Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    РОССИЯ АНГЛИЯ: НЕИЗВЕСТНАЯ ВОЙНА, 1857–1907
    А. Б. ШИРОКОРАД


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • Предисловие
  • Глава 1. Парижский мир
  • Глава 2. Миф о «железном канцлере»
  • Глава 3. Цепь неудач в психологической войне с Англией
  • Глава 4. Русский флот выходит в океан
  • Глава 5. Кризис 1863 года
  • Глава 6. Борьба князя Горчакова за пересмотр статей Парижского мира
  • Глава 7. Проникновение русских в Среднюю Азию
  • Глава 8. Конфликт на стыке трех империй
  • Глава 9. Вторжение англичан в Афганистан
  • Глава 10. Окончательное присоединение Средней Азии к России
  • Глава 11. Спор о «крыше Мира»
  • Глава 12. Милые родственники
  • Глава 13. Непобедимая армада королевы Виктории
  • Глава 14. Русский флот одевается в броню
  • Глава 15. Балканский кризис 1875–1877 годов
  • Глава 16. Британский фактор в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов
  • Глава 17. Великое стояние у Царьграда
  • Глава 18. Военная тревога 1878 года
  • Глава 19. Берлинский конгресс
  • Глава 20. Британская интервенция в Египет
  • Глава 21. Русско-британское решение проблемы Крита
  • Глава 22. Армянский вопрос и новый кризис Оттоманской империи
  • Глава 23. Несостоявшийся русский десант в Босфор
  • Глава 24. Дела Персидские
  • Глава 25. Вторжение англичан в Тибет
  • Глава 26. Альбион притравливает японского дракона
  • Глава 27. Британский вектор в Русско-японской войне
  • Глава 28. Встреча в Бьёрке — забавный анекдот или упущенный шанс спасти две империи?
  • Вместо эпилога
  • Приложение. Записка генерал-адъютанта М. Д. Скобелева о походе в Индию[86]
  • Использованная литература

    Предисловие

    И в воинственном азарте

    Лорд британский Пальмерстон

    Поражает Русь на карте

    Указательным перстом.

    Из песни 60-х годов XIX века

    И на любой британский ультиматум

    Воздушный флот сумеет дать отпор.

    Из песни 20-х годов XX века

    Позволю себе думать, что все существующие и могущие еще быть затруднения в делах наших в Европе идут от Англии.

    Туркестанский генерал-губернатор К. П. Кауфман

    Россию всегда не любили в Европе. Это пошло еще с XIII в., когда она была наглухо отгорожена от Западной Европы Польшей, Литвой и Швецией, власти которых в корыстных целях всячески старались опорочить своего восточного соседа. Немало усилий приложил к этому и папский престол, почти тысячу лет доказывавший, что схизматики, т. е. православные, хуже язычников.

    Надо ли говорить, что для Англии, претендовавшей на мировое господство, Россия всегда была как «кость в горле». Владычица морей не нуждалась ни в схизматической реакционной Российской империи, ни в атеистической революционной Советской республике.

    Нечастые приступы любви к России у британского кабинета и послушной ему прессы постоянно совпадали с критическими ситуациями на Европейском континенте, когда срочно требовалось пушечное мясо для борьбы с Людовиком XV, Бонапартием,[1] Вильгельмом II и Гитлером. В остальное время Британской империи «до всего было дело». Забузят ли паны в Привисленском крае, подерутся ли турки со славянами на Балканах, накажет ли туркестанский генерал-губернатор за буйный набег местного хана — и сразу же в Петербург из Лондона летят грозные ноты, а к берегам России движутся эскадры броненосцев. В свою очередь от Кронштадта до Владивостока расчехляются огромные береговые орудия, а русские крейсера выходят на британские коммуникации.

    При встрече в океане на кораблях обеих сторон часто играли боевую тревогу и заряжали пушки. Другой вопрос, что лорды Адмиралтейства, играя на нервах русских моряков, старались не доводить дело до стрельбы. Вот характерный пример действий британских и российских кораблей. 8 апреля 1885 г. русский клипер «Стрелок» зашел в американский порт Норфолк, чтобы пополнить запасы угля и продовольствия и дать отдых команде. Об этом стало известно англичанам, и к Норфолку приблизился корвет «Гарнет». Корвет занял позицию у входа в бухту и приготовил орудия к стрельбе.

    Командир «Стрелка» пошел на хитрость. Он отпустил большую часть команды в увольнение на берег, а для господ офицеров в местном театре были куплены лучшие билеты. Британский капитан решил, что он тоже «не лыком шит», и сам отправился с группой офицеров в театр. Еще до окончания спектакля русские офицеры незаметно покинули театр. Когда они прибыли на клипер, там уже собралась вся команда и были разведены пары. Выходя из бухты, «Стрелок» прошел в полусотне метров от «Гарнета», стоявшего на якоре без паров, капитана и большей части офицеров. Через двое суток «Стрелок» уже крейсировал на морских путях, соединяющих Нью-Йорк с Лондоном.

    Полстолетия непрерывно шла война дипломатов двух великих империй — грохотали грозные ноты, депеши и циркуляры, заставляя трепетать обывателей всей Европы. Зато мало кто знал о дуэли разведок и о том, что в забытых богом местах — Афганистане, Памире, Тибете и других — происходили стычки между русскими и англичанами с убитыми, ранеными и пленными.

    Противостояние с Англией было главной внешнеполитической проблемой для всего русского общества. Ф. М. Достоевский гневно обличал происки Альбиона и призывал правительство к решительным действиям. Чего стоят одни названия его статей: «Еще раз о том, что Константинополь рано или поздно, а должен быть наш», «Не всегда война бич, иногда и спасение». 13 июня 1873 г. у поэта Ф. И. Тютчева в Царском Селе случился сердечный удар, он потерял сознание, из Петербурга к умирающему вызвали его духовника. Когда тот подошел к Федору Ивановичу, чтобы напутствовать его к смерти, поэт открыл глаза и спросил: «Какие подробности о взятии Хивы?» Две мировые войны, Октябрьская революция в России и холодная война 1945–1991 гг. заставили наше общество напрочь забыть о внешнеполитической истории России от Крымской до Первой мировой войны. Даже в специальных исторических трудах много говорится о Плевне и Шипке, но не упоминается о великом стоянии русской армии под Константинополем в 1877–1878 гг. Русско-французский союз 1891 г. у нас рассматривают как союз против Германии, забывая, что для России в нем имела приоритет прежде всего антибританская направленность. Много писали и еще больше будут писать в связи со столетним юбилеем о Порт-Артуре и Цусиме, но роль Англии в Русско-японской войне до сих пор не исследована, хотя без вмешательства владычицы морей исход ее мог быть совсем другим.

    Глава 1. Парижский мир

    13 февраля 1856 г. в Париже для подведения итогов Крымской войны открылся конгресс представителей великих европейских держав. Это был самый грандиозный европейский форум после 1815 г. Со стороны России в конгрессе принимали участие граф А. Ф. Орлов и барон Ф. И. Бруннов. Семидесятилетний граф Орлов, будучи опытным и удачливым дипломатом, выступал в роли первого уполномоченного. Барон Бруннов, бывший посланник в Лондоне, а затем при Германском союзе, был назначен вторым уполномоченным. В работе конгресса принимали участие представители Франции, Англии, России, Австрии, Турции и Сардинии. Позднее были приглашены и представители Пруссии.

    Первым актом Парижского конгресса было заключение перемирия с прекращением военных действий. 2 марта между воюющими сторонами состоялся обмен конвенциями о перемирии до 19 марта. После семнадцати заседаний конгресса, 18 марта, в Париже был подписан мирный договор, главные постановления которого заключались в следующем. Восстанавливается довоенный территориальный статус-кво. Султан издает фирман (указ), подтверждающий права и преимущества его христианских подданных, и сообщает его для сведения державам. Последние не имеют права вмешиваться в отношения султана с его подданными и во внутреннее управление Османской империей. В мирное время Турция закрывает Проливы для всех военных судов, независимо от их принадлежности, за исключением стационеров в Стамбуле. Черное море объявляется нейтральным и открытым для торговых судов всех наций. Россия и Турция обязуются не иметь на его берегах военно-морских арсеналов. Им разрешается держать на Черном море для береговой службы не более десяти легких военных судов каждой. Дунай и его устья объявлены открытыми для речных судов всех наций, причем регулирование судоходства по Дунаю передано в ведение международной концессии. Сербия, Молдова и Валахия остаются в вассальной зависимости от Турции и сохраняют все имеющиеся у них права по самоуправлению. Россия отказывается от части своей береговой полосы у устья Дуная, которая переходит к Молдове. Граница России и Турции в Азии восстанавливается в том виде, в котором она существовала до войны. Россия обязуется не укреплять Аландские острова и не держать на них военных сухопутных и морских сил.

    Отдельная русско-турецкая конвенция конкретизировала типы судов на Черном море. Каждая из черноморских держав могла иметь для береговой службы по шесть паровых судов длиной до 50 м по ватерлинии и водоизмещением до 800 т и по четыре легких паровых или парусных судна водоизмещением до 200 т. России и Турции следовало отныне соблюдать одинаковые ограничения. Однако для турок это было пустой формальностью, ведь в целом на султанский флот не накладывалось никаких ограничений. И при необходимости весь турецкий флот за сутки мог проследовать из Мраморного моря в Черное. Россия же фактически лишалась с таким трудом созданного флота.

    После получения в Петербурге текста договора канцлер К. В. Нессельроде отправил депешу графу Орлову, где говорилось:

    «Государю императору благоугодно было оценить по достоинству непреклонную настойчивость, проявленную вами для того, чтобы побороть злые намерения наших врагов, равно как и мудрую проницательность, с которою вы и барон Бруннов сумели, среди возникавших затруднений, устранить препятствия, которые повредили бы соглашению… Вы успели, при добром расположении к вам императора Наполеона, расстроить намерения Англии и уничтожить коалицию, принимавшую все более и более страшные размеры, способную ввергнуть Россию в продолжительную войну, исход которой нельзя было предвидеть»

    (56. Кн. первая. С. 219).

    К этой депеше прилагалась высочайше одобренная записка, излагавшая взгляд Александра II на новое политическое положение, проистекавшее из мирного договора:

    «Трактат, только что заключенный в Париже, полагая конец войне, а вследствие того и образовавшейся против России коалиции, все же, должно признаться, оставляет нас в неопределенном положении относительно нашей политики в будущем. После недавно перенесенного испытания, России нужно сосредоточиться в самой себе и искать (пути для того, чтобы. — А. Ш.) излечить внутренними средствами нанесенные ей войною раны. На этой мысли должна основываться вся наша политика в течение времени, которое нельзя определить, с целью достигнуть исполнения этого благого желания… Швеция на севере и Турция на юге стоят против нас в условиях совершенно новых и щекотливых. Англия, наш действительный, упорный враг, осталась недовольной и злобной по заключении мира, а потому начальные причины, вызвавшие против нас коалицию, продолжают существовать. Наше единственное ручательство против возникновения несогласий, прекращенных миром, и наше обеспечение в том, что мир этот продлится столько, сколько необходимо нам для наших внутренних потребностей, — заключается в добром к нам расположении императора Наполеона, а потому сохранить это расположение, не обязываясь, однако, следовать за ним в его предприятиях, — должно быть целью всех наших стараний»

    (56. Кн. первая. С. 219–220).

    Эта записка полностью отражала взгляды нового министра иностранных дел князя Александра Михайловича Горчакова. Любопытно, что Александр II подписал рескрипт о назначении Горчакова в свой день рождения — 17 апреля 1856 г. Замечу, что официальные царские историки положительно оценивали дипломатическую деятельность А. Ф. Орлова и А. М. Горчакова по подписанию Парижского мира. Советские и современные российские историки придерживаются той же точки зрения. На первый взгляд такая оценка выглядит объективной. В самом деле, в 1856 г. главной заботой России были внутренние дела. Готовились отмена крепостного права, военная, судебная и другие реформы. Наконец, Александр II хотел короноваться в Москве в спокойных условиях. Для этого России действительно требовалось «сосредоточиться» на внутренних проблемах. Однако не следует забывать, что внешняя политика государства сильно влияет на состояние общества и на ход реформ в стране. А оценка Горчаковым внешнеполитического положения России с 1857 по 1870 г. была в целом неверной.

    Глава 2. Миф о «железном канцлере»

    Культ князя A. M. Горчакова начал складываться еще до 1867 г., когда он был назначен канцлером, т. е. высшим государственным чиновником России. Кстати, Горчаков был и последним канцлером Российской империи. После же знаменитой «Циркулярной депеши» от 19 октября 1870 г. его стали считать «спасителем Отечества». В 1871 г. ему посвящал стихи Тютчев, в 70-е гг. XX в. Пикуль написал книгу «Битва великих канцлеров». И вот в постсоветское время мы наблюдаем новый всплеск популяризации Горчакова. На самом же деле Горчаков был весьма талантливым дипломатом, но, увы, с уровнем мышления конца XVIII в. Он наивно полагал, что ходом истории можно управлять с помощью дипломатических нот, депеш или циркуляров. В чем-то он был похож на русского дипломата Билибина, с блеском описанного Л. Н. Толстым в романе «Война и мир». Кроме того, в 1856 г. Горчаков, как и многие другие наши дипломаты и военные, заболел «синдромом Крымской войны», т. е. боязнью европейских коалиций, направленных против России. Секрет же успеха князя Горчакова в том, что статью Парижского мира об ограничении морских сил на Черном море он сумел раздуть до размеров национальной катастрофы, а затем через четырнадцать лет совершил чудо — одним росчерком пера избавил Русь от столь страшной угрозы. Немаловажным фактором для популярности Горчакова была его относительная близость к А. С. Пушкину.

    Надо сказать, что в 1854–1856 гг. европейские государства были настроены против России по двум причинам. Во-первых, им казалось, что в 1853–1854 гг. Россия готовилась одна захватить наследство «больного человека»,[2] в частности — Черноморские проливы. Во-вторых, Россия с 1815 г. была жандармом Европы. Советские историки видели роль царизма лишь в подавлении революционных и национально-освободительных войн в Европе. Но помимо того, царизм мешал и территориальному переделу Европы. А к перекройке границ рвались все, от Франции и Пруссии до маленького Сардинского королевства. И почти сразу же после заключения Парижского мира в Европе произошла серия войн. В 1859 г. Франция и Сардинское королевство начали войну против Австрийской империи. В 1866 г. против Австрийской империи воевали Пруссия и Италия. В 1867 г. Франция осуществила интервенцию в Италии и ввела войска в Папскую область. Назревал серьезный конфликт между Францией и Пруссией за господство над мелкими германскими государствами. Австрия также стремилась восстановить там свою власть, в значительной степени утерянную в 1866 г. К 1867 г. сложилась весьма благоприятная для России внешнеполитическая обстановка. Россия уже не могла остаться, как в 1855 г., в одиночестве против коалиции европейских стран. Наоборот, все без исключения европейские страны начинают в большей или меньшей степени добиваться союза с Россией. И такое положение сохраняется до 1914 г. С 1866 г. руки у России были развязаны. Теперь она могла делать все, что хочет. Но, увы, этого не понимали ни Горчаков, ни Александр II.

    Стенания Горчакова о позорной статье Парижского договора, запрещавшего России иметь флот на Черном море, были хороши лишь как пропагандистский лозунг.

    Реально же все эти ограничения ни на йоту не могли сдержать наращивания военной мощи России в этом регионе.

    В 1854–1855 гг. русские моряки сами затопили корабли Черноморского флота. Обидно? Да! Но зато этим они сэкономили казне миллионы рублей. В Крымскую войну все корабли Балтийского флота уцелели. Но после появления в 1855 г. броненосных судов они потеряли всякое значение для линейного боя и не годились для крейсерства. Причем большинство балтийских парусных кораблей было исключено из состава флота лишь в 1863 г. Часть из них оснастили паровыми машинами, и они еще 10–15 лет коптили небо, не имея никакого боевого значения. Винтовые корабли «Цесаревич», «Николай I» и «Синоп» исключены в 1874 г., а «Ретвизан» — в 1880 г. Увы, никому из наших морских историков не пришло в голову выяснить, кому и зачем потребовалось держать в строю эту «липу».

    Возвращаясь к статьям Парижского договора, отметим, что они были сравнительно мягки, а в отдельных случаях расплывчаты. Не было предусмотрено никакого контроля на местах за исполнением статей договора. Попробуем сравнить Версальский и Парижский договоры. По Версальскому договору Германии было запрещено иметь танки, самолеты, зенитные пушки, тяжелую артиллерию, подводные лодки и т. п. Ей разрешили построить шесть броненосцев береговой обороны водоизмещением до 10 тыс. т. По всей Германии колесили всяческие контрольные комиссии. Англия и Франция бдительно следили за выполнением статей Версальского договора. Тем не менее немцы ухитрились, используя различные приемы, создать лучшие в мире танки, самолеты, подводные лодки, зенитную и тяжелую артиллерию. В день, когда Гитлер денонсировал ограничения Версальского договора, у Германии уже была первоклассная армия. Кстати, вместо броненосцев береговой обороны немцы построили «карманные мониторы» водоизмещением 16 тыс. т с огромной дальностью плавания.

    Для начала России следовало заложить в Николаеве шесть разрешенных договором корветов. Но из-за ошибок кораблестроителей водоизмещение корветов оказалось бы не 800 т, а 4000 т, а в бронированных казематах корветов размещалось бы от четырех до восьми 15-дюймовых гладких пушек Александровского завода. Кстати, Бисмарк в беседе tete-a-tete сказал Горчакову, что вместо громких стенаний об отмене статей Парижского договора лучше по-тихому начать строить флот.

    Да что броненосцы, русское правительство не делало даже того, что было разрешено договором. Например, железные дороги на юге России строились очень медленно. Так, железная дорога Москва — Лозовая — Севастополь вошла в строй лишь в 1875 г., да и то до 1880 г. ее пропускная способность была очень низкой. В Одессу железную дорогу провели в 1867 г., в Феодосию — в 1892 г., в Керчь — лишь в 1900 г. А ведь именно по железной дороге за 3–5 суток самые тяжелые береговые и осадные орудия, мины, минные катера, а главное, сухопутные силы могли быть переброшены из Петербурга в Одессу и Севастополь.

    Кто мешал нашим адмиралам создать на Черном море вместо РОПиТа[3] или в дополнение к нему торговую судоходную компанию, владевшую двумя десятками пароходов водоизмещением 4000–8000 т и развивавшими скорость 14–15 узлов? Палуба и ватерлиния их могли иметь легкую броню толщиной 25–30 мм, кроме того, частичная защита производилась бы расположенными по бортам угольными ямами, что уже делалось в других странах. Пароходы могли быть оснащены креплениями под орудийные станки, зарезервированными местами под артиллерийские погреба и механизмы подачи боекомплекта и т. п. В мирное время эти пароходы возили бы грузы из Одессы в порты Средиземноморья, а их пушки, станки и боекомплект хранились бы на складах Одессы и Николаева. В день «X» численность их экипажей доводилась бы до штатной и происходила бы установка орудий. А через 10–20 дней в море выходил бы мощный крейсер с 203-мм или даже 229-мм орудиями обр. 1867 г. Естественно, такие малозащищенные крейсера не годились для боя с британским флотом, но смело могли вступить в сражение с любым турецким броненосцем в 1877 г.

    Увы, ничего подобного сделано не было. Военное и Морское ведомства России предпочли действовать по старым шаблонам.

    К марту 1856 г. все боевые суда Черноморского флота были уничтожены. На стапелях Николаевского адмиралтейства находились паровые линейные корабли «Синоп» и «Цесаревич», винтовой корвет «Волк» (водоизмещением 1820 т и мощностью машин 250 номинальных лошадиных сил),[4] пароходофрегат «Тигр» и винтовые шхуны «Дон» и «Салгир» (водоизмещением по 360 т и мощностью машин по 50 номинальных лошадиных сил).

    Корабли «Синоп» и «Цесаревич» в 1859 г. без машин через Босфор прошли на Балтику. Корвет «Волк» в 1859 г. был переклассифицирован в транспорт. В 1871 г. «Волк» был вновь переклассифицирован в корвет и в начале 1875 г, вооружен одной 8-дюймовой, пятью 6-дюймовыми и двумя 9-фунтовыми пушками обр. 1867 г.

    Россия на Черноморском флоте не имела даже положенных по Парижскому договору шести судов водоизмещением по 800 т. Поэтому в 1857–1858 гг. с Балтики были переведены шесть корветов «Удав», «Рысь», «Зубр», «Волк», «Вепрь» и «Буйвол». Водоизмещение их составляло 885 т, мощность машин — 200 номинальных лошадиных сил. Первоначально все корветы, кроме «Рыси», были вооружены одной 36-фунтовой пушкой № 1 и десятью 36-фунтовыми пушко-карронадами, а «Рысь» — двумя 68-фунтовыми пушками и девятью 36-фунтовыми пушками № 1.[5] Все пушки, разумеется, были гладкоствольными.

