не уверен, делает ли она это по убеждению или ради хлеба насущного. Были и другие посетители, не изменивших со временем свою точку зрения, но в целях их безопасности, я не стану называть их имён.
    Мне давно хотелось опять побывать в Праге, но должен признать, эта поездка принесла больше разочарований, чем радости. Я был подвержен ностальгии, но прошлое неумолимо прошло. Прага выглядела почти по-прежнему, но это была уже не моя Прага. Дома, в которых я жил когда-то, теперь занимали чужие люди. А самое главное, уже не осталось в живых друзей моей молодости. Многие из них оказались в числе двухсот пятидесяти тысяч чехов и словаков, погибших в годы войны. А эти люди составляли сливки чехословацкой интеллигенции. Да, Прага теперь для меня населена тенями прошлого.
    Я вернулся домой с тревогой о Яне, с неуверенностью о долговечности Бенеша, но с уверенностью, что будущее Чехословакии зависит от поддержания хрупкого взаимопонимания между востоком и Западом.

    После моего возвращения в Англию события в Чехословакии протекали спокойно. Генерал Маршалл http://en.wikipedia.org/wiki/George_Marshall уже определил степень американского участия в оказании помощи Европе, и для выработки конкретных мер в Париже была созвана международная конференция. 4 июля 1947 года Кабинет Министров Чехословакии собрался под председательством Клемента Готвальда, исполнявшего в то время обязанности Премьер-министра, и поддержал предложение Яна Масарика принять приглашение участвовать в конференции. Решение было принято единогласно, и на его обсуждение не стали тратить время.
    Пять дней спустя делегация Чехословакии, в состав которой вошли господин Готвальд, Доктор Дртина (прим., Прокоп Дртина – министр юстиции) и Ян, выехали в Москву, чтобы обсудить с советским правительством предложения по Франко-Чехословацкому Соглашению. На следующее утро в Москве засверкали гром и молния. Сталин опасался участия Чехословацкого правительства в парижской конференции. Он прямо заявил Готвальду, что, согласившись на участие в работе этой конференции, Чехословакия совершила акт предательства по отношению к Советскому Союзу. Ян вернулся домой совершенно потрясённым. Позже он сообщил мне: «Я отправился в Москву в качестве Министра Иностранных дел суверенного государства, а вернулся как лакей советского правительства».
    В том же июле Бенеш перенёс первый инсульт. Хотя это скрыли от народа, но коммунисты, занимавшие министерские посты в правительстве, были об этом хорошо осведомлены. Они опасались проиграть в предстоящих выборах, намеченных на весну 1948 года, и начали активную подготовку, не жалея средств. Первым намёком на предстоящие события стали так называемые «посылки с сюрпризом». 11 сентября 1947 года три самых влиятельных некоммунистических министра, Доктор Зенкель, Доктор Дртина и Ян Масарик, получили по почте посылки, в которых находились взрывные устройства. К счастью, одна из этих посылок была вскрыта официальным экспертом. Трагедии удалось избежать, но трёх министров предупредили. Подозрение упало на коммунистов, которым, однако, удалось выкрутиться и затормозить официальное расследование.
    Тем временем, коммунистам, возглавлявшим секретные службы, удалось «раскрыть» заговор в Словакии, где коммунистические позиции были самыми слабыми. Оперируя шаткими данными, они смогли сократить число представителей от словацких демократов, являвшихся в то время самой крупной партией в Словакии, а затем реорганизовали Словацкий Национальный Совет по своему усмотрению. Этот маленький «путч» стал генеральной репетицией к перевороту в феврале 1948 года.
    Летом я много слышал о деятельности Яна Масарика, но от него самого почти ничего поступало. Если быть точным, то с момента моего отъезда я получил только одно поспешно написанное письмо, в котором он благодарил за мои интервью. Дело в том, что БиБиСи пригласило меня вести еженедельный обзор для Чехословакии, и я продолжаю это делать до настоящего времени, не пропустив ни одной недели, не взирая на занятость. В конце сентября Ян посетил Нью-Йорк, где представлял свою страну на сессии Объединённых Наций. Мне всегда было жалко, что он тратил много времени на зарубежные поездки. Его присутствие на этих встречах было двусмысленным, поскольку чехословацкая делегация всегда автоматически поддерживала советскую делегацию, а помимо всего прочего, Яна любили и американцы, и англичане. Я знаю, что далеко не все понимали трудности его положения. Отсутствие Яна дома давало возможность коммунистам плодить своих людей в Чехословацком Министерстве Иностранных Дел. Осенняя сессия ООН в 1947 году (Признание Израиля) растянулась надолго, и я с нетерпением ждал, когда же Ян вернётся в Чехословакию. Мне казалось, что он должен был чувствовать себя несчастным человеком. Наконец, 3 декабря раздался телефонный звонок. Звонил Ян. Он прибыл в свою квартиру в Вестминстерском Саду и приглашал меня прийти.
    День выдался мрачным и серым. Ян выглядел ужасно уставшим. Он был в домашнем халате, левый рукав свободно болтался, поскольку рука оказалась перевязанной. Незадолго до отъезда он растянул мышцы плеча, и оно ещё побаливало. Его американские друзья, поведал Ян мне, шутили, что он потянул плечо, упираясь против «железного занавеса».
    Во время пребывания в Соединённых Штатах ему пришлось пройти через суровые испытания. Газеты муссировали ходившие слухи о том, что Ян Масарик сколотил огромное состояние нелегальным путём и собирался остаться в США. На самом деле, пояснил Ян, американские друзья уговаривали его бросить занятие политикой и попросить убежища в Соединённых Штатах. (То есть американцам было точно известно, что Москва хочет устранить Яна Масарика. прим. ред.) Ян много размышлял об этом и, наконец, отказался. «Можно уехать из страны два раза или столько раз, насколько хватит сил, чтобы сражаться с внешним врагом. Но нельзя покидать страну, чтобы бороться против своих соотечественников!», - пояснил он.
    Ян думал только об одном: как можно скорее вернуться домой, в Чехословакию. Если бы не туман, задержавший вылет за ним самолёта из Праги, Ян уже был бы дома.
    Он устало рассказывал о заседаниях ООН. Ян дал высокую оценку генералу Маршаллу. Хорошо держался Гектор Макнейл (Hector McNeil
    http://en.wikipedia.org/wiki/Hector_McNeil ). Советская делегация вела себя вызывающе, а Вышинский вообще набрасывался на всех с оскорблениями, отчасти потому что он был меньшевиком, и частично по той причине, что желание унизить, обругать человека являлось чертой его характера.
    - Вам знакомо имя Дан? Это бывший меньшевик и знаток марксизма. Он умер в
    прошлом году в США.

    Вики: "Фёдор Ильи́ч Дан (настоящая фамилия — Гу́рвич ; псевд. Берсенев, Греков И., Д, Ф. Данилов, Дерево, Меньшевик, Над, Надежда Ф.Д. и др.) 19 октября 1871, Петербург — 22 января 1947, Нью-Йорк) — российский революционер и политический деятель, один из лидеров и теоретиков меньшевизма. Муж сестры Ю. О. Мартова Лидии Дан.Ф. И. Дан родился в Петербурге, в семье владельца аптеки. В 1895 году окончил медицинский факультет Юрьевского (Дерптского) университета. По профессии врач". Фото: http://www.hrono.ru/biograf/dan.html


    - Да, знаю, - кивнул я.
    - Так вот, - продолжил Ян. – Один мой знакомый, он чех, по убеждениям – меньшевик, встречался с Даном незадолго до его смерти и спросил, почему Вышинский вёл себя так агрессивно. Дан ответил, что он всегда был агрессивным. И пояснил: «В молодости нам часто доводилась его одёргивать, потому что в спорах Вышинский оскорблял и унижал собеседника. Его реакция всегда была одинаковой: «А что тут такого? Это же большевики!».


    Несмотря на депрессию, Ян всё-таки с оптимизмом смотрел на предстоящие весной выборы. Коммунисты теряли влияние и не могли претендовать на многое. Вернувшись в Прагу, Ян рассчитывал сразу включиться в предвыборную компанию. Эта новость обрадовала меня, но Ян испортил произведённый эффект, мрачно добавив: «Конечно, если вмешаются русские, с нами будет покончено».
    Он не скрывал своего мнения о состоянии здоровья Бенеша: оно было намного хуже, чем сообщалось официальными источниками, но всё-таки не настолько плохое, как передавали слухи. Рядовой человек может перенести инсульт без заметных последствий, но для Бенеша, с его нагрузкой и ответственностью, послеинсультное состояние очень опасно. Ян собирался облегчить его участь и взять на себя часть работы, выполняемой Бенешем. Я с тревогой смотрел на такую перспективу: Ян сам находился в критическом периоде, нервы его были расшатаны, он с напряжением справлялся со своими обязанностями, а здесь – такая ответственность!
    На следующий день я повёз Яна знакомиться с Бобом Диксоном, нашим новым послом в Чехословакии. Ян был приветлив и произвёл хорошее впечатление. На обратной дороге он пригласил подняться к нему. Из Америки Ян привёз множество рождественских подарков для друзей и знакомых, для меня он приготовил мыло и коробку сигарет Chesterfield. Прощаясь, Ян очень старался выглядеть беззаботным и весёлым. Он обнял меня за плечо и улыбнулся: «Ничего, старина, победа будет за нами!». Это стало последними словами, которые я от него слышал.


    6
    Трагедия Масарика.

    Первый день нового 1948 года выдался пасмурным и туманным. Я провёл его в Лондоне за письменным столом. Мой выход в эфир для Чехословакии намечался на день раньше, и Европейский Отдел БиБиСи прислал мне массу информации, включая копию новогоднего обращения Бенеша к народу. В нём с гордостью перечислялись успехи, достигнутые Чехословакией в 1947 году. Вечером я отправился в "Beefsteak Club" (Бифштексный клуб). В клубе никого не было, и я ужинал в одиночестве, просматривая свою почту. В ней было несколько писем от друзей и незнакомых людей из Чехословакии. Моё внимание привлекла красивая новогодняя открытка с поздравлением на чешском языке и надписью: «Вашей книгой в этом году украшали новогодние ёлки. Мы тоже повесили её на нашу ёлку». Ещё в почте оказалось письмо от Льва Брауна, приятного интеллигентного молодого человека, дававшего мне уроки чешского языка. Это было грустное письмо. Лев Браун потерял надежду на возвращение в Чехословакию, он собирался подавать документы на британское гражданство и просил моей поддержки. Попутно он сообщал об усилении коммунистического разгула в Чехословакии. Тайную полицию, добавил он, наводнил новый тип головорезов, методы работы которых очень напоминают Гестапо. (Обычные страшные истории евреев, ориентирующихся на СШАнглию, с целью выбить себе статус политического беженца и потом всю жизнь не работать. В последующем советские евреи, засклады и директора магазинов, будут особенно в этом усердствовать, покупая справки в травмпунктах о том что их, дескать, на антисемитской почве избила милиция. В 1968 году им оказалось всего ничего с помощью СШАнглии поднять мятеж. Прим. ред.) Время, которое начиналось с Pax Britannica и Первой республики, прошло. Началась эра варварства. Если мне хочется снова посетить Чехословакию, то я должен успеть это сделать до выборов, поскольку другой возможности у меня просто не будет.
    С трудом верилось сказанному, но на душе стало неспокойно. С осени 1947 году из Чехословакии стали поступать тревожные сообщения. Сэр Орме Саргент (Orme Sargent), возглавлявший Министерство Иностранных Дел, с пессимизмом смотрел в будущее. А американские газеты, не жалевшие денег на зарубежные новости, открыто предсказывали резкое ухудшение положения. 10 ноября Иосиф Алсоп (Американский криптоеврей Joseph Alsop http://en.wikipedia.org/wiki/Joseph_Alsop ), работавший в парижском издании "New York Herald Tribune", заявил в отношении «надвигающегося террора» в Чехословакии: «Бенеш – старый и больной человек, а Ян Масарик – всего лишь отъевшийся остряк с брюшком». В конце года Британское правительство было занято проблемами в Палестине, гражданской войной в Греции и усиливающем давлении со стороны Советского Союза на Германию и Румынию. Тем не менее, обзор БиБиСи от 31 декабря по поводу итогов 1947 года выглядел оптимистично. В то время лишь немногие люди в Англии догадывались, что следующим потрясением в Европе станут события в Праге, и произойдёт это в ближайшем будущем.
    14 февраля я получил от Президента Бенеша очередной том его воспоминаний. На титульном листе красовалось дарственная надпись, но подчерк заметно изменился, буквы легли неровно. К сожалению, это короткое послание мало напоминало его уверенную руку всего лишь два-три года назад.
    20 февраля я был приглашён на приём, устроенный Яном Джакобом (Директор БиБиСи английский криптоеврей Ian Jacob http://en.wikipedia.org/wiki/Ian_Jacob Военный секретарь Уинстона Черчилля. А это папа Яна Джекоба - английский фельд-маршал : http://en.wikipedia.org/wiki/Claud_Jacob ) в честь Сэра Филипа Николса, находившегося в Лондоне после возвращения из Праги. Сэр Николс получил новое назначение в Гаагу. Мы много говорили о Чехословакии и Яне Масарике. Я рассказал о нашей недавней встрече с Яном и поделился своей тревогой, что он может и не справиться с такой ношей.
    После приёма я вернулся домой. Шёл сильный снегопад. Вечером я включил радио. Из Праги передавали последние новости. Национальный Фронт потерпел поражение. Министры, не состоящие в коммунистической партии, за исключением социал-демократов, подали в отставку. Готвальд потребовал формирования коммунистического правительства. Передавали, что Бенеша заставили покинуть свой пост. Это был конец.

    * * * * *

    Чехословацкий коммунистический coup d’etat в феврале 1948 года стал наглядным примером того, как малочисленная партия, применив грубую силу, смогла одержать верх над крупными партиями, придерживающихся в своей деятельности исключительно парламентских принципов. (Как и петроградские "большевики" четверть века ранее в России. Прим. ред.)

    Кризис начался с того, что Премьер-министр Готвальд отказался подчиняться требованию Кабинета Министров отстранить от должности недавно назначенных на ключевые посты полиции коммунистов. Уверенные в том, что из-за возникшего конфликта президент Бенеш распорядится распустить Парламент и назначит внеочередные выборы, двенадцать министров буржуазного правительства подали в отставку. Их решение оказалось непродуманным и поспешным. Но они, действительно, находились в затруднительном положении. Готовясь к выборам весной, Министр Внутренних Дел, коммунист, сформировал Отделение полиции, состоящее из своих сторонников. Если буржуазные министры закрыли бы на это глаза и промолчали, то итоги выборов оказались бы подтасованными, и Готвальд получил бы 51 процент голосов. А такая расстановка сил позволила бы коммунистам полностью прибрать власть в Чехословакии в свои руки.
    Коммунисты не теряли время зря. Заклеймив отставку министров как прелюдию буржуазного переворота, Готвальд словно ударил в набат. На улицы неожиданно хлынул поток вооружённых рабочих. Под контролем оказались заводы и радио. Передать сообщение о поддержке из Москвы и удостовериться в успехе операции, накануне решающих событий в Прагу прибыл представитель Министра Иностранных Дел Советского правительства Зорин, бывший посол СССР в Чехословакии. Он приехал под предлогом контроля над поставками зерна из Советского Союза. (И это во всём мире, всё что ни происходит, происходит под ненастоящими предлогами. - Зазеркалье. Прим. ред.)
    Бенеш, непрестанно запугиваемый Готвальдом, пребывал в нерешительности. Ситуацию, однако, уже ничто не могло остановить. Всё решилось в первые двадцать четыре часа, и, чтобы избежать кровопролития, терявший силы Президент 25 февраля одобрил новое коммунистическое правительство. Получив поддержку Фирлингера, возглавлявшего левое крыло социал-демократов, Готвальду удалось придать совершённому перевороту форму законности. За одну ночь из свободной демократической страны Чехословакия превратилась в тоталитарное государство по хорошо известному советскому образцу.

    (Читай: из свободно разоряемой СШАнглией анлийской колонии, в зависимое от Москвы социальное государство. Плохо чехи в нём жили? Во всяком случае лучше, чем сами русские в СССР. И это принципиальная разница в отношении с зависимыми странами. Потому что никакая американская или английская колония даже сравниться не может с СШАшглией по уровню жизни - все зависимые от СССР страны соцсодружества жили лучше самого СССР!!!. Прим. ред.)

    Деморализованный Мюнхенским соглашением и семилетней нацистской оккупацией, лишённый смелых и решительных руководителей в отсутствии поддержки с Запада, народ Чехословакии покорно смирился с происшедшим. Только (криптоеврейские) студенты осмелились выразить свою верность идеям Томаша Масарика.
    Потеряв веру в Бенеша, Ян Масарик, болевший во время переворота, ещё четырнадцать дней оставался в составе нового правительства. Его теперь критиковали как бывшие поклонники в самой Чехословакии, так и некоторые друзья на Западе.
    Я не рассчитывал, что он долго продержится на своём посту. В конце февраля через надёжный источник я получил от Яна письмо. Он умолял меня сделать всё возможное, чтобы его имя не упоминалось в газетах и на радио. Он знал, говорилось в письме, что делает. В воскресенье 7 марта отмечалась юбилейная дата со дня рождения его отца. Я был потрясён тем, как коммунисты встретили это событие. Томашу Масарику отдавались почести. Но вместе с тем, о нём, человеке, который больше всего ненавидел насилие, говорили, что если бы он дожил до этих событий, то оказался бы в рядах «победителей».
    В понедельник утром в моей квартире в Хове (Hove) раздался телефонный звонок. Звонила Марсия Девенпорт. Она только что вернулась из Праги, и у неё было важное сообщение для Сэра Orme Sargent и меня. Согласно полученным инструкциям, сказала она, ей поручили сначала встретиться со мной. Я пообещал быть в Лондоне утром в среду, но если дело срочное, я предложил ей приехать ко мне. Марсия задумалась, а потом спокойно произнесла: «Хорошо, встретимся в среду». Она рассказала мне, что ситуация в Чехословакии оказалась намного хуже, чем большинство себе представляет, и что Бенеш и Ян оказались в очень сложном положении.
    В среду утром я приехал в свой лондонский клуб к половине одиннадцатого. Меня сразу позвали к телефону. Звонили из газеты "Evening Standard".
    - Не могли бы Вы рассказать что-нибудь о Яне Масарике?
    - А в чём дело? – спросил я с дрожью в голосе.
    - Он покончил жизнь самоубийством. Его тело обнаружили около Чернина дворца в 6:30 утра.
    С тяжёлым чувством я отправился на встречу с Марсией Девенпорт. Она была в ужасном состоянии и сначала вообще отказывалась что-либо понимать. Наконец, она взяла себя в руки и рассказала, что Ян попросил её съездить в Англию и встретиться со мной, а через меня организовать встречу с Orme Sargent. Ян намеревался бежать из страны. Он хотел, чтобы мы не думали о нём плохо. Вдруг она разрыдалась: «К чему теперь об этом говорить?». Слёзы градом катились по её лицу.
    Я провёл с ней два часа, и Марсия рассказала мне всё, что знала. Ян простился с ней в воскресенье 7 марта. Он планировал бежать на Запад во время какой-нибудь международной конференции. (Англоязычная марионетка готовилась убежать, но без награбленого на Западе делать нечего, поэтому не успел. Американские слухи, что Ян Масарик собирался бежать с большими ценностями, всё таки были верные. Прим. Ред). Отставка двенадцати министров оказалась ошибкой и очень усложнила его позицию. За ним установили постоянную слежку, используя близких к нему людей, и Ян это очень тяжело переживал. Он просил передать мне, чтобы я ни в коем случае не приезжал в Прагу: здесь моей жизни угрожает опасность.
    В субботу Ян навестил Бенеша в резиденции Сезимово Усти. Бенеш сказал ему: «Мне пришлось принять главный удар Мюнхенского соглашения, когда ты находился за границей. Теперь я старый и больной человек. Твоя обязанность – помочь мне и стране». Ян вернулся с этой встречи в подавленном состоянии и заметил Марсии, что Бенеш больше уже не увидит Пражского замка. В самое критическое время Ян оставался на своём посту, благодаря поддержке Бенеша и помогая другим. Но он проиграл.