    «Рысь» исключена из боевого состава в 1866 г., а остальные корветы — в 1869 г. Корветы типа «Удав» были построены на Охте в 1855–1856 гг., т. е. были кораблями «военного времени» и уже к середине 1860-х гг. пришли в негодность.

    На смену корветам типа «Удав» в Николаеве построили пять корветов. В 1859 г. был спущен «Сокол», а в следующем году — «Ястреб» и «Кречет». Их водоизмещение составляло 1016 т, мощность машин 220 номинальных лошадиных сил. Первоначально «птички» вооружались гладкоствольными орудиями: «Сокол» — одной 60-фунтовой пушкой № 1 и десятью 36-фунтовыми пушками № 3, а «Ястреб» и «Кречет» — девятью 36-фунтовыми пушками № 1 и одной 8-фунтовой карронадой. «Ястреб» был исключен из списков в 1870 г., «Кречет» — в 1871 г., а «Сокол» в начале 1870-х гг. был перевооружен двумя 6-дюймовыми и шестью 9-фунтовыми пушками обр. 1867 г. «Сокол» был исключен из боевого состава лишь в 1893 г.

    Два корвета, «Память Меркурия» и «Львица», были спущены на воду в 1865 г. в Николаеве. Их водоизмещение составляло 880 т, номинальная мощность машин — 382 и 411 лошадиных сил, а максимальная скорость хода — 8 узлов. Первоначально эти корветы были вооружены гладкоствольными орудиями: одной 36-фунтовой пушкой № 1, восемью 36-фунтовыми пушко-карронадами и двумя 10-фунтовыми единорогами. К 1875 г. они уже были оснащены тремя 6-дюймовыми и шестью 9-фунтовыми пушками обр. 1867 г.

    Все эти корветы не имели брони. Артиллерия корветов была сравнительно мощной для их водоизмещения, но слишком слабой, чтобы пробить броню турецких броненосцев. Скорость хода под парами очень мала — ни один из них не мог развить и 10 узлов. Таким образом, эти корветы не годились ни для боя с броненосцами противника, ни для крейсерских действий.

    Проектирование же броненосных судов на Черном море было парализовано страхом перед Англией. Еще в 1862 г. Морское министерство предложило разработать проект броненосного корвета водоизмещением 800 т. (А кто их, дураков, проверять стал, если бы корветы оказались водоизмещением 1500 т или даже 4000 т!) Понятно, что создать корабль водоизмещением 800 т со 114-мм броней и сильной артиллерией — абсолютно нереальная затея.

    Вопрос о броненосных кораблях для Черноморского флота вновь возник в июне 1863 г. В «весьма секретной» записке военного министра Д. А. Милютина на имя управляющего Морским министерством Н. К. Краббе говорилось, что, по донесению командующего Одесским военным округом, надежная оборона Керченского пролива силами одних только береговых батарей, далеко еще не законченных, не может быть гарантирована. Полностью защитить его от прорыва вражеского флота можно лишь при сочетании береговых и бронированных плавучих батарей. Во избежание обвинений в нарушении условий Парижского договора Милютин предлагал строить такие батареи в виде сугубо «оборонительных береговых средств, лишенных необходимых для мореходных судов качеств».

    В 1860-х гг. было разработано с десяток проектов броненосных плавучих самоходных батарей и мониторов для Черного моря. Наконец, в 1869 г. контр-адмирал А. А. Попов предложил построить два круглых броненосца, которые сразу окрестили «поповками». Вместо того чтобы переутомленному непосильными трудами адмиралу предоставить годичный отпуск — полечиться у психиатров в Швейцарии, Морское ведомство восприняло его проект всерьез.

    Русь всегда славилась курьезами — Царь-пушка, никогда не стрелявшая, Царь-колокол, никогда не звонивший. Теперь Александр II позабавил свет — в 1871–1876 гг. были построены две «поповки». Первая, «Новгород «, имела водоизмещение 2671 т, диаметр 30,8 м, машины мощностью 2000 индикаторных лошадиных сил, две 11-дюймовые пушки обр. 1867 г. и две 4-фунтовые пушки обр. 1867 г. Вторая, «Вице-адмирал Попов», имела водоизмещение 3550 т, мощность машин 3000 индикаторных лошадиных сил, две 305-мм пушки обр. 1867 г. и шесть 4-фунтовых пушек обр. 1867 г.

    Скорость «Новгорода» не превышала 6 узлов, «Попова» — 8, а в свежую погоду она падала до 5 узлов.

    Поворотливость была в 10 раз хуже, чем у обычных судов. «Поповки» не слушались руля, а управлялись только машинами.

    Весной 1877 г. в ходе учений у Очакова «поповку» «Новгород» начало сносить ветром и течением, с которыми не могли справиться ее машины. Про плавание на «поповке» можно снять не менее забавную комедию, чем «Волга, Волга», а пароход «Севрюга» покажется по сравнению с ней куда более надежным плавсредством.

    15 ноября 1876 г. при пробе 305-мм орудий на «Попове» после двух выстрелов возникли повреждения в обшивке корпуса и в надстройке. После этого из орудий было запрещено стрелять полным зарядом. При самом слабом волнении круглые суда сильно качало, что резко ухудшало прицеливание. Стрелять из орудий можно было лишь залпами. При одиночном выстреле «поповка» начинала вращаться. Рассказ об анекдотичных свойствах «поповок» можно продолжать и далее. Но почему русские высококвалифицированные офицеры и инженеры не могли все это заранее предвидеть? Причина одна — трусость. Александр II и Горчаков боялись Европы, которой, как я уже говорил, было совсем не до России, а чины морского ведомства патологически боялись начальства и абсолютно не разбирались во внешней политике. Да и вообще вести разговоры о политике офицерам и адмиралам было запрещено уставом.

    В апреле 1870 г. управляющий Морским министерством писал: «Избрание этого типа для броненосцев на юге России не только избавит нас от значительных денежных затрат на сооружение судов прежних типов, которые по местным условиям не могут вполне удовлетворять требованиям современной обороны, но и лишит иностранные державы повода делать нам какие-либо возражения и протесты… Круглые суда без всякой натяжки могут быть причислены к разряду плавучих крепостей и не войдут в список судов флота».[6]

    Насчет «значительных денежных затрат» — вранье чистой воды, так как предварительная стоимость первой «поповки» была определена в 4,14 млн рублей. На эту сумму можно было изготовить 67 самых мощных 11-дюймовых береговых пушек обр. 1867 г. с лафетами или 2510 полевых 4-фунтовых пушек обр. 1867 и 1877 гг. Можно лишь гадать, сколько жизней русских солдат было бы спасено, если бы деньги на две «поповки» пошли на полевую и осадную артиллерию. Главное было в другом — не дай бог будут «возражения и протесты» Англии.

    Знаменитым циркуляром Горчакова Россия сняла с себя ограничения в военном кораблестроении на Черном море, но «поповки» по инерции продолжали строить. Никаких других броненосных судов с 1870 по 1877 г. на Черном море даже не заложили.

    Глава 3. Цепь неудач в психологической войне с Англией

    Внешнеполитические успехи России в XVIII в. были обусловлены не только успехами на поле брани, но и не в последнюю очередь грамотным ведением психологической войны. К сожалению, после смерти Екатерины Великой Россия стала постоянно проигрывать Англии в этом противостоянии.

    Александр I и Николай I с успехом играли роль жандармов Европы. Николай I в 1848 г. мог позволить себе громогласно заявить на балу: «Седлайте коней, господа! В Париже революция».

    Александр I и Николай I ухитрились внушить ненависть к России во всей Европе, причем никаких политических и экономических выгод роль жандарма не принесла и не могла принести нашей стране.

    Полицию и на бытовом, и на межгосударственном уровне любят лишь тогда, когда возникает реальная угроза нападения сильнейшего противника. Но как только непосредственная угроза пропадает, присутствие полиции начинает тяготить как отдельных граждан, так и целые народы, а попытки чужеземного жандарма заставить жить народ по выдуманным жандармом законам вызывают ненависть «охраняемых». К полицейскому лучше, чем к кому-либо иному, применима формула: «Мавр сделал свое дело, и мавр немедленно должен уйти».

    Увы, ни Павел I, ни его сыновья не поняли этого и возмущались неблагодарностью Европы. Действительно, когда Европе угрожал Наполеон, монархи и народы обращались с мольбами о помощи к Павлу, а затем к Александру. Немцы, итальянцы и другие народы Европы с восторгом встречали русские войска. Александр I и его окружение забыли, как австрийцы в 1799 г. предали Россию, после того как Суворов вернул им Северную Италию. Александр и его окружение наивно полагали, что монархи и народы Европы будут всегда благодарны России за избавление от Наполеона.

    Хорошо известно, что М. И. Кутузов в конце 1812 г. неоднократно уговаривал Александра I не переходить границу и не ввязываться в новую войну. Александр I не послушался, и русские войска вошли в Париж. Все наши историки восхищаются триумфом русских войск, но никто не задает естественного вопроса, а что дала эта война России? Ведь уже тогда была известна классическая формула: «Война есть продолжение политики другими средствами», а иначе это не война, а дурацкая драка.

    Что же произошло после отречения Наполеона I и его ссылки на Эльбу? Ну, потешил свое самолюбие Александр, погарцевали казаки на Елисейских Полях, Англия получила Мальту и часть французских колоний, Австрия — огромные территории в Италии и Германии, а России достался всего лишь маленький кусочек Польши — Герцогство Варшавское. Да и то Англия, Австрия и Людовик XVIII, привезенный в Париж в русском обозе, решили Герцогство Варшавское России не отдавать и заключили против нее военный союз. Россию же от новой войны спас Наполеон, бежавший с Эльбы и на сто дней вновь ставший императором Франции. Наполеон нашел в кабинете Людовика XVIII текст договора о военном союзе против России и отправил его Александру. Но великий актер оказался на высоте, он величественным жестом показал договор австрийскому канцлеру Меттерниху, а затем не менее величественно кинул документ в огонь.

    26 сентября 1815 г. в Париже Александр I, австрийский император Франц I и прусский король Фридрих-Вильгельм III заключили Священный союз. Суть союза — вечная консервация режимов, престолов и государственных границ в Европе. Увы, монархи забыли античную пословицу: «Все течет, все изменяется». Историю никогда не загнать в прокрустово ложе договоров.

    Но дело не только в том, что Священный союз был нежизнеспособен. Его суть противоречила интересам России. Если Австрия заглотила гораздо больше, чем могла переварить, и не только не могла претендовать на большее, но и стала быстро терять захваченное (Италия, германские княжества), то вопрос обеспечения безопасности России на юге так и не был решен. Вот послушал бы Александр I Кутузова, не полез бы в Европу, и война там продлилась еще лет десять как минимум. А за это время Россия, глядишь, и могла бы решить вопрос с Проливами.

    Ввод войск в Венгрию в 1849 г. был роковой ошибкой Николая I. Европейская, и прежде всего британская, пресса получила возможность еще больше разжечь ненависть к России в европейских странах. В свою очередь австрийский император Франц Иосиф I через шесть лет отплатил России черной неблагодарностью, фактически присоединившись к Англии и Франции в ходе Крымской войны.

    У Николая I не было никаких оснований опасаться переноса революции из Венгрии в Россию. А вот развал Австро-Венгерской империи в 1849 г. мог кардинально изменить исход Крымской войны и всю последующую историю Европы.

    В ходе Крымской войны наши генералы и адмиралы не только не смогли защитить отечество ни на море, ни на суше, но они, в отличие от обыкновенного обывателя, даже не сумели покричать: «Караул, грабят!» Дело в том, что союзники, и в первую очередь англичане, постоянно и грубо нарушали все общепризнанные правила и обычаи войны.

    Так, 8 (20) апреля 1854 г. англо-французская эскадра подвергла жестокой бомбардировке город Одессу, которая до войны вообще не имела укреплений.

    По этому поводу в германской газете «Neue Preussische Zeitung» говорилось:

    «Адмиралы очень хорошо знали, что английский и французский консулы давно уже выехали из Одессы. Целью их прибытия была рекогносцировка, и только… Как громко вопили журналисты в английских газетах и министры в парламенте по случаю бомбардировки Палермо и Мессины в 1848 году! Они говорили, что нужно назвать варварством бомбардирование неукрепленных городов… Действительным же варварством было бомбардирование Одессы, города совершенно открытого. Только злоба и страсть к разрушению могли побудить союзников на подобный поступок. Частное имущество истреблено, но военная сила России от этого нисколько не уменьшилась»

    (26. С. 222).

    Еще ранее, 31 марта (12 апреля) английский пароход, прикрываясь австрийским флагом, захватил под Севастополем русское каботажное судно. 1–3 апреля англо-французская эскадра, избегая подходить к одесским батареям ближе, чем на 2,5 версты, стреляла по русским торговым судам и захватывала их. Подвиги союзной эскадры в окрестностях Одессы заключались в «приобретении» восьми частных каботажных судов и двух бригов. 2 апреля винтовой пароходофрегат союзников, прикрываясь русским флагом, подошел к Кинбурну и захватил там шесть торговых судов.

    Русское командование за полтора года войны не сумело достаточно укрепиться в Керченском проливе. И в начале мая 1855 г. при подходе союзных кораблей генерал-лейтенант барон Врангель, командовавший всеми русскими войсками в районе пролива, приказал все береговые батареи взорвать, корабли Керченской флотилии затопить, а полевым частям отступить в глубокий тыл. В результате союзная эскадра, большинство которой составляли английские корабли, беспрепятственно вошла в Азовское море и начала расстрел беззащитных русских портовых городов — Геническа, Таганрога, Мариуполя и Ейска, где не только пушек, но и солдат-то не было, если не считать нескольких полицейских.

    То же самое доблестные союзники творили и на Балтике. Так, 24 июня (6 июля) 1855 г. английский винтовой корвет за отказ жителей маленького финского городка Ништадта отпустить англичанам провизию бомбардировал город в течение четырех часов.

    И если на Черном море и на Балтике союзники не только грабили, но и вели боевые действия, то на севере России по вине царского правительства регулярных сил вообще не было, т. е. англо-французской эскадре воевать было попросту не с кем, и занималась она исключительно разбоем. Вот только один эпизод из книги Л. Горева:

    «В Белом море десять английских и французских судов появились 5(17) июня 1854 года, и первое, что они сделали, — это захватили две ладьи крестьянина Ситкина и мещанина Ломова с грузом муки. 11 (23) июня они отобрали у кемского мещанина Василия Антонова шхуну «Волга», шедшую в Норвегию («Волга» имела свидетельство норвежского консула, но англичане заявили, что свидетельство недействительно, так как написано не на гербовой бумаге!). 14 (26) июня три неприятельских судна захватили кочмару Кольского крестьянина Андрея Ильина с грузом трески. 29 июня (11 июля) английский винтовой корвет остановился против одинокой рыбацкой избушки между селениями Чаванским и Кузонемском; два офицера и 15 матросов вломились в избушку, отняли у крестьянина Василия Климова ружье, три ножа, 50 саженей бочевы, 15 деревянных ложек, бумажный кушак, головной убор жены, прихватили с собой корову и теленка и ушли… 9 (21) июля 1855 года английский пароход подошел к приморскому селению Мегры и высадил десант, который сжег три дома (из шести), уничтожил лодки рыбаков, а три карбаса с припасами увел. В августе с Мурманского берега в Архангельск шли на трех собственных шняках с грузом рыбы крестьяне Кемского уезда Сороцкой волости Павел Малашес, Семен Галанин и Петр Леонтьев; английский пароход остановил их, две шняки сжег, а третью увел. 18 (30) сентября во время отсутствия жителей, ушедших на рыбный промысел, английский десант сжег Екопский лопарский погост (7 избушек и несколько веж)»

    (10. С. 271).

    6 (18) и 7 (19) июня 1854 г. два английских парохода вели обстрел Соловецкого монастыря. Правда, тут монахи не растерялись и открыли ответный огонь из пушек времен царя Алексея Михайловича.

    Вряд ли нужно давать оценку действиям просвещенных мореплавателей. Но вот что интересно — при малейшем отклонении противника от норм международного права британская и зависящая от англичан европейская пресса поднимали страшный вой. К примеру, кто не знает «варварского» потопления английского пассажирского лайнера «Лузитания», совершенного германской подводной лодкой U-20 в мае 1915 г.? Ах, какой ужас, погибли сотни пассажиров! Стенания и вопли по сему поводу унялись лишь к 1950-м гг. О «Лузитании» были написаны тысячи газетных статей и десятки книг, сняты десятки кинофильмов. Но вот что любопытно — в лайнер водоизмещением 32 тыс. т, т. е. в пять раз больше крейсера «Аврора», попала всего одна торпеда. Для потопления такой громады требовалось по крайней мере 8–12 торпед. А тут корабль разнесло в считанные секунды. Ларчик открывается просто: трюмы «Лузитании» были забиты боеприпасами, произведенными в Соединенных Штатах Америки для британских войск, сражавшихся на Западном фронте. Они-то и сдетонировали, став причиной гибели сотен пассажиров. И вот вместо того, чтобы наказать негодяев, начинивших взрывчаткой пассажирское судно, британское правительство и пресса в течение тридцати пяти лет лишь проливали слезы по поводу «Лузитании».

    А, между прочим, в том же 1915 г. британская подводная лодка пустила на дно Мраморного моря турецкий паром, перевозивший несколько сотен мирных жителей. Но об этом инциденте, в отличие от «Лузитании», знает только узкий круг военно-морских историков.

    В ноябре 1914 г. германские линейные крейсера обстреляли пару раз военные объекты в Англии, и британская пропаганда завопила на весь мир о разрушении целых городов. Все германские линейные крейсера получили название… «детоубийц».

    Когда же к действиям противника придраться было невозможно, британская пропаганда прибегала к беспардонному вранью. В 1917 г. вся английская пресса внезапно начала расписывать преступления «тевтонских варваров», которые трупы убитых на Западном фронте солдат скармливали свиньям. Этот «ужастик» потряс обывателей всех стран, а правительство Китая сочло это за casus belli[7] и объявило Германии войну. И лишь в 1924 г. два британских журналиста публично похвалились, что именно они придумали это.

    Но вернемся к Крымской войне. Русское правительство обладало огромными финансовыми средствами, за ничтожную часть которых десятки, а то и сотни европейских газет начали бы ежедневно печатать фотографии изнасилованных английскими матросами чухонок, ограбленных русских купцов, а также лубочные рисунки, где британские корабли громят горящий Соловецкий монастырь.

    Увы, ничего этого не было сделано. Мало того, когда несколько петербургских газет назвали действия британского флота пиратскими, то космополит канцлер Нессельроде строго предупредил редакторов о недопустимости подобных выражений.

    В ходе же Парижских переговоров Россия допустила огромный просчет, подписав 4 (16) апреля 1856 г. Декларацию по морскому праву. Тут уж были повинны не Николай I и Нессельроде, а Александр II и князь Горчаков.

    В первой статье Декларации говорилось об уничтожении каперства.[8] Мало того, даже пассажирский или портовый корабль, принадлежащий правительству данной страны, не может вести никаких боевых действий в море, если он не поднял военный флаг в порту своей страны и об этом не было официально заявлено. Согласно Декларации

    «нейтральный флот признан прикрывающим собственность неприятеля, а нейтральные товары — не подлежащими захвату под неприятельским флагом, за исключением военной контрабанды; наконец, постановлено, что блокада обязательна только тогда, когда действительно содержится морскою силою, достаточною для преграждения доступа к неприятельским портам и берегам»

    (56. Кн. первая. С. 225).

    К подписанию такого соглашения лучше всего подходят слова министра иностранных дел Франции Талейрана: «Это хуже, чем преступление, это — ошибка».

    Увы, в России ни Горчаков, ни другие политики и адмиралы не осознали, какой подарок они преподнесли «владычице морей». Вот, к примеру, известный русский историк С. С. Татищев в 1902 г. написал по этому поводу:

    «Русские уполномоченные тем охотнее приложили свои подписи к этому акту, что провозглашенные им начала были те самые, которые положены Екатериной II в основание ее знаменитой Декларации 1780 г. о вооруженном нейтралитете и в течение целого столетия упорно отвергались Англией, тогда как Россия занесла их в конвенцию с Северо-Американскими Соединенными Штатами, заключенную как раз накануне Восточной войны»

    (56. Кн. первая. С. 225).

    Да, действительно, Екатерина Великая добивалась подобной декларации. Но ведь за 70 с лишним лет ситуация кардинально изменилась. В конце XVIII в. Англия почти непрерывно вела морскую войну с Францией, Америкой и другими странами, но даже не помышляла о нападении на Россию. Зато британские военные корабли и каперы постоянно захватывали русские суда и российские грузы на нейтральных судах. В такой ситуации принятие декларации было крайне выгодно нашей стране.

    Однако в 1854–1855 гг. Англия совершила прямое нападение на Россию на Черном и Балтийском морях, на Севере и на Тихом океане, и с тех пор до 1907 г. постоянно грозила повторить его.

    В мирное время в России в 60–70-х гг. XIX в. большая часть зарубежной торговли шла через порты Балтики и Черного моря (до 70 %), а остальная часть приходилась на гужевой и железнодорожный транспорт. Однако с началом войны с Англией торговые пути на Балтийском и Черном морях противник мог легко прервать, как это случилось в ходе Крымской войны. И есть ли декларация, нет ли ее, русская морская торговля сводилась к нулю. Причем следует заметить, что с развитием железнодорожного транспорта при наличии больших сухопутных границ России, любая морская блокада ее неэффективна и может привести лишь к небольшому росту цен, и то, когда перевозка по железной дороге дороже, чем по морю.

    Для любого островного государства (Англии, Японии и др.) эффективная морская блокада равносильна гибели. Вспомним, какой ущерб экономике Страны восходящего солнца нанесла в 1944–1945 гг. блокада японских островов американским флотом. И решающую роль в блокаде Японии сыграло не столько количественное и качественное превосходство флота США, сколько метод ведения крейсерской войны.

    Представим себе фантастический вариант — американские корабли и подводные лодки в 1942 г. получили приказ вести крейсерскую войну в строгом соответствии с парижской Декларацией 1856 г. Американские крейсера и эсминцы должны были останавливаться, спускать шлюпки, сажать на них призовые партии, которые должны были осматривать японские транспорты. Подводные лодки, естественно, должны были еще и всплывать. Вся процедура занимала бы несколько часов. При таком методе ведения войны американцы в минимальном варианте понесли бы в 1941–1945 гг. вдвое большие потери, а в максимальном — проиграли бы войну.

    На самом же деле командующий американским подводным флотом адмирал Локвуд отдал приказ — «Sink them all!» («Топи их всех!»). И американские подводные лодки выполняли его в буквальном смысле, т. е. топили любое судно в любом районе Тихого океана, где по их сведениям не было американских судов. Так были без предупреждения потоплены многие десятки нейтральных судов, включая и советские. В отдельных случаях это происходило вблизи наших берегов. Так, подводная лодка SS-281 6 июня 1944 г. потопила советский пароход «Обь» в Охотском море у западного (!) берега Камчатки.

    Замечу, что после войны американцы не только не извинились перед владельцами нейтральных судов, но тот же Локвуд набрался нахальства и выпустил свои мемуары под названием «Sink them all!» («Топи их всех!»).

    Подписав парижскую Декларацию о крейсерской войне, Россия сделала большой подарок Англии, существенно сузив возможности действий собственного флота и к тому же лишив русских дипломатов весомых козырей в переговорах.

    Русский крейсер в отдаленных районах Тихого или Индийского океана еще мог себе позволить роскошь обыскать британское судно со всеми формальностями. Но в водах у берегов Европы, перенасыщенных английскими военными кораблями, подобный метод означал смертельный риск для нашего крейсера. Чтобы свести этот риск к минимуму, крейсер должен был без предупреждения атаковать и потопить судно противника, и немедленно уходить на полном ходу, не принимая никаких мер к спасению экипажа потопленного корабля. В море крейсер в целях маскировки должен был постоянно менять флаг, устанавливать на палубе фальшивые надстройки, мачты, дымовые трубы и т. д., т. е. делать то, что делали германские рейдеры в 1914–1918 и 1939–1943 гг.

    Если бы у русских моряков были развязаны руки, то «владычице морей» стало бы накладно не только воевать с Россией, но и даже шантажировать ее, искусственно создавая кризисные состояния на грани войны. При действии Декларации, отправляясь в плавание в ходе очередного русско-британского кризиса, матросы и пассажиры английских судов ожидали в самом худшем случае, что их пересадят в теплые каюты русского крейсера, а затем высадят в нейтральном порту. Совсем другое дело проснуться от взрывов снарядов и торпед, а затем искупаться в ледяной воде Атлантики. Степень риска совсем другая, и убытки от отказов на перевозку пассажиров и грузов, возрастание стоимости фрахты, страховок вполне могли привести к краху британских судоходных компаний и без объявления войны.

    В заключение стоит заметить, что парижскую Декларацию о крейсерской войне не подписали Соединенные Штаты Америки, Испания, Мексика, а позже к ней так и не присоединилась Япония.

    Правительство Соединенных Штатов заявило, что уничтожение каперства может быть выгодно лишь для державы, обладающей сильным военным флотом, и ни одна нация, сколько-нибудь уважающая себя, не может никому позволять определять или как-либо иначе ограничивать характер ее вооружений. И государство, не обладающее достаточно мощным военным флотом, имеет полное право прибегнуть к выдаче каперских свидетельств, чтобы нанести неприятельской морской торговле тот вред, который терпит ее собственная торговля от крейсеров противника, что неизбежно, раз частная собственность на море не признается неприкосновенной.

    Глава 4. Русский флот выходит в океан

    В 1853–1860 гг. в истории русского флота произошло несколько вроде бы взаимоисключающих друг друга событий. В ходе позорно проигранной Крымской войны русский флот с блеском выиграл одно сражение (Синопское), и не проиграл ни одного. Мало того, союзным флотам не удалось потопить ни одного русского корабля. В ходе нападений в 1854–1855 гг. на Свеаборг на Балтике и Петропавловск на Тихом океане русские корабли совместно с береговой артиллерией успешно отразили нападения англо-французов и, можно сказать, выиграли эти сражения по очкам (с обеих сторон не было потоплено ни одного корабля).

    Но к концу войны Россия осталась без флота, а еще через два года русские корабли вышли в океан. Дело в том, что к началу войны Россия опоздала со строительством парового флота, и наши парусные корабли не могли противостоять паровым кораблям союзников в бою в открытом море. Советские историки сводили все к косности царского правительства и непониманию им роли парового флота. На самом же деле Николай I и его адмиралы, пусть не очень хорошо, но все понимали.

    Еще осенью 1852 г. адмирал Лазарев представил в Петербург планы и сметы для строительства Севастопольского пароходного завода. В начале апреля 1853 г. Николай I утвердил план строительства на Черном море шести 120-пушечных линейных кораблей. Два таких корабля, «Босфор» и «Цесаревич», были заложены в 1853 г. в Николаеве. Начато было строительство новых и переделка старых линейных кораблей в паровые и на Балтике.

    Однако медлительность бюрократической машины и неготовность отечественной промышленности к изготовлению мощных паровых машин затормозили создание парового флота. В итоге к началу 1854 г. на Балтийском флоте имелся только один винтовой фрегат «Полкан» и десять пароходофрегатов, а на Черноморском флоте — только шесть пароходофрегатов.

    Пароходофрегатами в России называли большие колесные пароходы, вооруженные несколькими (6–18) пушками, обычно крупного калибра.

    Для сравнения скажу, что в июне 1855 г. крепость Свеаборг была атакована английской эскадрой из восьми линейных кораблей (от 131 до 51 пушек), двух винтовых фрегатов (34 и 20 пушек) и восьми колесных пароходов; и французской эскадрой в составе трех винтовых линейных кораблей (100–90 пушек), винтового корвета, а также нескольких десятков канонерских лодок.

    Суда союзников по конструкции и огневой мощи мало отличались от русских кораблей соответствующего ранга, но имели паровые машины с винтовыми движителями. Практически это были те же парусные линейные корабли и фрегаты, в которые были встроены паровые машины. В сражении в открытом море парусные корабли становились легкой добычей равного по силе парового корабля. Пароход мог просто зайти с кормы или с носа и продольным огнем разнести противника. Отсутствие паровых кораблей вынудило русское командование держать флот в базах.

    Огромный вред нанес и застой военной мысли во времена Николая I. Вспомним, как при Петре русские солдаты на лодках брали на абордаж шведские суда. А в 1854–1855 гг. и на Черноморском, и на Балтийском флотах имелись десятки малых пароходов, не уступавших по скорости хода британским линейным кораблям и фрегатам. Эти малые пароходы и паровые катера можно было оснастить шестовыми минами или переделать в брандеры. От выхода из Севастопольской бухты до стоянки французского флота в Камышовой бухте — около пяти верст, до Балаклавы, где стоял британский флот, — около сорока верст, т. е. ходу 30–40 минут и 2–2,5 часа соответственно. Обе гавани имеют небольшие размеры, союзные суда (боевые и многочисленные транспорты) стояли скученно. Ворвись туда пара пароходов-брандеров, и все заполыхало бы любо-дорого, почище Чесмы. Увы, русские адмиралы и не помышляли о ночных атаках, активных минных постановках и диверсиях в портах неприятеля.

    В ходе Крымской войны произошли события, совершившие революцию в военном морском деле. В конце сентября 1855 г. к входу в Днепро-Бугский лиман подошел флот союзников из пятидесяти английских и сорока французских судов. Впервые в истории в состав флота были включены броненосные корабли. Это были три плавучие батареи «Lava», «Devastation» и «Tonnante» («Лава», «Опустошение» и «Гремящий»), покрытые железной броней толщины 111 мм на 203-мм деревянной подкладке. Вооружение каждой батареи состояло из шестнадцати 50-фунтовых (194-мм) и двух 12-фунтовых (116-мм) пушек.

    Крепость Кинбурн в последний раз перестраивалась еще при Екатерине II. Вооружение крепости состояло из 70 орудий. Из них 55 пушек (24–, 18– и 12-фунтовых), 5 единорогов (одно — и полупудовых) и 10 мортир в 5 и 2 пуда.

    5 октября 1855 г, в 9 часов утра три бронированные плавбатареи и несколько канонерских лодок подошли к Кинбурну на дистанцию одного километра и открьли огонь. Во время этой бомбардировки в плавучую батарею, «Опустошение» 31 снаряд попал в броневые плиты, и 35 снарядов ударили в палубу. Якорь в 650 кг весом, лежащий, на баке, был разбит на несколко кусков. Батареи «Лава» и «Гремящий» получили каждая около 60 попаданий, из которых около 50 пришлось на покрытые броней борта и около 10 — в палубу. Несмотря на это, потери личного состава были совершенно незначительны и нанесены были только теми снарядами, которые попали в пушечные порты. Потери составили: 2 убитых на «Опустошении» и 30 раненых на всех трех плавучих батареях. К 12 часам русские батареи почти замолчали, а в крепости возник сильный пожар. К вечеру комендант Кинбурна генерал Коханович сдал крепость, хотя возможности к сопротивлению далеко не были исчерпаны.

    Таким образом, выяснилось, что бронированные корабли неуязвимы для всех существующих береговых и корабельных орудий. Однако значения этого боя полностью не осознали ни в Европе, ни тем более в России. Потребовалось еще шесть лет и поединок броненосцев «Монитор» и «Меримак» в годы Гражданской войны между Северными и Южными штатами, чтобы все европейские и наши адмиралы осознали суть произошедшей революции.

    Но вернемся к русскому флоту. Уже в 1854 г. выяснилось, что боевое значение всех парусных кораблей стало равно нулю, за исключением разве что крейсерских операций в отдаленных частях Мирового океана. Поначалу наши адмиралы решили копировать Европу с отставанием на 5–10 лет, т. е. строить обычные парусные линейные корабли и фрегаты со вставкой внутрь корпуса паровых машин. А чтоб еще дешевле было, попросту снабжать паровыми машинами старые парусные линейные корабли.

    Так, в 1857–1860 гг. после тимберовки паровыми машинами были оснащены парусные линейные корабли 74-пушечные «Константин» и «Выборг» и 84-пушечные «Гангут» и «Вола». Переделка этих кораблей — воплощенный образец бюрократической глупости и технической безграмотности. Эти корабли с самого начала были не боеспособны. И дело не в том, что они не могли драться с броненосными судами, они просто не могли выходить в море. В результате «Выборг» числился в строю около трех лет и в 1863 г; был исключен из состава флота, «Константин» исключили в феврале 1864 г., а «Гангут» 6 марта 1862 г. перечислили в учебно-артиллерийский корабль.

    На Балтике в 1854–1860 гг. были построены три новых линейных корабля: 84-пушечные «Орел» и «Ретвизан» и 11-пушечный «Император Николай I». В Николаеве были достроены два 135-пушечных линейных корабля, заложенные еще до войны, «Цесаревич» и «Синоп». Последний первоначально назывался «Босфор», но потом решили не срамиться и переименовали корабль. Машины в Николаеве нельзя было изготовить, и поэтому оба корабля под парусами прошли через Черноморские проливы, обошли вокруг Европы, и в 1860 г. в Кронштадте на них установили паровые машины мощностью по 800 номинальных лошадиных сил, изготовленные в Англии. Понятно, что и от новопостроенных линейных кораблей проку было мало. Из-за перегрузки они были маломореходны. Так, к примеру, на «Ретвизане» орудия не могли стрелять даже при малейшем волнении, поскольку волны заливали открытые порты.

    Куда более эффективными кораблями оказались винтовые фрегаты, корветы и клипера. Для удобства читателя я буду называть их крейсерскими судами, хотя термин «крейсерские суда» времен Екатерины II был забыт, а термин «крейсер» ввели позже. По возможности, крейсерские суда строили из лучших пород древесины, в наборе корпуса начали использовать элементы из железа. Суда стали длиннее. Так, например, отношение длины корпуса к ширине у фрегата «Александр Невский», спущенного в 1861 г., составило 5,3 против 3,97 у парусного фрегата «Паллада», спущенного в 1832 г.

    Фрегаты, корветы и клипера сочетали паровые машины с отличным парусным вооружением. Любопытно, что максимальная скорость этих судов под паром была в среднем ниже, чем под парусами. Так, фрегат «Илья Муромец» давал под паром до 8 узлов, а при полном ветре под парусами — 12 узлов. А скорость хода корвета «Богатырь» под парусами достигала 14 узлов.

    Фрегаты, корветы и клипера предназначались для действий в океане и должны были большую часть времени проводить под парусами. Машины вводились в действие лишь в штиль, в узкостях прибрежных вод и, разумеется, в бою. Чтобы не мешать действиям с парусами, на многих судах паровые трубы делались телескопическими, т. е. убирающимися. Поэтому часто на фотографиях и рисунках парусно-паровые суда выглядят как чисто парусные. Чтобы гребной винт не создавал дополнительного сопротивления при ходе под парусами, его разъединяли с валом и поднимали внутрь корпуса через специальный колодец.

    Парусно-паровые суда обладали огромной автономностью и могли по многу месяцев не заходить в порты. И это в мирное время, а ведь в случае войны они могли пополнять запасы воды, продовольствия и угля с захваченных торговых судов.

    После Крымской войны на вооружение флота и береговых крепостей были приняты новые мощные 60-фунтовые (196-мм) пушки. Кстати, замечу, что в рассматриваемый период все береговые крепости относились к Военному ведомству, а не к Морскому. Причем береговые крепости располагали паровыми, парусными и гребными транспортами и судами, а также минными заградителями, а с 80-х гг. XIX в. даже сверхмалыми подводными лодками.

    До Крымской войны на вооружении кораблей и береговых крепостей имелись длинноствольные 36-фунтовые (173-мм) пушки с длиной канала до 16 калибров и короткие двухпудовые (245-мм) бомбические пушки с длиной канала 11,4 калибра. Первые стреляли сплошными ядрами, а вторые — сферическими бомбами.

    В 1851 г. в России были изготовлены первые образцы 60-фунтовых пушек системы Баумгардта, принятые на вооружение уже после Крымской войны. 60-фунтовая пушка № 9 (длинная) имела длину канала 17,6 калибра, а № 2 (короткая) — 15,4 калибра. Эти пушки могли стрелять ядрами, бомбами и картечью. Дальность стрельбы ядром составляла 3,5 км, а бомбой — 3,1 км.

    Таблица 1. Вооружение винтовых фрегатов на 1862 г.



    60-фунтовая пушка пробивала на оба борта любой деревянный корабль. Но когда в 1855–1856 гг. на Волковом поле (полигоне под Петербургом) был проведен обстрел английской брони толщиной 114 мм (4,5 дюйма) под углом 19°, то ядра 60-фунтовой пушки на дистанции 213 м (100 сажень) проникали в броню на 60 мм и там застревали, причем чугунные ядра разбивались вдребезги, а железные плющились. Тогда впервые в русской артиллерии для 60-фунтовых пушек были отлиты стальные ядра. На испытаниях 60-фунтовой пушки № 1 при увеличенном заряде (9,4 кг против штатного 6,56 кг) на дистанции 213 м стальные ядра насквозь пробивали 114-мм броню, но застревали в деревянной обшивке. Дело в том, что в 1863 г. на Волковом поле был воссоздан целиком кусок борта британского броненосца. Позже там построили еще много макетов отсеков британских кораблей.

    Эти опыты показали, что 60-фунтовые пушки даже со стальными ядрами не годятся для борьбы с броненосцами. Тем не менее с начала 1860-х гг. 60-фунтовые пушки № 1 и № 2 становятся основным вооружением фрегатов, корветов и клиперов.

    В 1857–1863 гг. в строй были введены винтовые фрегаты «Аскольд», «Илья Муромец», «Громобой», «Олег», «Пересвет», «Ослябя», «Дмитрий Донской» и «Александр Невский», построенные на отечественных верфях. Кроме того, 70-пушечный фрегат «Генерал-Адмирал» был построен в Нью-Йорке, а 40-пушечный фрегат «Светлана» — в Бордо. Замечу, что «Генерал-Адмирал» пересек Атлантику за 12 дней, что было для того времени совсем неплохим результатом.

    В 1855–1856 гг. в Петербурге на Охтенской верфи были построены винтовые корветы «Боярин», «Новик», «Медведь», «Посадник», «Гридень», «Воевода», «Вол» и «Рында». В 1856–1858 гг. в Або (Финляндия) был построен корвет «Калевала», а в 1857 г. в Бордо — «Баян». В 1859–1863 гг. в Петербурге была построена серия корветов «Богатырь», «Витязь», «Варяг» и «Аскольд».

    Вооружение наших корветов не было единообразным, поэтому следует привести его полностью.

    Охтенские корветы постройки 1856 г. первоначально имели одинаковое вооружение: одну 36-фунтовую пушку № 1 и десять 36-фунтовых пушек № 3.

    В 1860–1870-х гг. вооружение этих корветов постоянно менялось.

    «Боярин» с 1866 г. имел одиннадцать 60-фунтовых пушек № 2, а с 1871 г, три 6-дюймовые пушки обр. 1867 г.

    «Посадник» с 1866 г. имел только шесть 36-фунтовых пушек № 3.

    «Гридень» в 1880 г. имел одну 36-фунтовую пушку № 1 и десять 10-фунтовых единорогов.

    «Воевода» с 1866 г. имел одиннадцать 60-фунтовых пушек № 2; к 1875 г. — одну 60-фунтовую пушку № 2 и четыре 8-фунтовые короткие пушки. В следующую кампанию 1876 г. все пушки были нарезными, заряжаемыми с дула: четыре 8-фунтовые и одна 4-фунтовая.

    «Вол» к 1862 г. имел одну 36-фунтовую пушку № 1 и десять 24-фунтовых пушко-карронад, к 1866 г. — одиннадцать 60-фунтовых пушек № 2.

    «Рында» к 1868 г. имел одну 60-фунтовую пушку № 1, две 36-фунтовые пушки № 2, шесть 36-фунтовых пушек № 3.

    «Баян» с 1858 г. имел шестнадцать 12-фунтовых длинных пушек. После тимберовки в 1873 г.: четыре 6-дюймовые пушки обр. 1867 г. и четыре 9-фунтовые обр. 1867 г.

    «Калевала» на 1862 г. имел одну 60-фунтовую пушку № 1 и десять 36-фунтовых пушек № 2. В 1866 г. сняли две 36-фунтовые пушки.

    «Богатырь» с 1861 г. имел одну 60-фунтовую пушку № 1 и шестнадцать 60-фунтовых пушек № 2, после тимберовки в 1870 г.: восемь 6-дюймовых обр. 1867 г. и четыре 4-фунтовые обр. 1867 г. пушки.

    «Витязь» (с 27 июня 1882 г. «Скобелев») первоначально имел одну 60-фунтовую пушку № 1 и шестнадцать 60-фунтовых пушек № 2; с 1871 г. — пять 6-фунтовых обр. 1867 г. пушек.

    «Варяг» первоначально имел одну 60-фунтовую пушку № 1 и шестнадцать 60-фунтовых пушек № 2; с 1870 г. пять 6-дюймовых пушек обр. 1867 г. и четыре 4-фунтовые пушки обр. 1867 г.

    «Аскольд» первоначально имел одну 60-фунтовую пушку № 1 и шестнадцать 60-фунтовых пушек № 2; после тимберовки в 1872 г.: восемь 6-дюймовых пушек обр. 1867 г. и четыре 9-фунтовые пушки обр. 1867 г.