    Маловероятно, что обстоятельства подозрительной смерти Яна будут раскрыты в ближайшем будущем. Большинство его сторонников убеждено, что он был убит. На это указывает большое количество фактов. Как только обнаружили его труп, М. Нозек , Министр Внутренних дел, под чьим контролем находилась Секретная полиция, и Клементис, занявший после Яна пост Министра Иностранных Дел, прибыли к месту происшествия. Эти два коммуниста сразу взяли следствие под свой контроль. Все подходы к Чернину дворцу были перекрыты, а вызванному судебному медицинскому эксперту (которые в 97% случаев во всём мире крипоевреи. Прим. ред.) приказали составить заключение о самоубийстве. Несколько недель спустя этого человека обнаружили мёртвым в его собственном кабинете Полицейского Управления, и коммунисты объявили, что он тоже покончил с собой.
    Дело по поводу смерти Яна Масарика заведено не было. Более того, окно ванной комнаты, под которым нашли его труп, никак не вязалось с телосложением Яна. Для него было бы проще воспользоваться большой дозой снотворного или пистолетом. Те, кто хорошо его знал, понимали, что Ян не стал бы прыгать из маленького окна, только в случае, если бы к нему нагрянула Секретная полиция.
    Знай коммунисты о намерении Яна бежать из страны, они бы нашли удобный случай заставить его замолчать. Известный всему народу как Honza, по-чешски это уменьшительно-ласкательный вариант имени Ян, он был одни из немногих, чей арест мог спровоцировать вспышку гражданской войны. Окажись Ян за границей, он представлял бы для коммунистического режима в Чехословакии настоящую угрозу, поскольку его разоблачительные выступления, несомненно, пользовались бы большим успехом.
    С другой стороны, для самих коммунистов смерть Яна Масарика стала неожиданностью, и им понадобилось какое-то время, чтобы подготовить официальное объяснение случившемуся. Вполне понятно, что они не могли позволить говорить об убийстве или даже о попытке к побегу на Запад. Поэтому смерть Яна объявили самоубийством и одновременно развернули пропагандистскую компанию по причастности западных спецслужб к смерти видного политического деятеля Чехословакии. Во время похорон, когда улицы Праги заполнили сотни тысяч людей, Готвальд заявил, что в смерти Яна виновны его многочисленные знакомые на Западе, которые довели его до самоубийства своими проклятиями за то, что он остался в составе нового коммунистического правительства. Такая интерпретация происшедшему уже была высказана Nosek в его обращении к Парламенту Чехословакии, и её быстро подхватили коммунистическая пресса, радио и разнесли по всему миру. Коммунисты пошли так далеко, что даже поспешно выпустили в свет новую версию «История счастливого Honza», популярной чешской сказки, в которой Ян, узнав о предательстве своих западных друзей, нашёл истину и «в период самого расцвета своего народа отправился ни на Запад, ни на Восток, а в земли, откуда нет возвращения».
    Эти лицемерные попытки обмануть людей не имели успеха и вскоре их прекратили. Надо отметить, что не было никакой враждебности или злой критики со стороны Великобритании, и лишь небольшая доля всего этого имела место в Соединённых Штатах, где друзья Яна прекрасно знали, что Масарик пытался спасти загубленную демократию. Более того, народ Чехословакии не дал ввести себя в заблуждение. Люди слишком хорошо знали, что он не был коммунистом. «Никто не может диктовать мне, какие книги надо читать, какую слушать музыку или с кем дружить!». Это и подобные высказывания были на слуху и говорили сами за себя. Для сына Томаша Мосарика не оказалась места в правительстве, которое захватило власть путём грубого насилия и уже начало травлю своих противников.
    Во время празднования дня рождения своего отца Ян не поехал вместе с другими министрами на могилу Томаша Мосарика в замок Лани. Позже он приехал один и простоял у могилы около часа. Никто не знает, о чём он думал, и что чувствовал. Но в одном я уверен. Ян прекрасно понимал, что торжества по поводу дня рождения его отца вылились в сплошное лицемерие и служили оправданием для людей, фактически предавших его дело. Думаю, что именно тогда Ян принял окончательное решение. У меня нет сомнения,что он решил бежать на Запад. Ян дошёл до последней черты. И хотя прямых доказательств я не имею, но внутренний голос подсказывет мне, что Ян надеялся своим присутствием оказать влияние на новое Правительство, а когда его надежды не оправдались, он принёс в жертву свою жизнь в качестве протеста против надругателства над его Родиной. Как и в случае с принцем Чарлзом Эдвардом после неудачи с Сорока Пятью, он пришёл к выводу, что «быть живым и не жить, хуже, чем умереть».
    Эдвард Бенеш, давно страдавший от атеросклероза, продержался ещё шесть месяцев. Бенеш сгорел от непосильной работы и напряжённости послевоенных лет. Сегодня многие его соотечественники, занимавшие атникоммунистическую позицию, обвиняют Бенеша в нерешительности и слабости, но тогда он и не мог сделать многого. Коммунисты хорошо подготовились и вооружились. Их противники оказались разрозненными и безоружными. На похоронах Яна Масарика Бенеш лишь отдалённо напоминал некогда всемогущего политика. 8 апреля он последний раз появился на публике. Праздновали 600-летие Каролинского университета. Он выступил с речью. Его голос настолько ослаб, что трудно было разобрать, о чём он говорил. Но само событие запомнилось. Отказавшись подписать новую Конституцию Готвальда, антидемократическую по своей сути, Эдвард Бенеш ушёл с поста Президента и навсегда покинул Прагу.
    Вся политика Бенеша была построена на взаимопонимании между Западом и Востоком. (То есть на признании того, что континетальная Европа всего лишь оккупированная американскими войсками колония СШАнглии. Прим. ред.) Учитывая рискованое географическое положение Чехословакии, такая позиция оказалась единственно возможным вариантам для демократического развития. (То есть Бенеш не сомневался в выборе в качестве хозяина СШАнглии. прим. ред.) Но слабость тогда Запада и собственные трудности обрекли эту политику на провал.
    Он вернулся на родину в Сезимово Усти, и до конца своих дней прожил в забвении.
    Он сохранил ясность ума. Через надёжных друзей я периодически получал от него устные сообщения. Суть их всегда сводилась к следующему: Эдвард оставался верен своим принципам, которые он так блестяще изложил в выступлении в Каролинском университете, и он, по сути, являлся узником в собственной стране, не имевшим права покинуть её пределов.
    Незадолго до смерти Бенеш долго беседовал со своим старым другом и доверил ему свои сокровенные мысли. Это его последнее послание содержало резкую критику в адрес Сталина и Готвальда, которые предали Бенеша, нарушив все официальные обещания. Это заявление Эдуарда Бенеша не подтверждено никакими документами, но я нисколько не сомневаюсь, что он именно так и думал.
    Сегодня Эдуард Бенеш одиноко покоится в Созимовом Усти, а Ян Масарик лежит рядом со своим отцом в скромной могиле, покрытой зелёной травой, в замке Лани http://www.findagrave.com/cgi-bin/fg.cgi?page=pv&GRid=7523325&PIpi=1821951 . Эдвард Бенеш не имел детей, а со смертью Яна пресеклась мужская линия в семье Масариков. Коммунисты больше не пытаются связать свою победу в февральском перевороте с именами этих двух выдающихся людей, наоборот, сейчас Бенеша и Масарика они заклеймили буржуазными реакционерами и изменниками, которые предали свою страну в Мюнхенской сделке. Чтобы очернить память о них, используется любая ложь или полуправда. Все книги, в которых прославляется жизнь этих замечательных людей, изымаются, а подрастающее поколение учат проклинать их имена. С точки зрения коммунистов, вся вина Бенеша и Масарика состоит в том, что они коммунистами не состояли и надеялись на Запад. (Всего лишь продали страну и народ СШАнглии. Потому что в отличие от народной республики Чехословакии, капиталистическая Чехия уже не оставляет места для гоев. Прим. ред.)
    Из них двоих Бенеш обладал более твёрдым характером и продвинутым интеллектом . Сын мелкого крестьянина, (Мелкого еврейского фермера. БЕН-еш. Типичный субъект ближневосточной южной внешности. http://www.time.com/time/covers/0,16641,19451022,00.html Прим ред.) он обязан своему успеху огромной выносливости и исключительной работоспособности. Он жил политикой, имел лишь несколько близких друзей и до конца жизни оставался скромным человеком, не стремящимся завоевать всеобщее обожание. С этой точки зрения его можно охарактеризовать как одинокую, а порой – и трогательную личность, ищущую признания, но не знающую, как этого добиться. Его жена, спокойная и мужественная, всегда оказывала ему поддержку. Во время Первой Мировой войны для его освобождения из тюрьмы она пожертвовала всеми своими сбережениями. Бенеш блестяще разбирался в европейской политике, но, несмотря на это, он никогда не мог по-настоящему понять сути высших слоёв английского общества. За небольшим исключением, он считал, что они не доверяют ему. Но Бенеш питал тёплые чувства по отношению к Англии и её народу, поскольку прожил в Великобритании шесть лет после Мюнхенских событий.
    Главной слабостью Бенеша как государственного деятеля состояла, вероятно, в его убеждённости, что все трудности можно преодолеть путём переговоров, а Бенеш был большим мастером договариваться. Иногда его поступки граничили с вероломством, но если Бенеш давал слово, то уже от него не отступал. Нечестно будет перекладывать всю ответственность исключительно на Бенеша, потому что неудачи обусловлены некомпетентностью и слабостью других людей.
    Двумя качествами Бенеш обладал в избытке: искренней добротой и подлинным мужеством. После мюнхенских событий на него обрушилось множество проклятий, но он с удивительной стойкостью пережил это нелёгкое время. На его долю выпало много потрясений. Бенешу довелось дважды принимать участие в освобождении своей страны, чтобы потом стать свидетелем, как его соотечественники поддались иностранным влияниям и предали прежние достижения.
    На протяжении почти тридцати лет я очень близко знал их обоих, Бенеша и Яна Масарика. В отношении Эдварда Бенеша я навсегда сохраню уважение, восхищение и благодарность за его добрые дела и поступки. А Яна я любил просто как брата. У него были и слабости: переменчивый характер, склонность к лени, способность принимать всё близко к сердцу, а это, в свою очередь, приводило к меланхолии и стремлении в трудных ситуациях опираться на других, а не надеяться на собственные силы. Он казался сказочным героем. Его обаяние было неотразимым. Ян мог изъясняться на полудюжине иностранных языков (Полиглоты - они все интернациональные евреи. Они их специально не учат. Они просто живут во многих странах и приобретают языки практически. Прим. ред.) и вызывать слёзы или смех, общаясь с людьми. Он искренне сочувствовал всем, кого постигли несчастья и невзгоды, не отдавая никому предпочтения, в равной степени делясь со всеми своей добротой. Ян легко общался с представителями разных слоёв населения. Но основу его сути составляло сознание, что он – христианин.
    Благодаря особенностям своего характера и особой одарённости, он мог бы стать музыкантом. Но нужды своей страны и желание отца заставили его заняться политикой. Когда Томаш Масарик почувствовал приближение смерти, он послал за Яном и сказал ему: «Ты знаешь, что Бенеш понимает меня и понимает нас. Работай вместе с ним». И этому напутствию отца Ян оставался верен до конца своей жизни. Бенеш и Ян Масарик отлично сработались. Бенеш определял направление в политике, а Ян, с его способностью к искромётно пользоваться словом и оказывать влияние на людей, знакомил с этой политикой весь мир. Хотя Ян, как артистическая натура, тяготился политикой, фактически он стал влиятельным посланником Бенеша, и в этом качестве служил своей стране так, как никто другой. Его больше нет с нами, но как справедливо заметил Трюгве Ли (Trygve Lie – норвежец, новежский криптоеврей http://en.wikipedia.org/wiki/Trygve_Lie первый Генеральный Секретарь ООН. Алиены скорбят о своих. Прим. ред.) голос Яна Масарика был фактически голосом Объединенных Наций, и он таким по сути и остался в сердцах его соотечественников. Для миллионов Ян Масарик и сегодня является символом того, каким мог бы стать мир , и, дай Бог, опять станет в будущем.
    Он был, в действительности, очень милым человеком, глубоко и искренне восхищавшийся Британией и её народом. Это было не просто подражание его отцу-англофилу, Томасу Масарику. Чувство привязанности к Великобритании возникло в результате многолетнего проживания в Лондоне и работы в качестве Чехословацкого Министра. Американцы могут мне возразить, но я никогда не сомневался, что в его сердце Англия всегда занимала второе место после Чехословакии, и со мной согласятся многие чехи и словаки, хорошо знавшие Яна. Приведу лишь один пример. Клима (Klima), служивший ему на протяжении двадцати четырёх лет, рассказывал мне, что в последний приезд Яна в Лондон в декабре 1947 года, он говорил о своей лондонской квартире (Хороший патриот своей страны с квартирой в Лондоне. Прим. ред.): «Вернусь в феврале. Только здесь я могу по-настоящему отдохнуть, а отдохнуть мне необходимо». Хотя обязанности заставляли его вернуться в Чехословакию, Ян до конца сохранил за собой свою квартиру в Вестминстере.
    Со времени смерти Яна Масарика мужчины и женщины различных национальностей продолжают чтить его память, потому что для них он является образцом гражданина мира (То есть образцом криптоеврея-космополита. Прим. ред.) . Но лишь случай натолкнул меня на мысль, что бы могло послужить лучшей памятью о Яне. Один из его лондонских слуг, чех, который прослужил у него много лет, предложил свои услуги моей знакомой. Она спросила, какой Ян был хозяин. «Я не знаю, - просто ответил чех, - Для меня он всегда оставался другом, а не хозяином».


    Коммунистический переворот в феврале 1948 года оказал одну важную услугу свободному миру. Это встряхнуло демократию Западной Европы и заставило её отвлечься от собственных проблем. К сожалению, прозрение пришло слишком поздно, чтобы оказать помощь Чехословакии, пережившей величайшую трагедию нашего времени. Там есть крепкие люди, честные и демократичные, не боящиеся тяжёлой работы и хорошо образованные, воспитанные на традициях западной цивилизации, прогрессивные и глубоко проникнутые любовью к свободе. Для достижения этой свободы эти люди боролись и страдали триста лет. Добившись свободы, они целиком воспользовались ею, чтобы снова потерять через десять лет, благодаря двум тиранам, которых Европа не знала со времён мрачного средневековья. На этих двоих, отвергнувших принципы Западной Европы, лежит огромная ответственность.
    Сегодня чехи и словаки, вероятно, меньше всего мечтавшие о коммунистических порядках, снова попали в тиски иностранного влияния. Некоторые из наиболее выдающихся патриотов в третий раз оказались в эмиграции, а оставшиеся на родине подвергаются безжалостному гонению со стороны чужестранцев. Но люди не сдаются, хотя им приходится влачить жалкое существование в условиях тирании. По оценке Европейской службы БиБиСи от семидесяти до семидесяти-пяти процентов населения не поддерживают существующий режим.
    Сопротивление пассивно. Чехи – народ рациональный, для них не характерно романтическое самопожертвование. Но, хотя люди открыто и не ведут уличных боёв, они лучше других знают, что вместо бензина в коммунистическую машину следует залить воду. В последние годы за саботаж судили , а рядах Коммунистической партии Чехословакии подвергли чистке больше народу, чем в любой другой стране социалистического лагеря.
    В народе ходит много антикоммунистических анекдотов. Например такой:
    - Какая страна имеет самую большую корову?
    - Конечно, Чехословакия.
    - Почему?
    - Потому что её голова – в Праге, а вымя – в Москве.
    Томаш Масарик говорил: «Христос, а не Цезарь». Эти слова, часто повторяемые его сыном, знает каждый чех. В Центрально Европе чехи и словаки продолжают страдать от различных кайзеров и царей, а слово «царь», как известно, происходит от имени Цезарь. Но ни одного из них ненавидят так сильно как Красного Царя, под тиранией которого они сейчас стонут, и его наместника, Готвальда, которого Бенеш, чехи и многие западные дипломаты в своё время считали сносным, а сейчас он правит в Праге.
    Коммунисты – это не просто партия, это – заговор. Коммунизм – не политика, а вероучение, более опасное чем Нацизм, потому что, хотя первое лицо находится в Москве, щупальца расползаются по всему миру. http://zarubezhom.com/Lochart-Moscow.htm

  • В начало
  • ГОЛОДОМОР. W.W.NORTON & CO. NEW YORK LONDON 1985
    М. ДОЛОТ

    Я посвящаю эту книгу тем украинским крестьянам, которые были умышленно доведены до голодной смерти во время голода 1932-1933 годов. К сожалению, невозможно в полной мере описать и донести Их невыносимые страдания. «Души миллионов убиенных стучатся в сердце и обращаются к живым»

    фото

    ВСТУПЛЕНИЕ АВТОРА.

    Политика принудительной коллективизации, введённая в конце 1929 года, призывала всех крестьян к вступлению в колхозы, что крепко привязывало крестьянство к коллективному хозяйству подобно крепостной зависимости, прекратившей своё существование более 70 лет назад. Колхозы были созданы, но не без сопротивления со стороны крестьянства. Крестьяне усиленно противостояли коллективизации. Они держались за свои земельные участки и свою собственность, составлявших смысл всего их существования, и эта борьба стала вопросом жизни и смерти. Но, не имея оружия, неорганизованные, при отсутствии лидеров, крестьяне не могли противостоять государственной военной силе. Они были безжалостно подавлены. Их деревни подверглись разрушениям и обезлюдили. Население вымирало миллионами. Одни были сосланы в концентрационные лагеря или изгнаны из родных мест в богом забытые северные регионы, другие «просто» безвозвратно исчезли. Тем, кому удалось уцелеть, пришлось, сжав зубы, всё-таки вступить в колхозы, чтобы спасти себя и свои семьи. Так завершилась эта битва: крестьяне понесли поражение, а коммунисты одержали победу. Таким образом, всего за несколько лет навсегда оказался погубленным традиционный уклад деревенской жизни.
    Голод вспыхнул в Казахстане, на Кубани и в районах, прилегающих к Дону. Но эти воспоминания рассказывают исключительно о голоде на Украине в 1932-1933 годах.
    Некоторые считают, что голод на Украине оказался результатом коллективизации. Есть сторонники идеи искусственного провоцирования голода с целью загнать крестьян в колхозы. Наконец, существует мнение, что голод по своей сути стал проявлением геноцида, то есть тщательно выношенного плана по ликвидации украинского народа как нации.
    Анализ причин голода выходит за рамки этой книги. Этим должны заняться специалисты. Тем не менее, я полностью убеждён, что этот голод имел политическую и национальную, или вернее, антинациональную основу. Я считаю, что между голодом и политикой национальности существовала прямая связь, особенно на Украине.

    Эта книга имеет длинную историю. Первые 24 главы были написаны до 1953 года. Тридцать лет спустя, достигнув семидесятилетнего возраста, многое познав и став более критичным, я решил завершить свой труд и вынести его на суд читателей. Всё это время я находился под впечатлением величайшей человеческой трагедии, непонятой и непознанной ещё многими. Надеюсь, что мне удалось раскрыть суть рассматриваемых событий и сделать правильные выводы.
    В истории человечества нет описания подобного преступления по уничтожению целого народа с помощью голода, тем более таким хладнокровным способом. Я обратился к исторической науке на предмет голода в различные эпохи, чтобы сделать сравнение с событиями на Украине. Мне пришлось ознакомиться с историей голода, вызванном неурожаем картофеля в Ирландии в середине XIX века, и трагедиями в Китае и Индии, когда периодически в результате возникавшего голода уносились жизни миллионов людей. Все эти бедствия происходили по естественным причинам, не подвластных воле человека. Это оказывалось результатом неурожаев из-за плохих погодных условий или нашествия растительных вредителей. Так, в Ирландии голод развился из-за неурожая картофеля, являвшегося основным продуктом питания этой страны, а голодные годы в Китае или Индии были обусловлены засухами или перенаселением в определённых районах.
    Но голод на Украине в 1932-1933 годах стал голодом политическим. По словам Малкольма Маггериджа, ставшего свидетелем этого голода, «Это было целенаправленным созданием бюрократического мозга». В действительности, это оказалось геноцидным голодом, применённым руководством коммунистического государства с целью подчинения украинских крестьян.
    Голод 1932-1933 годов в Советском Союзе целиком игнорированное, умалённое, неверно истолкованное и искажённое событие. Даже в наши дни советская историческая наука отрицает существование этого факта.
    В этой книге я рассказал, что происходило в моей родной деревне между 1929 и 1933 годами. Всё, о чём я говорю, имело место в действительности. Хотя запись разговоров и выступлений не воспроизведена дословно, но они точно отражают, что было сказано в конкретных условиях. Я привожу их по памяти.
    Некоторые читатели могут усомниться, как мне удалось восстановить столько событий в деталях, спустя много лет. На самом деле, в этом нет ничего удивительного. Прежде всего, невозможно изгладить из памяти травму и трагедию своей жизни, как не старайся. Во-вторых, нельзя забыть подробности борьбы за собственное выживание. Это было время, когда всё население Украины жило от одной компании, проводимой государством, до следующей, от одного выступления вождя до другого, от одной партийной резолюции до другого, от одного государственного указа до другого, и, наконец, от одного колхозного или заводского собрания до следующего. Я не могу всего этого забыть. Подробности и даты, приведённые в книге, были тщательно сверены с советскими газетами того времени.
    Моим читателям я должен пояснить, что Мирон Долот – это мой псевдоним, под которым я публикую свои статьи и книги в США, Германии и Швейцарии.

    Предисловие переводчика.

    Теперь, по прошествии 70 лет со времён Голодомора, конкретные виновные пытаются взвалить всю вину на Сталина. Однако доподлинно известно, что за Голодомор отвечают те же самые люди, которые сделали и революцию в 1917 году – это был международный организованный иудаизм. 99.9% старых большевиков были людьми одной определённой национальности – евреями, независимо какими, русскими, украинскими, литовскими, латышскими, польскими, немецким или вообще американскими. Существует справочник, который называется «Who’s Who in American Jewry” , «Кто есть кто в Американском еврействе». В этом справочнике на странице 556, Лев (Лейба) Троцкий, указывается как американский еврей и гражданин имеющий американский паспорт. В этом же справочнике, на странице 673, министр иностранных дел СССР Максим Литвинов указывается как американский еврей, имеющий настоящую фамилию Финкельштейн, при этом товарищ министр почти не разговаривал по-русски. И таких должностных лиц, не разговаривающих по-русски, не говоря уже об украинском, было тогда очень много, их всех выдавали за «прибалтов».
    Конкретным лицом, который по указанию международного иудаизма развернул операцию «Голодомор», был Лазарь Моисеевич Каганович, теневой диктатор СССР. Правой рукой Кагановича, который осуществлял Голодомор конкретно на Украине, был Мендель Маркович Хатаевич, член ЦК ВКПб и Второй Секретарь ВКПб на Украине, который непосредственно отвечал за уничтожение населения Украины. Необходимо отметить, что задачей «каганистов» было именно физическое истребление населения Украины и юга России, а не проведение некой «коллективизации». Об этом говорит и книга, где показано, что начали «каганисты» Голодомор под лозунгом коллективизации, а когда всех коллективизировали, то продолжили Голодомор под предлогом обеспечения заготовок зерна. В настоящее время, после развала СССР, их преемники тоже проводят голод на Украине, но уже под лозунгом приватизации и демократизации. Им лозунги безразличны, им важно только чтобы процесс уничтожения шёл в максимальном режиме.

    Сталину, занятому отражением постоянных атак троцкистов, было неизвестно состояние дел на юге России и Украине, троцкисты держали его в абсолютном неведении и поворачивали всю информацию с ног на голову. Однако когда до Сталина начали доходить некоторые слухи, то в марте 1930 года он издал знаменитое постановление о перегибах. По ходу книги вы увидите, что это постановление приостановило процесс массового убийства крестьян. Без этого постановления Сталина, выжить бы не удалось никому ещё в 1930 году, «каганисты» не ждали голода, они тотально конфисковывали имеющиеся продукты у населения, практика – неизвестная в мировой истории даже на оккупированных в войну территориях. Через 10 лет даже немецкие оккупанты не делали этого на той же Украине. Именно Сталин расстрелял Хатаевича в 1937 году, когда смог добраться до людей, сотворивших геноцид в России и на Украине. Голодомор на Украине, Кубани и Поволжье являлся всего лишь продолжением такого же Голодомора, устроенного теми же, но тогда ещё относительно молодыми большевиками, в 1917-1922 годах. Почему такая не любовь к югу России?
    Существует негласное указание международного иудаизма освободить Юг России и Украины для предполагаемого там будущего хазарского государства, поскольку евреи разновидности ашкенази, в отличие от сефардов, считают своей исторической родиной именно Юг России и Украины и бывший хазарский хаганат. Особенное внимание отводится полуострову Крым, из которого коренное население было вообще насильно выселено в то же самое время, и с той же целью, теми же самыми людьми. Только Отечественная война и необходимость защиты своих завоеваний от немцев сбила все карты «каганистов» и остановило попытку создания хазарского хаганата на Украине и юге России ещё в те годы. Однако превращение Украины и юга России в другую Палестину началось, и в настоящее время, после развала СССР, вспыхнуло с новой силой.
    Необходимо смотреть шире и видеть, что международный иудаизм в то время осуществлял попытки массового геноцида не только на Украине и юге России, но и в других странах. Десять лет, как закончилась массовая, грандиозная и беспорядочная резня населения царской России. Затем были незаконченные попытки в Германии и Венгрии. Однако в 20е годы массовый геноцид удался в Мексике. В З0е годы массовый геноцид удался в Испании. Предполагались перевороты под названием мировой пролетарской революции в Германии и Америке. Однако в СССР, под надёжным прикрытием центрального иудейского бюрократического аппарата, «каганистам» удалось почти полностью осуществить уничтожение гражданского населения Украины и юга России. При этом, уничтожение украинцев свалили на «москалей», а уничтожение русских свалили на Сталина. По ходу книги вы увидите, что все уполномоченные, проводившими геноцид в жизнь, были людьми одной определённой национальности. Революция в России была классовой только со стороны истребляемых, но со стороны истребителей, революция была сугубо национальной. Эти лица, которые уничтожают всех и вся, никогда не делают этого под истинными лозунгами, но только всегда прикрываясь благом всего человечества в целом, или благом самих же уничтожаемых. Кроме этого, они умело используют других для исполнения своих целей. В книге, например, отмечается, что все солдаты, участвующие в операциях, были из Средней Азии. Война в Ираке и Афганистане тоже совершается этой же самой международной мафией, чужими руками и под лозунгами блага самих же уничтожаемых – это типичный подчерк этой интернациональной, космополитической мафии – организованного иудаизма.

    ГЛАВА 1.