    В 1856 г. в Архангельске построили шесть винтовых 6-пушечных клиперов: «Разбойник», «Стрелок», «Джигит», «Опричник», «Пластун» и «Наездник». Их вооружение составляли одна 60-фунтовая пушка № 1 и две 24-фунтовые пушко-карронады.

    Клипер «Гайдамак» был построен в Англии в 1860 г., а клипер «Абрек» тогда же в Финляндии. Оба клипера имели одинаковое вооружение: первоначально три 60-фунтовые пушки № 1 и четыре 4-фунтовые нарезные пушки.[9] С 1871 г.: три 6-дюймовые пушки обр. 1867 г. и четыре 4-фунтовые пушки обр. 1867 г.

    Клипер «Всадник», построенный в 1860 г. в Финляндии, первоначально имел три 60-фунтовые пушки № 1 и два 1/2-пудовых единорога. С 1868 г.: четыре 6,03-дюймовые пушки обр. 1867 г.

    Клипера «Алмаз» и «Жемчуг», построенные в 1861 г. в Петербурге, первоначально имели три 60-фунтовые пушки № 1 и четыре 8-фунтовые нарезные пушки; с 1871 г.: три 6-дюймовые пушки обр. 1867 г. и две 8-фунтовые нарезные пушки (кроме того, на «Жемчуге» с 1871 г. было две 9-фунтовые пушки обр. 1867 г.)

    Клипер «Изумруд», построенный в 1862 г. в Петербурге, первоначально имел три 60-фунтовые пушки № 1 и четыре 8-фунтовые нарезные пушки. С 1871 г.: три 6-дюймовые пушки обр. 1867 г., две 9-фунтовые пушки обр. 1867 г. и две 4-фунтовые пушки обр. 1867 г.

    Клипер «Яхонт», построенный в 1862 г. в Петербурге, первоначально имел три 60-фунтовые пушки № 1 и четыре 8-фунтовые нарезные пушки. С 1871 г.: две 6-дюймовые пушки обр. 1867 г., одну 60-фунтовую пушку № 1 и одну 4-фунтовую нарезную пушку.

    Таким образом, в России была создана эскадра крейсерских судов, способная доставить большие неприятности «просвещенным мореплавателям» во всех уголках Мирового океана. В мирное же время крейсерские суда должны были поддерживать своим присутствием интересы Российской империи. Прежде всего это относилось к Средиземному морю и к Дальнему Востоку.

    Сразу же после окончания Крымской войны, 8 октября 1856 г., из Кронштадта в Средиземное море вышла эскадра контр-адмирала Е. А. Беренса. В ее составе были винтовой линейный корабль «Выборг» и фрегат «Полкан», а также парусники: фрегат «Кастор» и бриг «Филоктет». При этом часть пути парусные суда шли на буксире у паровых. В декабре 1856 г. эскадра пришла на Средиземное море.

    Фрегат «Полкан» был отправлен в Грецию в распоряжение русского посла, а бриг «Филоктет» для аналогичной функции — в Константинополь. «Выборг» и «Кастор» несколько недель простояли в Ницце, а затем в Генуе в связи с нахождением там вдовствующей императрицы Александры Федоровны.

    Вскоре в Ниццу прибыл и пароходофрегат «Олаф». Из Ниццы в Геную он перевез великого князя Михаила Николаевича.

    «Выборг», «Кастор» и «Олаф» вернулись в Кронштадт летом 1857 г., «Филоктет» — в августе 1858 г., а «Полкан» — в июле 1859 г.

    В 1857 г. был осуществлен перевод шести корветов, разрешенных Парижским договором, с Балтики, где они были построены, на Черное море. Первый отряд из корветов «Рысь», «Зубр» и «Удав» вышел из Кронштадта 13 июня 1857 г. и в сентябре того же года прибыл в Николаев. Второй отряд в составе корветов «Вепрь», «Волк» и «Буйвола отбыл из Кронштадта в начале сентября 1857 г. и в конце апреля 1858 г. прибыл в Николаев.

    В 1857 г. вернулись с Тихого океана отправленные на Дальний Восток в 1850–1853 гг. парусники: фрегат «Аврора», корвет «Оливуца» и транспорт «Двина». Взамен на Дальний Восток в 1857 г. был отдельно отправлен винтовой фрегат «Аскольд» под командованием флигель-адъютанта Унковского, а также эскадра капитана 1 ранга Кузнецова в составе корветов «Воевода», «Новик» и «Боярин» и клиперов «Джигит», «Пластун» и «Стрелок». Все семь кораблей, отправленных на Тихий океан, были винтовыми. На Тихом океане эскадру Кузнецова обеспечивало судно снабжения «Николай I», принадлежавшее Российско-Американской компании.

    В следующем 1858 г. на Тихий океан была отправлена эскадра под командованием флигель-адъютанта А. А. Попова.[10] В ее составе были корветы «Рында» и «Гридень» и клипер «Опричник».

    В конце августа 1859 г. на Тихий океан отправят из Кронштадта новое подкрепление: корвет «Посадник» и клипера «Наездник» и «Разбойник». Причем, чтобы быстрее дойти до места, им было приказано идти раздельно, что впрочем, видимо, было формальной причиной, а на самом деле это затрудняло слежение за ними британских кораблей.

    Еще не успели уйти из Средиземного моря корабли эскадры Беренса, как туда в 1858 г. отправилась эскадра контр-адмирала Истомина в составе линейного корабля «Ретвизан», фрегата «Громобой», пароходофрегата «Рюрик», корветов «Баян» и «Медведь».

    Из этих кораблей «Баян» был оставлен стационеррм в Афинах, а «Медведь» — в Константинополе.

    Пароходофрегат «Камчатка» в 1858 г. совершил поход из Кронштадта в Бордо, куда доставил экипажи для фрегата «Светлана» и яхты «Штандарт». В конце 1858 г. «Светлана» отправилась в Россию, но из-за повреждений в шторм была вынуждена зимовать в Копенгагене.

    К сожалению, много средств тратилось на путешествия высочайших особ, которым не хватало яхт и пассажирских пароходов, и они из тщеславия предпочитали боевые корабли. Так, в том же 1858 г. пароходофрегат «Гремящий» был послан из Кронштадта в Архангельск только затем, чтобы перевезти Александра II из Архангельска в Соловецкий монастырь. В том же году пароходофрегаты «Олаф», «Гремящий» и «Рюрик» неоднократно гонялись в Данию и Пруссию с менее значительными, но все же «августейшими особами».

    В 1859–1860 гг. Италия была пороховой бочкой Европы. В 1859 г. Франция и Пьемонт воевали с Италией, в 1860 г. рушится как карточный домик Неаполитанское королевство. Соответственно, поблизости постоянно находится русская эскадра. К началу декабря 1858 г. в Генуе собрались линейный корабль «Ретвизан», фрегаты «Полкан» и «Громобой», пароходофрегат «Рюрик» и корвет «Баян». Командовал эскадрой сам генерал-адмирал великий князь Константин Николаевич.

    Летом 1859 г. корабли этой эскадры ушли в Россию, а взамен на Средиземное море прибыла новая эскадра под командованием контр-адмирала Нордмана. В составе его эскадры были линейный корабль «Гангут», фрегаты «Илья Муромец» и «Светлана» и корвет «Медведь». Кроме того, в Геную прибыл пароходофрегат «Олаф», которому было поручено состоять при вдовствующей императрице.

    Зимой 1860 г. англичане начали подготовку к высадке десанта в заливе Посьет[11] с последующей оккупацией этого района. Об этом стало известно капитану 1 ранга И. Ф. Лихачеву, прибывшему в японский порт Хакодате на французском пароходе. Лихачев принимает решение в инициативном порядке занять залив Посьет, формально принадлежавший Китаю. Но фактически это была ничейная территория, и в радиусе нескольких сотен верст там не было ни китайских солдат, ни чиновников.

    В связи с этим фрегат «Светлана» срочно покидает Средиземное море и направляется в Тихий океан. В Пекине шли переговоры русских представителей с китайскими чиновниками, на которых должна была решиться судьба Приморья.

    К 13 апреля 1860 г. в Печилийском[12] заливе близ китайского порта Таку (в 150 верстах от Пекина) собралась русская эскадра в составе фрегата «Светлана», корвета «Посадник», клиперов «Джигит», «Разбойник» и «Наездник».[13] В подкрепление эскадре Лихачева на Дальний Восток были отправлены из Европы корвет «Калевала», клипера «Абрек» и «Гайдамак», а также канонерская лодка «Морж».

    В итоге китайская сторона стала податливее, и 2 октября 1860 г. был заключен Пекинский договор, по которому неразграниченные ранее территории (в том числе Приморье) отошли к России.

    А теперь вернемся в Средиземное море, где с 1857 г. непрерывно находились русские корабли. Наши корабли плавали там полгода — год, а затем заменялись новыми. Так, в сентябре 1860 г. вернулся из Средиземного моря в Кронштадт «Илья Муромец», а взамен туда ушел фрегат «Ослябя». В том же году на Средиземное море были отправлены фрегаты «Генерал-Адмирал», «Громобой» и «Олег».

    С 1860 г. до конца июля 1861 г. русская Средиземноморская эскадра вела патрулирование у берегов Сирии. Причиной этого стали нападения мусульманского населения на местных христиан, которые тоже в основном были арабами по происхождению.

    Россия на основании статей Парижского договора 1856 г. должна была вместе с другими государствами Европы выступать защитницей христианского населения, проживавшего в странах Ближнего Востока. Как только в Сирии начались кровавые столкновения, Франция направила к ее берегам свою эскадру. Вслед за французскими кораблями туда отправились английские, а затем и русские корабли.

    Командовал нашей эскадрой капитан 1 ранга Шестаков, получивший по прибытии в Бейрут звание контр-адмирала. Вести боевые действия русским не пришлось, но факт присутствия эскадры («Fleet in being», как любил говорить Нельсон) успокаивающе подействовал на вождей религиозных фанатиков.

    Итак, несмотря на поражение в Крымской войне, русский флот впервые вышел в Мировой океан. В 1856–1862 гг. русские корабли прошли в океане больше миль, чем за всю предшествующую историю нашего флота. Замечу, что постоянное военное присутствие России в Средиземном море, на Тихом океане, в Атлантике и других районах было достигнуто с помощью сравнительно небольшого числа кораблей и небольших материальных затрат.

    Однако наряду с появлением передовых идей в нашем флоте по-прежнему процветали глупость и косность. Иначе чем можно объяснить, что целых семь лет несли службу на Балтике двенадцать абсолютно бесполезных парусных линейных кораблей, которые были исключены лишь в 1863 г., не говоря уже о семи линейных кораблях, исключенных в 1860 г. Я молчу о парусных фрегатах, бригах и т. п. Сколько можно было построить новых фрегатов и корветов вместо содержания этой рухляди, использования пароходофрегатов для вояжей титулованных особ и т. п.?

    Тем не менее в 1853–1862 гг. Россия впервые получила эффективное оружие для противодействия британской агрессии — крейсерские эскадры.

    Глава 5. Кризис 1863 года

    После окончания Крымской войны Англия впервые стала угрожать войной России в 1863 г. Поводом для шантажа стало восстание поляков в западных землях империи.

    Британская пропаганда нахально врала на весь мир, что в Польше происходит демократическая революция, направленная против тирании русского царя. Причем самое интересное состоит в том, что и русское правительство Александра II, и позже советские историки придерживались той же точки зрения. Чтобы разобраться в сути «давнего спора славян»,[14] придется совершить краткий экскурс в историю.

    К 1690 г. в составе Речи Посполитой (Польской республики) собственно польские земли, населенные этническими поляками, составляли не более трети территории. Большинство же оставшихся территорий заселяли этнические русские.[15] Так, к примеру, с 1395 по 1401 г., с 1404 по 1505 г. и с 1611 по 1654 г. литовцы и поляки владели Смоленском, а граница проходила близ Можайска и Тулы. Смоленск литовцы и поляки каждый раз присоединяли силой, но большая часть городов западной и южной Руси, включая Киев, в XIV — XV вв. добровольно признала власть великого князя Литовского. Замечу, что царские и советские историки о присоединении этих земель к Литве писали коротко и неясно.

    Почему же русские добровольно признали власть литовских князей? Некоторые историки связывают это с тем, что центральные русские княжества находились под «татарским игом» и платили дань, а Литва была всегда независима от Золотой Орды. На мой взгляд, зависимость от Орды была лишь второстепенным фактором. Проблема тут весьма сложная, но в первом приближении можно считать, что литовских князей приняли в западных и южных русских землях так же, как в IX в. призвали на Русь Рюрика, а во второй половине XIII в. призвали в Псков литовского князя Довмонта, которого псковичи позже причислили к лику святых православной церкви. Наконец, в 1382 г. после бегства из Москвы Дмитрия Донского, заметим, с семейством, боярами и митрополитом, москвичи призвали литовского князя Остзея, который мужественно защищал город от полчищ Тохтамыша.

    Литовские князья в XIII — XV вв. были православными, в ряде случаев в молодости они были язычниками, но затем приняли православие и православные русские имена. Соответственно, на православную веру никто не покушался. Власть литовских князей на русских землях была номинальной. Реально на местах политическая и экономическая власть находилась в руках боковых ветвей князей Рюриковичей, а также русских бояр и дворян.

    Такая ситуация кардинально изменилась в конце XVI — начале XVII в. Русское и литовское дворянство было обращено в католичество и ополячено, а частично вытеснено из. русских земель. К примеру, те же Вишневецкие из ревнителей православия за 20–30 лет были превращены усилиями ксендзов и иезуитов в фанатиков-католиков — душителей православия. В западной и южной Руси образовалось два класса — помещики-католики и бесправные православные крестьяне.

    Читатель, наверное, уже обратил внимание, что Польшу я назвал Речью Посполитой (республикой). Какая же это республика, если в Польше был король? Так дело в том, что король-то в Польше был выборным и выбирали его шляхи на сейме. Королевская власть была минимальной. В конституции было записано, что польские паны могут… воевать с королем! Кстати, это происходило довольно часто в XVI — XVIII вв. Польские магнаты имели частные армии, зачастую превышавшие по численности королевскую. Король мог находиться в мире с иностранным государством, но частные армии магнатов могли вести с ним войну.

    В 1582 г. был заключен русско-польский Запольский мирный договор.[16] Тем не менее Адам Вишневецкий вел частную войну с войском Бориса Годунова за несколько спорных городов. Борис не хотел большой войны и, выгнав «полевых командиров» Вишневецкого, велел стереть с лица земли эти города.

    В 1604 г. частная армия Мнишеков и других польских магнатов вторглась на русскую территорию под знаменами Лжедмитрия I. Через три года десятки тысяч поляков из частных армий Сапеги, Рожинского, Лисовского и других вторглись в Россию для поддержки Лжедмитрия II (Тушинского вора). Причем король Сигизмунд III официально считал себя в мире с Московией. А когда в 1610 г. и Сигизмунд решил пограбить Россию, то некоторые частные армии присоединились к нему, а другие продолжали грабить в индивидуальном порядке. К примеру, тот же Лисовский был объявлен бандитом и приговорен королевским судом за преступления, совершенные в Польше, к смертной казни.

    Так было и далее. К примеру, в ходе Северной войны шведская армия Карла XII вторглась в Россию через Польшу. Причем одна часть магнатов поддерживала Карла, а другая — его противников. Соотношение это менялось в зависимости от успехов шведов. Во всяком случае, все коммуникации Карла шли через Речь Посполитую. Да и вообще он почти ничего не получал из Швеции, его армию кормила Польша.

    Надо ли говорить, что столь нестабильное государственное образование, как Речь Посполитая, представляло опасность для ее соседей — Австрии, Пруссии и России. В ходе разделов в 1772, 1793 и 1795 гг. земли Речи Посполитой разошлись по ее соседям, а сама Речь Посполитая в конце концов прекратила свое существование. Стоит заметить, что инициаторами раздела Польши были Пруссия и Австрия, а Екатерина II первоначально противилась этому, но была вынуждена уступить. При этом Россия не получила ни одной области с коренным польским населением. Мало того, часть земель, населенная русскими (украинцами, русскими и др.), отошла к Австрии. Северная часть территории бывшей Речи Посполитой (вместе с Варшавой), населенная поляками, отошла к Пруссии, а южная — к Австрии.

    В 1807 г. Наполеон образовал из отобранных у Пруссии польских земель Великое герцогство Варшавское и создал польскую армию. К началу 1812 г. у Наполеона было под ружьем 85 тыс. поляков. А всего в русской кампании 1812 г. на стороне Наполеона сражалось свыше 120 тыс. поляков. Вообще говоря, в Великой армии Наполеона в России этнических французов было не более 30 %, остальное составляли поляки, немцы, итальянцы и др. Замечу, что Москву грабили в первую очередь поляки[17] и немцы, а старая гвардия Наполеона в грабежах практически не участвовала.

    После отречения Наполеона на Венском конгрессе британский представитель лорд Кастльри в ноте от 31 декабря 1814 г. (12 января 1815 г.) предложил новый план раздела территории Польши на три части. Предложение это было принято Александром I при условии, что он не хочет в случае своего отказа от английского варианта привести к краху Венский конгресс.

    18 (30) января 1815 г. Александр I подписал план лорда Кастльри. Пруссия присоединилась к этому согласию 9 (21) февраля 1815 г., а Австрия — 9 (21) марта 1815 г. После этого все три бывшие соседки Польши заключили между собой трехсторонний договор, который вошел в Общий акт Венского конгресса, санкционированный всеми его участниками.

    Так, впервые в истории земли с коренным польским населением (часть бывшего Великого герцогства Варшавского) вошли в состав Российской империи под названием Царство Польское.

    Александр I постарался как можно мягче обойтись с поляками. Уже 14 (26) апреля 1814 г. он разрешил вернуться в родные места всем полякам, служившим в армии Наполеона. Причем речь шла не только об уроженцах Великого герцогства Варшавского, но и о поляках — русских подданных с 1772–1795 гг., которых можно было считать изменниками. Вот, к примеру, Фаддей Бенедиктович Булгарин сначала служил в русской армии, потом подался к французам и грабил Москву, а затем отправился в Петербург, где стал писателем, издателем журнала и секретным сотрудником Третьего отделения.

    По приказу царя к 1 ноября 1814 г. была полностью сформирована польская 30-тысячная армия, в основном состоявшая из поляков, служивших в наполеоновских войсках. Официальным языком армии был польский, было разрешено ношение орденов, полученных при Наполеоне.

    В ноябре 1815 г. Александр I подписал конституцию Царства Польского. Высшую законодательную власть осуществляли сейм, собиравшийся раз в два года, и Государственный совет, действовавший постоянно. Провозглашалась свобода печати и личности. Все акты должны были совершаться на польском языке. Королем провозглашался император, представленный в Варшаве наместником либо из лиц царской фамилии, либо из поляков. Вся власть, согласно этой конституции, сосредоточивалась в руках все той же шляхты, а нищая крестьянская масса так и оставалась бесправной.

    Тем не менее в 1830–1831 гг. в Польше произошло восстание. Польская армия почти полностью присоединилась к восставшим. Русские войска подавили восстание. В ноябре 1831 г. император Николай I учредил Временное правительство Польши во главе с Паскевичем. Николай уничтожил польскую конституцию. В феврале 1832 г. был опубликован Органический статут, согласно которому Царство Польское объявлялось неотъемлемой частью Российской империи, а польская корона — наследственной в русском императорском доме (отдельной коронации императора теперь не требовалось). Управление Польшей возлагалось на Административный совет с наместником императора во главе. Сейм был упразднен. Польскую конституционную хартию Николай I приказал хранить в Оружейной палате как историческую реликвию.

    И вот в январе 1863 г. в Польше вновь вспыхнуло восстание. Царское правительство по старинке стало пугать европейские правительства призраком революции, очагом которой на сей раз стала Польша. Увы, это было далеко от действительности. Восстание было поднято исключительно шляхтой и католическим духовенством, к которым присоединилось некоторое число деклассированных элементов.

    Напомню, что 1863 г. — это разгар реформ в Российской империи, проводимых императором Александром II: освобождение крестьян (в самый разгар восстания царь подписал закон о запрещении телесных наказаний), идет подготовка к созданию земств, судебной реформы и др. Другой вопрос, что довольно узкий круг русских революционеров из дворян и разночинцев требовал более кардинальных реформ — ликвидации помещичьего землевладения и т. п. Советские историки в своих трудах даже пытались объединить польских повстанцев и русских революционеров, мол, они вместе боролись с «проклятым царизмом». Увы, цели у них были совсем разные.

    В Польше был самый большой в Европе процент дворян. К 60-м гг. XIX в. польское шляхетство непомерно, фантастически разрослось. Из шести миллионов поляков, живших в пределах Российской империи, потомственных дворян было около пятисот тысяч человек. Для сравнения: на пятьдесят миллионов остального населения европейской части империи приходилось всего лишь чуть больше двухсот пятидесяти тысяч потомственных дворян.