    Я вырос в обычном украинском селе Черкасского уезда, удалённой от столицы Украины, Киева, на сотни километров. Деревня раскинулась на северном берегу реки Тясмин, одного из многочисленных притоков Днепра. Место было очень живописным. На юге за рекой возвышались зелёные холмы, а на севере протянулись бескрайние чернозёмные просторы. Они были исчерчены полосами распаханных полей. Каждую весну и лето километры колосящейся пшеницы скрывали эти полосы. Волны тяжёлых колосьев, зелёных весной и золотистых летом, пробегали по полям при дуновении лёгкого летнего ветерка. После сбора урожая земля опять обнажалась, словно оплакивая потерю своей былой красоты. К концу года наступал новый цветовой цикл, белоснежный, и горизонт сливался с серо-голубым морозным небом.
    Наше село было большим: в нём насчитывалось около восьмисот дворов, и проживало почти четыре тысячи человек. В центре стояли общественные постройки: церковь, школа, торговая лавка, здание местного управления, почта и дом врача, где он жил и принимал больных. Центральная площадь села служила местом игры детворы, здесь люди встречались и обсуждали свои проблемы, здесь же располагался и базар.
    Традиционно в украинских сёлах и деревнях крестьянские хаты стояли рядом друг с другом. Улицы без тротуаров не имели названий, но каждому дому присваивался номер. Главная улица проходила через всё село и соединяла его с внешним миром.
    Наши хаты имели простое убранство и не отличались сложностью постройки. Они возводились из грубо отесанных балок и брусьев, которые обмазывались глиной, и имели крышу, обычно покрытую соломой. Жестяная крыша считалась признаком достатка, и я могу вспомнить только несколько таких крыш в нашем селе. Большинство хат имело только одно просторное помещение внутри, служившее одновременно для многих целей, в том числе, для приготовления еды и для сна всей семьи. Деревянные полы были редкостью, как и стены, они выкладывались из глины. Но, не смотря на простоту жилища и условия жизни в них, они содержались в чистоте и уюте.
    Рядом с каждой хатой имелся сад с огородом, росли фруктовые деревья, а на подворье содержались куры, гуси и утки. В хлеву держали лошадь, одну или две коровы и несколько свиней. На крыльце или около ворот обычно отдыхала собака.
    В нашем бедном и перенаселённом селе только несколько крестьян имело более чем двадцать гектаров земли. Хотя и бедные, но селяне не считали себя Богом забытыми людьми. После изнурительного рабочего дня весной и летом молодёжь собиралась на околицах и танцевала, пела и играла в игры далеко за полночь. Семьи ходили друг к другу в гости, навещали друзей или проводили время в кругу семьи, сочетая приятное времяпровождения с изобилием еды и питья. Хотя это и было запрещено, но селяне обычно гнали собственный самогон.
    Наше село жило одной жизнью. Было принято оказывать помощь соседям по хозяйству или в случае каких-то несчастий, а по вечерам после работы собираться вместе. Иногда на такие мероприятия приглашали музыкантов, танцевали, ели и пили до самого утра.
    Нас ничего не связывало. Любой был свободен уехать из села в поисках работы. Мы ездили в большие города и близлежащие населённые пункты на свадьбы, ярмарки и похороны. Никто не спрашивал у нас документов и не задавал вопросов о целях наших поездок. Мы были свободными людьми.
    Гостеприимность была в почёте. Все, приходившие в наш дом, встречались как желанные гости. Мы могли жить впроголодь, но всякого пришедшего потчевали всем, чем могли.
    Несмотря на бедность и лишения, мы не знали чувства страха. Днём никто не запирал свой дом на замок. Старики и молодёжь, чей путь лежал через наше село, не боялись нападений или преследований.
    Приближение зимы всегда ожидалось с большой радостью. Мне даже кажется, что чем суровее была зима, тем больше было веселья, особенно среди нас, детворы. Не было конца катанию на коньках, лыжах и санках. Крепкий мороз, глубокий снег и метели создавали условия для отдыха крестьянам и были предвестниками хорошего урожая на будущий год. Короткие зимние дни и долгие холодные ночи заставляли нас проводить большую часть времени в доме. Никто не мёрз, потому что у каждого было припасено достаточно дров. После завершения работ по дому и в хлеву мы собирались в доме и занимались чтением, писанием или рассказывали друг другу истории, играли в игры, пели и танцевали.
    В 1929 году появились слухи, что Коммунистическая партия и Советское правительство постановили провести коллективизацию всех крестьянских хозяйств. Фактически, объединения под названиями ТОЗ, артели, коммуны и совхозы уже существовали долгое время. На самом деле, за исключением совхозов и коммун, эти объединения не являлись коммунистическим изобретением, а были известны в дореволюционное время. Они возникли как добровольные крестьянские товарищества. Основными стимулами этих организаций стали защищённость от конкуренции, возможность получать государственные кредиты и существенная помощь в обеспечении сельскохозяйственным инвентарём и семенами. На Украине существовало два вида сельскохозяйственных кооперативов (объединений): ТОЗ – Товарищество по Обработке Земли, и артель. Только труд и земля, или её часть, а также тяжёлая сельскохозяйственная техника были коллективными. Домашний скот, жильё и даже часть земель находились в личной собственности крестьян. Это была свободно организованная ассоциация, из которой любой её член мог беспрепятственно выйти.
    Артель представляла собой группу людей, занимавшихся одним ремеслом и объединённых в кооператив по производству конкретной продукции. Сельскохозяйственные артели состояли из крестьян, решивших объединить свои земельные участки, инвентарь, лошадей и совместно заниматься выращиванием урожая. Их работа оплачивалась в зависимости от вложенного в общее дело труда. Каждый член артели имел право содержать собственный дом, корову, овец, коз, свиней и домашнюю птицу. Во время полной коллективизации в Советском Союзе артель стала прообразом того, что сегодня известно как коллективное хозяйство.
    Сельскохозяйственные общины, которые по коммунистической теории представлялись наивысшей формой организации внегородской жизни и труда, начали возникать во время периода Военного коммунизма (в годы Гражданской войны 1918-1921гг.). Обычно они организовывались на территории бывшей помещичьей усадьбы. Сельскохозяйственные общины (коммуны) имели в своей основе не только коллективное ведение хозяйства, но и обобществление всех сторон жизни, в том числе общих домов, столовых, детских садов и яслей и т.д. Члены этих коммун были лишены права на частную собственность, за исключением самых необходимых личных вещей. Коммуны получали большую поддержку со стороны Коммунистической партии и правительства, но, тем не менее, они были обречены на неудачу. Они или распускались, или, что имело место в большинстве случаев, преобразовывались в государственные хозяйства – совхозы.
    Совхоз представлял собой государственное предприятие с привлечением наемных рабочих, получавших регулярную зарплату. Сельскохозяйственные рабочие, занятые на таком предприятии, не были крестьянами в полном смысле этого слова. Они были лишены права голоса при распределении дохода от продажи произведённой продукции и участия в вопросах управления.
    Все эти коллективные хозяйства организовывались на добровольной основе, исключавшей какое-либо давление. На самом деле, крестьяне часто становились свидетелями краха этого вида хозяйства и смеялись над попытками коллективизации. Зачем же правительству было повторять свои ошибки? Но их смех оказался преждевременным.
    Где-то в конце декабря 1929 года, когда слухи о принудительной коллективизации стали реальностью, в наше село прибыли какие-то люди. Мы вскоре узнали, что они являлись официальными представителями Коммунистической партии и Советского правительства. Они имели поручение организовать в нашем селе колхоз.
    Эту группу из десяти человек возглавлял «двадцатипятитысячник». Остальные именовались агитаторами. Эти названия были непривычными для нашего слуха, но понадобилось совсем немного времени, чтобы мы поняли их значения.
    Для выполнения всеобщей коллективизации ЦК Коммунистической партии призвал двадцать пять тысяч наиболее активных и преданных своих членов по всей стране. Поэтому этих коммунистов стали называть «двадцати пяти тысячниками». Мы упростили это название до «тысячников». После короткого инструктажа по методам коллективизации эти «тысячники» были направлены по разным регионам. Для обеспечения эффективности в их работе им давались практически неограниченные полномочия. Они подчинялись непосредственно ЦК Коммунистической партии Украины.
    Каждый «тысячник» сопровождался группой агитаторов. Они выбирались в каждом районе из числа коммунистов или комсомольцев.
    «Тысячник» и его агитаторы были людьми, прожившими свою жизнь в городах – профессора, учителя и заводские рабочие. Когда они приехали в наше село, то некоторые из них пытались завязать разговоры с мимо проходящими селянами. Другие просто прогуливались по округе, с любопытством разглядывая всё и всех, словно они раньше никогда не видели деревни и её жителей.
    Их внешний вид забавлял нас. Незагорелые, бледные лица и городская одежда никак не вязалась с деревенской средой. Осторожно ступая, стараясь не испачкать свои начищенные ботинки, они выглядели настоящими пришельцами среди нас.
    Хотя они демонстрировали интерес и энтузиазм к их новому окружению, им не удалось скрыть презрение к деревенской жизни. Селяне посмеивались над «городскими», и спустя несколько дней эти незнакомцы стали «героями» многих забавных историй.
    Нашего «тысячника» звали Цейтлин, точнее – товарищ Цейтлин. Хотя он пробыл в нашем селе несколько месяцев, мы так и не узнали его полного имени. Товарищ Цейтлин являлся для нас скорее олицетворением режима, чем просто человеком. Нам стало известно, что он прибыл из Киева, и что он вступил в партию ещё до революции. Хотя его прежняя профессия осталась для нас загадкой, было ясно, что он мало разбирался в вопросах сельского хозяйства. Никто не мог определить его национальность. Он немного говорил по-украински, но было очевидно, что он не из наших краев.
    Товарищ Цейтин был небольшого роста с огромной головой на узких плечах. Мы никогда не видели его улыбающимся. Казалось, что он всегда поглощён в какие-то проблемы. Он редко разговаривал, а когда и говорил, то только официально и партийными штампами. Лишь иногда он здоровался с селянами, да и то небрежно.
    Все партийные и государственные представители, прибывшие в наше село, имели разные виды оружия, обычно скрытое от посторонних глаз. Но товарищ Цейтлин, очевидно, не догадывался о своей популярности в нашем селе и всегда открыто носил наган на поясе. Без всякого промедления он вступил во власть. С первого же дня своего прибытия он начал обходить хату за хатой. Эти визиты породили много историй. Один забавный случай был особенно популярен: рассказывали, что при осмотре крестьянской конюшни кобыла махнула хвостом и оставила на его лице следы навоза. «Фу, проклятая корова!» - прорычал он сердито и пнул кобылу ногой. Кобыла ответила тем же, и крестьянину пришлось помочь товарищу Цейтлину подняться на ноги.
    Ретивость кобылы отпугнула его от дальнейшего осмотра. В загоне для телят он «загладил» свою ошибку. Видимо, желая убедить крестьянина, что он не боится животных, подошёл к телёнку. «Какой прекрасный жеребёнок!», - воскликнул он.
    Крестьянин оказался тактичным человеком, и, не осмелившись поправить своего гостя после первой промашки, на этот раз вежливо заметил: «Это не жеребёнок. Это телёнок, детёныш коровы. Жеребёнок – это детёныш лошади». Товарищ Цейтлин резко возразил: «Жеребёнок или телёнок. Какая разница! Мировая пролетарская революция не пострадает от этого».
    Последняя фраза была его любимым выражением, хотя тогда мы ещё не понимали, что это значит. Но нас позабавило незнание представителя партии и правительства разницы между лошадьми и коровами.
    Однако товарищ Цейтлин хорошо знал свою работу. Он также знал, как выполнять инструкции партии. В то время, когда селяне забавлялись историями о недалёкости товарища Цейтлина, в центре села проводилась оживлённая работа. Туда по вызову являлись определённые крестьяне, что вселяло в нас любопытство и страх. Почти каждый день на селе появлялись новые незнакомцы, чаще всего – в офицерской в форме. Мы часто видели «тысячника» в окружении агитаторов и незнакомцев, инспектирующего дома.
    Однажды прибыла команда телефонистов и быстро провела телефонную линию между нашим селом и районным центром. Только несколько селян знало, что такое телефон, но даже они не могли предположить назначение телефона в нашем селе. Новые должностные лица не преминули указать на это событие, как на символ величайшего прогресса на селе под руководством Коммунистической партии.

    ГЛАВА 2.

    Совсем недолго стратегия товарища Цейтлина оставалась для нас загадкой. Первое происшествие случилось морозным ранним январским утром 1930 года, когда жители нашего села ещё спали. Было арестовано пятнадцать человек. Говорили, что чекисты прибыли в село ночью и, затолкав с помощью местных властей арестованных в свой воронок, исчезли ещё до пробуждения села.
    Среди арестованных оказались наиболее известные жители села: школьный учитель, работавший в селе с дореволюционного времени; член местного Совета, влиятельный и пользовавшийся всеобщим уважением человек, разбиравшийся в юридических вопросах; и владелец местной лавки. Остальные были обычными крестьянами с хорошей репутацией. Никто не знал, за какие преступления их арестовали и куда отвезли.
    Это пугало. За одну ночь мы лишились лучших людей. Крестьяне, в большинстве своём неграмотные и невежественные, стали, следовательно, более беззащитными и уязвимыми.
    Почти сразу же семьи арестованных крестьян были выгнаны из своих домов. Я оказался свидетелем несчастья одной такой семьи. Мы жили недалеко от одного из арестованных, Тимиша Запорожца, которого мы, дети, звали дядей Тимиш. Около полудня в его хату заявилась группа представителей власти. Жене дяди Тимоша было объявлено, что поскольку её муж оказался «врагом народа», всё его имущество должно быть немедленно конфисковано и передано в собственность государства. Женщина, сильно расстроенная и не понимавшая, что происходит, пыталась спорить с ними. Она спросила, какое преступление против людей совершил её муж, что его объявили врагом народа. Но чиновники не были расположены к обсуждению этой темы. Они повторили приказ освободить дом. Её разрешили взять только одежду для себя и детей. Всё остальное должно оставаться на месте.
    Только теперь несчастная женщина поняла, что происходит. Со слезами на глазах она умоляла их разрешить ей остаться с детьми в доме ещё на одну ночь, чтобы собрать нужные вещи. Но все уговоры были напрасны. Они опять повторили приказ. Женщина потеряла сознание и упала на пол. Её дети начали плакать. Главный в группе приказал поднять её с пола и вынести в сани, стоявшими уже наготове у дома на улице. В этот момент она пришла в себя и, рыдая, сказала, что ей некуда ехать. В этом доме, построенном ей самой, мужем и детьми, она прожила много лет.
    Но слёзы и мольбы не помогли. Представители власти велели ей поторопиться. Один из них взял её за плечи. Закричав, женщина вырвалась. Тогда они схватили её, она сопротивлялась и рвала на них волосы. В конце концов, её выволокли из дома и бросили в сани. Пока двое мужчин удерживали её, детей вынесли на улицу. Какие-то их вещи швырнули на сани, и они тронулись с места. Всё ещё удерживаемая двумя «товарищами», жена дяди Тимиша и его дети, причитая и крича, исчезли в зимней мгле.
    Позже мы узнали, что их увезли на железнодорожную станцию и погрузили в специальный товарный состав, отправившийся на север. Та же участь постигла и других арестованных людей. Больше мы о них ничего не слышали.
    Спустя несколько дней после этих событий нас собрали на митинг. Он проходил в доме того же Тимиша Запорожца. Всё в доме подверглось перемене. Стены оказались снесёнными, и трёхкомнатный дом превратился в большую казарму с грубо отёсанными скамейками. Нам стало понятно, что Тимиш пал жертвой собственного дома. Представители власти арестовали его только потому, что им нужно было большое помещение.
    На этом собрании нас оповестили, что на селе теперь будет новое начальство. На первых порах это сообщение не вызвало никакого беспокойства. Просто предполагалось разделить наше село на отдельные секторы, названные Сотнями, Десятками и Пятёрками.
    Я в то время был мальчишкой и не интересовался последствиями такого деления. Только позже я осознал, какой неизбежной ловушкой стала новая система руководства. Благодаря этому разделению «тысячник» и его сподручные оказались способными установить беспредельный контроль над селом. Более того, теперь он мог обнаружить и уничтожить любое сопротивление партийной политике, и, следовательно, быстро провести коллективизацию всего села.
    Наше село состояло из почти восьмисот дворов и четырёх тысяч жителей. Его разделили на восемь Сотен, восемьдесят Десяток и сто шестьдесят Пятёрок, в целом, 248 подразделений. Поскольку каждое подразделение возглавлялось представителем сельского Совета, то на селе стало насчитываться 248 чиновников – представителей власти. Кроме того, к каждой Сотне был приписан пропагандист, а к каждой Десятке и Пятёрке – агитатор. Таким образом, число должностных лиц удвоилось и дошло до 496. Помимо всего этого, при каждой Сотне формировалась Хлебозаготовительная Комиссия.
    Эти комиссии рассылались по всем деревням и сёлам Украины. Сначала в каждом селе была только одна комиссия. Но уже при первых шагах коллективизации такая комиссия прикреплялась к каждому сельскому подразделению, например, к каждой Сотне. Контролируемые Коммунистической партией, эти комиссии организовывались с единственной целью: конфискации собранного урожая. Позже, когда была провозглашена установка на полную коллективизацию и «ликвидацию кулаков как класса», эти комиссии превратились в основную силу по организации коллективных хозяйств и экспроприации кулаков. Фактически, они стали деспотическими правителями на селе.
    Эти новые хлебные комиссии состояли из десяти или более человек, увеличивая численность местных представителей власти до 576. Наконец, было ещё три постоянных выконавца, местных милиционеров, для каждой Сотни, общим числом двадцать четыре человека. Они являлись важными представителями власти и имели право арестовывать людей без всяких юридических формальностей. В целом на селе появилось 600 представителей власти, или 75 управленцев на каждую Сотню. Таким образом, каждое подразделение из ста дворов контролировалось 75 человеками. Если сюда присоединить 35 членов сельского Совета и 17 колхозных чиновников, то это число станет ещё больше. На самом деле, у нас на селе имелось 652 активных исполнителей власти. Другими словами, на шесть жителей приходилось по одному управленцу.
    Большинство должностей было поручено обычным крестьянам, и тем самым, они сами оказались в двусмысленной ситуации. Они ненавидели идею коллективного хозяйства, и в то же время сами стали инструментом по её осуществлению. Они должны были выполнять свои обязанности как солдаты. У них не было другого выбора, кроме как подчиняться приказам. Любой член такой организации считался представителем власти, независимо от того, был ли он прислан правительством или являлся местным жителем. Титул «представитель власти» значил очень многое, поскольку давал практически неограниченные полномочия его обладателю. Таким образом, обычный житель старался избегать даже малейших контактов с местными властями, в то время как служение им давала ему громадные преимущества.
    Простой крестьянин становился одним из представителей власти сразу же после вступления на должность члена комиссии, комитета или какого-то вида бригады, созданных для официальных целей.
    Согласно коммунистической концепции, быть представителем советской власти считалось почётной обязанностью. Отказ служить этой власти означал предательство – самое тяжкое преступление. Каждый отказавшийся от должности или сопротивлявшийся властям подвергался тяжёлому наказанию как враг народа. Эта политика внедрялась с такой жестокостью, что только очень немногие осмеливались не принять новой должности или открыто противостоять власти.
    Чтобы выслужиться перед государством представители власти должны были стараться во всю. Любой промах мог быть истолкован как отказ подчиниться партии и правительству. Поскольку их основной задачей была коллективизация и сбор сельскохозяйственной продукции, то они должны были коллективизировать самих себя и отдавать свою продукцию.
    Раньше на селе имелось только одно начальство – Сельский Совет, выбираемый на общем собрании с одновременным избранием председателя Совета и секретаря. В то время такие организации как Коммунистическая партия и Комсомол ещё не играли важной роли в административной жизни деревни, и членство в этих организациях было большой редкостью в нашем селе.
    Однако с развёртыванием коллективизации эта система самоуправления была ликвидирована. Общая деревенская сходка и сельский Совет лишились своей силы в пользу коммунистической партии, членство в которой стало возрастать среди сельских жителей. Организация коммунистической партии, подменив собой сельский Совет по всем вопросам, стала хозяином села, диктуя свои решения на общем собрании его жителей. В результате, общее собрание превратилось в послушную марионетку компартии. То же произошло и сельсоветом. Только коммунисты и комсомольцы или люди с несомненной преданностью партии и правительства имели право быть избранными или назначенными на ответственные должностные посты.
    Вскоре после появления нашего «тысячника» в селе возникли две новые организации: Особый Отдел и Рабоче-Крестьянская Инспекция. Обе стали наводить ужас на жителей села.
    Особый Отдел был составной частью ГПУ. Официально его представлял только один человек, занимавший кабинет в сельсовете и всегда одетый в полную форму ГПУ. Всё, что происходило за его дверями, а также имена его секретных агентов, оставались для нас загадкой. Однако считалось, что в каждую Сотню был внедрён один осведомитель, информировавший ГПУ о каждом жителе села конкретной Сотни.
    Рабоче-Крестьянская Инспекция представляла собой местную форму одноимённого Комиссариата. Позже это стало называться Комиссией Государственного Контроля. Задачей Инспекции была проверка работы государственных организаций и выяснения преданности их работников. С провозглашением полной коллективизации партия и правительство уполномочило этот Комиссариат полностью контролировать эту политику.
    Рабоче-Крестьянская Инспекция также была представлена в нашем селе одним человеком. Конечно же, он был приезжим. Для помощи ему была создана комиссия из пяти человек. У него имелись свои секретные осведомители, шпионившие за местными представителями власти. Когда он обнаруживал «несогласие», он возлагал на себя роль судьи и выносил окончательное решение.
    Для выполнения решений по коллективизации партия и правительство мобилизовали все свои центральные и местные силы. Они вовлекли целиком всю партийную пропагандистскую машину, все вооружённые силы, секретную и гражданскую милицию, то есть практически все организации и государственные институты. Комсомольцы, пионеры и комнезамцы стали наиболее активными и эффективными средствами в руках местных коммунистов.
    Комсомол – это коммунистический союз молодёжи, созданный в 1918 году. Молодёжь в возрасте четырнадцати – двадцати шести лет могла стать членом этой организации, а в будущем – членом Коммунистической партии. Таким образом, в системе советской политической иерархии комсомол занимал второе место. Под руководством коммунистов эти молодые люди оказались самыми исполнительными и неудержимыми в нашем селе. Их ответственность и занимаемые должности уступали только коммунистам. Главой комсомольской организации был кандидат в члены партии, присланный в наше село из районного центра.
    Пионерская организация была организацией для детей в возрасте от восьми до четырнадцати лет. Пионеры выполняли функцию осведомителей и помощников. Хорошо известный случай с Павликом Морозовым служит примером того, как компартия и правительство использовали детей в своих целях. Сын бедного крестьянина, Павлик Морозов, жил в далёкой уральской деревне. Четырнадцатилетний школьник прославился за одну ночь на весь Советский Союз, донеся властям на своего отца и некоторых соседей о том, что они прячут продукты для его же семьи. Все эти люди, включая его собственного отца, были арестованы и бесследно исчезли. Павлик был убит возмущёнными жителями деревни, в числе которых был и его родной дядя. Павлик Морозов стал национальным героем. Его именем называли деревни, организации, улицы и воинские части. Историю его жизни и «подвига» навечно занесли в энциклопедии и словари.
    Таким образом, партия поощряла детей, особенно пионеров, следить за своими родителями и доносить на них или кого-то другого, кто не хотел подчиняться партии. Такое предательство считалось героическим поступком и ярким проявлением советского патриотизма.
    Комнезём - сокращённое название Украинского Комитета незаможных селян (Комитета крестьянской бедноты). Такие комитеты впервые возникли в России летом 1918 года по инициативе местных партийных организаций. В них вошли беднейшие крестьяне и сельскохозяйственные сезонные работники, и назывались они Комбеды. На Украине эти комитеты, Комнезёмы, появились в мае 1920 года, когда коммунисты захватили Украину в третий раз. Если в России Комбеды были распущены ещё в ноябре 1918 года по решению Четвёртого Всесоюзного Съезда Советов, то на Украине такие комитеты просуществовали до 1933 года и стали самым эффективным инструментом агрессивной коммунистической политики в украинских деревнях. Комнезём стал важной принадлежностью каждого украинского селения. Его назначение было двояким: проведение революционных преобразований в деревне и обеспечение поставок государству сельскохозяйственной продукции. На Украине коммунисты ещё использовали эти комитеты в качестве средств на путях коллективизации. В целом, они получили известность как органы пролетарской диктатуры в украинских деревнях и сёлах.
    Так была запущена чудовищная машина по коллективизации. Она перемалывала, раздавливала, выталкивала и била. Ей управляли человеческие существа, и она работала на человеческом материале. Она была безжалостной и ненасытной. Начав работать, её нельзя было остановить, и она продолжала поглощать всё больше и больше жертв. Сотни, Десятки и Пятёрки с их комиссиями, пропагандистами, агитаторами и управленцами: комсомольцами, пионерами и организациями Комнезама; общие собрания колхозников, сельсовет и комитет управления стали шестерёнками этой уродливой машины, а партия – её опытным оператором.


    ГЛАВА 3.