    Откуда же взялась такая прорва благородных панов? Начнем с того, что многие были потомками шляхтичей из частных армий, собственность которых состояла из сабли и кафтана и которые кормились за счет подачек магнатов. Кроме того, в Польше было сравнительно легко пролезть в дворяне всякому сброду. Так, профессор Московского археологического института Л. М. Савельев писал: «С течением времени все эти самозванные Базилевские, Силевичи, Тарасевичи успевали уверить других, а может быть и себя, в своем польско-шляхетском происхождении. Оставалось его утвердить документально. С деньгами это было делом уже не таким трудным. Можно было добиться частною сделкой того, чтобы какой-нибудь — конечно, незначительный — шляхетский род согласился принять в свой герб; можно было склонить того или другого польского магната похлопотать перед сеймом о внесении в сеймовую конституцию и выдаче диплома на шляхетство под предлогом якобы утраты документов во время смут; но можно было также и обойти все эти формальности. На этот случай были под рукой евреи, которые охотно брались за фабрикацию необходимых документов» (47. С. 162).

    Замечу, что в первой половине XIX в. в западных областях России было обнаружено несколько еврейских контор, наладивших массовое производство документов, подтверждавших дворянское происхождение, причем качество этих документов было превосходным.

    Естественно, что этим «благородным панам» позарез нужны были война и смута. Повстанцы отбирали у польского населения под «квитанцию» лошадей, подводы, одежду и продовольствие. Деньги приобретались сбором податей за два года вперед, вымогательством у состоятельных лиц, грабежом касс и другими подобными способами. Сначала повстанцы набрали 400 тыс. злотых (1 злот =15 коп.), потом в июне 1863 г. в Варшаве из главной кассы Царства было похищено три миллиона рублей и в других местах еще около миллиона.

    Повстанцы не ставили своей целью провести какие-либо демократические или экономические реформы. Главным их лозунгом была полная независимость Польши в границах 1772 г. «от можа до можа», т. е. от Балтийского до Черного моря, с включением в ее состав территорий, населенных русскими или немцами. Диссиденты, т. е. православные и протестанты, должны были кормить оголодавшую шляхту. Любопытно, что ряд польских магнатов «умеренных взглядов» предлагали русским сановникам компромиссное предложение — Польша останется в составе Российской империи под властью царя, но ее административные границы следует расширить до территориальных границ Речи Посполитой образца 1772 г., т. е. попросту панам нужны хлопы, и бог с ними, с «тиранией» и самодержавием.

    Объективно говоря, в ходе восстания 1863 г. в роли революционеров выступили не паны и ксендзы, а Александр II и его сановники. Так, 1 марта 1863 г. Александр II объявил указ Сенату, которым в губерниях Виленской, Ковенской, Гродненской, Минской и в четырех уездах губернии Витебской прекращались обязательные отношения крестьян к землевладельцам и начинался немедленный выкуп их угодий при содействии правительства. Вскоре это распространилось и на другие уезды Витебской губернии, а также на губернии Могилевскую, Киевскую, Волынскую и Подольскую. Таким образом, царь резко ускорил ход реформ в губерниях, охваченных восстанием.

    Подавляющее большинство польских крестьян оставались в стороне от восстания, а многие помогали русским войскам. В отчетах об уничтожении польских отрядов в Люблинской и Гродненской губерниях говорится: «Местное население (малороссы) приняли самое деятельное участие в истреблении шаек».

    По официальным русским данным к 1 мая 1864 г. восстание было окончательно подавлено. В ходе боев русские войска потеряли около 4500 человек, из них собственно в Польше 3343 человека (826 убиты, 2169 ранены, 348 пропали без вести). Потери польских повстанцев русские генералы оценивали в 30 тыс. человек. Сотни поляков были приговорены военно-полевым судом к смерти, тысячи — сосланы в отдаленные губернии Российской империи. Среди последних был и мой прадед дворянин Сильвестр Антонович Домброва, сосланный на Кавказ.

    Действия царских властей современные интеллигенты могут считать жестокими. Но Александр II не менее жестоко обращался и с русскими нигилистами. А сравнение его политики с карательными действиями британских властей в ходе подавления восстания сипаев в 1857 г. в Индии делает Александра II чуть ли не либералом.

    А мог ли Александр II действовать иначе? Ведь повстанцам не нужны были какие-либо реформы, с ними нельзя было пойти на компромисс, даже предоставить независимость на территориях в пределах Царства Польского. Панам нужно было или все, или ничего! Создание же Польши в границах 1772 г. было бы катастрофой для России.

    Стоит заметить, что поляки еще в XVII в. поняли, что драться с москалями один на один — себе дороже. Поэтому при Петре I они надеялись на Карла XII, при Екатерине — на Людовика XV, а потом — на Людовика XVI, а также на турецких султанов и крымских ханов. При Александре I они понадеялись на Наполеона. Увы, история ничему не научила панов, в 1920 г. они надеялись на Францию, в 1939 г. — на Францию, Англию и Лигу наций, а теперь надеются на США и НАТО.

    Надо ли говорить, что и в 1863 г. паны делали ставку на военную интервенцию Европы. Увы, они не учли, что европейские державы, как и во времена Екатерины II, интересовались Польшей только тогда, когда этого требовали их национальные интересы.

    Первой однозначную позицию в польском вопросе заняла Пруссия. В ее составе исконно польских земель было куда больше, чем в Российской империи, а целью повстанцев было присоединение и этих земель к Великой Польше в границах 1772 г. Отдавать их Пруссия, естественно, не собиралась. Мало того, немцы ни до 1863 г., ни после не собирались давать полякам какую-то автономию, пусть даже культурную. Считалось, что поляки — обычные подданные прусского короля, и принимались все меры к их добровольно-принудительной германизации. Таким образом, поляки в России имели куда больше прав и привилегий, чем в Пруссии.

    По поводу польского восстания прусский министр-президент Бисмарк заявил в палате депутатов: «Во всем этом деле речь идет вовсе не о русской политике и не о наших отношениях к России, а единственно об отношениях Пруссии к польскому восстанию и о защите прусских подданных от вреда, который может произойти для них от этого восстания. Что Россия ведет не прусскую политику, знаю я, знает всякий. Она к тому же и не призвана. Напротив, долг ее — вести русскую политику. Но будет ли независимая Польша в случае, если бы ей удалось утвердиться в Варшаве на месте России, вести прусскую политику? Будет ли она страстной союзницей Пруссии против иностранных держав? Озаботится ли о том, чтобы Познань и Данциг остались в прусских руках? Все это я предоставляю вам взвешивать и соображать самим» (56. Кн. первая. С. 527).

    А вот в кулуарной беседе с вице-президентом палаты депутатов Бисмарк выразился более откровенно: «Польский вопрос может быть разрешен только двумя способами: или надо быстро подавить восстание в согласии с Россией и предупредить западные державы совершившимся фактом, или же дать положению развиться и ухудшиться, ждать, покуда русские будут выгнаны из Царства или вынуждены просить помощи, и тогда смело действовать и занять Царство за счет Пруссии. Через три года все там было бы германизировано». На что собеседник возразил: «Но ведь то, что вы говорите, не более, как бальный разговор». «Нисколько, — отвечал Бисмарк, — я говорю серьезно о серьезном деле. Русским Польша в тягость, сам император Александр признавался мне в этом в Петербурге» (56. Кн. первая. С 527). В Берлине, очевидно, помнили, что с 1795 по 1807 г. Варшава была прусским городом, а Царство Польское — прусской областью, носившей даже название Южной Пруссии.

    Немедленно к русской границе было направлено четыре прусских полка, получивших приказ не допускать в прусские пределы вооруженных шаек повстанцев. В воззвании прусских властей к познанскому населению выражалась надежда, что польские подданные воздержатся от участия в восстании, в случае же ослушания их предупреждали, что виновных постигнет кара, положенная за государственную измену. Наконец, генерал-адъютант Вильгельма I Альвенслебен и флигель-адъютант Раух были посланы в Варшаву, а оттуда в Петербург для сбора сведений о ходе восстания и для соглашения с русским правительством об общих мерах к его усмирению.

    27 января 1863 г. генерал Альвенслебен подписал в Петербурге с князем Горчаковым конвенцию, что в случае требования военного начальства одной из держав войска другой державы могут перейти границу, а если окажется нужным, то и преследовать повстанцев на территории соседнего государства.

    Русско-прусская конвенция стала немедленно приносить плоды. Так, 18 февраля 1863 г. отряд повстанцев Меленцкого и Гарчинского численностью более тысячи человек был прижат русскими войсками к прусской границе, а там их взяли в плен королевские войска.

    С точки зрения международного права борьба с шайками бандитов на своей территории является внутренним делом государства. Соответственно, и конвенция от 18 февраля 1863 г. касалась исключительно России и Пруссии. Тем не менее правительства Англии и Франции попытались использовать конвенцию как предлог для вмешательства в польские дела.

    Британский кабинет приказал своему послу в Петербурге лорду Непиру предложить русскому правительству дать амнистию полякам и вернуть Польше гражданские и политические права, данные ей императором Александром I, во исполнение обязательств, якобы принятых им на Венском конгрессе перед Европой.

    26 февраля 1863 г. лорд Непир вручил князю Горчакову ноту с требованиями английского кабинета. Прочитав ее, вице-канцлер объявил, что, действуя в духе примирительном, он не даст письменного ответа на замечания британского правительства, а ограничится лишь возражением на словах. Горчаков, согласившись с мнением английского министра о действительно печальном положении дел в Польше, заявил, что это мнение также разделяет император Александр и его правительство, что государь глубоко скорбит о кровопролитии, но что ответственность за это падает не на Россию. Рекрутский набор стал лишь предлогом, а не причиной восстания, уже давно подготовленного эмиграцией в иностранных столицах, не исключая и Лондона. Это было демократическое и антисоциальное движение, стремящееся совершенно к иным целям, чем те, на которые указывает правительство Англии. Цели эти — отделение Польши от России и полная ее национальная независимость в пределах 1772 г. В мятеже участвуют только городское население, сельское духовенство и мелкая шляхта. Крупные же землевладельцы из дворян ищут убежища под защитой пушек варшавской крепости. Крестьяне все на стороне русского правительства.

    Переходя к касающимся Польши постановлениям, принятым на Венском конгрессе, Горчаков заметил, что введение упомянутых в них национальных учреждений предоставлено на усмотрение русского правительства. Император Александр I по собственному почину даровал Царству Польскому конституцию, о которой не сообщалось даже иностранным державам. Император Николай I имел полное право отменить ее, когда выяснилось, что она не отвечает потребностям ни Польши, ни России. Александр II проводит в Царстве Польском те же реформы, что и в России. Дарованным им Царству учреждения предоставят полякам полную административную автономию и выборное представительство. Конечно, они не тождественны ни конституции Александра I, ни таким же учреждениям в Англии, но они соответствуют положению Польши и ее отношениям к России. Ведь правительство Великобритании не станет утверждать, что спасительны и полезны повсюду лишь те учреждения, что привились в Англии.

    Я умышленно подробно излагаю ответ Горчакова, чтобы не быть голословным при оценке деятельности вице-канцлера. Горчаков по каждому вопросу говорил достаточно аргументированно. Но взглянем в целом на ситуацию — Англия шлет ноту, содержащую указания, как вести внутреннюю политику Российской империи. Как будто Александр I — вождь племени готтентотов или индийский раджа. А второе лицо в империи (после царя) боится даже дать письменный ответ, я уж не говорю о том, чтобы посла за подобную дерзость в 24 часа заставить покинуть Петербург Вместо этого вице-канцлер начинает оправдываться перед послом. Представим себе на секунду, если бы русский посол заявился в Форин оффис с аналогичной нотой по поводу событий в Индии и Ирландии? Патологическую трусость перед Англией и франкофилию Горчакова отмечали многие современники. Так, тот же Бисмарк говорил в Рейхстаге: «Я пришел к убеждению, что в русском кабинете действуют два начала: одно — я мог бы назвать его антинемецким, — желавшее приобресть благоволение поляков и французов, главными представителями которого служили: вице-канцлер князь Горчаков, а в Варшаве — маркиз Велепольский; другое — носителями которого был преимущественно сам император и прочие его слуги, основанное на потребности твердо придерживаться во всем дружественных отношений с Пруссией. Можно сказать, что в среде русского кабинета вели борьбу за преобладание дружественно расположенная к Пруссии антипольская политика с политикой польской, дружественно расположенной к Франции» (56. Кн. первая. С. 526–527).

    Позиция британского кабинета в польском вопросе нашла поддержку, правда, с некоторыми оговорками, в Париже и Вене. К примеру, Наполеон III не хотел даже слышать об английских ссылках на венские договоры 1815 г., которые узаконили низвержение Наполеона I и провозгласили его династию лишенной всех прав на наследование французского престола.

    На особенности позиции Австрии наложило отпечаток ее участие в трех разделах Речи Посполитой. Но, в отличие от Пруссии, австрийский кабинет пытался разыгрывать славянскую карту и был не прочь дать любую автономию жителям Царства Польского, если бы они захотели сменить русское подданство на австрийское.

    С большим трудом три державы пришли к соглашению, сохранив, впрочем, каждая свой взгляд на мотивы обращения к России и условясь лишь в том, чтобы сообщения эти были переданы русскому двору в один и тот же день.

    5 апреля 1863 г. представители Англии, Франции и Австрии в Петербурге вручили князю Горчакову ноты, полученные от своих министров иностранных дел.

    В английской ноте обосновывалось право вмешательства в польские дела на основе 1-й статьи заключительного акта Венского конгресса, по которой Царство Польское присоединялось к Российской империи на условиях, перечисленных в той же статье, и которые, по мнению британского кабинета, не были исполнены Россией. Граф Руссель утверждал, что даже после восстания 1830–1831 гг. русское правительство не имело права обращаться с Польшей как с завоеванной страной, не нарушая обязательств, занесенных в договор, потому что самой Польшей оно владеет в силу трактата, заключенного с восемью европейскими державами, в том числе и с Англией. Но, независимо от помянутых обязательств, на России, как на члене европейской семьи, лежит и другая обязанность: не увековечивать в Польше положения, служащего источником опасности не только для России, но и для мира Европы. Польский мятеж будоражит общественное мнение и в других европейских государствах, вызывает тревогу у правительств и грозит серьезными осложнениями, а потому британское правительство «ревностно надеется» (fervently hopes), что русское правительство уладит это дело так, чтобы мир на прочном основании был возвращен польскому народу.

    Во французской ноте не упоминалось о Венском трактате. Французское правительство свое заступничество за поляков обусловливало исключительно тревогой, которую волнения в Польше вызывают в соседних странах, и воздействием их на спокойствие в Европе. Волнения эти должны быть прекращены в интересах европейских держав. Французское правительство надеется, что русский двор признает необходимость «поставить Польшу в условия прочного мира».

    В ноте австрийского министра иностранных дел указывалось на возбуждение умов в Галиции как на последствие продолжительного вооруженного восстания в соседней Польше, и выражалась надежда, что русское правительство, осознав опасность этих столь часто повторяющихся потрясений, «не замедлит положить им конец умиротворением края».

    На этот раз вице-канцлер не стал уклоняться от письменного ответа на предъявленные ноты. В депеше к русскому послу в Лондоне он вступил в пространные рассуждения об обязательствах, наложенных на Россию по отношению к Царству Польскому статьями Венского договора 1815 г., и доказал, что постановления их не нарушены русским правительством, повторив все доводы первого своего устного возражения британскому послу. Переходя к заключению английской ноты, Горчаков снова заявил, что живейшее желание государя — начать практическое разрешение польского вопроса. Но решением этим станет вовсе не введение в Польше конституции, подобной той, что действует в Англии. Прежде чем достичь политической зрелости Великобритании, другим странам необходимо пройти несколько ступеней развития, и обязанность монарха — соразмерить даруемые им учреждения с истинными потребностями своих подданных. Александр II с самого своего восшествия на престол начал проводить в стране преобразования и реформы и за короткое время совершил общественный переворот, для которого в других странах Европы потребовалось много времени и усилий. Система постепенного развития приложена им ко всем отраслям управления и к существующим учреждениям. Император не уклонился от этого пути, шествуя которым он приобрел любовь и преданность своих подданных и право на сочувствие Европы. Те же намерения одушевляют его и относительно поляков. В Европе не поняли и не оценили по достоинству дарованных Царству Польскому учреждений, заключавших в себе задатки, развить которые зависело от времени и опыта. Они приведут к полной административной автономии Польши на основе областных и муниципальных учреждений, которые были исходной точкой величия и благосостояния самой Англии. Но в этом деле император встретился с препятствием, возбужденным «партией беспорядка». Она помешала введению новых учреждений. Несмотря на это, в манифесте об амнистии Александр II заявил, что не возьмет обратно дарованных Царству Польскому прав и преимуществ и желает дать им дальнейшего развития.

    «Итак, — рассуждал Горчаков, — его величество может сослаться на прошлое, в прямодушии своей совести; что же касается до будущего, то оно, естественно, зависит от доверия, с коим отнесутся к его намерениям. Не покидая этой почвы, наш августейший государь уверен, что поступает как лучший друг Польши и один только стремится к ее благу практическим путем» (56. Кн. первая. С, 542).

    Вице-канцлер не оставил без возражения напоминания графа Русселя об обязанностях России относительно прочих европейских государств. Обязанности эти Россия никогда не теряла из виду, но ей не всегда отвечали взаимностью. В доказательство Горчаков сослался на то, что заговор, приведший к восстанию в Польше, составился без нее. С одной стороны, возбуждение извне влияло на восстание, с другой — восстание влияло на общественное мнение в Европе. Русский император искренне желал восстановления спокойствия в Царстве Польском. Он допускает, что державы, подписавшие акт Венского конгресса, остаются небезучастными к событиям, происходящим в этой стране, и что дружественные объяснения с ними могут привести к результату, отвечающему общим интересам. Император принимает к сведению доверие, выраженное ему британским правительством, которое полагается на него в деле умиротворения Царства Польского. Но на нем лежит долг обратить внимание лондонского двора на пагубное действие возбуждений Европы на поляков. Возбуждения эти исходят от партий всесветной революции, всюду стремящейся к ниспровержению порядка и ныне идущей к той же цели не только в одной Польше, но и в целом в Европе.

    Если европейские державы действительно желают восстановить спокойствие в Польше, то для достижения этой цели они должны принять меры против нравственного и материального брожения, распространенного в Европе, так, чтобы прикрыть этот постоянный источник смут.

    В ответ на французскую ноту Горчаков ограничился повторением заключения своей депеши к русскому послу в Лондоне и предложил императору Наполеону III оказать России нравственное содействие в исполнении задачи, возлагаемой на русского государя попечением о благе его польских подданных и сознанием долга перед Россией и великими державами.

    В том же духе был составлен ответ и венскому двору, с прибавлением, что от Австрии зависит помочь России умиротворить Царство Польское принятием строгих мер против мятежников в пограничных с ней областях.

    Между тем лондонский и парижский кабинеты, не довольствуясь собственными представлениями в пользу мятежных поляков, обратились ко всем европейским державам с приглашением принять участие в давлении на Россию с целью вынудить ее пойти на уступки. Французский министр иностранных дел писал по этому поводу: «Дипломатическое вмешательство всех кабинетов оправдывается само собой в деле общеевропейского интереса, и они не могут сомневаться в спасительном во всех отношениях влиянии единодушной манифестации Европы».

    Однако не все державы откликнулись на этот призыв. Бельгия и Швейцария, ссылаясь на свою нейтральность, уклонились от участия в манифестации. Глава берлинского кабинета прямо заявил английскому посланнику, что согласие на его предложение поставило бы его в противоречие с самим собой. Нельзя же ему, в самом деле, после того, как он в течение двух лет настаивал перед русским двором на необходимости не отступать перед строгими мерами для подавления мятежа, вдруг обратиться к нему же с советом даровать полякам автономию. Следуя примеру Пруссии, воздержались от всякого вмешательства и другие германские дворы.

    Зато с ходатайствами за Польшу выступили Испания, Швеция, Италия, Нидерланды, Дания, Португалия и даже Турция.

    Папа Пий IX, с самого начала восстания в Польше проявлявший сочувствие к полякам, обратился с личным письмом к Александру II, где жаловался на притеснения Римско-католической церкви в Царстве Польском и требовал для себя права непосредственно сноситься, вне всякого правительственного контроля, с местными епископами, а для духовенства — восстановления участия в народном образовании.

    В своем ответе Александр II противопоставил упрекам Папы в притеснении духовных лиц участие их в мятеже, в вызванных им беспорядках и даже в совершенных преступлениях. «Этот союз, — писал император, — пастырей церкви с виновниками беспорядков, угрожающих обществу — одно из возмутительнейших явлений нашего времени. Ваше святейшество должны не менее меня желать его прекращения. — И закончил письмо такими словами: — Я уверен, что прямое соглашение моего правительства с правительством вашего святейшества, на основании заключенного между нами конкордата, вызовет желаемый мной свет, при котором рассеются недоразумения, порожденные ошибочными или злонамеренными донесениями, и преуспеет дело политического порядка и религиозных интересов, нераздельных в такое время, когда и тому, и другим приходится обороняться от нападений революции. Все действия моего царствования и заботливость моя о духовных нуждах моих подданных всех исповеданий служат залогом чувств, одушевляющих меня в этом отношении» (56. Кн. первая. С. 536).

    Приглашения присоединиться к дипломатическому походу на Россию получило и правительство Соединенных Штатов Северной Америки. Но, помня отказ русского правительства принять участие в подобной же демонстрации против Северных Штатов во время Гражданской войны, вашингтонский кабинет решительно отклонил англо-французское предложение, ссылаясь на непреложное правило правительства Соединенных Штатов: ни под каким видом не вмешиваться в политические пререкания государств Старого Света.

    Лондонский, парижский и венский дворы, получив русский ответ на свои ноты, начали разрабатывать общую программу дальнейшего вмешательства в польский вопрос. Французский министр иностранных дел наставлял своего посла в Лондоне: «Настала минута точно определить предложения, о которых предстоит условиться трем дворцам». Французское правительство требовало, чтобы новое обращение к русскому правительству произошло в форме торжественных нот и чтобы в нем было выражено требование о передаче польского вопроса на обсуждение всех европейских держав. Но парижский кабинет был вынужден уступить Англии, настаивавшей на одновременном предъявлении трех сообщений, а также на передаче дела в суд лишь восьми держав, подписавших заключительный акт Венского конгресса.

    Прочтение и вручение трех нот послами союзных держав вице-канцлеру Горчакову состоялись в один день, в конце июня 1863 г. Горчаков выслушал их и сказал лишь, что содержание нот доведет до сведения государя и испросит высочайшего повеления.

    Все три депеши были различны по форме, но во всех делался общий вывод. Они предлагали России принять за основание переговоров по польскому вопросу следующие шесть пунктов: 1) полная и всеобщая амнистия; 2) народное представительство с правами, подобными тем, что утверждены хартией 15 ноября 1815 г.; 3) назначение поляков на общественные должности с тем, чтобы образовалась администрация непосредственная, национальная и внушающая доверие стране; 4) полная и совершенная свобода совести и отмена стеснений, наложенных на католическое вероисповедание; 5) исключительное употребление польского языка как языка официального в администрации, в суде и в народном образовании; 6) установление правильной и законной системы рекрутского набора.

    Все шесть статей были изложены в трех нотах одинаково, но все же в них проявлялись существенные оттенки. Англия и Франция настаивали на созыве конференции из восьми держав, т. е. привлечения, кроме трех дворов, также России, Пруссии, Швеции, Италии и Португалии как держав — участниц Венского конгресса. Австрия только объявляла, что не встретит препятствий к созыву такой конференции, если Россия признает ее своевременность. Далее Австрия прямо требовала перемирия с мятежниками. Франция довольствовалась временным замирением, основанным на соблюдении военного status quo, а Австрия ограничивалась пожеланием: «чтобы мудрости русского правительства удалось прекратить сожаления достойное кровопролитие» (56. Кн. первая. С. 538).

    Точное определение требований трех держав вызвало русское правительство на такой же точный и определенный ответ. Принятие предложений Англии, Франции и Австрии для России было равносильно признанию за ними права вмешательства в свои внутренние дела, отвержение же могло привести к разрыву отношений и даже к войне, как предупреждали о том русские дипломаты (питомцы школы Горчакова и Нессельроде) в своих донесениях.

    Князь Горчаков направил отдельные ноты каждому из трех правительств. Но во всех нотах по указанию Александра II содержался категорический отказ от притязаний трех держав выступить посредниками между Россией и мятежными поляками — подданными русского царя.

    В ноте британскому правительству говорилось: «Перед своею верною армиею, борющеюся для восстановления порядка, перед мирным большинством поляков, страдающих от этих прискорбных смут, перед Россией, на которую они налагают тяжелые пожертвования, государь император обязан принять энергичные меры, чтобы смуты эти прекратились. Как ни желательно немедленно остановить кровопролитие, но цель эта может быть достигнута в том только случае, если мятежники положат оружие, доверяясь милосердию государя. Всякая другая сделка была бы несовместна с достоинством нашего августейшего монарха и с чувствами русского народа» (56. Кн. первая. С. 542).

    Нота к французскому правительству заключала прямой упрек Франции в потворстве и содействии мятежным полякам. В ней говорилось: «Один из главнейших центров агитации находится в Париже. Польские выходцы, пользуясь своим общественным положением, организовали там обширный заговор, поставивший себе задачей, с одной стороны, вводить в заблуждение общественное мнение Франции системой беспримерных поношений и клеветы, а с другой — питать беспорядок в Царстве Польском то материальными пособиями, то террором тайного комитета, то, главным образом, распространяя убеждение о деятельном вмешательстве в пользу самых бессмысленных стремлений восстания» (56. Кн. первая. С. 543–544).

    Русские ноты были высочайше утверждены, подписаны и 1 июля 1863 г. отправлены русским послам в Лондоне, Париже и Вене. Несколько дней спустя князь Горчаков пригласил к себе в Царское Село послов Англии и Франции и австрийского поверенного в делах и сам прочитал им свои ответы на ноты их правительств. Твердый ответ вице-канцлера привел в сильное смущение иностранных дипломатов, не ожидавших столь искусно мотивированного и решительно высказанного отказа. Послы Англии и Франции были буквально взбешены. Герцог Монтебелло заявил, что французское правительство не только не удовлетворится таким ответом, но и сочтет его за оскорбление, которое немедленно приведет к разрыву. А лорд Непир утверждал, что его правительство не примирится с русским ответом.

    Ситуация была на грани объявления войны, но до вооруженного конфликта не дошло. 60-фунтовые пушки русских крейсеров оказались более весомым аргументом, нежели ноты Горчакова.

    11 апреля 1863 г. царь утвердил предложения Комитета по обороне Черного и Балтийского морей «О приведении Кронштадта в надлежащее оборонительное состояние». В них предусматривалось в первую очередь вооружить морские батареи, открытые ярусы обороны казематированных фортов и сухопутные укрепления «Александр-шанец» и «Николай» 60-фунтовыми пушками, установив их на железные лафеты. Часть казематов в фортах вооружить 3-пудовыми бомбическими и 36-фунтовыми пушками. Срочно изготовить стальные ядра и призматический порох для орудий. «Для усиления прислуги при орудиях обучить действиям при артиллерии офицеров и нижних чинов Кронштадтского крепостного полка» (40. С. 245).

    В устье Невы была возобновлена резервная линия обороны, состоявшая из батарей, вооруженных 60-фунтовыми и 3-пудовыми пушками.

    В отличие от времен Крымской войны русские адмиралы наряду с оборонительными действиями предприняли и наступательные. Управляющий Морским министерством адмирал Н. К. Краббе предложил Александру II немедленно отправить русские крейсерские суда к берегам Соединенных Штатов.

    Там уже несколько лет бушевала Гражданская война между Севером и Югом. Правительства Англии и Франции, стремясь ослабить мощь Соединенных Штатов, стали оказывать моральную и материальную помощь конфедерации. В частности, в Англии для южан было построено несколько крейсеров — «Флорида», «Шенандоах» («Shenandoah») и другие, которые нанесли серьезный ущерб судоходству северян. Так, крейсер «Алабама» был построен в Англии на верфи Лэрд в Биркенхэде, а большую часть его экипажа составляли моряки британского военного флота.

    31 августа 1862 г. «Алабама» вышел из Биркенхэда и уже в море получил пушки и боеприпасы с английского транспорта «Агрипина», зафрахтованного южанами. За двадцать месяцев рейдерства крейсер «Алабама» захватил 68 североамериканских торговых судов и потопил артиллерией крейсер северян «Гаттерас».

    Британская дипломатия оказалась в довольно комичной ситуации. С одной стороны, она поддерживала «борьбу поляков за свободу», а с другой — выступала против Северных Штатов, воевавших за отмену рабства в Америке. С одной стороны, Англия выступала против каперства, а с другой — сама строила корабли для каперов южан.

    Поход русских кораблей к берегам Америки решая сразу две задачи — удерживал англичан от вмешательства как в американские, так и в польские дела. Выработанной адмиралом Краббе инструкцией предписывалось в случае открытия военных действий по прибытии наших эскадр в Америку распределить суда обеих эскадр на торговых путях Атлантического, Тихого, а по надобности и других океанов и морей для нанесения материального ущерба неприятельской торговле и, в случае возможности, для нападения на слабые места английских и французских колоний.

    Для обеспечения продовольствием и снабжения обеих эскадр, уходивших в Америку в полной боевой готовности, туда был выслан капитан 2 ранга Кроун. Он по соглашению с начальниками обеих эскадр и с русским посланником в Вашингтоне должен был организовать быструю и непрерывную доставку на эскадры всех нужных припасов при помощи зафрахтованных судов на заранее условленных рандеву.

    В состав снаряжавшейся в Кронштадте эскадры Атлантического океана, начальником которой был назначен контр-адмирал С. С. Лесовский, вошли фрегаты «Александр Невский», «Пересвет» и «Ослябя», корветы «Варяг» и «Витязь» и клипер «Алмаз».

    В состав эскадры Тихого океана входили корветы «Богатырь», «Калевала», «Рында» и «Новик» и клипера «Абрек» и «Гайдамак». Начальником эскадры был назначен контрадмирал АЛ. Попов.

    Поход обеих эскадр происходил в обстановке строжайшей секретности. Корабли эскадры Лесовского шли в Америку порознь, причем фрегат «Ослябя» шел не с Балтики, а из Средиземного моря. Зато все суда почти одновременно, 24 сентября 1863 г., оказались в Нью-Йорке. А 27 сентября эскадра контр-адмирала Попова бросила якорь на рейде Сан-Франциско.

    Когда через неделю пассажирский пароход привез в Лондон американские газеты, в Форин оффис заявили, что это обычные газетные утки. Позже наступил шок. Судоходные компании резко подняли стоимость фрахтов, страховые компании начали менять правила страховок. К сожалению, никто из современников не посчитал убытки, нанесенные экономике Британии. Замечу, что и без этого английская промышленность находилась в кризисе, вызванном войной в Соединенных Штатах и рядом других причин.

    Кстати, наши историки, говоря о походе русских эскадр в Америку, забыли, что часть русских крейсеров находилась на британских коммуникациях и в других районах мирового океана. Так, до конца 1863 г. на Средиземном море крейсировали фрегат «Олег» и корвет «Сокол».

    Через три недели после прибытия русских эскадр в Америку Александр II в рескрипте на имя генерал-адмирала (от 19 октября) назвал Польшу страной, «находящейся под гнетом крамолы и пагубным влиянием иноземных возмутителей» (6. Т. И. С. 386). Упоминание в обнародованном рескрипте об «иноземных возмутителях», которое до прибытия русских эскадр в Америку могло бы послужить casus belli, теперь было встречено державами молчаливо, как заслуженный урок.

    С самого прибытия в Америку русские эскадры сделались предметом непрерывных восторженных манифестаций со стороны американских властей и населения. О политическом значении этих манифестаций достаточно ясно говорят заголовки статей американских газет того времени: «Новый союз скреплен. Россия и Соединенные Штаты братствуют», «Восторженная народная демонстрация», «Русский крест сплетает свои складки с звездами и полосами», «Посещение эскадры», «Представление резолюции общинного комитета и речь адмирала Лесовского», «Военный и официальный прием», «Большой парад на Пятой улице» и др.

    Истинный смысл всех этих манифестаций состоял в том, что появление русских эскадр, помимо решающего влияния на польские дела, вместе с тем сразу и по тем же самым причинам избавило Северный Союз от угрожавшего ему вмешательства Англии.

    Сознание своего бессилия и проигранной сразу на двух материках игры вызвало повсюду в Англии злобное раздражение. Газета «Таймс» 2 октября 1863 г. с плохо скрываемым раздражением писала о нью-йоркских овациях русскому флоту: «Муниципалитет и высшая буржуазия решили осыпать всевозможными почестями русских офицеров. Процессии, обеды, балы, серенады, все средства пущены в ход, чтобы показать, до чего были бы рады американцы, если бы у них завелся друг в Европе, да еще такой, как Россия. Зато французских и английских моряков вовсе не видно на берегу, хотя их до 5000 жмется на тесном пространстве здешней морской стоянки. Журналы объясняют это доверчивым янки следующим образом: Крымская война до того раздражила русских против французов и англичан, что они не могут встречаться с ними без того, чтобы не приходить в ярость. Но дело гораздо проще: французских и английских офицеров не видно потому, что они, вероятно, не желают играть второстепенную роль на празднествах, где львами являются русские, а матросов не пускают на берег потому, что американцы заманивают их к себе на службу» (6. Т. II. С. 387).

    За время пребывания в Америке, с сентября 1863 г. по июнь 1864 г., отдельные корабли Атлантической эскадры, имея своей главной базой Нью-Йорк, посетили Балтимор, Анаполис, Хэмптон, Карибское море, Мексиканский залив, Кубу, Гондурас, Гавану, Ямайку, Кюрасао, Картахену, Бермудские острова и Аспинваль. Суда эскадры Тихого океана, базировавшиеся в Сан-Франциско, ходили в практическое плавание в Гонолулу, в Южное полушарие, Сихту и Ванкувер. Корвет «Новик», осенью 1863 г. севший на мель у Сан-Франциско, был там же на месте и продан американцам.

    Во всех городах Северного Союза, где бы ни появлялись русские моряки, несмотря на самый разгар Гражданской войны, немедленно закрывались магазины, вывешивались русские и американские флаги, устраивались военные парады, торжественные банкеты, балы и т. д. Постоянно гремела музыка, произносились речи, все имело праздничный, радостный вид.

    Политическое значение американской экспедиции было еще раз подчеркнуто на прощальном банкете, данном в Бостоне в честь русской эскадры. Мэр города произнес речь: «Русская эскадра не привезла к нам с собою ни оружия, ни боевых снарядов для подавления восстания. Мы в них не нуждаемся. Но она принесла с собой более этого: чувство международного братства, свое нравственное содействие» (6. Т. II. С. 387).

    Сразу же после прибытия эскадр в Америку антирусская коалиция развалилась. Первой поспешила отойти Австрия, которая, сразу почуяв всю шаткость положения, предвидя близкую размолвку Англии и Франции, побоялась принять на себя совместный удар России и Пруссии. Австрия, круто изменив свою политику, не только пошла на соглашение с Россией, но даже стала содействовать усмирению мятежа в Царстве Польском.

    Английским дипломатам с большим трудом удалось задержать на полпути, в Берлине, ноту с угрозами в адрес России, которую должен был вручить Горчакову лорд Непир. Теперь Форин оффис пошел на попятную.

    Пытаясь «спасти лицо», император Наполеон III предложил, как последнее средство, созвать конгресс для обсуждения польского вопроса. Но и эта его попытка не была принята ни Англией, ни Австрией. Наполеон, оставшись в одиночестве, вынужден был и сам отказаться от всякой мысли о вмешательстве.

    Исход кризиса 1863 г. без единого выстрела решили наши храбрые моряки, готовые драться с англичанами на всех широтах. Не меньшую роль сыграли и наши солдаты, которые совместно с польскими и малороссийскими крестьянами укротили буйное панство.

    Глава 6. Борьба князя Горчакова за пересмотр статей Парижского мира

    Сразу после окончания Крымской войны князь Горчаков пообещал царю отменить унизительные для России статьи Парижского договора 1856 г., причем средствами дипломатии. Надо ли говорить, что Александру II импонировало такое развитие событий, и Горчаков становится вначале главой Министерства иностранных дел, затем вице-канцлером. 15 июня 1867 г., в день пятидесятилетия своей дипломатической службы, Александр Михайлович Горчаков был назначен государственным канцлером Российской империи.

    Фраза Горчакова — «Россия не сердится, Россия сосредотачивается» — стала хрестоматийной. К месту и не к месту приводит ее каждый автор, пишущий о России 60-х гг. XIX в. Но, увы, никто не объясняет, по какому поводу была сказана эта фраза, вырванная нашими историками из контекста.

    На самом деле 21 августа 1856 г. во все русские посольства за рубежом был разослан циркуляр Горчакова, где говорилось: «Россию упрекают в том, что она заключается в одиночестве и хранит молчание ввиду явлений, несогласных ни с правом, ни со справедливостью. Говорят, Россия дуется. Нет, Россия не дуется, а сосредоточивает себя (La Russie boude, dit-on. La Russie se recueille). Что же касается до молчания, в котором нас обвиняют, то мы могли бы напомнить, что еще недавно искусственная коалиция была организована против нас, потому что голос наш возвышался каждый раз, когда мы считали это нужным для поддержания права. Деятельность эта, спасительная для многих правительств, но из которой Россия не извлекла для себя никакой выгоды, послужила лишь поводом к обвинению нас невесть в каких замыслах всемирного господства» (56. Кн. первая. С. 253–254).

    Князь Горчаков писал циркуляры по-французски, и я привел здесь дореволюционный перевод, некоторые авторы дают другие переводы.

    Дело в том, что после заключения Парижского мира ряд государств начал готовиться к перекройке границ в Европе, определенных Венским конгрессом 1815 г., и государства, которые боялись перекройки границ, стали обращаться к России за помощью.

    Более ясно Горчаков сформулировал свою политику в беседе с русским послом в Париже П. Д. Киселевым. Он заявил, что «ищет человека, который помог бы ему уничтожить параграфы Парижского трактата, касающиеся Черноморского флота и границы Бессарабии, что он его ищет и найдет» (3. С. 50).

    Это была очередная ошибка князя. Искать следовало не человека, а ситуацию, при которой Россия могла сама аннулировать статьи Парижского мира. А Горчаков искал доброго дядю, которого можно было бы задобрить и уговорить, чтобы он сам предложил изменить статьи договора.

    Таким человеком Горчаков считал французского императора. Наполеон III ни умом, ни полководческим дарованием не пошел в своего дядю, но ему постоянно удавалось надувать Горчакова. Я вовсе не хочу сказать, что Горчаков был глуп, он был достаточно умен, но чрезмерно верил в свои химерические проекты и отметал все аргументы, не согласующиеся с ними.

    20 июля 1858 г. в городе Пломбьер Наполеон III и премьер-министр Сардинского королевства граф Кавур заключили тайное соглашение, в силу которого Франция обязалась содействовать отторжению Ломбардии от Австрии и присоединению ее к Сардинии, которая, в свою очередь, обещала вознаградить Францию уступкой ей Ниццы и Савойи.

    В середине декабря 1858 г. Наполеон III воспользовался проездом через Париж генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича, чтобы в доверительной беседе с ним подробно развить программу своей политики. Император выставил Австрию заклятым, непримиримым врагом как Франции, так и России. Пока Франция будет вытеснять Австрию из Италии, Россия должна поднять против нее подвластных ей славян, а затем, при заключении мира, получить Галицию независимо от пересмотра в ее пользу Парижского трактата. Тогда, по мнению Наполеона III, всесильной стала бы в Европе коалиция, состоявшая из Франции и России — на окраинах, а Пруссии с германскими государствами — в центре. Англия потеряла бы всякое значение, при условии, конечно, что Франция, Россия и Пруссия действовали бы дружно и стремились бы к одной и той же цели.

    Не дремала и английская дипломатия. Пользуясь родственными отношениями королевы к принцу прусскому (старшая дочь королевы была замужем за сыном последнего Фридриха-Вильгельма), сент-джеймсский кабинет хлопотал о примирении Пруссии с Австрией и о заключении между ними союза, к которому приступила бы и Англия с целью противодействовать единению России и Франции.

    С одной стороны, ждать поддержки Англии в деле отмены Парижского мира было нереально. Но с другой — Наполеон III тоже отделывался туманными фразами по этому поводу, зато предложил России Галицию. Расчет Наполеона III был прост: даже вступив в переговоры с Францией по поводу этой провинции, Россия сделает Австрию своим вечным врагом.

    Горчаков предпочел занять благожелательный нейтралитет по отношению к Франции. В результате в 1859 г. французские войска разгромили при Манженте и Сольферино австрийскую армию. При этом часть австрийских войск сдерживалась русскими корпусами, сосредоточенными на австрийской границе. Но, увы, потом Наполеон III обманул Горчакова и Россию и ни на йоту не согласился изменить условия Парижского договора.

    Больше всех от войны 1859 г. получил сардинский король Виктор-Эммануил II. 7 марта 1861 г. он был провозглашен королем Италии. За услуги императору Наполеону III были переданы итальянские города Ницца и Савойя с окрестностями.