    Мы ощутили эффективность этой новой административной машины уже на первом собрании. После пояснений, как будет работать новое сельское начальство, и прославление партии за введение такого «гибкого и эффективного» руководства на селе, председательствующий собрания дал слово следующему оратору, агитатору одной из Сотен. Председатель представил его «товарищ профессор». Я в то время был школьником и испытывал чувство преклонения и уважения к людям, несущем ученье в массы. Тем не менее, выступление этого человека не внесло ничего нового. Он просто повторил всё то, что мы поневоле уже заучили наизусть.
    Для начала «товарищ профессор» описал, как несправедливо крестьяне страдали под властью богачей. Пришло время, подчеркнул он, когда сельские жители могут отдать долги такой несправедливости. Он призвал беднейших крестьян не испытывать чувства жалости к кулакам и, что нас больше всего испугало, уничтожать их! Убийство богачей, провозгласил он, было единственным способом для беднейшего крестьянства встать на путь лучшей и более процветающей жизни.
    Мы сидели молча, давая возможность словам проноситься над нами. Но мы не могли оставаться равнодушными ко всему услышанному. Нами овладело чувство приближения ужасной катастрофы. Раньше нам уже говорили о коллективизации, о раскулачивании и даже о ликвидации кулаков как «социального класса». Но до сегодняшнего дня никто не требовал и не призывал к убийству кулаков. Теперь этот человек рассуждал об их уничтожении как о деле чести и большой заслуге.
    Сделав паузу, «товарищ профессор» начал рассуждать о коллективизации. Он нарисовал простую и привлекательную картину. Партия и правительство хочет сделать жизнь каждого крестьянина проще и более обеспеченной. Работа в колхозе будет менее трудной и более прибыльной. Таким образом, крестьяне будут защищены от эксплуатации кулаками. Наконец, заглянув в свои бумаги, он дал понять, что партия и правительство приняли постановление провести полную коллективизацию, и ничто не может изменить этого решения. Он добавил, собственно говоря, что мы должны быть благодарны за это, потому что народ и партия едины. После этого он засунул свои бумаги в карман, отпил немного воды, вынул папиросу из роскошного портсигара и уселся на своё место. Мы пребывали в полном молчании.
    Вслед за агитатором поднялся с места глава одной из Сотен и заявил о своём желании вступить в колхоз. Он сказал, что речь агитатора оказалась ясной и заразительной, и теперь у него самого нет сомнений относительно светлого будущего крестьянства, и что он считает себя самым счастливым человеком на земле, поскольку ему выпала честь вступить в колхоз одним из первых. Затем он спросил, кто хочет последовать его примеру. К нашему великому изумлению, нашлось несколько желающих. Член комиссии по хлебозаготовкам встал с места, подошёл к столу председателя собрания и сделал заявление о своём намерении вступить в колхоз. Затем он призвал одного члена комиссии стать колхозником, бросив лозунг «социалистического соревнования». Мы ещё больше удивились, когда последний приблизился к столу и принял этот вызов, а затем в свою очередь вызвал на соревнование другого члена комиссии. Этот «активист» проделал то же самое, и так по очереди. После членов комиссии по хлебозаготовкам пришла очередь возглавляющих Десятки и Пятёрки. Мы такого поворота никак не ожидали. Всего за несколько минут более пятнадцати дворов из нашей Сотни записались в члены ненавистного колхоза.
    После вступления в колхоз «чиновников» к столу неожиданно подошёл рядовой крестьянин. Он тоже записался в колхозники и позвал за собой своего соседа Шевченко. Но здесь произошла заминка. Шевченко засомневался. Он привёл несколько причин, по которым в данный момент он никак не мог присоединиться к колхозу: ему необходимо время подумать, его жена была больна, а, кроме всего прочего, он предпочитал оставаться совершенно независимым. Он утверждал, что сейчас он не осмеливается на такой шаг, может быть в будущем. Сидящее за столом начальство настаивало на вступлении в колхоз немедленно, и он отчаянно сопротивлялся. Время тянулось. Никому не разрешили уходить с собрания.
    Вдруг кто-то крикнул из задних рядов: «Давай вступай! Мы не хотим сидеть здесь всю ночь!». Для Шевченко такой оборот оказался шансом увернуться. «Если тебе так не терпится, подойди сюда и запишись сам!», - крикнул он в ответ и быстро вернулся на свою скамейку, игнорируя приказ председателя собрания оставаться на месте.
    Ведущий собрание сначала потребовал от Шевченко вернуться к столу. Затем он сердито призвал всех присутствующих на собрании записаться в колхоз. Но мы оставались непреклонными. Никто не двинулся с места.
    Представители власти не растерялись перед нашим молчаливым сопротивлением. Казалось, они были проинструктированы, что делать в подобной ситуации. Поскольку крестьяне продолжали молчать, а обстановка нагнеталась, то «товарищ профессор» внёс предложение. Он сказал, что следовало бы отметить «такой патриотический и счастливый момент» отправкой телеграммы ЦК Коммунистической партии, Советскому правительству и товарищу Сталину. И, не дожидаясь нашего согласия, он вынул из кармана клочок бумаги и начал зачитывать текст послания. В нём говорилось, что, внимательно заслушав «высоко патриотичную и познавательную» речь районного представителя и осознав превосходство социалистической аграрной системы над единоличным хозяйством, колхозники Первой Сотни (нам повезло в принадлежности к Первой Сотне: начальство отмечало, что мы на деле доказали право называться Номером Первым) единогласно пообещали добиться сто процентной коллективизации к Первому мая.
    Все мы понимали абсурдность такого обещания, но никто не осмелился критиковать текст телеграммы. Она была негласно одобрена.
    Председатель собрания вспомнил о своих обязанностях. На этот раз он постарался изобразить на своём лице улыбку.
    «Хорошо, поскольку нет возражавших, мы пообещали выполнить коллективизацию на все сто процентов к Первому маю, - произнёс он небрежно. - Думаю, не будем больше терять времени, так?».
    Он размахивал пером и листками бумаги над своей головой: «Ну, подходите и записывайтесь, а?».
    Мы все оставались на своих местах.
    «Давайте же! Уже поздно, - призывал он нас. - Быстрее подпишите, быстрее уйдёте домой».
    По-прежнему никто не двигался. Все сидели в полном молчании. Председатель собрания, теряя терпение и нервничая, что-то прошептал на ухо агитатору. Тот резко поднялся с места и напомнил нам, словно мы были детьми, что нехорошо нарушать обещание, в особенности данное товарищу Сталину. Но и это увещевание не тронуло нас. Мы продолжали молчать. Всё это раздражало представителей власти, особенно председателя собрания. Как только пропагандист замолчал, председатель выбежал из-за стола, схватил первого, сидящего перед ним крестьянина и сильно встряхнул его.
    «Ты…ты, враг народа! – закричал он, захлёбываясь в собственной ярости. - Чего ты ждёшь? Может быть, Петлюры?». Петлюра был вождём украинского народа в борьбе за независимость десять лет назад. Всех его последователей расстреляли, и теперь назвать человека «Петлюрой» означало смерть. Но крестьянин оставался спокойным.
    «Не суетись, - произнёс он сдержанно. - В телеграмме сказано, что мы должны вступить в колхоз к Первому мая, так? А сейчас только февраль. Зачем торопиться?».
    Казалось, это полностью обезоружило председателя. Ни он, никто из нас не ожидали такого оборота дела.
    Вероятно, каждый крестьянин задумался, как избежать того, что было сказано в телеграмме. И вот, пожалуйста, решение найдено. У нас ещё есть время!
    Председатель собрания пребывал в нерешительности секунду-другую, затем убрал свою руку с плеча крестьянина и отошёл к столу. Здесь он посовещался с агитатором. Мы все наблюдали, как они переговаривались между собой, и агитатор вытащил из кармана листок бумаги и что-то перечеркнул в нём. Стало ясно, что они готовили теперь другой хитрый ход.
    «Перед тем, как закрыть наше собрание, - начал агитатор. - Нам следует принять постановление». Затем он стал читать бумагу, которую держал в руках. Постановление по содержанию совпадало с текстом телеграммы, но только с одной разницей: слово «май» заменилось на слово «немедленно».
    «Те, кто против, прошу поднять руки», - объявил председатель. Представители власти знали, что немногие проголосуют за это. С другой стороны, они были уверены, что никто не осмелиться высказаться против. Как и ожидалось, не поднялось ни одной руки. После чего председательствующий заявил, что постановление одобрено всеми членами Первой Сотни. Он тут же опять поднял перо и бумагу.
    «Кто следующий?», - спросил он, отодвигая перо и лист бумаги к другому краю стола.
    Молчание. Крестьяне, не шевелясь, смотрели перед собой. Председательствующий, барабаня по столу, выглядел беспомощным. Два милиционера встали между проходами, загораживая собой выход из помещения.
    Тишина была нарушена «товарищем профессором». Он поднялся с места и оглядел собравшихся.
    «Что это значит? – прошипел он. - Молчаливый бунт?». И, намеренно выдержав паузу, он сообщил нам, что Коммунистическая партия дала нам возможность добровольно вступить в колхоз, но мы, несознательные крестьяне, упустили этот шанс и тем самым открыто выступили против политики партии. Поэтому теперь мы обязаны записаться в колхоз! Если мы этого не сделаем, то нас можно будет считать врагами народа, и нас следует ликвидировать как класс. Закончив свою речь, он сел на место.
    Слова «добровольно» и «должны» не поймали нас в ловушку. Хотя мы поняли, что он имел в виду. Тем не менее, никто не ответил на угрозы.
    Они оба, агитатор и председательствующий, выглядели обессиленными и молча смотрели на нас. Мы тоже молчали.
    Всё это не могло продолжаться долго. Что-то назревало в этом маленьком помещении, набитом людьми. Один мужчина попросил разрешение выйти. Председательствующий отказал ему в этом, сказав, что он не имеет права покинуть собрание, пока не вступит в колхоз. И никто не выйдет отсюда, кроме тех, кто уже записался в колхоз. Агитатор что-то прошептал на ухо председателю, а затем объявил: «Все товарищи, записавшиеся в члены колхоза, должны расходиться по домам!».
    Мы заметили, что он сказал «должны идти», а не «могут идти». Все эти люди, кроме агитатора и председателя собрания, начали покидать помещение. Некоторые из них делали это нерешительно, потому что не хотели быть обособленными от всех нас.
    Мужчина, спросивший разрешение выйти, всё ещё стоял как школьник перед учителем. «Но мне нужно выйти!» - настаивал он. Было очевидно, что ему невмоготу надо по нужде.
    «Выведите его наружу, а потом – немедленно назад!» - приказал председательствующий двум милиционерам.
    Мужчина вышел из помещения в сопровождении под конвоем, словно заключённый, оставляя нас в смущении от мысли, что ему придётся справлять нужду под зорким оком членов партии. Теперь нас занимал вопрос, как председательствующий справится с этой проблемой в присутствии только одного милиционера.
    «Никто не уходит! – закричал он. - Вот так!». Некоторые смельчаки пытались настоять на своём праве исправить нужду без официального вмешательства. На это председатель заклеймил их «врагами народа» и обвинил в попытке сорвать собрание.
    Покончив с «туалетным бунтом», председательствующий и агитатор снова начали совещаться между собой.
    «Кто за Советский режим и коллективизацию, поднимите руки», – скомандовал председатель.
    Крестьяне колебались.
    «Вы что, против Советской власти? – зашипел агитатор. - Вы осмеливаетесь, открыто бунтовать?».
    Затем он повторил вопрос и изменил приказ: те, кто за Советскую власть, пусть отойдут направо, а кто против – налево.
    Какой-то момент никто не сдвинулся с места. Затем медленно, один за другим, люди стали подниматься с мест и направляться налево. Агитатор взял карандаш и начал составлять список тех, кто ещё оставался на своих местах, громко спрашивая их фамилии. Это сыграло свою роль. Вскоре все продвинулись на левую половину. В такой маленькой комнате было невозможно собраться всем одновременно в левом углу, поэтому агитатор приказал всем вернуться на места.
    Председательствующий, размахивая пером и бумагой, прокричал: «Ну, давайте же закончим с этим. Кто первый?».
    Никто не шелохнулся. Председатель смотрел на нас сердито, а агитатор – безжалостно. Затем голос откуда-то сзади заполнил вакуум. Это был старик лет семидесяти.
    «Зачем такая спешка, господа-товарищи?» – прокричал он. Все повернули головы в его сторону, ожидая спасения. Председатель приказал ему выступить вперёд.
    «Зачем торопиться, господа-товарищи?» - опять повторил старик, останавливаясь у стола президиума.
    «Я тебе не господин, - прервал его агитатор. - Я товарищ».
    Казалось, старика это озадачило.
    «Как так? Я тебя никогда в жизни не видел. Какой же ты мне товарищ?».
    Для нас было не важно, насмехался ли старик над агитатором или нет. Нас мучил вопрос, который он поднял: почему представители власти стремятся за один вечер разрушить вес уклад нашей крестьянской многовековой жизни?
    Председательствующий и агитатор ответили старику на партийном жаргоне, используя готовые штампы. Он сказали, что мы должны немедленно поддержать коллективизацию, потому что от нас этого требует партия.
    Уже наступила полночь, и мы все устали, особенно моя мама. Вероятно сознавая бесполезность продолжения собрания, представители власти разрешили нам разойтись по домам, но только после того, как председатель приказал всем явиться на собрание, назначенном на следующий день.
    Так насаждалось наше новое руководство.
    По-прежнему многое оставалось неясным в вопросе коллективизации. Вероятно, колхозы могут оказаться новой формой крепостного права. Единственное, что мы чётко осознали – это неизбежность лишиться своей земли, что было равносильно жизни для нас.
    Только десять лет отделяли нас от Революции и Гражданской войны. Многие жители нашего села испытали их тяготы на себе: кто-то потерял родственников или родителей, кто-то вернулся в родные края с войны калеками. Но мы, наконец-то, получили землю! Мы спрашивали сами себя: неужели партия действительно хочет, чтобы мы бросили землю, вступили в колхоз и работали бы как городской пролетариат. Разве Революция не была произведена для нас, для крестьян? Возможно ли, что партия хочет вернуться к большим помещичьим хозяйствам? У нас оставалась единственная надежда: ведь пропагандист объявил, что вступление в колхоз – дело добровольное. Мы были счастливы, жить и трудиться в своих небольших хозяйствах, и ничего не желали сверх того, только чтобы нас оставили в покое. Мы бы не присоединились к коллективизации ни за какие сокровища мира.
    Нас удивило, с какой поспешностью члены комиссии и другие представители власти вступили в колхоз. Оказалось, что за день до собрания наш «тысячник», товарищ Цейтлин, провёл секретное совещание со всеми новыми представителями власти. Проводя инструктаж по вопросам коллективизации, он приказал им продемонстрировать свою готовность вступить в колхоз на собрании Сотни. Поскольку подавляющее большинство нового руководства составляли крестьяне, то они резко воспротивились приказу «тысячника». Товарищ Цейтлин нашёл выход из создавшегося положения. Он предложил им только притвориться, что они вступают в колхоз. Те, кто ещё не готов к такому шагу, будут занесены в особый список, который впоследствии уничтожат. Таким образом, жители села последуют их примеру. Мы не знали, с готовностью или нет, они приняли этот план. Позже товарищ Цейтлин отрицал, что он внёс предложение о фиктивной регистрации. На следующий день новоиспечённые колхозники привели на колхозную ферму своих лошадей, коров и домашнюю птицу. За одну ночь товарищ Цейтлин провёл коллективизацию почти двадцати процентов жителей села, а некоторых из них ещё обратил в яростных проводников партийной политики на селе. Потеряв личное хозяйство, он могли рассчитывать только на то, что у них осталось – их новые должности, поэтому они старались демонстрировать свою обретённую власть везде, где это было возможным.

    ГЛАВА 4.


    Одним февральским утром 1930 года мы услышали орудийные залпы. Вскоре воздух сотрясался от разрядов канонады. Звук происходил со стороны полей.
    К полудню наше село было наводнено войсками регулярной армии. Первыми на полном скаку промчался кавалерийский отряд. Затем на сельской площади духовой оркестр грянул марш, и войска вступили в село.
    По мере продвижения частей одной за другой собаки подняли лай, а наше беспокойство усиливалось. Вскоре мы осознали, что вынуждены принимать непрошенных гостей. Вооружённые солдаты, не спрашивая нашего разрешения, занимали наши дома.
    Солдаты были снабжены пропагандистскими материалами и инструкциями партии и правительства по проведению всеобщей коллективизации. Как только они разместились по квартирам, началась активная пропаганда. Но нового ничего сказано не было, поскольку инструкции были теми же самыми, что и у пропагандистов. Солдат отличала более твёрдая настойчивость.
    На следующий день, как бы в поддержку пропаганды, армия продолжила свою активность. Но на этот раз была выбрана другая стратегия. Пушки установили на полях в пределах досягаемости нашего селения. Крестьяне и их семьи ещё спали, когда начали громыхать орудия. Снаряды со свистом перелетали через село и взрывались на другом берегу реки.
    В самом селе поднялась стрельба, и послышались крики. Конница опять на полном скаку промчалась через село. Заключённые в своих домах, нам ничего не оставалось делать, как молча наблюдать за происходившим.
    Вечером орудия опять сменили на пропагандистскую брошюру, а население заставили читать и слушать. И так продолжалось каждый день: стрельба над нашими головами днём, пропагандистское чтение ночью.
    Военный спектакль продолжался почти неделю. Затем, под звуки бравого марша и разрыва снарядов, армия снялась с места и отправилась в направлении соседней деревни.
    Не успел отгреметь последний взрыв, а мы уже стали снова мишенью для обстрела другого рода, на этот раз, так называемых, Агитационных отрядов. Несколько сот человек из ближайших городов, словно солдаты, маршировали организованными колонами. Отряды состояли из вроде как обычных рабочих, студентов, конторских служащих и других, кого оторвали от работы, проинструктировали по поводу предстоящей задачи и приказали вступить в Агитационный отряд.
    Точно так же, как и привлечение армии имело целью продемонстрировать силу правительства, так и эти отряды несли политическую задачу. Предполагалось подчеркнуть неразрывную связь между городом и деревней. Советы пытались закрыть глаза на существовавшее различие между городом и деревней. Однако главной целью было убедить крестьянство, что политика коллективизации и конфискации хлеба, поддерживалась городским населением. Таким образом, крестьян убеждали, что их сопротивление коллективизации, будет подавлена объединёнными силами всей страны.
    Агитаторы, как и солдаты, были расселены по домам крестьян, не спрашивая на то согласие хозяев.
    Некоторые стороны работы Агитационного отряда походили на балаган или цирк. Отряд приступил к своей деятельности с момента появления на селе – в субботу после полудня. Эта активность характеризовалась ужасным непрекращающимся шумом.
    Вечером пропагандистские фильмы прокрутили в здании школы и на улице под открытым небом. В импровизированном театре несколько вертящихся танцоров на сцене создавали атмосферу всеобщего веселья.
    Несмотря на все эти мероприятия, жители села не торопились встретиться с членами отряда. Большинство крестьян не выходило на улицу. Только дети, молодые ребята и девушки, члены комсомола и комнезёма пришли полюбопытствовать на площадь, но не это входило в планы районной партийной верхушки и представителей власти. Их интересовали взрослые крестьяне, те, кого им приказали согнать в колхозы.
    Посланцы партии и правительства могли чувствовать разочарование, но они не опускали рук. Они были обязаны идти до конца к выполнению цели, не считаясь с поведением крестьян. И поэтому, спустя несколько часов после оккупации сельской площади, агитаторы начали стучаться в наши дома. Некоторые даже не затрудняли себя условностями – они просто входили без стука. Вооружённые всеми видами бумажной пропаганды, они вламывались в наши хаты и говорили, что единоличник – это враг, и дорога в рай проходит через колхозы. Жители слушали этот новый Агитационный отряд, но заготовленные цитаты, речи и объяснения не убеждали. Ничто не могло сдвинуть крестьян с места.
    Агитаторы приказали всему населению собраться на следующий день, в воскресенье, на сельской площади. От каждой семьи должен прийти хотя бы один представитель. Поскольку выбора у нас не было, многие жители села послушно подтянулись к площади. Я тоже пришёл сюда, но скорее из любопытства.
    Когда я подошёл, уже собралось много народа. Жители села – мужчины, женщины и дети – не могли скрыть своего беспокойства. Они были издёрганными, уставшими и хмурыми. Быстро тараторящие городские жители, агитаторы, старались втереться в толпу селян. С улыбками и показной простотой, они подошли к нам и даже пытались шутить. Однако отсутствие реакции с нашей стороны и наша пассивность только усилила их враждебность.
    Атмосфера на площади накалилась. Вдруг послышался какой-то машинный рокот. Этот рокот почти сразу перешёл в плавное позвякивание, и вскоре мы увидели сам источник этого звука.
    «Трактор! - крикнул кто-то. - Смотрите! Это же трактор!». Все повернули головы, и впервые в жизни увидели настоящий трактор. Он медленно выезжал из-за угла прямо на нас. В нашем селе никогда не было трактора, но мы узнали его по виденным ранее картинкам. Зрелище было впечатляющим, и представители власти сознавали это.
    Машина двигалась вперёд. На капоте развивался большой красный флаг. Водитель, вцепившись за руль двумя руками, смотрел прямо вперёд. В глазах мальчишек и девчонок он выглядел настоящим героем.
    Достигнув заранее намеченного места, трактор остановился, и сразу стало тихо. Жители села и прибывшие представители власти окружили трактор, а районный партийный комиссар взобрался на него. Когда он начал говорить, в толпе крестьян наступила тишина.
    Речь комиссара оказалась очередным повторением. Он заявил, что правительства капиталистических стран не проявляют заботы о беднейшем крестьянстве. Крестьяне капиталистических государств во всём мире безжалостно эксплуатируются. Только Советский Союз заботится о своих крестьянах, поэтому крестьянство живёт счастливой жизнью, крепко стоит на пути ведения хозяйства социалистическими методами (он сказал об этом, как о совершённом факте) и обеспечено самой лучшей сельскохозяйственной техникой.
    «Посмотрите сюда, - произнёс он, указывая двумя руками на трактор. - Где ещё, кроме Советского Союза, бедные крестьяне, как вы, владеют собственными тракторами? Нигде! Только у вас есть такое преимущество!».
    Я стоял недалеко от трактора и, скучая, стал его внимательно разглядывать. На выхлопной трубе трактора я заметил клеймо «International», выполненное латинскими буквами.

    Глава 5.

    «Только вы, в нашей любимой стране, владеете тракторами, этими мощными машинами, которые будут работать для вас.… Но враги народа вынашивают заговор против наших любимых партии и правительства!», - прокричал комиссар. Он поднял обе руки к верху. И, словно по подсказке, зазвонили церковные колокола. Колокольный звон раздавался всё громче и громче. Толпа замерла в молчании. Все устремили свои взоры на церковь.
    Никто не знал, кто подал сигнал или отдал приказ. Но когда товарищ комиссар, указывая рукой на церковь, сказал, что колокольный набат специально спровоцирован врагами народа, чтобы саботировать его выступление, агитаторов словно прорвало. Всё пришло в движение. Радом с трактором чей-то голос прокричал: «Долой церковь!». Его подхватил другой голос, и это призыв стал раздаваться с разных концов площади.
    Неожиданно вокруг возникли плакаты, написанные белым на красном фоне, «Долой церковь!», «Да здравствует коллективное хозяйство!», «Да здравствует Коммунистическая партия!»,
    «Давай!», - гремел голос. «Давай!», - вторил ему другой.
    Крича «ура», словно солдаты перед рукопашным боем, толпа стихийно ринулась по направлению к церкви. Добежав до цели, они стали бросать камни, бутылки и палки, разбивая окна и двери.
    Перед церковной стеной появились длинные лестницы, и дюжина агитаторов быстро добралась до купола. Затем на крест набросили длинные верёвки. И, подбадриваемые криком, смехом и бранью, приезжие агитаторы дёргали за верёвки до тех пор, пока крест не упал, расплющив крышу. Затем сняли колокола и сломали купол.
    Одновременно с активностью на крыше другая группа приезжих агитаторов рыскала внутри церкви. Всё внутреннее убранство подверглось разрушению. То, что когда-то было прекрасной церковью, гордостью всего нашего села, за считанные минуты превратилось в руины.
    Жители оказались неспособными защитить место своего богослужения. Когда началось это безумие, некоторые из них стали расходиться по домам, но большинство застыло на месте, сняв шапки и читая молитвы.
    Мы поняли, что эта политическая оргия была тщательно спланирована и организована. Трактор был гвоздём программы, а партийный комиссар, без всяких сомнений, являлся командующим всей операцией. Теперь мы были уверены, что колокольный набат во время выступления комиссара тоже стал частью общего плана, и звонили в колокола сами пропагандисты. Мы осознали, что шаблонные фразы и нарисованные плакаты были заготовлены задолго до появления в нашем селе.
    Церковь, а точнее то, что от неё осталось, стала служить сельским клубом. Каждый вечер пропагандисты отплясывали на том месте, где раньше располагался церковный алтарь.
    Никто не знал, куда во время атаки на церковь, подевался наш батюшка. Это произошло воскресным утром, и ему следовало отстоять службу, но его в церкви не оказалось. Позже мы узнали, что он стал предательски сотрудничать с агитационной бригадой. Его звали Иван Бондарь.
    Бондарь обладал талантом пользоваться случаем и извлекать из всякой ситуации личную выгоду. Ещё в прошлом году он служил в церкви дьяконом. Он был высокого роста, имел приятную внешность и зычный голос. Он умел читать и писать, что позволяло считать его образованным человеком. Многие жители села верили, что со временем он мог бы стать хорошим приходским священником. Никто не сомневался, что и сам он лелеял мечту о собственном приходе, поскольку он стал отпускать бороду, а это являлось неотъемлемой чертой служителей Православной Церкви. Затем пришло время коллективизации, и правительство приступило к компании против церкви. Бондарь неожиданно исчез из села.
    По поводу его исчезновения было немало слухов. Кто-то считал, что его арестовали. Некоторые утверждали, что он, предчувствуя надвигающуюся опасность, вынужден был бежать и скрываться, оставив на селе семью. Но незадолго до прихода Агитационной бригады он вновь объявился в нашем селе. За время отсутствия он отпустил длинные волосы и претендовал на звание святого.
    Однажды субботним утром, когда наступила время утренней службы, никто иной, как Бондарь взошёл на алтарь. Без малейшего колебания он объявил, что теперь он является нашим настоящим приходским священником. Словно стараясь избежать расспросов и возмущений, он немедленно запел песнопение своим громким басом. Мы так никогда и не услышали никаких объяснений.
    В тот же день нам стало известно, что пропал наш бывший священник. Для нас навсегда осталось загадкой, что с ним случилось. Вероятнее всего предыдущей ночью он был увезён куда-то чекистами.
    Все эти события произошли до разрушения церкви. Некоторые старики, церковные служители, пытались докопаться до истины, но всё напрасно. Бондарь хранил молчание, новые представители власти – тоже. Вскоре некоторые старые служители церкви и наиболее неугомонные селяне стали исчезать. Затем по селу начали от одного к другому передаваться слухи, что новый батюшка на исповедях очень интересуется политическими взглядами каждого кающегося. Внезапно нас озарила догадка: новый «батюшка» являлся осведомителем и провокатором! То, что Бондарь остался цел и невредим после лютого нападения бригады приезжих агитаторов на церковь, только усилило наше подозрение. Никто не мог припомнить, что видел его в тот роковой день. Не было сомнений, что накануне развернувшихся событий он получил указания и предупреждения от своих новых хозяев.
    После того, как Агитационный отряд оставил позади себя наше село и руины церкви, Бондарь сбросил с себя маску. Теперь он открыто появлялся с коммунистами и представителями власти, разделяя их политику. Стало ясно, почему наш приходской священник не протестовал против разрушения церкви и не пытался восстановить церковную службу. Он старался быть там, где собирались товарищ Цейтлин и другие партийные работники. На каждом собрании он говорил, как один из представителей власти. Интересно отметить, что он продолжал отращивать свою прекрасную бороду и длинные волосы. На самом деле, он всё ещё выглядел как священник.
    Мы вскоре узнали, что товарищ Цейтлин и другие «товарищи», называли его Святой – товарищ Святой. С другой стороны, жители села придумали своё прозвище. Мы стали называть его Иудой – товарищем Иудой.