    3 ноября 1868 г. умер датский король Фредерик VII. На престол с некоторым нарушением права наследования вступил «принц по протоколу» Християн (Кристиан) Глюксбург.[18]

    Смерть Фредерика VII дала Бисмарку желанный повод возбудить шлезвиг-голштинский вопрос и приняться за осуществление своей политической программы, целями которой были: расширение пределов Пруссии, исключение Австрии из состава Германского Союза и образование из союза немецких государств германского союзного государства, т. е. объединение Германии под наследственной властью прусских королей.

    20 января 1864 г. войска Пруссии и Австрии вступили в Шлезвиг, принадлежавший Дании. Оказав небольшое сопротивление, датские войска отступили. Князь Горчаков не только не протестовал против вступления австро-прусских войск в Шлезвиг, но даже одобрил, а австрийскому посланнику объяснил, что Россия сочувствует Германии и что если Швеция окажет помощь Дании, то Россия двинет войска в Финляндию.

    Англия попыталась передать решение конфликта на третейский суд, но ее отказались поддержать Франция и Россия.

    По этому случаю поэт, дипломат и большой патриот Федор Иванович Тютчев писал: «Мы… до сих пор с какою-то благодушною глупостью все хлопотали и продолжаем хлопотать о мире, но чем для нас будет этот мир, того мы понять не в состоянии… Наполеонова диктатура… необходимо должна разразиться коалициею против России. Кто этого не понимает, тот уже ничего не понимает… Итак, вместо того, чтобы так глупо напирать на Пруссию, чтобы она пошла на мировую, мы должны от души желать, чтобы у Бисмарка стало довольно духу и решимости не подчиниться Наполеону… Это для нас гораздо менее опасно, чем сделка Бисмарка с Наполеоном, которая непременно обратится против нас…» (25. С. 429). А 26 июня 1864 г. Тютчев предельно четко сформулировал внешнеполитическую задачу России: «Единственная естественная политика России по отношению к западным державам — это не союз с той или иной из этих держав, а разъединение, разделение их. Ибо они, только когда разъединены между собой, перестают быть нам враждебными — по бессилию… Эта суровая истина, быть может, покоробит чувствительные души, но в конце концов ведь это закон нашего бытия…» (25. С. 427).

    Шлезвиг и Голштиния были присоединены к Пруссии. Россия ничего от этой войны не выиграла. А Горчаков по-прежнему писал депеши и циркуляры, дабы найти человека, который отменит статьи Парижского мира. Ему не было дано понять, что с 1854 г. ситуация изменилась, что Европа разобщена, и ни Франции, ни Пруссии, ни Австрии нет дела до тоннажа черноморских корветов и до наличия брони на пассажирских пароходах РОПиТа.

    Новая война в Европе началась в июне 1866 г. 3 июля прусские войска разбили австрийцев у деревни Садовая. Мирным договором в Праге было установлено, что Шлезвиг, Голштиния, Люнебург, Ганновер, Кургессен, Нассау и Франкфурт присоединены к Пруссии. Кроме того, Бавария и Гессен-Дармштадт уступали Пруссии часть своих владений. Между всеми немецкими государствами был заключен наступательный и оборонительный союз, впоследствии преобразовавшийся в Германскую империю. Одним из пунктов договора было обязательство южногерманских монархов (Баварского, Баденского и Виртембергского) во время войны отдавать свои войска в распоряжение Пруссии.

    В ходе войны и после нее Горчаков развил бешеную дипломатическую активность, досаждая Наполеона III планами отмены Парижского мира в обмен на одобрение Россией тех или иных территориальных переделов. Император по-прежнему водил князя за нос. Многочисленные послания Горчакова представляют интерес лишь для узкого круга историков. Но в одном из писем барону А. Ф. Буддергу князь проболтался. 9 августа 1866 г. Горчаков написал: «Мы протягиваем для него руку, но с условием, что если мы поддержим виды Наполеона, то он поддержит наши. Политика — это сделка, и не я придумал это» (33. С. 63). Далее Горчаков писал, что Наполеон III «желает территориальных компенсаций» за пределами «границ 1814 г.», но его планы могут встретить сопротивление, которое может иметь успех, «если мы будем в нем участвовать». Горчаков предлагал следующую сделку: «Россия может не чинить препятствий планам Наполеона III, если он пойдет навстречу ее интересам в деле отмены условий Парижского мира». В намерения и интересы России, продолжал Горчаков, «не входит восстановление флота на Черном море в его прежних размерах. Мы не имеем в этом надобности. Это более вопрос чести, чем влияния» (33. С. 64).

    Совершенно верно, отмена статей договора для князя в первую очередь была вопросом чести. А вот для жителей Одессы и Севастополя нужны были быстроходные корабли с дальнобойными пушками и мощные береговые батареи. И им было абсолютно наплевать, какой флаг развевается над этими кораблями — Андреевский или нынешний триколор[19] и что строения с двух-трехметровыми стенами именуются не пушечными казематами, а складами купца 1-й гильдии Пупкина…

    Бисмарк систематически издевательски высказывался о политике Горчакова: «Обыкновенно думают, что русская политика чрезвычайно хитра и искусна, полна разных тонкостей, хитросплетений и интриг. Это неправда… Если бы они, в Петербурге, были умнее, то воздержались бы от подобных заявлений, стали бы спокойно строить суда на Черном море и ждать, пока их о том запросят. Тогда они сказали бы, что им ничего не известно, что нужно осведомиться, и затянули бы дело. Оно могло бы продлиться, при русских порядках, и, в конце концов, с ним бы свыклись» (56. Кн. вторая. С. 75).

    Война 1866 г. предельно обострила взаимоотношения Франции и Пруссии. Разрешить их дипломатическими способами было невозможно, рано или поздно в ход должен был быть пущен «последний довод королей».[20]

    Париж и Берлин были абсолютно уверены в своей победе и с нетерпением ждали начала войны. Единственной столицей Европы, где боялись франко-прусской войны, был… Санкт-Петербург. Наши генералы и дипломаты переоценивали мощь французской армии. Им мерещилось поражение Пруссии, вступление в войну Австрии на стороне Франции и, наконец, вторжение австрийских и французских войск в Польшу с целью создания независимого польского государства из территорий Пруссии и России. И действительно, польские эмигранты зашевелились в Вене и Париже. Как всегда, кичливые паны были абсолютно уверены в своем успехе и жарко спорили, кто же станет во главе нового государства — граф Альфред Потоцкий или князь Владислав Чарторыский.

    Россия начала готовиться к защите своих западных земель. В начале августа военный министр Д. А. Милютин представил царю записку, в которой были разработаны меры на случай войны с Австрией. Было решено сосредоточить в Польше армию до 350 тыс. человек, а на Волыни — 117 тыс. человек.

    Замечу, что численность армий мирного времени в 1869 г. составляла: в Австро-Венгрии — 190 тыс. человек, в Пруссии — 380 тыс., во Франции — 404 тыс., в Англии — 180 тыс. и в России — 837 тыс. человек.

    Накануне войны русская дипломатия металась из стороны в сторону. В значительной степени это объяснялось тем, что царь сочувствовал Пруссии, а канцлер — Франции. За несколько дней до начала войны Горчаков довольно откровенно заявил французскому послу Флери, на какой основе возможно улучшение отношений между обеими державами: «Франция — должница России. Надо, чтобы она дала залог примирения на Востоке» (33. С. 168).

    Но еще в июне 1870 г. Александр II еще раз подтвердил Бисмарку обещание: в случае вмешательства Австрии Россия выдвинет к ее границе трехсоттысячную армию и, если понадобится, даже «займет Галицию». В августе 1870 г. Бисмарк сообщил в Петербург, что Россия может рассчитывать на поддержку Пруссии в деле пересмотра Парижского мира: «Мы охотно сделаем для нее все возможное». Бисмарк, конечно же, постарался, чтобы в Вене узнали об обещании России выдвинуть трехсоттысячную армию, если Австрия пожелает вмешаться в войну, еще до ее начала. 16 июля 1870 г. сообщение об этом уже поступило в Вену от австрийского поверенного в делах в Берлине, и именно поэтому 18 июля Общий совет министров в Вене высказался против немедленного участия в войне.

    Александр II порекомендовал малым германским государствам в случае войны полностью выполнять свои союзнические обязательства перед Пруссией.

    19 июля 1870 г. Наполеон III объявил войну Пруссии. Начало августа застало императора Александра II на маневрах в Царском Селе. 6 августа был день Преображенского полкового праздника. Утром французский посол Флери принес царю депешу о блистательной победе французов при Марс-Латуре. Затем явился прусский посол принц Генрих VII Рейсе со своей депешей, где говорилось о полном разгроме французов там же, под Марс-Латуром. Александр II, выйдя к гвардейцам, провозгласил здравицу в честь непобедимой немецкой армии: «Французы с дороги на Верден отброшены к Мецу!»

    Император Наполеон III вместе с армией маршала Мак-Магона был окружен в крепости Седан и 2 сентября капитулировал вместе с армией. Императрица Евгения вместе с сыном Наполеоном Эжен-Луи бежала в Англию. 4 сентября Франция была провозглашена республикой.

    27 октября 1870 г. в Царскосельском дворце Александр II созвал заседание совета министров для обсуждения вопроса о целесообразности отмены ограничительных статей Парижского договора. Против отмены статей, касающихся Черноморского флота, никто не возражал. Но ряд министров во главе с военным министром Д. А. Милютиным поставили вопрос о южной Бессарабии. В конце концов, Александр II согласился с Милютиным.

    Таким образом, знаменитый циркуляр A. M. Горчакова от 31 октября 1870 г. был не плодом его гениальных дипломатических способностей, а простым изложением решения совета министров, принятого 27 октября. В циркуляре Горчаков объяснял причины утраты силы ряда статей Парижского договора: призванный сохранять «равновесие Европы» и устранять всякую возможность столкновений между государствами, а также ограждать Россию от опасного вторжения путем нейтрализации Черного моря, договор показал свою недолговечность. Державы, подписавшие Парижский мир и неоднократно нарушавшие его условия, доказали, что он существует чисто теоретически. В то время как Россия, государство черноморское, разоружалась в Черном море и не имела возможности защитить свои границы от вторжения неприятеля, Турция сохраняла право содержать морские силы в Архипелаге и проливах, а Англия и Франция — в Средиземном море. В нарушение договора 1856 г. иностранные державы могли в военное время с согласия Турции проводить свои военные суда через проливы в Черном море, что могло явиться «посягательством против присвоенного этим водам полного нейтралитета» и делало берега России открытыми для нападения.

    Горчаков привел и другие примеры нарушения государствами, подписавшими договор 1856 г., его условий. В частности, объединение Дунайских княжеств в единое государство и приглашение иностранного князя в его правители с согласия европейских держав также были отступлением от договора. В этих условиях Россия не могла более считать себя связанной той частью обязательств трактата 1856 г., которая ограничивала ее права в Черном море.

    «Государь император, в доверии к чувству справедливости, подписавших трактат 1856 года, и к их сознанию собственного достоинства, повелевает вам объявить: что его императорское величество не может долее считать себя связанным обязательствами трактата 18-го/30-го марта 1856 года, насколько они ограничивают его верховные права в Черном море; что его императорское величество считает своим правом и своей обязанностью заявить его величеству султану о прекращении силы отдельной и дополнительной к помянутому трактату конвенции, определяющей количество и размеры военных судов, которые обе прибрежные державы предоставили себе содержать в Черном море».[21]

    Циркуляр Горчакова вызвал крайне негативную реакцию в Австрии. Итальянский министр иностранных дел маркиз Висконти-Веноста заявил, что, как ни дорожит Италия дружественными отношениями с Россией, не от нее зависит освободить эту державу от обязательств, принятых относительно пяти других держав, и что результат этот может быть лишь следствием добровольного соглашения между всеми дворами, участвовавшими в заключение Парижского трактата. Опереточное французское правительство «народной обороны», заседавшее в городе Тур, предпочло отмолчаться.

    Бисмарк по поводу циркуляра и русской дипломатии ядовито заметил: «Если бы она была смышленее, то совершенно разорвала бы Парижский трактат. Тогда ей были бы благодарны за то, что она снова признала бы некоторые из его условий и удовольствовались бы восстановлением своих державных прав на Черном море» (56. Кн. вторая. С. 75–76).

    Громче всех протестовал британский кабинет. Лорд Гренвиль назвал русскую ноту «бомбой, брошенной в тот момент, когда Англия ее менее всего ожидала» (7. С. 180). Однако воевать один на один с Россией Англия не хотела, а главное — не могла. Поэтому нужно было срочно искать союзников. Франция была вдребезги разбита, Австрия еще не оправилась от поражения под Садовой четыре года назад, плюс волнения славянского населения империи. Оставалась Пруссия.

    Когда в главной ставке германских войск, расположенной в Версале, узнали, что туда едет английский уполномоченный Одо Руссель с целью потребовать от германского канцлера «категорических объяснений» по поводу русской декларации, король Вильгельм воскликнул: «Категорических? Для нас существует одно «категорическое» объяснение: капитуляция Парижа, и Бисмарк, конечно, скажет ему это!» (56. Кн. вторая. С. 75).

    Англичанам пришлось пойти на компромисс, и они согласились с Бисмарком устроить международную конференцию по вопросу пересмотра статей Парижского мира. Поначалу Бисмарк предложил местом проведения конференции сделать Петербург, но из-за сопротивления англичан согласился на Лондон. В тот же день, 14 ноября, немецкий канцлер по телеграфу отправил приглашения великим державам собраться на конференцию в Петербург, Лондон, Вену, Флоренцию и Константинополь. Все дворы ответили согласием на его предложение.

    Конференция уполномоченных держав — участниц Парижского договора 1856 г. открыла свои заседания в Лондоне 5 января 1871 г., а 20 февраля ими была подписана конвенция, вносившая в Парижский трактат следующие изменения.

    Отменялись три статьи этого трактата, ограничивавшие число военных судов, которые Россия и Турция имели право содержать в Черном море, а также их право возводить береговые укрепления.

    Подтверждался принцип закрытия Дарданелл и Босфора с правом для султана открыть доступ в эти проливы военным судам дружественных и союзных держав каждый раз, когда Порта признает это нужным для поддержания прочих постановлений Парижского трактата.

    Черное море объявлялось по-прежнему открытым для свободного плавания торговых судов всех наций.

    Существование международной Дунайской комиссии продолжено на двенадцать лет, с 1871 по 1883 г.

    В России отмена статей Парижского мира была приписана гениальности князя Горчакова. По сему поводу Александр II пожаловал ему титул «светлости» и написал в рескрипте к нему: «Даруя вам сие высшее отличие, я желаю, чтобы это доказательство моей признательности напоминало вашему потомству о том непосредственном участии, которое, с самого вашего поступления в управление министерством иностранных дел, принимаемо было вами в исполнение моих мыслей и предначертаний, клонящихся непрестанно к обеспечению самостоятельности и упрочению славы России» (56. Кн. вторая. С. 77).

    Федор Иванович Тютчев, часто критиковавший Горчакова, на торжественном банкете в МИДе прочел:

    Князь, вы сдержали ваше слово!
    Не двинув пушки, ни рубля,
    В свои права вступает снова
    Родная русская земля.
    И нам завещанное море
    Опять свободною волной,
    О кратком позабыв позоре,
    Лобзает берег свой родной.

    Увы, все эти славословия не могли защитить берегов Черного моря. К январю 1871 г. в Севастополе не было ни одной береговой батареи и ни одной пушки. А морские силы на Черном море по-прежнему состояли из шести устаревших и небоеспособных корветов. Забегая вперед, скажу, что первые боеспособные корабли были заложены на Черном море лишь летом 1883 г., т. е. почти через 13 лет после отмены статей Парижского договора.

    Не стоит забывать, что юридическое право иметь военный флот на Черном море Россия получила лишь в конце XVIII в. А до этого Петр I, Екатерина II и даже недалекая Анна Иоанновна тихо строили корабли на Дону, Днепре и Буге и шокировали Турцию и Европу не бумажными циркулярами, а боевыми кораблями, внезапно появлявшимися в Черном и Азовском морях.

    Заканчивая главу, стоит кратко остановиться на двух аспектах европейских войн 1859–1871 гг., которые, к сожалению, в России должным образом не оценили ни дипломаты, ни адмиралы.

    Во-первых, могущественная Англия с ее огромным флотом играла в европейских конфликтах 1859–1871 гг. не большую роль, чем, скажем, Испания или Бельгия. Хотя британские дипломаты по привычке из кожи вон лезли, чтобы быть затычкой в каждом из конфликтов, но, увы, их никто не слушал. Британская империя не желала воевать в одиночку, да, впрочем, и вообще посылать своих солдат на континент. Чтобы диктовать свою волю Европе, Англии нужны были союзники, располагавшие большими сухопутными силами. Сам по себе ее великий флот (Grand Fleet) не представлял серьезной угрозы большому континентальному государству. Это хорошо поняли в Лондоне и не совсем уяснили в Петербурге. Канцлер Горчаков и последующие министры иностранных дел по-прежнему продолжали оглядываться на любой окрик из Лондона.

    Во-вторых, что я хотел бы отметить, это война на море в 1870–1871 гг. «Какая еще война на море? — воскликнет военный историк. — Никакой войны на море между Францией и Германией не было!» Правильно, и вот это-то самое интересное!

    Франция имела второй в мире после британского военно-морской флот. Германия существенно уступала ей, но тоже имела в строю мощные броненосцы. А войны не было? Дело в том, что англичане своими правилами морской войны заморочили головы не только нашим, но и французским, и германским адмиралам.

    Французские эскадры крейсировали в Северном и Балтийском морях у германских берегов. Они могли вдребезги разнести десятки германских портовых городов. Но боялись нарушить навязанные англичанами морские права. Немцы, в свою очередь, имели несколько скоростных пароходов компании Ллойда, которые можно было вооружить и использовать для каперской войны. Но и те побоялись нарушить морское право. Дело часто доходило до анекдотов. На открытом рейде Файяла (Азорские острова), т. е. вне территориальных вод, французский броненосец «Монкальм» мирно обошел стоявший на якоре германский корвет «Аркона» и пошел дальше.

    Как метко выразился гросс-адмирал фон Тирпиц: «Ведь это была морская война, в которой не участвовали англичане!» (59. С. 52). Вот просвещенным мореплавателям все можно, а остальным державам по идее вообще не нужно иметь флота. Риторический вопрос — зачем Франция и Пруссия строили и содержали абсолютно бесполезные в случае юридических ограничений флоты?

    Глава 7. Проникновение русских в Среднюю Азию

    Постоянные набеги кочевых орд на юг Западной Сибири вынудили императора Николая I приказать оренбургскому генерал-губернатору графу В. А. Перовскому предпринять ответные меры.

    В декабре 1839 г. Перовский с трехтысячным отрядом, имея шестнадцать орудий, выступил в поход Тургайскими степями. Лютые морозы, бураны, цинга и тиф остановили отряд, дошедший почти до Аральского моря. С большим трудом Перовскому удалось спасти остатки отряда, лишившегося почти половины своего состава.

    Лишь в 1847 г. русские войска вновь достигли Аральского моря. В 1847–1848 гг. в местечке Раим (позже переименованном в Аральск) на Аральском море был построен порт и спущены на воду две парусные шхуны «Николай» и «Константин», на которых капитан Алексей Иванович Бутаков[22] обследовал море.

    Чтобы не возвращаться более к Аральской флотилии, замечу, что в 1853 г. в Раиме были собраны два парохода — «Перовский» и «Обручев». Первый был вооружен пятью 10-фунтовыми медными единорогами, а второй — двумя 6-фунтовыми медными карронадами. К 1867 г. личный состав флотилии состоял из 13 офицеров и 344 нижних чинов. В составе флотилии было пять колесных пароходов. Вооружение их составляли 22 орудия (4-фунтовые нарезные пушки, 10-фунтовые единороги и 6-фунтовые карронады). Флотилия базировалась в портах Аральск и Казалинск (на реке Сырдарья).

    Но вернемся к наступлению русских войск. В апреле — мае 1853 г. граф Перовский выступил из Оренбурга в поход на самую крупную крепость Кокандского ханства Ак-Мечеть. В его отряде было около 5 тыс. человек, в том числе 500 конных башкир. В отряде имелось 36 орудий и ракетная команда. Перевозочные средства состояли из 2038 верблюдов, 228 волов и 494 подвод.

    2 июля 1853 г. русские войска подошли к Ак-Мечети, а через три дня к крепости по Сырдарье пришел пароход «Перовский». С 5 июля начался обстрел крепости. Огонь вели одна 12-фунтовая и две 6-фунтовые пушки, два 1/2-пудовых и четыре 10-фунтовых единорога, пять 1/2-пудовых мортир и ракетная команда.