    Отряд провёл с нами около недели. Нам не разрешалось покидать пределы села, за исключением полевых работ. Вечерами мы должны были сидеть по домам и слушать речи агитаторов.
    В пятницу отряд тронулся в направлении ближайшей деревни, где слышался грохот орудий.
    Но нас не оставили в покое. Армия, а за ней и Агитационный отряд, продемонстрировали нам назначение партийной политики. Суть была ясной: партия и правительство приказали провести всеобщую коллективизацию, и приказ должен быть выполнен.
    Таким образом, мы оказались в ловушке, из которой не было выхода. Самыми грубыми методами крестьян загоняли в колхозы.
    Когда последняя колонна Агитационного отряда покинула сельскую площадь, мы думали, что на время нас оставят в покое. Мы были измученными, сбитыми с толку и оглохшими от шума. Всех сильно заботила коллективизация наших хозяйств. Лишённый земли, крестьянин терял свой материальный достаток и свободу. Всего лишь за несколько недель произошло столько неслыханных и устрашающих событий. Толпы людей наводнили наши дворы и поели наши съестные припасы, даже не спрашивая на это разрешения, а наша любимая церковь теперь стояла в развалинах. Мы были напуганы. Казалось, что надвигается что-то ужасное, и мы не видели спасения.
    В следующую субботу, последнюю субботу февраля, менее неделе после ухода Агитационного отряда, в наше село прибыли очередные незнакомцы. На это раз ими оказались сотрудники ГПУ, небольшой отряд внутренних войск и множество милиционеров. Везде, даже в самых глухих закоулках села, расхаживал патруль. Нас охватил ужас, кода мы увидели тяжёлую орудийную пушку, установленную на руинах церкви, и охраняемую тремя солдатами. Несколько пулемётов было расставлено вокруг площади.
    Мы сделали открытие, что нас надёжно охраняют. Караулы были выставлены на каждой дороге, ведущей из села. Они следили за всеми, кто проезжал через село. Эти караулы не только требовали предъявить документы, но и обыскивали личные вещи. Каждый человек был обязан дать детальный отчёт, куда и зачем он едет.
    Мы приняли грубость и беззаконие как должное. Нас не удивила бы вероятность быть арестованными без предъявления ордера или лишиться собственности. Мы уже привыкли к непомерным поборам и вымогательствам под разными предлогами. Но мы всё-таки не ожидали, что контроль станет простираться на ежедневные дела.
    Тем же субботним днём жители села были растревожены посланцами, бегающими от дома к дому и призывающих всех собраться на следующий день на митинге. Глава каждой семьи обязан присутствовать на площади. Иного выбора не было.
    Посреди площади стояла деревянная сцена, на которой агитаторы отплясывали неделю назад. Теперь она предназначалась для произнесения речей и сбора представителей власти. На сцене разместили портреты партийных и правительственных деятелей. А под портретами пестрели партийные призывы.
    Сцену окружали вооруженные часовые. Прямо на нас смотрело дуло орудия, установленное на руинах крепости. Вокруг площади прохаживались полностью вооружённые солдаты. И посреди площади, на сильном морозе стояли крестьяне, согнанные в кучу, молчаливые, но напряжённые.
    В назначенное время на платформу забрались представители власти. Школьники запели гимн. Учитель дирижировал ими, жестом призывая и крестьян присоединиться, но они хранили молчание.
    Как только затихли последние слова гимна, председатель сельского совета открыл митинг и представил районное начальство.
    На сцене стояли три комиссара. Один являлся комиссаром ГПУ, другой был комиссаром районной партийной организации (мы его уже встречали, когда он командовал Агитационным отрядом), и третий – комиссар МТС (Моторно-тракторной станции). На трибуне находились также и представители сельского начальства. «Тысячник», товарищ Цейтлин, Председатель сельсовета и руководители комнезёма и комсомола стояли плечом к плечу позади районных комиссаров.
    После вступления председатель сельсовета дал слово партийному комиссару. Товарищ комиссар начал свою речь со всей помпой типичного партийного оратора. Он выступил вперёд, откашлялся в кулак, отпил воды из стакана, услужливо поднесённым товарищем Цейтлиным, бросил равнодушный взгляд на толпящихся крестьян и начал.
    Это была типичная речь, которую мы не раз слышали из уст партийцев. Он процитировал всех отцов коммунизма и рассказал обо всех революциях, свершившихся со времён Адама и Евы. Он описал невыносимую жизнь крестьянства в буржуазных странах, и подчеркнул, как безжалостно они эксплуатировались «акулами капитализма».
    Затем, изменив тон, он заговорил о счастливой жизни в Советском Союзе. Рай существовал только в Советском Союзе, настоящий рай на земле.
    «Возможно ли, чтобы подобный митинг проводился где-нибудь ещё в мире, в какой-нибудь капиталистической стране?», – горестно спросил он. И сам же поспешно ответил: «Нет! И ещё раз нет! Там крестьяне не имеют такой свободы как вы. Они лишены этого права. Они даже не имеют возможности проводить подобные митинги…».
    Его риторическая истерия продолжалась. Несколько раз он повторялся. Только после того, как были упомянуты все части света и заклеймены «империалистические акулы», он закончил своё выступление, призвав крестьян вступить в колхоз. При этом он не забыл предупредить, что среди нас было много кулаков.
    «Кулаки – это наши враги! – прокричал он. – И мы должны уничтожить их как социальный класс. Этим акулам нет места среди миролюбивых рыб». Затем он описал кулаков как дьявольских пособников капиталистов, готовящих нанести удар по Советской власти.
    «Долой их всех! – заорал он. – Долой каждого кулака! Долой каждого члена кулацкой семьи!».
    После того, как он выкрикнул эти лозунги, все стоявшие на трибуне, солдаты, милиционеры и дети громко захлопали.
    Но крестьяне только молча переглядывались и не аплодировали. Хлопанье в ладоши в знак согласия и воодушевления стало новомодной городской традицией, но мы, крестьяне, воздержались от такого проявления энтузиазма.
    Видя такую реакцию, представители власти замешкались, но ситуацию спас комиссар ГПУ. Как только стихли аплодисменты, он вышел вперёд и занял место предыдущего оратора. Он говорил простым и ясным языком.
    «Товарищи! – начал он, глядя поверх крестьян ледяным взором. – Товарищи! Так приятно было выслушать замечательную и правдивую речь нашего дорогого товарища комиссара. Но ужасно видеть, что высоко патриотичные слова нашего уважаемого комиссара игнорируются и бойкотируются врагами народа».
    Крестьяне с чувством надвигающейся беды тревожно переглядывались друг с другом. Комиссар, выдержав паузу, продолжал: «Происходящее сейчас является лучшим подтверждением присутствия среди собравшихся врагов народа. Товарищ комиссар говорил от имени и по поручению наших любимых Коммунистической партии и народного правительства. Он говорил от имени всеми нами любимого вождя, товарища…». Гром аплодисментов прервал его выступление. Он замолчал. Аплодисменты продолжали усиливаться. На этот раз крестьяне энергично захлопали. Они очень хорошо его поняли. Как только всё стихло, комиссар продолжил: «Товарищи! Слова предыдущего оратора – это слова партии…». Кто-то опять начал аплодировать, но комиссар не обратил на это внимания и стал говорить дальше: «Но, товарищи, вы встретили эти слова молчанием, а, значит – с оппозицией». Он выдержал паузу.
    «Для меня, как комиссара ГПУ, это означает, что среди вас находятся враги народа – кулаки – эти капиталистические элементы, которые не сочувствуют сказанным словам. Они желают видеть товарища комиссара вздёрнутым на верёвке, а не поддерживать его речь радостными аплодисментами».
    Оценивая эффект произнесённых слов на слушателей, он остановился на несколько минут, оглядывая собравшихся. Затем стал угрожать, говоря сквозь зубы: «Мы возьмём быка за рога. Я вынужден предупредить вас, что даже самое незначительное сопротивление нашим любимым партии и народному правительству будет безжалостно подавлено. Мы раздавим вас как мерзкого червяка!».
    Этими словами он закончил своё выступление. Громкие аплодисменты разнеслись по площади. Крестьяне, виновато оглядываясь вокруг себя, быстро били в ладоши, и вдруг всё стихло.
    Крестьяне смотрели на платформу. Прямо перед ними, на развалинах церкви, они увидели направленный в их сторону пулемёт. Вокруг площади в полной боевой готовности стояли солдаты.
    Тишина была нарушена председателем сельсовета, объявившим следующего оратора. Один за другим выступили все собравшиеся на платформе. В их числе оказались даже несколько крестьян, большинство из которых являлись хорошо известными членами комнезёма и активными сторонниками коммунистического режима у нас на селе.
    Но мы уже не слушали. Мы механически хлопали в ладоши после каждой произнесённой речи, уже не вникая в суть сказанного. Представители власти ясно дали понять, что жители села должны стать колхозниками, иначе их ждала ссылка в Сибирь. Они говорили об уничтожении кулака так, как будто речь шла о сельскохозяйственном паразите или заразном животном. Они утверждали, что мы тоже должны принять участие в их ликвидации. Нас не учили, как это делать, но нам дали понять, что все средства будут хороши.
    Хотя в то время я и был ещё мальчишкой, но после каждого выступления я задавался вопросами. Кто такие кулаки? Кого можно считать кулаками? Я спрашивал сам себя: принадлежит ли наш сосед к кулакам? А моя собственная семья и родственники? Мы тоже кулаки?
    Кто-то прокричал: «Что значит кулак?». Партийный комиссар ответил: «Кулак – это эксплуататор бедняков. Это пережиток прошлого, и поэтому они подлежат уничтожению. Кулаками считаются и те, кто не принимает политику партии и правительства. Их тоже следует уничтожить». Такое объяснение позволяло любого заклеймить кулаком.
    В то время как зимнее солнце садилось за церковными руинами, товарищ Цейтлин внёс предложение послать от имени жителей села телеграмму в Центральный Комитет Коммунистической партии и Советскому правительству с выражением глубокой признательности за процветающую и счастливую жизнь жителей советской деревни, и в частности – за внедрение коллективного хозяйства. Как и на собрании Сотни здесь поднялся только один вопрос: «Кто против?». Поскольку никто не решился высказаться против, телеграмму одобрили единодушно.
    Когда аплодисменты закончились, ведущий собрание зачитал неизбежное итоговое решение. Оно гласило, что крестьяне счастливы вступить в колхоз, и что они обещают партии и правительству коллективизацию села к Первомайским праздникам. И опять, поскольку никто не возражал, резолюция собрания была принята, и митинг окончен.


    Глава 6.

    Иван Хижняк был председателем хлебозаготовительной комиссии первой Сотни. Когда-то он жил по соседству с нами. Товарищу Хижняку было около сорока лет, он имел крепкое телосложение, был небольшого роста и почти не владел грамотой. Лицо, покрытое глубокими морщинами; густые, вечно грязные светлые волосы и холодные, тускло-зелёные глаза, полуприкрытые тяжёлыми веками, и колючие ресницы придавали ему сходство со свиньёй.
    Таким был человек, стоявший во главе хлебозаготовительной комиссии нашей Сотни. Его физическая непривлекательность соответствовала уровню его ума и морали. Он был грубым, невежественным и озлобленным. А его манера разговора отличалась высокомерием и вульгарностью, он мог к месту вставить шаблонные фразы. Иногда он старался говорить на городской манер, которому нахватался где-то за время своего отсутствия, но и тогда его речь пестрела грязными ругательствами.
    Когда началась Октябрьская революция, товарищ Хижняк оказался единственным коммунистом в нашем селе. Во время революции, как председатель Комитета Бедноты, он стал одним из самых активных и энергичных организаторов революционного местного управления. После революции он остался ярым сторонником коммунистической политики на селе. На самом деле, он приобрёл большую власть, и поэтому жестоко и бессердечно расправился со многими видными селянами.
    Вскоре после революции, когда в очередной раз политика коммунистов круто изменилась, он исчез из села, что вызвало недоумение. Никто не знал, куда он уехал и чем занимался. Его стали забывать, но с началом коллективизации Хижняк снова появился на селе.
    При организации хлебозаготовительной комиссии нашей Сотни товарищ Цейтлин и его партийные помощники, казалось, нарочно подбирали наиболее дегенеративные элементы на селе. Ярким примером этому служил Хижняк. Правда, среди членов комиссии были честные и трудолюбивые крестьяне, которых мы все знали и уважали, но основу комиссии составили личности с садистскими наклонностями. Помимо товарища Хижняка, одним из членов этой комиссии, которого я знал, стал страшный Василий Хоменко, заслуживший своими жестокостью и бессердечностью дурную репутацию в нашем селе.
    Другие члены комиссии не были так известны, как Хижняк и Хоменко, тем не мене, они принадлежали к категории людей, способных сделать нашу жизнь несносной.
    Иван Бондарь, «товарищ Иуда», тоже вошёл в состав комиссии. Он присоединился к нашей Сотне несколько дней спустя после разрушения церкви. Поскольку наша Сотня числилась под номером «Один», сельское начальство хотело её сделать образцом для других Сотен. По этой причине они привлекли наиболее доверенных лиц. И товарищ Иуда быстро нашёл общий язык с товарищами Хижняком и Хоменко.
    Представителям партии и правительства были даны практически неограниченные полномочия. Их способности оценивались по количеству изъятых у крестьян продуктов и числу крестьян, загнанных ими в колхоз за кротчайшее время. Для выполнения своих задач они не брезговали никакими методами. Девизом дня стали коммунистические афоризмы, что цель оправдывает средства, и что победитель всегда прав.
    На Украине есть поговорка, что пан не так жесток, как если бы на его месте оказался холоп. Товарища Хижняка и его сподручных власть совсем опьянила. Никогда раньше мы не сталкивались с подобными хамством и грубостью. Казалось, их произволу и тщеславию не было предела. Деятельность комиссии тщательно планировалась и координировалась. Товарищ Хижняк, агитатор и ещё несколько комитетчиков заседали в суде штаба нашей Сотни. Они вызывали тех крестьян, которые казались им упрямыми или подозрительными, и «работали» с ними индивидуально. А товарищи Хоменко и Иуда с оставшимися управленцами Сотни тоже индивидуально проводили работу среди Десяток и Пятёрок. Однако основной упор они делали на проведении собраний членов своих подразделений. Нам приходилось присутствовать на том или ином собрании практически каждый день, включая воскресенья. Воскресные собрания обычно начинались рано утром и растягивались на весь день.
    Руководители нашей Сотни, так же как и другие, использовали в отношении нас строго заведённые методы. Один из них они сами называли «первопроходцы». Крестьянин вызывался для выяснения, почему он не вступает в колхоз. Вопрос повторялся снова и снова. При этом крестьянину напоминали, что только «враги народа» противостоят политике партии по проведению коллективизации. Наконец, ему давали карандаш, чтобы он подписал заявление и, таким образом, избежал бы проблем. Некоторые подписывали, но большинство под различными предлогами отказывалось.
    В последнем случае и применялся метод «первопроходцы». Начальство велело крестьянину передать какое-нибудь послание другой Сотне, скажем, Второй Сотне. Поскольку никто не решался отказаться выполнить такое поручение, крестьянину ничего не оставалось, как идти через всё село. Когда он прибывал на место, то обнаруживал, что там его уже ждали. Немедленно начиналось новое следствие на ту же тему. Опять ему приходилось объяснять, почему он не вступает в колхоз, и снова ему советовали сделать немедленно этот шаг. Если он ещё всё сопротивлялся, его отсылали в другую Сотню, и всё начиналось с самого начала. После посещения последней Сотни, его направляли в сельсовет, где заседал товарищ Цейтлин. Здесь опять он подвергался длительному и замысловатому допросу.
    Стояла зима, и было очень холодно. Все дороги и тропинки в селе занесло снегом. Несчастному приходилось всю ночь напролёт бродить по селу, оставляя за собой следы в глубоком снегу. Отсюда и возникло название «первопроходцы». Этот метод применялся представителями власти по явно составленному заранее графику. Каждую ночь около пяти крестьян нашей Сотни и примерно сорок человек других Сотен бороздили село. Можете себе представить эту картину: около сорока жалких крестьян, продрогших от мороза и падающих от усталости, медленно пробирались сквозь темноту, по пояс проваливаясь в глубокий снег?
    На рассвете он возвращался домой только для того, чтобы получить новую повестку от руководителей Сотни явиться на следующую ночь. Программа следующей ночи отличалась от предыдущей. Сначала ему приходилось несколько часов ждать своей очереди, а потом он подвергался прежнему допросу. Не передумал ли он? Согласен ли вступить в колхоз сейчас? Некоторые соглашались, но большинство по-прежнему отвечало «нет». Как и прежде, крестьяне старались привести разные отговорки, но на этот раз их не желали слушать, ссылаясь на отсутствие времени. Ему предлагалось немного обождать, но не в избе, поскольку в ней набилось много народа, а в сарае: там почти свободно. Действительно, там было «только» пять или шесть других крестьян, и несчастная жертва внезапно оказывалась запертой в промёрзшем сарае.
    Этот метод давления назывался «охлаждением». Продрогшим, униженным и измождённым от недосыпания и домогательств крестьянам приходилась ждать часами. В холодной темноте сарая многие начали понимать безнадёжность своих сопротивлений.
    Проходили часы, и представители власти требовали к себе крестьян, одни за одним, и снова предлагали подписать заявление в колхоз. Большинство по-прежнему отказывалось. Поэтому поодиночке (им не разрешалось ходить группой) их снова отправляли «протаптывать тропинки». Это процедура повторялась день за днём, пока человек, окончательно выбившийся из сил и подавленный духом, не подчинился требованию властей. Тогда уже другой житель села занимал «своё» место в сарае и протаптывал тропинки в снегу.
    Члены других Сотен подвергались издевательствам иного рода. Так однажды мы прослышали о событии, произошедшем во Второй Сотне. Партийцы Второй Сотни вызвали на «социалистическое соревнование» по ускоренному вовлечению в колхоз Седьмую Сотню. Во время собрания, на котором крестьяне по-прежнему противились вступлению в колхоз, председатель Сотни велел затопить печь. Затем он приказал закрыть в печи заслонку, и, поставив на дверях стражу, покинул помещение. Спустя некоторое время, несколько крестьян от угарного газа повалились на пол в полуобморочном состоянии. В конце концов, кто-то догадался разбить окно.
    Не знаю, выиграл ли этот председатель соцсоревнование. Но человек, разбивший стекло, позже был привлечён к народному суду за «вмешательство в работу официальных лиц» и за «порчу социалистической собственности». Его сослали в лагерь на десять лет, и с тех пор мы о нём ничего не слышали.
    Вечерние и воскресные собрания были для нас чрезвычайно унизительными и мучительными. Несомненно, они готовились не столько для политического и идеологического промывания мозгов, сколько для того, чтобы сломить крестьянский дух независимости. Собрания проводились под партийным руководством в сторону коллективизации, и партийные работники «разъяснили» задачи, поставленные перед колхозами. Партийная пропаганда называла подобные собрания «привлечением масс в социалистическом управлении государством».
    Этим собраниям отводилась решающая роль в привлечении крестьян в колхозы. Обычно собрание открывалось длинной речью о методах коллективизации. Затем следовали краткие выступления, после чего отводилось время для вопросов и ответов. После этого председательствующий объявлял дебаты открытыми. Конечно, эти дебаты не выходили за рамки коротких выступлений представителей власти и активистов, а жители села не принимали в них никакого участия. У нас не было иного выбора, как слушать до отупения.
    Наконец, председательствующий переходил к следующему вопросу. Это касалось «социалистического соревнования» за предыдущую неделю. Каждый взрослый был вынужден принимать участие в соревновании по ускорению коллективизации.
    Наше село соревновалось с соседней деревней. Наша Сотня вызвала на соревнование Восьмую Сотню и соответствующую Сотню соседней деревни. Все руководители соревновались друг с другом, и предполагалось, что все сельские жители соревновались между собой.
    Председатель собрания оглашал результаты соревнования. Несмотря на «достижения», руководство никогда не было удовлетворено. Поэтому на нас сыпались обвинения, неудовольствие и угрозы. Они стремились к стопроцентному показателю.
    Затем председатель собрания вызывал главу Сотни с отчётом о состоянии соревнования с другими Сотнями. Если случалось, что наша Сотня лидировала, то появлялся шанс скоро уйти домой. Но, если мы были в числе отстающих, то должны были приготовиться прослушать длинную лекцию о важности «социалистического соревнования».
    Соревнования между Десятками и Пятёрками так же подвергались тщательному анализу. Победителей, сумевших на прошедшей неделе привлечь в колхоз наибольшее число крестьян, ждал торжественный марш, звание Ударников труда и благодарность начальства. Отстававших заносили в «чёрные списки». Занимавшие промежуточную позицию могли рассчитывать увидеть свои имена на картинках с черепахами и крокодилами. Черепахи олицетворяли медлительность, а крокодилы – ошибочность. Самым позорным считалось быть «крокодилом». Их расценивали как врагов коммунистического порядка или, что было ещё хуже, саботажников. Обычно таких людей переводили в другие подразделения внутри Сотни или выводили в другую Сотню, и обязательно предупреждали, что в случае повторения невыполнения плана последует арест и тяжёлое наказание.
    Покончив с итогами соревнований между подразделениями, переходили к отчётам об индивидуальных соревнованиях. Прежде всего, заслушивали отчёты руководителей. Каждый из них был вынужден придерживаться следующей схемы: сначала они шаблонными фразами превозносили преимущества колхозной системы, затем торжественно обещали «дорогим партии и правительству» к следующему воскресенью привлечь в колхоз такое-то число крестьян. После чего выступавший бросал вызов товарищу такому-то. «Товарищ такой-то» не имел другого выбора, как принять вызов, и начиналась цепная реакция.
    Соревнование среди жителей села имело свои особенности. Всю неделю начальство «обрабатывало» нескольких крестьян. На воскресном собрании такой крестьянин заученно поднимался с места и монотонно произносил вызубренные слова о том, как он счастлив, вступив в колхоз. После этого он призывал кого-нибудь из крестьян последовать его примеру.
    На воскресных собраниях инициаторы соревнований и их соперники обязаны были отчитаться об итогах за неделю. Начальству приходилось рапортовать, сколько крестьян привлечено в колхоз за период с предыдущего воскресного собрания. Те, кто демонстрировали хорошие показатели, всячески расхваливались. В противном случае выносился выговор, и их предупреждали о необходимости к следующему воскресенью улучшить результаты, иначе последует наказание.
    Затем заслушивали крестьян. Инициатора соревнования оставляли в покое, но тот, кого вызвали соревноваться, немедленно обязан был принять или отклонить вызов. Если он не соглашался, то должен сейчас же дать разъяснения, почему нет. Если принимал вызов, то почему он ещё не внесён в список преданных советских граждан, например, колхозников? Для честного крестьянина это был болезненный момент, потому что он не мог себе позволить просто отказаться и послать к чёрту всё начальство вместе с их колхозом, что, бесспорно, он бы сделал при других обстоятельствах. Ему только оставалось промямлить: «Я ещё не готов». Конечно, такой ответ вызывал новый поток угроз и увещеваний.
    Покончив с отчётами по соревнованию, собрание переходило к следующему вопросу повестки дня: индивидуальным рапортам. Каждый член нашей сотни вызывался собранием и давал ответы на вопросы, почему он ещё не вступил в колхоз, и как скоро он собирается это сделать.
    Эти собрания обычно растягивались на всю ночь, а в воскресенье занимали весь день. Голодные и замученные жители села безропотно слушали и отвечали на многочисленные вопросы, но твёрдо стояли на своей позиции. Ничто не могло заставить их сдвинуться с этой позиции. По крайней мере, так они сами думали.
    Но и коммунисты не были настроены сдавать свои позиции. Они вели настоящую войну и прекрасно осознавали, что там, где одна тактика терпит поражение, можно применить другую. Так и произошло.
    В конце февраля - начале марта 1930 года представители власти, оценив ситуацию, перераспределили свои силы, задумывая новую тактику нападения, завершившуюся мощным ударом.
    Однажды в воскресенье мы узнали, что за исключением товарищей Хижняка, Хоменко и Иуды, сняты с должностей все руководители подразделений (Сотни, Десяток и Пятёрок). Те руководители, чьи подчинённые не были признаны на собрании в числе лидеров, переводились на работу в соседние деревни. Одновременно из близлежащих деревень и городов к нам прибыли новые должностные лица. Попав в незнакомые условия, они проявили большую агрессивность.
    Примерно в это же время местные партийные стратеги внедрили новую тактику, которую мы прозвали «собаки грызут друг друга». Тем крестьянам, кого раньше заклеймили кулаками и подвергли гонениям теми или иными способами, и которые продолжали проживать в нашем селе, было возвращено доброе имя, и местное партийное начальство вовлекало их в свою активную работу. Эта тактика даже превзошла все ожидания представителей власти. Крестьянам внушили, что они заслуживают расстрела, но теперь им давалась возможность загладить свою вину. Поэтому они должны помочь партии и правительству в проведении всеобщей коллективизации. Конечно, если они смогут доказать своё рвение, их тоже примут в колхоз. И так называемые «кулаки» стали самыми преданными активистами, и в стремление продемонстрировать свою преданность они превратились в безжалостных исполнителей партийной политики.
    Более того, поскольку сами они были крестьянами, то, прекрасно зная крестьянскую психологию своих односельчан, они нашли самые удачные способы и средства по воздействию на крестьянскую массу в соответствии с коммунистическими политикой и требованиями.


    Глава 7.


    Я плохо помню своего отца, поскольку, когда он умер в 1919 году, мне было всего три года. Но мне запомнились его похороны. Рядом с его гробом стоял красноармеец. На нём была красная шапка, а в руках он держал огромную винтовку со штыком. Охранник застыл как истукан, словно гранитная статуя, глядя прямо перед собой в пустое пространство. Позже мне рассказали, что если кто-то пытался приблизиться к гробу и поднять крышку, то в охранник приходил в движение, перегораживал путь винтовкой и с угрозой произносил иностранные слова. Мой брат сказал, что этот и другие красноармейцы вообще не разговаривали ни на украинском, ни на русском языке.
    В тот день много незнакомых людей было вокруг нашего дома. Я помню, что они были вооружены и в красных шапках и форме, и что они приехали верхом.
    Тело моего отца лежало на скамье под иконами в восточном углу избы. Я помню, как мы, его дети – мой шестилетний брат, мой младший брат и сам я – были подведены к гробу, чтобы с ним проститься. Хотя я не мог видеть своего отца, поскольку гроб был закрыт, мне велели попрощаться и поцеловать его. Кто-то поднял меня, и я запомнил, как мои губы коснулись того места на крышке гроба, под которым должно было находиться лицо отца. Я так же помню, что моя мама и другие люди – родственники и соседи – причитали и горевали. Но я не плакал. Эти незнакомые люди в красных шапках, форме, при оружии и на лошадях заинтересовали меня намного больше, чем умерший отец.
    Со временем, по мере того, как я становился старше, эта сцена неоднократно всплывала в памяти, возбуждая любопытство. Мне хотелось узнать, что же происходило в тот день, но мама всегда старалась избегать моих вопросов. Они говорила, что отец умер, но она никогда не рассказывала, как он умер.
    Так продолжалось до одного вечера, когда мы вернулись с очередного митинга домой, на котором кулаки были объявлены «врагами народа», и мама решила рассказать нам правду.
    Хозяйство нашего отца едва ли было достаточно крупным, чтобы прокормить большую семью и выплачивать постоянно увеличивающиеся налоги. Ему принадлежало только около шести гектаров пашни. В хозяйстве имелись одна лошадь, одна корова, несколько свиней и немного домашней птицы. Он никогда не нанимал батраков, потому что в них не было необходимости. Он всё делал сам, и ему это нравилось. Иногда он сам нанимался к другим крестьянам или уходил осенью и зимой на заработки в город.
    Тем не менее, в его хозяйстве царил полный порядок. Выросший на вековых традициях деревенского люда, он стал трудолюбивым и энергичным крестьянином. Его маленькое хозяйство служило образцом для многих наших соседей. Он так успешно вёл своё хозяйство, что оказался способным даже продавать излишки некоторых сортов свежих фруктов и овощей на рынках соседних селений.
    Отработав всю неделю у себя в хозяйстве, в воскресенье он нагружал телегу различными сельскохозяйственными продуктами и отправлялся на рынок. Таким образом, путём жесткой экономии и изнурительного труда, ему удалось скопить достаточно денег, чтобы выстроить дом и необходимые пристройки, свидетельствующие о его некотором достатке. Вместе с тем, изменилось и его социальное положение. Он стал одним из наиболее уважаемых жителей села, и поэтому был избран сельским главой незадолго до Коммунистической революции. Эта позиция была почётной, поскольку он не получал жалованья от государства, но она стоила ему жизни.
    Однажды в 1919 году, спустя несколько дней после очередной оккупации Украины коммунистами, мой отец был арестован и посажен в тюрьму. Его обвинили в пособничестве старому режиму, привесили ярлыки «эксплуататор бедноты» и «буржуй».
    Всё это произошло так быстро и неожиданно, что мама скорее была удивлена, чем напугана. Она знала, что никто не вправе причинить её мужу вреда, хорошему человеку, верующему и честному, который всю жизнь трудился и всегда был готов оказать помощь другим. Моя мама была уверена, что судьи скоро разберутся и поймут, что он за человек, и освободят его.
    Но этого не случилось. На следующий день, когда она отправилась навестить отца, её объявили, что он уже мёртв. Глубоко скорбя, она, тем не менее, прежде всего, подумала, как добиться выдачи из тюрьмы тела отца и организовать похороны. Её удалось всё это проделать. По непонятным причинам, тюремщики разрешили взять тело домой, но при строгом условии, что оно не будет выставлено на всеобщее обозрение. Гроб должен был оставаться всё время закрытым.
    У мамы не было другого выбора. Тело было перевезено домой в сопровождении небольшого отряда красноармейцев.
    Пока мама рассказывала всё это, она оставалась, как обычно, спокойной и сдержанной. Она вообще была необычным человеком, и я редко видел её плачущей. В те ужасные годы, оставшись одна после смерти отца, она работала в поле, пахала землю и убирала урожай. Она ходила за домашними животными, управлялась с хозяйством и с любовью заботилась о нас. За все эти годы мы не слышали от неё жалоб. Наоборот, она казалась счастливой и весёлой. Она убеждала нас расти честными и хорошо учиться. Вместе с нами она смеялась и читала молитвы, но, оставшись наедине с собой, становилась грустной и меланхоличной.
    Со смертью моего отца моя мама стала бояться каждого шага. Её охватывал страх, что в любой момент её могут провозгласить женой «ликвидированного врага народа», и дети останутся сиротами.
    Одиннадцать лет она жила под этим страхом, всегда осмотрительно взвешивая каждое своё слово. Все эти годы она должна была ублажать многих людей, чтобы не давать повода к пересудам или избегать трений, которые могли бы закончиться обвинениями против неё. На самом деле, она жила в отрезанном и полным опасностей мире.
    Мама предпочла бы вовсе не рассказывать нам эту историю, потому что ей не хотелось, чтобы мы росли обозлёнными из-за убийства нашего отца. Она твердо верила, что в тюрьме он подвёргся жестоким пыткам и был убит. Её сдержанность исчезла только после того собрания, на котором провозгласили ликвидацию кулаков как «врагов народа». Она почувствовала приближение конца и посчитала, что мы достаточно выросли, чтобы узнать правду.

    После того, как мы несколько оправились от шока, связанным с историей смерти нашего отца, мы продолжали сидеть за столом и разговаривать о недавних сельских событиях. Только около полуночи мы отправились спать. Как только мы затушили свет, послышались громовые удары в нашу дверь. Стук не прекращался, а чей-то незнакомый голос требовал отпереть дверь. «Хлебозаготовительная комиссия!» - раздалось снаружи. Мы уже знали о знаменитых деяниях этой комиссии и поторопились выполнить требование. Но до того как мы смогли это сделать, раздался грохот: незнакомые люди ввалились в наш дом.
    Было темно, и мама стала зажигать керосиновую лампу.
    «Неожиданность – моя слабость! Ха-ха-ха, - раздался голос, который до этого велел нам открывать дверь. – Как я рад вас видеть! Как дела? Ха-ха-ха…». Это был товарищ Хижняк.
    Когда мама зажгла лампу, мы увидели напротив четырёх мужчин, двух женщин и мальчика-курьера. Один из мужчин держал наготове ружьё, словно ожидал, что из-под кровати выбежит заяц. Всех этих людей мы хорошо знали.
    Товарищ Хижняк был пьян, и его губы и челюсти двигались с трудом. Он не мог стоять прямо. Мы испугались, и инстинктивно мой старший брат и я подвинулись ближе к маме.
    - Здравствуйте, товарищи, - произнесла мама дрожащим голосом.
    Товарищ Хижняк сделал шаг в её сторону.
    - Много воды утекло с момента нашей последней встречи, - выпалили он. – Но как приятно встретиться ночью, а?
    - Рада видеть вас, товарищи, - продолжала мама, сохраняя выдержку и уверенность. – Чем могу служить? Пожалуйста, садитесь.
    Лампа горела в восточном углу избы. По крестьянской традиции этот угол считался святым местом: здесь висели иконы. С потолка свешивалась лампадка, как символ вечно живого света. На одной из икон лежали кусочки благословенного хлеба в качестве знака божьей милости. Мы встретили товарища Хижняка и его попутчиков в этом углу. Мой брат Сережа стоял слева от мамы, а я – справа.
    Казалось, товарищ Хижняк не расслышал, что сказала мама. Он протянул руки, пытаясь обнять её. Она отступила назад, а он обхватил её самым бесстыдным образом. Со всей силой она отвесила ему пощёчину.
    «Отстань от меня, свинья!», - крикнула она.
    Немедленно товарищ Хижняк схватился за свой наган. Я быстро прыгнул перед мамой, а Сережка вцепился в Хижняка. Раздался выстрел. Пуля попала в икону, и посыпались осколки стекла.
    Выстрел оказался настолько неожиданным, что все замерли, словно парализованные. Одна из женщин, взглянув на разбитую икону, заплакала. Мой младший брат закричал во весь голос. Я старался успокоить маму, в то время как Серёжка боролся с товарищем Хижняком, который намеревался выстрелить опять. Товарищ Иуда, вероятно, тоже пьяный, упал на колени и что-то промямлил, как если бы он молился.
    Затем самый пожилой член комиссии прокричал: «Прекратите! Мы пришли сюда по делу!».
    Товарищ Хижняк перестал бороться с моим братом и положил наган в кобуру. После этого он обернулся к пожилому крестьянину: «Пусть лошади думают, у них большие головы, - прошипел он, понижая голос – «О каком деле ты тут толкуешь?». При этом он вплотную приблизился к старику и презрительно уставился на него. «Дело – это я! – вдруг заорал он. – Тебе понятно? Дело – это я! А ни кто-нибудь! Запомни это своей тупой, грязной, вшивой старой головой!».
    Старик замешкался. Он хотел что-то сказать, но всё было напрасно. Товарищ Хижняк продолжал, на этот раз, говоря сквозь зубы.
    - Вы посмотрите на него, - показывая на старика пальцем. – Он пришёл сюда по делу! Смех, да и только!
    Затем он снова повысил голос:
    - Я повторяю: это моё дело! Я – представитель нашей любимой партии и правительства! Я…
    - Но я только хотел…, - начал, было, старик.
    - Заткнись! – перебил его товарищ Хижняк.
    И после короткой паузы он угрожающе добавил:
    - Рано или поздно я посчитаюсь с тобой.
    Товарищ Хижняк состоял членом Коммунистической партии и являлся председателем комиссии Сотни. Внутри нашей Сотни он обладал всей полнотой власти. Выступить против него означало выступить против партии и правительства. Никто, за исключением вышестоящих товарищей, не мог пресекать его действия. Крича громче и громче, он угрожал, что застрелит каждого, кто посмеет выступить против коммунистической партии и правительства.
    Потом он обернулся к моему брату Серёжке: «А ты сильный парень! Ты очень сильный парень. Наша любимая родина очень нуждается в таких сильных ребятах как ты. Как нам везёт, что у нас такое сильное подрастающее поколение». Затем он повернулся к мужчине с ружьём и жестом приказал тому приблизиться. И снова, обернувшись к брату, продолжил в том же тоне: «От имени нашей любимой Коммунистической партии и нашего народного правительства я объявляю тебя под арестом за нападение на должностное лицо, представляющее партию и правительство, при исполнении служебных обязанностей». После этого он приказал человеку с ружьём увести моего брата.
    Мама не могла сдержать своего отчаяния. Плача, она старалась удержать Серёжу обеими руками, но не в состоянии справиться с четырьмя мужчинами, она потеряла сознание. Когда она очнулась, Серёжку уже увели.
    Спустя несколько минут, словно ничего не произошло, Хижняк продолжал «своё» дело.
    - Ну, хорошо, - начал он. – Как вы уже знаете, мы пришли сюда по серьёзному делу. Да, по делу, как сказал наш товарищ.
    И он насмешливо посмотрел на старого крестьянина.
    - Действительно, дело очень серьёзное.
    Мама поднялась на ноги и зачесала назад волосы.
    - Прежде чем вы переёдёте к вашему делу, какое бы оно не было, я требую предъявить ордер на арест моего сына, - произнесла она спокойным и твёрдым голосом.
    Мы все стояли в изумлении.
    - Я всего лишь беззащитная вдова, - продолжила она. – Со мной вы можете делать всё, что угодно, поскольку у меня нет сил защищаться. Но до тех пор, пока я жива, я протестую против вашего вторжения в мой дом.
    Это было неслыханно. Наказанием за сказанные слова служили пожизненное заключение или смерть. Никто даже не помышлял требовать от властей предъявления ордера на арест или обыск.
    Мамино требование вызвало истерический смех товарища Хижняка и его сподручных. Затем он подошёл к ней.
    - Послушай, сестрица, не пытайся напугать меня. Меня никто не может запугать. Мне приходилось бывать в таких переделках…
    Когда мама попыталась что-то возразить, он перебил её. Он дал понять, что знает, что произошло с её мужем, и что совсем несложно будет проделать то же самое и с ней.
    - Я понимаю, что вы имеете в виду, - сказала мама, не меняя тона. – Тем не менее, как гражданка своей страны, я требую справедливости.
    - А теперь, - он наставил на нас свой пистолет. – А теперь, самая лояльная и патриотичная гражданка, вы арестованы. И ты тоже!
    Он навёл пистолет на меня и рассмеялся. Нам приказали повернуться лицом к стене и так стоять.
    Комиссия начала выполнять своё дело, что-то выискивая. Товарищ Хижняк, всё ещё поигрывая своим наганом, казалось, целиком наслаждался «своим делом». Он даже заглянул в печь.
    После завершения обыска в кладовой, товарищ Хижняк вошёл в комнату, где мама хранила свою одежду и ценности в запертом сундуке. Мы вскоре услышали выстрел.
    Мама и я вбежали в комнату. Товарищ Хижняк открывал сундук. Не утруждая себя поисками ключа, он выстрелом разнёс замок. Миколашенька, мой младший брат плакал, забившись в угол.
    Как только мы с мамой появились на пороге, Хижняк поднял свой наган и выстрелил у нас над головами. «Оставайтесь на местах!», - приказал он. Мы отошли, и он захлопнул дверь.
    Через некоторое время товарищ Хижняк вышел из комнаты. В одной руке он держал книгу, а в другой – ценности, если только так можно назвать сентиментальные вещицы деревенской женщины. Это была память мамы о её девичьих годах.
    - Ну, товарищ гражданка, потрудитесь объяснить, что всё это значит?
    Мама ответила:
    - Книга – это Библия, а всё остальное вы сами видите.
    - От кого ты это всё прячешь? Как к тебе попали эти вещи?
    - Вы прекрасно знаете, что это мои вещи!
    Напрасно мама старалась объяснить ему, что Библию она не прятала, а всё остальное хранилось у неё долгое время, ещё до революции, и что в собственном доме у неё не было необходимости что-то прятать.
    - Библия, - сказал Хижняк. – Спрятана с целью пропаганды религии, а ценности принадлежат не тебе, а твоим свёкру и свекрови. Кулак всегда останется кулаком, - добавил он многозначительно.
    После этого он пояснил, что три моих дяди объявлены кулаками и арестованы. Завтра их увезут из села, а имущество будет конфисковано. «Делом» являлось обнаружение у нас в доме вещей, которые мои дядья могли бы спрятать. После завершения обыска комиссия удалилась.
    Сбитые с толку и напуганные, нашей единственной мыслью были Серёжа и мои три дяди.


    Глава 8.


    Новость об аресте моих дядьёв оказалась сильным потрясением. Со дня смерти отца они являлись нашей опорой и защитой. Они всегда помогали нам материально и проявляли искреннюю заботу о нашем благополучии. Теперь на селе говорили, что их увезут куда-то далеко на север. Мы никак не могли взять в толк, почему самые работящие, всегда готовые прийти на помощь и честные жители села должны подвергаться таким гонениям.
    Все три брата были крестьянами. Они обрабатывали свои пашни размером от шести до восьми гектаров, успевая при этом управляться с домашним хозяйством. Один из них, Гаврила, оказался более преуспевающим и сильно выделялся среди жителей села. Крыша его дома была покрыта жестью, что считалось признаком благополучия. Ему принадлежало несколько небольших подручных строений и хорошо ухоженный сад. Всё это вместе создавало впечатление, что он был богатым человеком. На самом деле, в отличие от многих своих односельчан, он отличался большой работоспособностью и трудолюбием. После сбора урожая он обычно трудился на железной дороге или нанимался на дорожные работы, чтобы обеспечить самым необходимым свою семью.
    Мои два других дяди тоже были обычными крестьянами. Каждый из них владел простой хатой с соломенной крышей и хлевом. Они сами и их дети ходили босыми, питались хлебом и картошкой и иногда сидели в темноте, потому что не имели возможности купить керосин для лампы. У них не было необходимости и средств для того, чтобы нанимать себе работников.
    Несмотря на очевидные признаки бедности, мои три дяди были объявлены кулаками и высланы из села. Поэтому наш дом и подвергся обыску, рассматривалась и прощупывалась каждую мелочь, вплоть до клочков бумаги и печных горшков. Комиссия искала ценности. Эта «деятельность» явно нравилась членам комиссии, на их лицах читалась гордость за проведение столь героического мероприятия.
    Когда комиссия удалилась, нам разрешили остаться дома, и арест с нас был снят. Однако не было сил сидеть в четырёх стенах, не имея сведений о Сергее и дядьях. Мы предположили, что Сергей мог оказаться в тюрьме. Но в таком случае его могли бы убить или немедленно сослать в районный центр.
    Та же судьба могла ожидать и дядьёв. Мы уже знали, что их вышлют из села. Но, что именно произошло с ними, нам было неизвестно. Конечно, мы не могли им помочь. Но всё-таки надо было что-то предпринять.
    Когда мы с мамой вышли их дома, вечерело. Серый горизонт постепенно заволакивала мгла. Поскольку дядя Арсений жил ближе всех, мы решили сначала навести его семью. Но, подойдя к дому, мы поняли, что опоздали: дом закрыт на замок и опечатан. У ворот стоял вооружённый часовой. Он сообщил нам, что дядя, его жена, две дочери и сын подверглись аресту и увезены в сельский совет. Им не разрешили взять с собой никаких вещей, кроме той одежды, которая была на них.
    Мы решили пойти в сельсовет, но как только мы свернули в сторону центра села, ночную тьму пронзил крик: «Помогите! Помогите!». Крик раздавался из дома старика Алеко, нашего дальнего родственника. Оставив маму позади, я свернул с дороги и побежал к его дому.
    Алеко был бедным крестьянином и проживал один. Когда-то он имел несколько гектаров земли и пару лошадей. Его жена давно умерла, а дети обзавелись собственными семьями и проживали в других деревнях. Он выделялся среди жителей села тем, что содержал небольшую лавочку у себя на дому. Основной его деятельностью был натуральный обмен, и мы знали, что он еле-еле сводил концы с концами.
    Недавно он продал свою лавку и вступил в колхоз. Мы думали, что из-за преклонного возраста ему стало тяжело управляться одному, но новые власти увидели в этом попытку скрыть свою «капиталистическую активность» и избежать экспроприации собственности. Они ещё подозревали, что он прятал большие деньги.
    Добежав до дома, я не удивился, увидев комиссию, недавно побывавшую у нас. Дверь оказалась открытой, а члены комиссии толпились на пороге. Дверь в горницу тоже была распахнута.
    На полу лежал полураздетый Алеко, отчаянно сопротивлявшийся. Несколько человек из комиссии с криками и руганью боролись с ним. Один из визитёров придавил его головой к полу, двое других удерживали его за руки и еще пара человек – за ноги, в это время кто-то пытался снять с него сапоги. Не было сомнений, что искали деньги. Старик, в котором трудно было заподозрить такую силу, сопротивлялся как олень со стаей волков.
    Председатель комиссии, товарищ Хижняк, тем временем стоял в стороне, спокойно наблюдая за происходящим. Как только старик начал вырываться, он больше не выдержал и локтями растолкал себе путь к лежавшей на полу жертве. С видом большого знатока в таких делах, оттолкнув державшего правую ногу Алеко мужика, он со всей силы прыгнул на живот Алеко. Затем он несколько раз ударил старика в лицо своими тяжёлыми сапогами. Наш родственник потерял сознание, а товарищ Хижняк спокойно вернулся на своё прежнее место.
    Остальная часть их «дела» была быстро завершена. Сапоги стащили, и победители были награждены за старание: несколько бумажных рублей, привязанных к лодыжке несчастного старика. Затем комиссия удалилась. Как только они скрылись из вида, мы с мамой поспешили на помощь Алеко. Он пришёл в себя, но жить ему оставалось недолго: вечером, когда мы вернулись, он был мёртв. Мы нашли его лежащим в той же позе и на том же месте, где мы его оставили перед уходом. Никого не оказалось рядом в последние минуты. Меня до сих пор преследует воспоминание о мученическом и беспомощном лице Алеко.
    На востоке утреннее небо заволакивала серая туча, предвещая метель. Уже пробивался первый утренний свет, а нам ещё предстояло навестить дома моих дядей.
    Но, добравшись до дома дяди Якова, мы опять поняли, что опоздали. Часовой у ворот сказал, что вся семья содержится в сельсовете.
    Дом дяди Гаврилы стоял всего в нескольких метрах от здания сельского правления. Часовой, стоящий на посту у ворот его дома, велел искать Гаврилу на сельской площади. Нам не разрешили войти на двор, но мы успели заметить, что в дом заносили какую-то обстановку из правления. Позже люди рассказывали, что председатель и секретарь сельсовета завладели домом в ту же минуту, когда арестовали моего дядю и всю его семью.
    На подходе к сельской площади два ГПУшника перегородили нам дорогу. Они приказали повернуть назад. Напрасно мама умоляла их разрешить найти своего сына. Охранникам было дано задание никого не пропускать на площадь. Но как только солдаты продолжили свой путь вокруг площади, мы с мамой кинулись в сторону и садами и огородами стали пробираться в сторону площади. Вскоре мы дошли до забора, через который можно было увидеть, что творилось на площади.
    Зрелище оказалось печальным. Вокруг трибуны слонялось районное и местное начальство, которое накануне проводило собрание. Районный партийный комиссар сидел за столом, покрытым ярко-красной скатертью, и говорил с кем-то по специально проведённому телефону. По бокам от него расположились «тысячник» Цейтлин и товарищ Пашченко, новый председатель сельского совета. На трибуне, лицом к площади, стояли комиссары ГПУ и МТС.
    Вокруг небольшими группами шевелилось несколько сотен крестьян, женщин и детей. Из толпы раздавались крики и жалобы, плакали дети, мужчины громко протестовали, больные и слабые стонали и звали на помощь.
    Но их никто не слушал и не выпускал. Площадь была оцеплена. Приглядевшись, мы увидели солдат ГПУ, окруживших её плотным кольцом.
    Всех арестованных разделили на мелкие группы и развели по площади. Каждую группу тщательно охраняли вооружённые комсомольцы и комнезёмцы.
    На значительном расстоянии от толпы стоял военный грузовик, на котором прибыли солдаты ГПУ. Лошадей впрягли в повозки, и в любую минуту они были готовы тронуться в путь.
    Мы вскоре увидели своих родственников. Три семьи держались вместе. Всем пришлось стоять, только старый дядя Гаврила сидел на снегу. Позади него всхлипывала жена.
    Холодный ветер безжалостно забрасывал несчастных снегом, которые были одеты кто во что, потому что им не разрешили взять с собой тёплые вещи. Мы решили как-то помочь им, и поскольку мы думали, что их отправят в Сибирь, нам надо было достать для них какую-то тёплую одежду.
    В тот момент, когда я уже направился к нашей хате, чтобы собрать эти вещи, шум на площади начал становиться громче. Те, кто сидел, поднялись со своих мест, а протестовавшие повысили голоса. Маленькие группы людей слились в непроизвольном порыве.
    Толпа ринулась в сторону представителей власти. Охранявшие их вооружённые солдаты дали несколько выстрелов, но их линия обороны дрогнула, и начальство оказалось поглощённым массой народа. Ещё бы минута, и площадь бы опустела. Но затем по какому-то сигналу стали стрелять пулемёты. Пули решетили пространство над площадью. Солдаты ГПУ открыли огонь, и крики, протесты и визг слились с ружейными залпами.
    Толпа повиновалась, и порядок был восстановлен. На снегу остались лежать несколько убитых и раненых. Позже мы узнали, что погибло три человека.
    Спустя некоторое время, мы поняли, что послужило причиной волнений. Под охраной солдат на площадь въехало несколько саней. Они предназначались для вывоза арестованных крестьян из села. Сверяясь со списком, на сани немедленно стали сажать по шесть-восемь человек. При этом не учитывались родственные связи, возраст, пол и состояние здоровья. В результате разделили жён и мужей, детей и родителей. Старикам и больным пришлось делить сани с чужими людьми.
    Одни сани стронулись с места, и молодой мужчина спрыгнул с них и попытался догнать другие сани, на которых находились его беспомощная плачущая жена и дети. Несомненно, отцу и мужу хотелось быть со своей семьёй, но ему не удалось нагнать их. Товарищ Пашченко, председатель сельсовета, наблюдавший за происходящим, навёл свой пистолет и хладнокровно выстрелил. Молодой отец замертво упал в снег, а сани с его вдовой и детьми-сиротами проследовали дальше.
    Вся погрузка заняла около получаса. Примерно пятьдесят саней выстроились в одну линию на дороге в направлении районного центра. В головной части, в середине и в хвосте поместили военные повозки с пулемётами. Каждые две-три повозки охранялись вооружённым человеком. Милиционеры и ГПУшники следовали верхом.
    Комиссары и местная власть весело болтали между собой, пока это «парад» проходил мимо трибуны. Мёртвые тела всё еще лежали на дороге, пугая лошадей.
    После того, как последние сани выехали за пределы села, мы поспешили в сельсовет, надеясь найти Сергея. Но увидеть нам его не удалось. Нам только сообщили, что его скоро будут судить колхозным судом.
    Новость о судьбе арестованных разлетелась с возвращением пустых саней. На железнодорожной станции их поджидал товарный состав. Несчастных, словно скот, загрузили в товарные вагоны. Только много позже мы узнали, что с ними произошло.

    Глава 9.

    Спустя несколько дней после ареста Серёжи, маму вызвали в народный суд в качестве свидетельницы. На повестке значилось, что суд состоится в следующее воскресенье, в первых числах марта, и что имя обвиняемого – Сергей.
    Эта новость наводила на страшные размышления. Власти требовали мать давать показания против родного сына. Как свидетельница, она должна будет рассказать о драке между Серёжей и товарищем Хижняком. Мы сознавали, что настоящая причина их столкновения будет игнорирована судом, поскольку любое сопротивление представителям коммунистической партии расценивалось как акт государственной измены, даже если это было самозащитой.
    В воскресенье мы вышли из дома и направились туда, что до недавнего времени было нашей церковью. Стоял сильный мороз, и медленно падал снег.
    Клуб оказался уже набитым народом, и суд начался. Маме не разрешили присутствовать на собрании, ей сразу же указали на дверь. В качестве свидетеля ей полагалось ждать где-нибудь, пока её не вызовут на заседание суда. Я хотел остаться с ней, но мне не позволили.
    Очутившись внутри бывшего церковного помещения, меня, прежде всего, поразила стоявшая тишина. Казалось, мы находились в церкви. Люди сидели молча, прямо глядя перед собой. Все сняли шапки, как это всегда делали раньше во время церковной службы.
    Затем моё внимание привлекло чрезмерное внутреннее убранство помещения, если это так можно назвать. На потолке, в самом центре, там, где когда-то висели хрустальные канделябры, коптила керосиновая лампа. На стенах, раньше украшенных иконами и картинами на религиозные темы, теперь красовались портреты партийных и государственных вождей. Над бывшем алтарём, на месте картины «Последняя вечерня», висел огромный плакат, выполненный красными чернилами «РЕЛИГИЯ – ОПИУМ НАРОДА». Святилище переоборудовали под сцену, и трибуну покрали красной материей.
    До этого дня мне не приходилось бывать в суде. Ведь у нас на селе никогда не проводилось ни одного судебного заседания. Мы слышали о, так называемом народном суде находившимся в районном центре, но с его работой не сталкивались. Наша сельская община разрешала собственные проблемы, не прибегая к помощи из вне.
    Только к полуночи приступили к рассмотрению «дела» моего брата. Его ввели в клуб под конвоем двух милиционеров. За те несколько дней Серёжа очень сильно изменился. Он был грязным и выглядел измученным, и все могли видеть следы побоев на его теле. Под глазами у него были огромные синяки, а на губах и лице – следы запёкшейся крови. Ему связали руки за спиной. Шагая к скамье, предназначенной для обвиняемых, Серёжа смотрел по сторонам, вероятно, выискивая глазами маму и меня. Затем ему приказали сесть.
    Официально народный суд являлся высшим выражением воли народа и справедливости судопроизводства. Мы же увидели представителя партии, «тысячника» Цейтлина, беспардонно распоряжавшимся судебным заседанием, словно он был главным судьёй. После объявления начала слушаний по делу моего брата, товарищ Цейтлин быстро поднялся со своего места. Члены народного суда, словно сторонние наблюдатели, хранили молчание. Как и раньше, товарищ Цейтлин произнёс пространную речь на отвлечённую тему, не имеющей ничего общего с происходящим. Мы уже приготовились выслушать длинный монолог. Но, к всеобщему удивлению, он быстро вынес приговор. Как мы и ожидали, Серёжу обвинили в физическом нападении на товарища Хижняка, председателя нашей Сотни. К тому же товарищ Цейтлин добавил и обвинение в нападении на милиционеров. «Преступление» Серёжки, таким образом, преумножилось с момента, когда мы виделись в последний раз. Все мы знали, что это было серьёзным обвинением, особенно после прочтения товарищем Цейтлиным положения, что нападение на представителей власти «имело место при исполнении ими служебных обязанностей». Обстоятельства, при которых всё это произошло, никто даже не выяснял.
    Предъявив обвинение, товарищ Цейтлин сразу приступил к допросу.
    - Какое ты имел право вмешиваться в работу партийных и государственных представителей? – был его первый вопрос к моему брату.
    Серёжа пытался объяснить, что он ни на кого не нападал. Он только хотел отвести руку товарища Хижняка, чтобы предотвратить выстрел в маму, естественный инстинкт и моральное право сына. Но на товарища Цейтлина и его окружение это не произвело никакого впечатления.
    - Не наводи тень на плетень, - прошипел товарищ Цейтлин. – Отвечай сейчас же: да или нет. Ты схватил рука товарища Хижняка?
    - И да, и нет. Смотря, как на это посмотреть, - сказал Серёжа.
    - Да или нет! – продолжал настаивать товарищ Цейтлин.
    - Нет, - ответил Серёжа.
    И он снова начал объяснять, что происходило в нашем доме.
    Но допрашивающих интересовал только факт, что представители власти подверглись нападению во время исполнения своего долга. Допрос продолжался, и по мере его раскручивания, мы слышали, что Серёжа неуверенно повторял: «Да».
    В результате допроса нам стала ясна причина, почему у Серёжи были синяки на лице. Так получилось, что во время ареста при нём находились карманные часы. Они принадлежали нашему отцу, и Серёжа очень дорожил ими. На эти часы положил глаз один из тюремных охранников. Он предложил Серёжке что-то в обмен на часы. Мой брат отказался. Тогда охранник-милиционер предложил хорошо накормить его. Сережа снова отказался. Ночью Серёжу вывели из его камеры и приказали отдать часы. После того, как брат в очередной раз сказал «нет», милиционер начал пытаться отнять часы силой. Они успели отдубасить друг друга до синяков, пока не сбежались другие охранники и не связали Серёжку. Подбитый глаз и распухший нос служили неоспоримым доказательством на суде. Но о карманных часах никто не вспомнил.
    Товарищ Цейтлин попросил милиционера, который охранял Серёжу в тюрьме: «Товарищ милиционер, повернитесь лицом к собравшимся». Он подчинился, и все увидели кровоподтёки и синяки под глазами. Товарищ Цейтлин поднялся и обратился к суду: «То, что вы видите сейчас на лице товарища милиционера, является результатом второго нападения обвиняемого на представителя власти, так же находившегося при исполнении своих обязанностей. Товарищи, нападавший находится здесь, перед народным судом. Хочу заверить вас, товарищи, что врагу народа не удастся избежать народного возмездия».
    Это всё, что он сказал. Но мы поняли, что судьба моего брата уже решена. Серёжа тоже это знал и был заметно взволнован. Он беспомощно оглядывался, словно ища поддержки и защиты.
    Между тем, вызвали свидетеля по первому нападению. Это было чем-то новым, поскольку в предыдущих разбирательствах свидетелей не приглашали. Этим первым свидетелем оказался товарищ Хижняк. Он также должен был отвечать только «да» или «нет».
    - Обвиняемый затеял драку, товарищ Хижняк?
    - Да.
    - Обвиняемый хватал вас за руку, в тот момент, когда вы выполняли свои обязанности?
    - Да.
    - Обвиняемый знал, что вы являетесь представителем партии и правительства?
    - Да.
    - Обвиняемый подчинился вашему приказу прекратить свои действия?
    - Нет.
    - Вы испытывали физическую боль, причинённую вам обвиняемым?
    Товарищу Хижняку задавалось много других вопросов. На все из них он односложно отвечал «да» или «нет». Затем в качестве свидетеля вызвали женщину, присутствующую в нашем доме в ту ночь.
    - Обвиняемый затеял драку с вашим председателем, товарищем Хижняком?
    - Да.
    - Обвиняемый знал, что председатель и другие члены комиссии, включая вас, находились при исполнении
    служебного долга, представляя партию и правительства?
    - Да.
    Затем вызвали милиционера по поводу второго инцидента. Ему было предложено повернуться лицом к сидящим в клубе.
    - Кто нанёс вам увечья? – прозвучал первый вопрос.
    - Обвиняемый.
    - Обвиняемый причинил вам физическую боль?
    - Да.
    - Он знал, что вы являетесь представителем государства?
    - Да.
    - Он вас ударил?
    - Несколько раз.
    Второй милиционер тоже давал свидетельские показания. Он также отвечал только «да» или «нет».
    - Вы видели, как обвиняемый избивал милиционера?
    - Да.
    Когда в качестве свидетеля вызвали маму, она предстала перед судом спокойной и решительной. Товарищ Цейтлин предупредил её об ответственности за дачу ложных показаний, и что учитываться будут только ответы «да» или «нет».
    - Перед тем, как я стану отвечать на ваши вопросы, мне хотелось бы знать, где я нахожусь: на партийной
    конференции или в суде? – спросила мама.
    Это был неожиданный поворот событий, особенно – для товарища Цейтлина. Это казалось неслыханным! Никто не осмеливался подвергать сомнению достоинство и мудрость партийного руководителя любого ранга. Мама, конечно, не осознавала, что, решившись задать такой вопрос, она тем самым невольно ухудшала положение Серёжки.
    - Это суд, - поторопился ответить товарищ Цейтлин.
    - В таком случае, почему я или кто-нибудь другой в этом деле дают ответы вам, партийному
    представителю, а не судье?
    По залу пробежал гул возбуждения. Товарищ Цейтлин не заставил себя долго ждать, и его ответ оказался настолько же неожиданным, как и сам вопрос.
    - Ввиду того, что я представляю партию и правительство, я также представляю и закон! – быстро
    произнёс он и повернулся к судьям, давая им распоряжение продолжать.
    Но мама продолжала настаивать на своём, протестуя против несправедливого отношения к её сыну. Всё это время Серёжа сидел со связанными сзади руками, явно испытывая боль. В ответ на её попытку защитить сына, товарищ Цейтлин только рассмеялся. Он снова приказал маме отвечать «да» или «нет».
    - Председатель Сотни был в вашем доме?
    - Да.
    - Ваш сын Сергей схватил за руку товарища Хижняка, когда тот выполнял государственное поручение
    в вашем доме?
    - Но…
    - Да или нет? – строго потребовал товарищ Цейтлин, с угрозой смотря на маму.
    - Он схватил его за руку, но…
    Но маме не позволили закончить. Товарищ Цейтлин повернулся к судьям и что-то сказал им. Тогда мама, чувствуя, что происходит, поднялась во весь рост и прокричала, что её сын только защищал её жизнь.
    Но было уже поздно. Судья объявил, что суд имеет достаточно свидетельств, подтверждающих виновность обвиняемого. Затем он приказал маме покинуть трибуну. Она заплакала и кинулась обнимать Серёжку, но милиционерам отдали приказ силой вывести её из театрализованного «зала суда».
    После этого суд приступил к расширению обвинений против Серёжи. Товарищ Цейтлин обозвал его контрреволюционером, врагом народа и потребовал передать его дело в вышестоящий суд и в органы Госбезопасности. Всё было сделано так, как приказал товарищ Цейтлин.
    Два милиционера под конвоем увели Серёжку из клуба. Это был последний раз, когда мы его видели. На следующее утро всех заключённых увезли из села. Ни один из них не вернулся.
    Спустя два года мы получили письмо без подписи. Неизвестный автор сообщил, что Серёжа умер от побоев и истощения на строительстве Беломорского канала.

    Глава 10.


    После ареста моего брата и моих дядей вместе с их семьями, жизнь повернулась к нам своей суровой и мрачной стороной. Мы почувствовали себя более одинокими и запуганными. Раньше мы всегда могли рассчитывать на поддержку моих дядей, а Серёжа, сильный и умный, фактически был главой нашей семьи. Теперь мы остались одни, совсем без родственников.
    Но сельские власти никак не хотели оставить нас в покое. Мы постоянно ощущали их присутствие. Вечером и утром, днём или ночью, они всегда были с нами.
    Мы постоянно должны были посещать собрания Сотен, Десяток и Пятёрок, слушая бесконечные речи о преимуществах колхозного строя. Нас постоянно досаждали назойливыми вопросами, почему мы не вступили в колхоз, какая у нас имелась собственность.
    Визитам властей в наш дом не было конца. Хлебозаготовительная комиссия заявлялась к нам почти каждый день. Агитаторы осаждали нас одними и теми же рассказами о замечательной жизни в колхозах. Они ещё добавляли несколько слов о важности продовольственных поставок государству. Представитель Десятки заходил с уговорами стать членами колхоза, и, в противном случае, угрожал обвинить нас в саботаже. Он поспешно, стараясь остаться незамеченным, покидал наш дом, когда на пороге появлялся представитель Пятёрки с теми же уговорами. Со слезами на глазах этот «гость» жаловался, что если мы не вступим в колхоз, то его могут сослать в ссылку.
    Затем наступала очередь пионеров. Власти распределяли между ними крестьянские дворы, и в их обязанности входило посещение этих дворов с целью пропаганды райской колхозной жизни. Следом за пионерами появлялись комсомольцы, а за ними – группа из Комнезама. Иногда заходили учителя или крестьяне соседних деревень. И так продолжалось без конца. Все они имели одну цель – загнать нас в колхоз и отобрать все продовольственные запасы.
    Однажды днём в начале марта 1930 года маму вызвали в штаб нашей Сотни. Товарищ Хижняк сидел за столом и поигрывал со своим наганом. Он не поздоровался с нами и не предложил сесть.
    Пока мы стояли перед ним, он, не торопясь и осторожно, разбирал наган. Затем он начал чистить его, протирая тряпкой. Мы продолжали стоять перед ним, не зная, что делать.
    Время шло, и он приступил к сборке нагана. Вставив последний патрон, он, наконец, поднял голову и, улыбаясь, навёл наган на маму.
    - Ха-ха-ха! – рассмеялся он. – Рад тебя видеть!
    - Что вы от нас сегодня хотите? – спросила мама, игнорируя его наган и смех.
    Странно, но она не испугалась. Не испытывал чувства страха и я.
    После этого он стал серьёзным. Его морщинистое лицо исказилось ужасной гримасой. Казалось, этот вопрос его потряс. Он медленно положил наган на стол.
    - Моё желание – это желание Коммунистической партии и Советского правительства! Это ясно? –
    заорал он.
    - Да. Я в этом никогда не сомневалась, - ответила мама.
    - А теперь, моя самая преданная советская гражданка, - произнёс он с сарказмом. – Я слышал, что вы ещё
    не вступили в колхоз. Не могу в это поверить.
    На мгновение он замолчал, но как только мама захотела что-то сказать, он продолжил серьёзным тоном:
    - Ты что, собралась объявить нам войну?
    Затем он взял в руки наган и начал им поигрывать. Для начала он заглянул в дуло нагана. Потом он вынул эжектор и стал им ковыряться в ухе. Вскоре он вернул его на место и взглянул на нас.
    - У нас есть это, - потряс он своим наганом. – А что есть у тебя?
    И он опять засмеялся.
    - Вот смеху-то! Ха-ха-ха! Она будет бороться! Ха-ха-ха!
    Внезапно он замолчал и неподвижно уставился на наган, затем снова засмеялся. Он смеялся всё громче и громче. Вдруг он вскочил с места и, словно играя в русскую рулетку, вращая барабаном, приставил дуло к виску. Мы смотрели.
    - Ха-ха-ха! – радостно рассмеялся он. – Хотите посмотреть, как я нажму на курок?
    Мы молчали, что, вероятно, раздражало его, потому что он внезапно прекратил смеяться.
    - Если ты сейчас же не вступишь в колхоз, - заорал он как сумасшедший. – Я застрелю тебя из моего
    нагана!
    - Вместе с кем? – спокойно отозвалась мама.
    Это окончательно вывело его из себя. Держа нас на прицеле нагана, он выбежал из-за стола и остановился напротив нас.
    - Я убью тебя! – прорычал он.
    И, словно в подтверждение своих слов, он начал палить по потолку.
    Всё это было показухой. Но почему-то мы не испытывали страха. Мама, собранная как никогда, оставалась абсолютно спокойной. Товарищ Хижняк явно был поражён её спокойствием и выдержкой. Постреляв в потолок, он не знал, что делать дальше. Сначала он начал заряжать наган новыми патронами, но потом убрал его в кобуру. Затем вынул его опять и положил на стол. После этого он взял его в руки, прокрутил барабан и посчитал пули. Наконец, спрятав наган в кобуру, выбежал из комнаты.
    Какое-то время мы продолжали стоять. Мама, в конце концов, уступила моим уговорам и присела на скамью. Однако, как только она села, незнакомый человек вошёл в дверь, словно выждав момент.
    Несомненно, это был городской житель и не украинец, поскольку он не говорил по-украински. Нам не надо было объяснять, что мы увидели перед собой нового агитатора. Он был с чёрными волосами, высокий и обрюзгший, с бледным и носатым лицом.
    - Вам там удобно? – почти вежливо спросил он маму.
    Я уже начал думать, что наконец-то мы встретили приятного человека, наделённого властью.
    - Кажется, вам нравится сидеть здесь… - сказал он, глядя на маму сверху вниз, поскольку она продолжала
    сидеть.
    И затем, не дожидаясь маминого ответа, он внезапно заорал:
    - А ну вставай ты, грязная баба! Я научу тебя, как надо встречать представителя Коммунистической
    партии и правительства!
    Мама, видимо, уже была готова к вспышке гнева, потому что я не увидел следов удивления на её лице. Она медленно поднялась. Но в уголках её глаз я заметил слёзы. Он чувствовала себя униженной.
    Агитатор сел на место товарища Хижняка и положил ногу на ногу. Он позволили нам продолжать стоять. Не спеша, умышленно затягивая время, он закурил дорогую папиросу, которую достал из портсигара, и холодно уставился на нас. Затем, вынув из кобуры пистолет, положил его перед собой на стол.
    - Ну, хорошо, - произнёс он, не отрывая от нас взгляда. – Что вы хотите?
    Это прозвучало неожиданно. Мы определённо от него ничего не хотели.
    - Это же самое я хотела бы спросить у вас, - сказала мама. – Вы вызвали меня сюда, и я думаю, что
    вы мне объясните, чего вы хотите от меня.
    Он вскочил с места.
    - Вы не знаете, зачем вас сюда вызвали? – закричал он.
    - Как я могу знать, - был мамин ответ.
    Он находился на грани срыва. Со всей силы он ударил кулаком по столу. От сильного толчка пистолет подпрыгнул в воздухе и упал на пол. Он быстро подобрал его, осмотрел и навёл на маму.
    - Я убью тебя! – взревел он как ненормальный.
    Но почему-то это не испугало и не удивило нас. Вероятно, за последние месяцы нас столько раз пугали, что к очередным угрозам мы уже оставались равнодушными.
    Какое-то мгновение агитатор не знал, что делать с пистолетом, наведённым на маму. Затем он опустил его и выстрелил в пол. Казалось, это успокоило его. Не проронив ни слова, он вернулся к столу и занял своё прежнее место. Какое-то время он молчал, затем, затянувшись новой папиросой, продолжил прежний допрос.
    Вдруг дверь широко распахнулась, и вбежал мой младший братишка. Едва переводя дыхание, он рассказал, что хлебозаготовительная комиссия силой ворвалась в наш дом и забрала все съестные продукты, которые ей удалось найти. Не обращая внимания на агитатора, который, конечно, пытался нас остановить, мы со всех ног побежали домой. Но было поздно. Когда мы подбежали, хлебозаготовительная комиссия уже грузила на сани зерно и другие продукты, которые у нас были в запасе. Запас был небольшим, но его могло бы хватить до нового урожая. Товарищ Хижняк стоял на крыльце, вертя в руках наган и улыбаясь. Своей улыбкой он давал нам понять, что перехитрил нас.
    Таким образом, мы остались без еды, за исключением небольшого количества картошки и свёклы, закопанных в земле, а до нового урожая нужно было ждать три месяца. Больше еды нам получить было неоткуда.
    Спустя несколько часов после того, как комиссия ушла, увозя наше зерно и другие продукты, пришёл представитель Десятки. Он объяснил, что если бы мы вступили раньше в колхоз, всего этого и не произошло бы. Мы же не кулаки и могли бы иметь хлеб.
    - Ой, забыл сказать, - произнёс он как бы невзначай, выходя из дома. – Члены колхоза за свой труд
    получают продукты.
    Говоря это, он смотрел в пол, словно ему самому было стыдно сказанного.
    - Следовательно, у вас ещё есть шанс выжить, если вы вступите в колхоз.
    Он был прав: у нас не оставалось другого выбора.
    В тот вечер мы почти не разговаривали. Словно зная наше решение, посреди ночи нас разбудила комиссия. Возглавлял её тот же агитатор, который допрашивал нас накануне. Без всяких вступлений он спросил маму, согласна ли она вступить в колхоз. Она ответила: «Да». После чего он сел за стол под нашими иконами и написал за неё заявление. Насколько я помню, в нём говорилось:
    «Поскольку коллективное хозяйство имеет преимущество над личным хозяйством, и поскольку – это надежный и единственный путь к богатой и счастливой жизни, я добровольно требую у руководства колхоза принять меня в члены колхоза.
    Подпись».
    Мама молча расписалась. Агитатор широко улыбался, а в углу, как на похоронах, сбились члены комиссии.
    На следующий день на нашем дворе появились какие-то люди. Без всяких объяснений они зашли в конюшню и хлев и вывели наших лошадь и корову, вывезли телегу, вынесли плуг и другой сельскохозяйственный инвентарь. Только после того, как нагруженная телега, запряжённая нашей лошадью, с привязанной сзади нашей коровой, удалилась, к нам в дом зашёл мужчина. Он информировал нас, что мы приняты в колхоз под номером 168 и в будущем должны идентифицировать себя под этим номером.
    Так мы стали просто номером – номером 168.


    Глава 11.

    Сельский курьер, обходя дом за домом, объявил, что в следующее воскресенье мы должны присутствовать на общем собрании жителей села. Другой курьер потребовал от нас обязательного посещения собрания нашей Сотни, проводимого вечером того же воскресенья.
    Два собрания в один день означало, что готовится что-то чрезвычайное. Мы не имели понятия о цели этих собраний, но при сложившихся обстоятельствах можно было ожидать всего: арестов, ссылок и даже расстрелов. В воскресенье после завершения двух собраний наши самые ужасные предчувствия обернулись реальностью для многих жителей села. Однако на этот раз пострадали не рядовые крестьяне, а представители власти.
    Общее собрание села состоялось в клубе, то есть в нашей бывшей церкви. Многих из людей, сидевших в президиуме, мы видели впервые. Все они выглядели серьёзными, даже мрачными. Товарищ Цейтлин открыл собрание и представил нам присутствующих. Первым оказался представитель областного комитета партии. Остальными были самые ответственные работники партийных и государственных органов района: районный партийный комиссар, комиссар МТС, комиссар ГПУ и председатель районного Чрезвычайного комитета. Мы уже были наслышаны об этой четвёрке, потому что среди жителей села ходили слухи, что эти люди, разъезжая по району, без всяких причин производят аресты.
    Товарищ Представитель первым произнёс речь. Основными положениями его выступления были следующие: кого волнует одна отбившаяся овца, которая могла заблудиться или на неё напали волки? Что действительно важно – так это целая отара, дающая защиту каждой овце. Так же и в человеческом обществе: поодиночке каждый человек беспомощен, таких людей легко эксплуатировать, преследовать, забыть и даже убить. Только в коммунистическом обществе каждая личность найдёт счастье, процветание и свободу. Коллективное хозяйство – это всё, а единоличник – ничто! Коллективное хозяйство является первым шагом на пути к коммунистическому обществу, поэтому мы все должны вступить в колхоз! Так приказывает партия, а партия знает, что для крестьян лучше. Другого пути нет.
    Поговорив почти час, под конец он выкрикнул широко используемый призыв коммунистов: «Кто не с нами – тот против нас!». Пока он шёл к своему месту, раздавались громкие аплодисменты.
    Затем выступил районный партийный комиссар. Он объявил, что наше село не выполнило плана по вступлению в колхоз и хлебозаготовкам. Это случилось потому, что враги народа (кого он назвал гиенами) проникли в руководство села. Вся остальная страна с энтузиастом строит социалистическое общество, проводит индустриализацию и коллективизацию, поставляет зерно в народные закрома, подписывается на государственные займы и соревнуется за досрочное выполнение своих планов. А в это время наше село позволяет врагам народа занимать руководящие должности и саботировать политику партии. Но партия раскрыла коварные замыслы этих гиен и намеревается строго наказать этих дегенератов. Мы сидели в полном оцепенении и молчали. У нас перехватило дыхание от мысли, что сейчас провозгласят имена этих врагов народа.
    На трибуну поднялся комиссар ГПУ. Он просмотрел какие-то бумаги. Затем, держа в левой руке эти бумаги, а правую руку положив на кобуру, он начал говорить: «Я пришёл сюда не для того, чтобы произнести речь. Я пришёл сюда по служебному долгу. Вы уже выслушали товарища представителя областного комитета партии. Он рассказал вам, что ваше село находится в руках врагов народа. Я пришёл к вам на помощь, чтобы с корнем вырвать этих врагов и превратить ваше село в социалистическую коммуну»
    Он остановился и снова заглянул в свои бумаги. Затем, прокашлявшись, он опять продолжил: «Согласно нашим надёжным источникам, ваше село находится в руках самых отъявленных негодяев…». В этот момент, закинув голову, он прокричал громким голосом: «Председатель Восьмой Сотни, выйти вперёд!».
    Бородатый мужчина в овчине домашней выделки поднялся с места и подошёл к трибуне.
    - От имени рабочих и крестьян, от имени Советского правосудия я подвергаю вас аресту за срыв плана
    по коллективизации в вашей Сотне, - торжественно заявил комиссар ГПУ.
    Мужчина беспомощно осмотрелся и попытался что-то сказать, но его не стали выслушивать. Товарищ комиссар продолжал дальше, приказывая выйти вперёд председателю Второй Сотни. Им был Степан Кошмак, известный своей грубостью. Мы узнали, что, не смотря на все его старание, Вторая Сотня оказалась на последнем месте по выполнению плана коллективизации и хлебозаготовок.
    Товарищ Кошмак тоже что-то произнёс, но ему приказали замолчать. Затем комиссар вызвал и арестовал ещё две жертвы: председателей Третьей и Пятой Сотен. К нашему великому изумлению он также подвёрг аресту председателя сельсовета товарища Пашченко. Я уже рассказывал, что он состоял членом партии и на эту должность его назначил районный комитет партии. А теперь этот самый Пашченко арестовывался за провал коллективизации в нашем селе! Комиссар подчеркнул, что Пашченко (он больше не называл его товарищем) использовал своё положение, чтобы саботировать политику партии и правительства в нашем селе.
    Ещё больше мы удивились, когда комиссар назвал имя товарища Рябокина, председателя колхоза и члена партии.
    - Как комиссар ГПУ, - объявил он. – Я арестовываю вас за неспособность доказать преимущество
    коллективного хозяйства над единоличным. За то, что при вашем попустительстве от голода передохло
    много лошадей. За то, что вы испортили колхозный инвентарь, и он весь покрылся ржавчиной. За то, что
    вы не подготовились к весеннему севу.
    После этого товарищ комиссар развернулся и покинул трибуну. Два сотрудника ГПУ, войдя через боковую дверь, взошли на сцену. Они быстро подошли к арестованным и увели их без всякого сопротивления. На этом месте товарищ Цейтлин объявил собрание закрытым. На улице шёл снег, и было очень холодно.
    Спустя несколько часов, около семи часов вечера мы пришли на другое собрание – собрание нашей Сотни. Начальство появилось позднее. Среди них присутствовал представитель областного комитета партии. Такого «почёта» мы удостоились, потому что наша Сотня считалась образцовой, и товарищ Цейтлин любил покрасоваться перед высоким начальством.
    Как только они прибыли, собрание началось. Товарищ Хижняк объявил собрание открытым и предоставил слово товарищу Цейтлину. Затем товарищ Цейтлин представил посланца областного комитета партии. При этом он подчеркнул, что присутствие такого высокого гостя послужит нам стимулом. Это поможет нам ещё активнее принять участие в соревновании по вступлении в колхоз и сдаче хлеба государству.
    К нашему великому удивлению представитель областного комитета партии почти слово в слово повторил свою речь, которую мы уже слышали несколько часов назад. После этого товарищ Цейтлин поднялся и объявил выступление товарища Хижняка. Инстинктивно мы почувствовали, что для некоторых из нас пробил час. Товарищ Хижняк появился на трибуне, довольный оказанным со стороны вышестоящих товарищей доверием и вниманием.
    Обычно всегда пьяный и циничный, на этот раз трезвый и внешне собранный, он старался изо всех сил. По селу ходили слухи, что на одной из попоек он предложил товарищу Иуде пари, что он займёт место комиссара райкома партии раньше, чем товарищ Иуда станет комиссаром ГПУ. Возможно, по этой причине он сейчас так пытался понравиться вышестоящему руководству и разыгрывал из себя не крестьянского мужика, а городского человека.
    Тем не менее, не смотря на все его старания покрасоваться перед представителем области, он не достиг своей цели. Во-первых, он уделил очень много внимания «гостю». С его стороны это было непростительным просчётом. Товарищ Цейтлин расценил такое внимание, как покушение на свои права. В конце концов, как «тысячник», именно он, товарищ Цейтлин, являлся здесь представителем Центрального Комитета Коммунистической партии Украины. А затем, едва открыв рот, товарищ Хижняк совершил вторую ошибку: он возомнил себя политиком. Он, прежде всего, обратился к женщинам! Не забыв назвать их «товарищи женщины», он, тем не менее, поставил их впереди высокого представителя, а товарища Цейтлина вообще назвал третьим по счёту.
    Товарищ Цейтлин мгновенно вскочил и прервал Хижняка: «Товарищи! – произнёс он уверенным голосом. – Как представитель Центрального Комитета, считаю своей обязанностью поправить товарища Хижняка». Он надменно указал, что обращение сначала к женщинам, является пережитком прошлого и признаком упадничества. Революция дала женщинам равные права с мужчинами, и поэтому им не должно даваться преимущество. Товарищ Цейтлин закончил своё краткое вмешательство выражением надежды, что товарищ Хижняк извинится за свою ошибку и сел на место.
    Всё это время представитель, равнодушный к происходящему, сидел и спокойно покуривал, выпуская изо рта кольца дыма. Товарищ Хижняк бросил на товарища Цейтлина взгляд, полный мольбы о пощаде. Последний снисходительно кивнул. Хижняк повернулся к народу и промямлили извинения. Он раскаивался, что позволил ослабить коммунистическую бдительность. Он заверил всех нас, что впредь никогда не повторит этот устаревшую капиталистическую традицию обращаться сначала к женщинам. Затем, взяв в руки лист бумаги, он начал зачитывать свою речь.
    К нашему полному изумлению, товарищ Хижняк на самом деле целиком повторил речь представителя области, включая теорию об отбившейся овце, и даже призыв «Кто не снами – тот против нас!». Наконец, он подошёл к главному вопросу, которого мы все ожидали: среди нас находятся враги народа. Среди них – руководители Десяток и Пятёрок, которые, пользуясь своим положением, саботируют замечательную политику партии в нашей Сотне и в селе вообще.
    Под конец своей речи, Хижняк взял со стола президиума листок бумаги и, взглянув на него, прокричал:
    - Глава Первой Десятки, выйти вперёд!
    Пока несчастная жертва пробиралась к столу, товарищ Хижняк провозгласил:
    - От имени советского народа мне предоставлено право арестовать вас за саботаж коллективизации и
    срыву плана по хлебозаготовкам в вашей Десятке.
    Подобным образом он арестовал ещё шестерых человек, среди которых находились четыре руководителя Десяток и два руководителя Пятёрок. В числе арестованных оказался и руководитель нашей Пятёрки, который в своё время усердно уговаривал нас вступить в колхоз.
    Как только было объявлено имя последнего арестованного, двери распахнулись, и на пороге появились работники ГПУ с винтовками на плечах. Едва товарищ Хижняк закончил чтение, они обступили арестованных и указали им на двери. В это время товарищ представитель докурил свою сигарету и поднялся с места. Товарищ Цейтлин последовал его примеру, предоставив товарищу Хижняку право закрыть собрание, что тот с поспешностью и сделал.
    Выйдя на улицу, мы только увидели пару саней, удаляющихся в ночной дали. На одних помещались арестованные, другие были заняты начальством. На следующее утро стало известно, что такие же собрания и аресты накануне прошли по всему селу. В каждой Сотне было арестовано по пять-семь человек. Поскольку у нас насчитывалось восемь Сотен, то за одну только ночь арестованными оказались более пятидесяти человек.
    Мы не испытывали сочувствия по отношению к большинству из них, но и чувства злорадства в нас не было. Эти люди стали «козлами отпущения». В этом не было сомнений. Но будет ли конец «чисткам»? И кто стоит следующим в этих списках?


    Последующие события оказались совершенно непредвиденными. Почти две недели не созывались собрания. Поскольку один за другим протекли дни без собраний, по селу стали распространяться самые противоречивые слухи. Некоторые высказывали предположение, что партия и правительство отказались от политики коллективизации и решили оставить крестьян в покое. Кто-то утверждал, что товарищ Цейтлин уехал в столицу за получением новых инструкций. Были и такие, кто верил, что руководящие органы вынуждены временно оставить нас в покое, пока не будут готовы новые тюрьмы и концентрационные лагеря, чтобы принять очередные партии отказавшихся вступать в колхозы.
    С сельской сцены исчезли наиболее активные коммунистические и номенклатурные работники. Как мы узнали, товарища Цейтлина на самом деле вызвали в районный центр. Но оставалось неясным, что произошло с товарищем Хижняком, Хоменко и им подобными. Никто не видел их в селе со времени последнего собрания. Становилось всё более очевидным, что должно произойти какое-то важное событие.
    Рассказывали, что Сталин выступил в поддержку крестьянства. В недавней статье «Головокружение от успехов», он обрушился с критикой на местные органы власти за чрезмерное усердие по внедрению коллективизации на местах. Появились слухи, что Сталин распорядился замедлить процесс коллективизации и скоро разрешит крестьянам выходить из колхозов, если они этого желают. Эти слухи не заслуживали доверия, поскольку ещё совсем недавно на собраниях нам объявили, что Сталин решил завершить полную коллективизацию к Первому мая, каких бы человеческих и материальных жертв это не стоило. Мы так же знали о твёрдом намерении Сталина истребить кулаков как социальный класс. В соответствии с этим, правительство издало закон, согласно которому кулаки изгонялись из родных мест и направлялись в ссылку. Возможно ли, что за такой небольшой промежуток времени Сталин изменил своё мнение?
    Многие жители села не верили подобным слухам и готовились к худшему. Однако всеобщая ненависть к коллективизации и партийным приспешникам была так велика, что большинство крестьян пребывало в приятных размышлениях и поверило слухам. Вся эта противоречивая информация насаждала среди жителей села страх и озлобленность.
    Часто можно было услышать: «Куда подевались эти кровопийцы?» или «Давайте покончим с этими кровососами!», «Заберём обратно наших коров из проклятого колхоза!».
    Раньше никто не осмеливался произносить такие слова. Теперь же они раздавались везде. Жители сели стали готовы драться и даже убить, если нужно. И действительно, спустя несколько дней, мы увидели клубы дыма и языки пламени на другом конце села. Как выяснилось позже, штаб Седьмой Сотни сгорел дотла. Очередной новостью стало известие, что селяне нападали на дома активистов и сельского начальства. Кто-то пытался поджечь здание сельсовета. В сельском клубе (пропагандистском центре) выбили окна и перерезали телефонные провода, соединявшие село с районным центром. Исчезло более километра телефонного провода.
    А однажды ночью совершилось первое убийство. Неизвестные напали на товарища Иуду и забили его до смерти. Заинтригованный этой новостью, я как всякий подросток, бросился к месту, где обнаружили его труп. Тело убитого лежало в сточной канаве главной дороги села. Его поповская борода была опалена, а лицо обезображено ожогами. Риза, которую он всегда носил, пропала. На клочке газеты, прикреплённой к его груди, большими печатными буквами было написано: «Собаке – собачья смерть!». Наконец, в конце марта 1930 года нас созвали на митинг Сотни. Помещение собрания, как всегда, украшалось большим красным флагом на стене. С потолка свешивался плакат, выполненный красной краской, с призывом: «Смерть врагам народа!». Под ним стоял стол президиума, покрытый красной скатертью.
    В назначенное время в дверях появился незнакомец в сопровождении членов сельского совета. Разговоры и прочий шум в зале стихли. Один из членов сельсовета занял место на трибуне и, вынув из нагрудного кармана лист бумаги, призвал собравшихся к тишине.
    - Перед тем, как мы приступим к повестке дня, - медленно зачитал он по бумажке. – Я хочу представить
    вам посланника нашей партии товарища Римаренко.
    В зале зашевелились. Многие мужчины засмеялись, а некоторые женщины начали хихикать. Но всё это продолжалось недолго, и вскоре наступила тишина.
    Посланник партии был ошарашен таким приёмом и явно раздражён. Словно ища поддержки, он осмотрелся вокруг. Затем, подняв руку, он спросил низким голосом: «Значит, вот как вы встречаете представителя партии?». Он замолчал ненадолго, уставившись на свои сапоги, словно соображая, что делать дальше. И, подавшись вперёд, он предупредил нас бесстрастным голосом:
    - В качестве представителя партии я не позволю издеваться над коммунистической партией.
    Он остановился, вглядываясь в лица собравшихся.
    - Смех и хихиканье, - продолжил он. – Являются одним из методов врагов народа для подрыва
    созидательных митингов советских патриотов…
    Это были знакомые нам слова, но в тот вечер мы ожидали другого. Мы собрались с твёрдым намерением отстаивать свои права, созерцать поражение партийцев и услышать провозглашение новой политики – всё, что угодно, но не возвращения к теме коллективизации! Вместо этого, совершенно незнакомая личность стала запугивать нас с первых минут своего появления. Этого было более чем достаточно для нас! Непроизвольно всех словно прорвало: каждый что-то говорил или кричал во весь голос, позади себя я слышал топанье ног.
    Но представитель растерялся только на какой-то момент. Он стоял за столом и нервно вертел карандашом. Затем его командный голос прогремел в общем потоке шума.
    - Хватит! – проревел он.
    Его нервозность исчезла, и уверенным голосом он продолжил:
    - Я действую здесь по прямому указанию районной партийной организации. Всякий, кто оскорбляет
    меня, оскорбляет партию, поскольку я являюсь её представителем! Н нравится вам это или нет!
    Мы поняли значение этих слов. Гнетущая тишина повисла над собравшимися. Для нас это был устрашающий момент. Все надежды на перемены рухнули.
    Чтобы покончить со щекотливой ситуацией, член сельсовета поспешил приступить к повестке собрания. Как обычно, он призвал избрать председателя и секретаря для ведения собрания. Однако никто не стремился взять на себя эту честь. Все хранили молчание, словно сговорившись. Складывалась непредвиденная и наряжённая ситуация.
    Представитель встал напротив собравшихся, продолжая поигрывать карандашом. Время от времени он бросал сердитые взгляды на члена сельсовета, будто упрекая его в неспособности контролировать людей. Подняв руки кверху и уставившись на нас пронзительным взглядом, он произнёс низким голосом: «Люди, выступавшие против меня, рано или поздно жалеют об этом». Помолчав, оценивая, какое впечатление на аудиторию произвели его слова, он затем продолжил: «Это относится и к вам, на случай, если вы пожелаете игнорировать факт, что я являюсь представителем Коммунистической партии». После этого низким голосом он добавил, делая ударение на каждое слово: «Любой, я повторяю, любой, несогласный с партией, заслуживает расстрела!».
    Его слова моментально достигли желаемого эффекта. Тишина повисла необыкновенная. Никто не смеялся и не говорил. Каждый сохранял безмолвие, не осмеливаясь протестовать.
    - Эти ваши люди, - обратился он к своим соратникам громко, чтобы и мы могли слышать. – Эти ваши
    люди не способны или просто не хотят использовать преимущества демократии, которую предоставила
    им Коммунистическая партия.
    Он остановился, ожидая высказываний на его замечание, но их не последовало. Все смиренно сидели, как дети перед властным отцом, сосредоточив на нём всё своё внимание. Товарищ представитель откашлялся. «Товарищ, переходите к повестке дня», - приказал он своему компаньону, которому теперь вменялось в обязанность вести собрание без выборов председателя и секретаря. После некоторого замешательства он объявил, что слово предоставляется товарищу представителю. Последний уже направлялся к трибуне.
    Как я уже отметил, товарищ представитель был новым лицом в нашем селе. Мы не знали, что он за человек и чем раньше занимался. Но с уверенностью мы могли сказать, что он не принадлежал к нашей среде и не являлся тружеником: это был городской человек, как и все предшествовавшие ему пришельцы. По-моему мнению, он выглядел аккуратным, хорошо упитанным и со вкусом одетым человеком. Создавалось такое впечатление, что он сердился на нас, словно именно мы виноваты в том, что он вынужден находиться в нашем селе. Когда он взошёл на трибуну и поднял голову, чтобы обратиться к нам, у меня появилась хорошая возможность рассмотреть его. Этот брюнет имел мясистый, крючкообразный нос и рот с тонкими губами, которые находились в постоянном движении, как будто он дожёвывал что-то вкусное.
    Судя по его предыдущему грубому вмешательству, мы не ожидали услышать ничего хорошего из речи товарища представителя. Но как только он начал говорить, мы не могли поверить своим ушам! Был ли это тот же самый человек, который угрожал нам всего несколько минут назад? Невероятно! Подобно хамелеону, он изменился полностью. Тон его голоса сделался мягким и тёплым, а манеры – приятными, он даже улыбался время от времени.
    В начале своего выступления он объяснялся такими общими фразами, что мы не всегда понимали его. Смыслом сказанного, насколько я запомнил, было то, что человек подвержен легко совершать ошибки. Он повторил несколько раз утверждение, что всю свою жизнь человек учится на своих ошибках. Он призвал нас не осуждать тех, кто оступился, и быть щедрыми к нуждавшимся. Всё это скорее напоминало церковную проповедь, и мы начали вскоре понимать, почему. По мере его выступления, мы всё более убеждались, что каждое слово в статье Сталина являлось правдой. Таким образом, он рассказал нам всё.
    - За последнее время произошло много событий, - декламировал он. – Некоторые из них были хорошими,
    некоторые – плохими.
    После этого он перешёл к подробному изложению положительных недавних событий. Он повторял шаблонные фразы, которые мы уже знали наизусть. Затем, понизив голос, он обратился к «плохим» событиям. В первый раз им было произнесено название сталинской статьи «Головокружение от успехов». Фактически, не утруждая себя пересказом, он объявил, что зачитает нам эту статью. Читал он медленно, слово за словом, как будто боясь, что-либо пропустить.
    Из услышанного мы узнали, что коллективизация проводилась весьма успешно, более 50 процентов крестьян в СССР стало колхозниками. Это означало, что Пятилетний план по коллективизации сельского хозяйства был перевыполнен вдвое. Но затем мы с изумлением услышали, что успех вовсе не был успехом, поскольку это оказалось достигнуто извращёнными средствами, не соответствующим линии партии: были нарушены принципы добровольного вступления в колхозы и имели место принудительные меры. В результате, к кулакам были причислены некоторые середняки и бедные крестьяне. Партийными функционерами к ним применялись грубые и противозаконные меры. Во многих случаях крестьянство стало жертвой лишений собственности и арестов. С целью скорейшего создания общественных ферм и птичьих дворов у них принудительно отбирались козы, овцы, коровы и домашняя птица. Результатом этих насильственных мер была дискредитирована сама идея коллективизации, и крестьяне торопились выйти из колхозов.
    Мы слушали с большим вниманием, потому что наше существование целиком зависело от этих слов. Никто не смел шевелиться или говорить.
    Наконец, представитель закончил чтение. Не глядя на нас, он достал носовой платок и стал вытирать пот со лба. Он проделывал это медленно, растягивая время, словно обдумывая, что делать дальше. Всё ещё не смотря в нашу сторону, он объявил, что собирается зачитать решение Центрального Комитета Всесоюзной Коммунистической партии. Позже я нашёл это решение, опубликованное в газете «Правда» от 15 марта 1930 года. Мы узнали, что партия решила пресечь принудительные меры коллективизации, остановить обобществление крестьянских изб и домашних животных и расследовать методы экспроприации кулаков.
    С трудом верилось в услышанное. Опять многое оставалось неясным. Неужели всё сказанное в статье и решении партии, правда? Не являлось ли это очередной уловкой или провокацией? Вполне возможно. Ведь только вчера партийные работники прибегали к жестоким методам для того, чтобы загнать нас в колхоз. Нам сказали, что Центральный Комитет постановил закончить коллективизацию к Первому мая любой ценой! Многие жители нашего села поплатились жизнью за отказ подчиниться грубой силе. Тысячи других были объявлены кулаками, изгнанными из своего родного места и сосланными в далёкие концентрационные лагеря. Большинство из нас вынуждено вступили в колхозы, потому что это оказалось единственным способом сохранить свою жизнь.
    А теперь Центральный Комитет признаёт, что всё это было ошибкой. Местные власти превысили свои полномочия в стремлении с энтузиастом выполнить поставленную задачу и тем самым исказили партийную линию. Где же правда? Кого надо винить за потерянную крестьянством свободу, за тысячи загубленных жизней, за разрушение самих основ нашего существования?

    Глава 12.

    Закончив чтение, товарищ представитель поднял голову и медленно обвёл взглядом сидящих и стоящих перед ним людей. Затем он отпил из стакана воды и снова утёр платком пот со лба.
    Мы всё ещё боялись пошевелиться и смотрели на него во все глаза.
    - Кое-что из сказанного требует пояснений, - произнёс он, глядя на свои бумаги. – Вот что я
    вам ещё хочу сказать.
    И запинаясь, сбивчиво, часто поправляясь, он говорил, что ни партия, ни отдельные партийные представители не несут ответственности за насильственные методы коллективизации и развязанный террор, который охватил деревни и сёла по всей Украине. Ни в коем случае Коммунистическая партия не может быть обвинена в этих преступлениях, потому что она никогда не поощряла применения насилия.
    Это утверждение прозвучало саркастически, как плохая шутка. Однако мы восприняли его спокойно. Он продолжал: «Настоящими виновниками, извратившими партийную линию и заставившими вас страдать, были евреи. Да, это делали евреи, а не наша любимая Коммунистическая партия».
    Это стало только вступлением. После небольшого замешательства он перешёл к объяснению того, что евреи, поколение за поколением, жили с уверенностью, что украинцы – антисемиты, и именно евреи ответственны за все унижения и лишения украинцев. Антисемитизма евреи никогда не забывали и не прощали. Они знали, как отомстить. Это хорошо известный факт, продолжал он, что евреи, используя Коммунистическую партию в качестве отправной точки для удовлетворения своих амбиций, проникли во все звенья центральных и местных органов власти, особенно - в органы безопасности и судопроизводства. Наше районное отделение ГПУ, отметил он, полностью находилось в их руках. Евреи использовали свои служебные положения для личных целей. Коммунистическая партия, приступив к политике всеобщей коллективизации, доверила местным властям и особым партийным представителям, таким как «тысячники», практически неограниченные полномочия. Евреи воспользовались ситуацией для того, чтобы отомстить украинцам. Они энергично начали отбирать хлеб у крестьян, вызвав голод в украинских селениях. Более того, евреи беззаконно объявили кулаками и «врагами народа» большинство крестьян и сослали их в лагеря и тюрьмы.
    Всё, что говорил представитель, мы не могли просто проигнорировать. Подобные откровения и обвинения были совершенно неожиданными. Никогда раньше ни от одного партийного работника мы не слышали подобных антиеврейских речей. А теперь официальный представитель партийной организации открыто провозгласил, что евреи виноваты во всех ужасах, пережитых нашим селом с начала коллективизации. Что это было с его стороны? Попытка обелить Коммунистическую партию и отвести от неё ответственность за все неправильные действия? Но ведь он сам являлся членом партии? Может быть, товарищ Цейтлин и был евреем, хотя мы этого и не знали. Но они все были такими, и они вроде как бы выполняли приказы и распоряжения Коммунистической партии, действуя от её имени. И почему только товарищ Цейтлин является ответственным за все преступления, совершённые у нас на селе?
    Но это было ещё не всё. В Советском Союзе с революции закон строго запрещал антисемитизм. Евреи оккупировали ключевые позиции в партийных и государственных органах и были руководителями на всех уровнях вплоть до самого верха. Антисемитизм строго преследовался законом. Безобидное высказывание или даже анекдот против евреев влекли за собой расстрел. А теперь представитель районной партийной организации открыто пропагандирует антисемитизм. Почему? Казалось, он открыто призывает к еврейскому погрому. Действует ли он по собственной инициативе или от имени партии? Представитель, разве только что не сказал: «Бей жидов, спасай Россию».
    Но со своей тактикой представитель партии не имел успеха в нашем селе. Мы все уже такого натерпелись и боялись, что он провокатор. Позже мы узнали, что он ездил по району и выступал с этой речью во всех деревнях и сёлах. Но куда бы он ни приезжал, народ молчал, боясь провокаций.

    Товарищ представитель закончил своё выступление, собрал бумаги и поспешил к выходу, даже не поднимая глаз. Больше мы его никогда не видели. Член сельсовета занял его место на трибуне.
    То, что случилось дальше, стало непроизвольным бунтом.
    - Мы сыты тобой по горло! С нас довольно! – прокричал кто-то, как только член сельсовета попытался
    что-то сказать.
    - Долой! - подхватил ещё кто-то сердитым голосом. – Мы тебя достаточно наслушались!
    Члену сельсовета не терпелось говорить, и он перешёл на крик, размахивая руками, но шум в зале не прекращался. Тогда он схватил графин с водой и начал стучать по нему своим карандашом, но его голос и звон стекла утонули в злых выкриках и ругательствах возбуждённой толпы.
    Вдруг к сцене подбежал молодой мужчина. Испуганный и беспомощный член сельсовета, загораживаясь руками, быстро отскочил к краю сцены и исчез в дверях.
    - Вы все слышали, что сказал товарищ представитель, - прокричал молодой человек. – Нас всех обманули.
    Так давайте же вернём наших лошадей и коров из вонючего колхоза пока не поздно!
    - Даёшь! – откликнулась толпа.
    - Прямо сейчас!
    Молодой человек спрыгнул со сцены и побежал к выходу. Поддаваясь стадному чувству, все бросились за ним. Окна разбили, и дети стали выпрыгивать через них на улицу. Другие кинулись наружу через маленькую боковую дверь со сцены.
    Оказавшись на улице, все наперегонки ринулись к намеченной цели.
    - Быстрее! – поторапливал один из крестьян свою жену. – Быстрее! А то кто-нибудь уведёт нашу корову!
    И они пустились бежать.
    - А как же мы отыщем в темноте нашу телегу? – сокрушалась одна женщина.
    Другие были озабочены теми же проблемами.
    - Сейчас так темно! Как мы различим наших лошадь и корову?
    - Бежим! – раздался мужской голос.
    - Поторапливайся!
    И все побежали изо всех сил, увязывая в глубоком снегу и сокращая свой путь через сады к главной дороге.
    Когда мне с мамой удалось выбраться наружу, я увидел несколько горящих домов в самом центре села. Пламя взвивалось к небу, отбрасывая красный оттенок на снег. Кто-то прокричал, что горит наша Сотня. Я оглянулся: из здания, которое мы покинули несколько минут назад, вырывались языки пламени.
    Стоял невообразимый переполох. Отовсюду раздавались сердитые голоса. Мужчины и женщины громко ругались. Здесь и там слышались крики и мольбы о помощи. Некоторые женщины плакали, некоторых охватила истерика. Даже собаки, растревоженные общим гамом, заходились в лае. Время от времени во всеобщей суматохе звучали выстрелы. Но кто стрелял, неизвестно.
    Я следовал за мамой. Ей было трудно бежать. Она часто падала в глубокий снег. Но всё равно поднималась и снова начинала бежать. Она очень торопилась. Ей не терпелось найти нашу корову, нашу лошадь и телегу до того, как кто-нибудь присвоит их.
    По мере приближения к центру села на встречу стали попадаться первые бунтовщики, возвращавшиеся со своей добычей: собственными коровами и лошадьми. Но не все были веселы. Те, кто не смог найти своей собственности, даже плакали. Некоторые из них нашли лошадь, но не могли обнаружить корову или наоборот. Другие забрали лошадиную сбрую, но не нашли своей телеги. Двое стариков, нашедших только свою телегу, пытались толкать её, но она оказалась слишком тяжёлой для них. Они остановились посреди дороги, надеясь на чью-нибудь помощь. Старуха горько рыдала, жалуясь всякому, кто мог её слышать, что они не нашли своих корову и лошадь. Но большинство возвращавшихся со своим имуществом, торопливо проходили мимо и спешили домой, словно боясь опять лишиться этого.
    Наконец, и мы добрались до колхозной фермы. Прежде всего, мы направились к коровнику, потому что знали, где надо искать нашу корову. Прошёл почти месяц с того дня, когда нас насильно заставили вступить в колхоз, но мы каждый день приходили навестить нашу корову. Мама часто собирали остатки еды и, тайком пробравшись в коровник, кормила корову. И каждый раз она плакала. Ведь коровье молоко было основным продуктом, который позволили нам не умереть с голоду в последние годы. Без него мы бы не выжили.
    К счастью, мы нашли нашу корову на месте. Я оставил маму сторожить её, а сам отправился в конюшню.