    28 июля под стенами крепости были взорваны два фугаса, в образовавшийся пролом в 40 саженей (85 м) хлынула русская пехота. В ходе штурма русские потеряли убитыми и ранеными 11 офицеров и 164 нижних чина, а кокандский гарнизон был почти полностью уничтожен. В плен попали только 74 человека, 35 из которых были ранены.

    5 августа основные силы графа Перовского ушли, а в Ак-Мечети (позже переименованной в форт Перовский) остались две роты пехоты и две с половиной сотни казаков при семнадцати орудиях и нескольких ракетных станках.

    Форт Перовский стал главным опорным пунктом новоучрежденной оборонительной Сыр-Дарьинской линии, которая стала как бы авангардом Оренбургской линии и связывалась с ней кордоном укреплений от Аральского моря до нижнего течения Урала (защищавшим киргизскую степь от туркмен пустыни Усть-Урт).

    В 1856 г. основной задачей русского правительства стало соединение Сыр-Дарьинской и Сибирской линий. На одном из этих направлений имелись одиннадцать оренбургских линейных батальонов, уральских и оренбургских казаков, а на другом — двенадцать западносибирских линейных батальонов и казаков Сибирского войска. Эти небольшие силы были разбросаны на двух громадных фронтах, общим протяжением свыше 3,5 тыс. верст.

    В конце лета 1860 г. кокандский хан собрал 22-тысячное войско для того, чтобы уничтожить город Верный, поднять на русских киргизскую степь и разгромить все русские поселки Семиречья. Положение для русских сложилось угрожающее. Подполковник Колпаковский двинулся из Верного навстречу хану с тысячей человек, имея восемь орудий. В трехдневном сражении на реке Кара-Костек (Узун-Агач) кокандцы были наголову разбиты. Одновременно отряд полковника Циммермана разорил кокандские крепости Такмак и Пишпек. В 1862 г. Колпаковский взял крепость Мерке и утвердился в Пишпеке. Россия стала твердой ногой в Семиречье.

    Александр II в 1863 г. приказал завершить соединение Сибирской и Сыр-Дарьинской оборонительных линий. Весной 1864 г. навстречу друг другу выступили два отряда: от Верного — полковник Черняев с полуторатысячным отрядом и четырьмя орудиями, а от Перовска — полковник Веревкин с отрядом в 1200 человек и десятью орудиями.

    Пройдя Пишпек, Черняев 4 июня взял штурмом крепость Аулие-Ата. В июле его отряд подошел к Чимкенту, где 22 июля вступил в бой с 25 тыс. кокандцев и разбил их. А Веревкин тем временем 12 июля занял крепость Туркестан и выслал летучий отряд для связи с Черняевым, который считал свои силы недостаточными (7 рот, 6 сотен и 4 пушки) для штурма сильно укрепленного Чимкента. Черняев отступил в крепость Туркестан, где соединился с Веревкиным. Оба отряда поступили под общее командование только что произведенного в генералы Черняева и, отдохнув, в середине сентября направились к Чимкенту.

    22 сентября 1864 г. русский отряд численностью в тысячу человек, имея девять орудий, штурмом овладел Чимкентом и обратил в бегство десятитысячную кокандскую армию. Черняев овладел крепостью, переведя свои роты через ров поодиночке по водопроводной трубе. В ходе штурма русские потеряли убитыми и ранеными 47 человек. В крепости русский отряд захватил трофеи: 4 знамени, 31 орудие, много другого оружия и разных военных принадлежностей.

    Кокандское войско бежало в Ташкент. Генерал Черняев решил немедленно использовать свое моральное преимущество после чимкентской победы и двинуться на Ташкент. 27 сентября русский отряд подошел к сильно укрепленному Ташкенту и 1 октября штурмовал его, но был отбит и отступил в Туркестанский лагерь. Кокандцы решили взять реванш и, собрав около 12 тыс. «халатников», в декабре 1864 г. предприняли попытку напасть на крепость Туркестан. Но в трехдневном бою (с 4 по 6 декабря) у Икан кокандское воинство было остановлено сотней 2-го Уральского полка есаула Серова.

    Весной 1865 г. по Высочайшему повелению была учреждена Туркестанская область, а генерал Черняев назначен ее военным губернатором. С отрядом в 1800 человек и двенадцатью орудиями он выступил под Ташкент и 9 мая под его стенами разбил кокандское войско. Жители Ташкента отдались под власть бухарского эмира, выславшего туда свои войска. Решив опередить бухарцев, Черняев поспешил со штурмом и на рассвете 17 июля овладел Ташкентом. В Ташкенте, защищаемом тридцатитысячным войском, русские взяли 16 знамен и 63 орудия, потеряв 123 человека. Занятие Ташкента окончательно упрочило положение России в Средней Азии.

    Англия всегда крайне болезненно воспринимала любое продвижение русских на юг, в Среднюю Азию. Поэтому, чтобы успокоить европейские правительства, и в первую очередь британское, 21 ноября 1864 г. князь Горчаков разослал по европейским столицам специальный циркуляр, объясняющий среднеазиатскую политику России.

    Горчаков писал: «Положение России в Средней Азии одинаково с положением всех образованных государств, которые приходят в соприкосновение с народами полудикими, бродячими, без твердой общественной организации. В подобном случае интересы безопасности границ и торговых сношений всегда требуют, чтобы более образованное государство имело известную власть над соседями, которых дикие и буйные нравы делают весьма неудобными. Оно начинает прежде всего с обуздания набегов и грабительств. Дабы положить им предел, оно бывает вынуждено привести соседние народцы к более или менее близкому подчинению. По достижении этого результата эти последние приобретают более спокойные привычки, но, в свою очередь, они подвергаются нападениям более отдаленных племен. Государство обязано защищать их от этих грабительств и наказывать тех, кто их совершает. Отсюда необходимость далеких, продолжительнейших, периодических экспедиций против врага, которого общественное устройство делает неуловимым. Если государство ограничится наказанием хищников и потом удалится, то урок скоро забудется; удаление будет приписано слабости: азиатские народы, по преимуществу, уважают только видимую и осязательную силу; нравственная сила ума и интересов образования еще нисколько не действует на них. Поэтому работа должна начинаться постоянно снова. Чтобы быстро прекратить эти беспрестанные беспорядки, устраивают среди враждебного населения несколько укрепленных пунктов; над ним проявляют власть, которая, мало-помалу приводит его к более или менее насильственному подчинению. Но за этою второю миссиею другие, еще более отдаленные народы скоро начинают представлять такие же опасности и вызывать те же меры обуздания. Таким образом, государство должно решиться на что-нибудь одно: или отказаться от этой непрерывной работы и обречь свои границы на постоянные неурядицы, делающие невозможным здесь благосостояние, безопасность и просвещение, или же все более и более подвигаться в глубь диких стран, где расстояния с каждым сделанным шагом увеличивают затруднения и тягости, которым оно подвергается. Такова была участь всех государств, поставленных в те же условия. Соединенные Штаты в Америке, Франция в Африке, Голландия в своих колониях, Англия в Ост-Индии — все неизбежно увлекались на путь движения вперед, в котором менее честолюбия, чем крайней необходимости, и где величайшая трудность состоит в умении остановиться» (56. Кн. вторая. С. 109–110).

    Далее в циркуляре говорилось, что решено устройство кордонной линии, связывающей Оренбургскую линию с Сибирской, и притом так, чтобы она была расположена в местности довольно плодородной, чтобы не только обеспечить ее продовольствием, но и обеспечить ее заселение и, наконец, «определить эту линию окончательным образом, чтобы избежать опасных и почти неизбежных увлечений, которые могли бы, от возмездия к возмездию, привести к безграничному расширению» (56. Кн. вторая. С. 110).

    Циркуляр заканчивался уверениями, что Россия не намерена переступать за Чимкент, которому надлежит стать военным и административным центром Зачуйского края.

    Заметим, что Горчаков писал о Чимкенте, зная, что М. Г. Черняев уже в Ташкенте. Справедливости ради скажу, что русские власти пытались кое-как соблюсти «невинность». В сентябре 1865 г. в Ташкент прибыл оренбургский генерал-губернатор Н. А. Крыжановский. Его встретила толпа жителей, просившая принять Ташкент в подданство русского царя. Однако Крыжановский объявил, что желание их не может быть исполнено, и что город должен образовать отдельное владение под покровительством России, для чего он предложил жителям избрать себе хана. Но предложение это осталось без последствий.

    После отъезда Крыжановского бухарский эмир арестовал отправленное к нему Черняевым посольство и стал собирать войска на северной границе ханства. Черняев потребовал освободить своих посланников, и в поддержку этого требования в январе 1866 г. направил войска к бухарской крепости Джизаку, но поход не увенчался успехом, и русский отряд был вынужден отступить за Сырдарью.

    Весной 1866 г. генерал Черняев был отозван, а на его место военным губернатором Туркестанской области царь назначил генерала Романовского. К этому времени война с Бухарой была уже неизбежна. Эмир собрал все свои силы вокруг Ура-Тюбе и стал лагерем посреди урочища Ирджар, на Сырдарье выше Чиназа. Там 7 мая русский трехтысячный отряд под командованием Романовского атаковал в десять раз сильнейшего противника и разбил его наголову. Эмир с остатками войска бежал в направлении Джизаку и Самарканда. Романовский их не преследовал, а пошел на занятую бухарцами кокандскую крепость Ходжент и взял ее приступом. Последствием этого стало поздравление генералу Романовскому, принесенное кокандским ханом Худояром, освобождение русских посланцев в Бухаре и отправление в Оренбург бухарского посольства с мольбой о мире.

    Во второй половине августа 1866 г. генерал Крыжановский снова приехал в Ташкент и объявил о принятии этого города в подданство России. Генерал-губернатор хотел отклонить мирные намерения кокандского хана Худояра, который по своему положению должен быть вассалом России. Но на переговорах в Оренбурге с бухарским послом не удалось договориться, и Крыжановский решил возобновить военные действия с эмиром, чтобы силой оружия принудить его к заключению мира и подчиниться всем предъявленным ему требованиям. Русский отряд под командованием Крыжановского вступил в бухарские владения и штурмом взял города Ура-Тюбе и Джизак. Однако в Петербурге эти действия оренбургского генерал-губернатора сочли нарушением полномочий и изъяли Туркестанский край из его подчинения. А из всех земель, занятых с 1847 г. в киргизских степях и кокандском ханстве, образовали Туркестанское генерал-губернаторство, во главе которого поставили генерал-адъютанта Константина Петровича фон Кауфмана, назначив его генерал-губернатором и командующим войсками Туркестанского военного округа.

    Туркестанское генерал-губернаторство административно делилось на две области — Семиреченскую (город Верный) во главе с военным губернатором генералом Г. А. Колпаковским и Сырдарьинскую (город Ташкент) с генералом Д. И. Романовским. Войска на территории Туркестанского военного округа — 7-й Оренбургский и 3-й Сибирский линейные батальоны — развернуты в 1-ю стрелковую дивизию и 12 линейных туркестанских батальонов.

    Весной 1867 г. в Петербург прибыла депутация из Туркестанского генерал-губернаторства для заявления Белому царю верноподданнических чувств. Александр II принял посланцев в Зимнем дворце 26 марта. Депутат от города Туркестана шейх Ислам, потомок султана Азрета, гробница которого, находящаяся в этом городе, считается мусульманской святыней, поднес адрес от жителей области с выражением преданности и признательности монарху, принявшему их в свое подданство. Александр II выслушал адрес и выразил удовольствие, что видит депутатов и что они, как новые подданные России, довольны нынешним своим положением, и он надеется, что со временем их положение еще более улучшится. В беседе с депутатами царь осведомился о состоянии торговли в крае, о народном образовании, о положении мусульманского духовенства и собственноручно роздал пожалованные им ордена, медали и перстни.

    Между тем война с Бухарой продолжалась. Летом 1867 г. бухарцы атаковали русский отряд под командованием полковника Абрамова, выставленный у Яны-Кургана.

    Генерал Кауфман, прибыв во вверенный ему край, 29 января 1868 г. заключил мир с правителем Коканда, признавшим за Россией все ее завоевания. Новый генерал-губернатор не утвердил мирного договора, подписанного в Оренбурге Крыжановским с бухарским послом, а предъявил эмиру новые условия, но они были отвергнуты Бухарой.

    В конце апреля 1868 г. Кауфман с четырехтысячным отрядом и десятью орудиями вышел из Ташкента к Самарканду, на подступах к которому эмир собрал шестидесятитысячное войско. 2 мая 1868 г. пехота генерала Головачева прямо на глазах у неприятеля по грудь в воде перешла реку Зеравшан и в штыковой атаке заняла высоту Чапан-Ата. Войско эмира обратилось в бегство, но самаркандцы закрыли ворота перед бегущими и сдались русским. Русские солдаты, перейдя реку, сразу же шли в бой. Сапоги солдат были полны воды, разуваться и выливать воду было некогда, и солдаты тогда становились на руки, а товарищи при этом трясли их за ноги. Видя это, бухарцы решили, что разгадали секрет русских. Месяц спустя, в бою при Зарабулаке, передние ряды «халатников», подойдя на ружейный выстрел, встали на руки, а задние стали добросовестно трясти их за ноги. По совершении этого обряда никто из них не сомневался в победе.

    Оставив в Самарканде гарнизон, генерал Кауфман с войсками Головачева и Романовского двинулся на юг. 18 мая он разбил бухарцев при Катта-Кургане, а 2 июня добил армию эмира в жестоком бою на Зарабулакских высотах. В этой битве приняли первое боевое крещение игольчатые винтовки Карле. Винтовочный огонь косил плотные ряды бухарцев, как траву. Эмир потерял здесь около 10 тыс. своих воинов. Потери русских составили 63 человека. Всего же в этом бою против 2 тыс. русских эмир выставил 35 тыс. Потрясенный эмир запросил аман (мира). Бухара признала над собой протекторат России, уступила России Самарканд и все земли до Зарабулака.

    В этот день решительной битвы, 2 июня, в русском тылу восстал Самарканд. К восставшим присоединились отряды воинственных горцев-шахрисябцев, и 50 тыс. повстанцев атаковали цитадель, где засел русский гарнизон майора Штемпеля. Шесть дней 700 защитников самаркандской крепости отбивали приступы повстанцев. Лишь 7 июня вернувшийся из-под Зарабулака Кауфман деблокировал гарнизон. Потери русских составили 150 человек убитыми и ранеными.

    Поскольку жители Самарканда присягали русскому царю и, следовательно, были бунтовщиками, Кауфман решил их «примерно наказать» и, не мудрствуя лукаво, велел… сжечь Самарканд.

    Солдаты ловили жителей, которые якобы участвовали в осаде цитадели, и вели на суд к генерал-губернатору. Как различали повстанца и мирного обывателя, можно только гадать, поскольку все самаркандцы для русских солдат были на одно лицо и одеты одинаково. «Добрейший Константин Петрович, окруженный офицерами, сидел на походном стуле и, куря папиросу, совершенно бесстрастно произносил: расстрелять, расстрелять, расстрелять…» (5. С. 3).

    2 июня 1868 г. бухарский эмир Музаффар прислал Кауфману послание. Эмир собирался отречься от престола и просил разрешить ему паломничество в Мекку. Генерал-губернатор успокоил Музаффера и заявил, что не собирается лишать его власти. Через десять дней был заключен русско-бухарский мирный договор на условиях Кауфмана. Бухара должна была выплатить России контрибуцию — 500 тыс. рублей. До полной выплаты контрибуции Самарканд и Катта-Курган с окрестностями включались в состав русских владений как новый Зеравшанский округ. Коканд и Бухара предоставляли русским подданным право свободной торговли в своих владениях и обязались обеспечивать их безопасность и не препятствовать сооружению торговых складов. Причем пошлина с русских товаров оставалась неизменной и определялась в 2,5 процента их стоимости.

    Узнав о договоре с бухарским эмиром, князь Горчаков вновь запаниковал и стал стращать царя гневом Альбиона, В результате в августе 1868 г., когда Кауфман выехал из Ташкента в Петербург для личного доклада, на одной из почтовых станций в степи его встретил фельдкурьер с категорическим предписанием царя немедленно вернуть Самарканд и Катта-Курган бухарскому эмиру. Генерал-губернатор прочитал предписание и, не сделав никакого распоряжения, двинулся дальше.

    Во время аудиенции у Александра II Кауфман прямо заявил, что отдать Самарканд и другие завоеванные города и кишлаки — значит резко уронить престиж России в глазах местных правителей и населения. Всерьез после этого ни к каким российским требованиям относиться не будут и всегда будут сравнивать Россию с Англией, которая никогда так себя не ведет. Александр II, выслушав, смягчился и приказал: «Пойди и скажи все это Горчакову». Канцлеру ничего не оставалось, как принять к сведению волю императора и скрыть свою досаду.

    Вернувшись осенью в Ташкент, Кауфман еще менее стеснялся в выражениях: «Наша дипломатия да и все правительство поддались угрозам и беснованию Англии. Выяснилось же главное — полное непонимание положения России в Средней Азии… Да, это бюрократическое невежество наше поразительно… само беснование Англии должно было не пугать наше правительство, а радовать его.

    Если наше движение в Азии приводит англичан в такое неистовство, то, значит, оно верно попало в цель, для кого-то опасную, следовательно, непременно полезную нам. Ведь несомненно, что Англия — враг России и нигде не уязвима, кроме как в Азии… Эта узда, которой мы всегда можем сдерживать Англию, готовую нам всюду вредить, что уже и показала она в Крымскую кампанию».[23]

    Разумеется, Средняя Азия была не только плацдармом для похода на Индию. Так, либеральный «Вестник Европы» (май 1869) по сему поводу писал: «Нам предоставляется новое обширное поле для деятельности… громадный рынок для сбыта изделий восточной России, несмотря на английскую конкуренцию». Журнал сетовал на недостаточную поддержку правительством русской торговли, которая «должна прокладывать себе путь сама», в то время как британское правительство активно поддерживает свою торговлю. В статье указывалось на необходимость активно приступить к разработке местных минеральных ресурсов, развивать промышленность и пути сообщения в крае, не увлекаться только административными мерами, а придать русской политике в крае «характер экономический, промышленный, торговый».

    Весной 1872 г. в Бухару был послан специальный агент министерства финансов Н. Ф. Петровский, который в отчете Кауфману писал: «В настоящее время можно с уверенностью сказать, что торговля русским товаром имеет здесь первостепенное место и тяготение Бухары к Макарию[24] чувствуется на каждом шагу. Русскими хлопчатобумажными произведениями (кроме кисеи, но с прибавлением тика, которого из Афганистана не привозят) Бухара завалена буквально сверху донизу. На мой взгляд, русского бумажного товара, по крайней мере, раз в шесть более английского. Я видел на базаре этикетки фабрик Соколова, Богомазова, Сучкова, Истомина, Муравьева, Корнилова, Шереметьева, Манулилова, Сидорова, Морозова, Урусова, Баранова, Зубкова, Борисова, Миндовского, Фокина и Зизина. Затем идут сукно фабрик Осипова, Ремезова и Туляева, плис, парча и бархат, кожи кунгурская и уфимская, юфть, пряжа (ярославская и Лодера), прутовое, полосатое и листовое железо, чугунные котлы, медь, латунь, олово, свинец, меха, медные и железные изделия, фаянсовая посуда, сахар, леденец (преимущественно Кокина), сахарный песок, квасцы (идут больше Ушковские), купорос (синий), нашатырь, сандал (идет тертый), фуксин (первый сорт; второй и третий не идут), стеариновые свечи, писчая бумага, ртуть, мишура, бисер, краски, сундуки и всякая мелочь» (9. С. 63).

    Прочитав доклад, генерал-губернатор констатировал: «В настоящее время русские товары на бухарских рынках преобладают и смело могут конкурировать с немногочисленными английскими произведениями, встречающимися на рынках Бухары» (9. С. 63).

    Россию облетела крылатая фраза Кауфмана о Туркестане: «Здесь русская земля, в которой не стыдно лежать русским костям».

    Глава 8. Конфликт на стыке трех империй

    В 250–300 верстах юго-восточнее озера Балхаш за русской границей 1871 г. начиналась Кашгария или, как ее называли в России, Восточный Туркестан. Примерно в 200 верстах от нее находилась граница британской Индии. Кашгария представляла собой неправильный четырехугольник площадью 751 600 квадратных верст, с наибольшим протяжением по длине 1500 верст и по ширине 700 верст. Область была заселена в основном мусульманами. Кашгария периодически то попадала, то выходила из-под власти Поднебесной империи.

    В 1827 г. китайским войскам с большим трудом удалось подавить восстание местного населения под руководством Ходжи Джагингира. Сам Ходжа был схвачен и казнен. Но в начале 60-х гг. XIX в. началось новое мощное антикитайское восстание, во главе которого стал Бузрук-Ходжа — сын Джагингира. Китайцы были изгнаны из Кашгарии, но властвовать Бузрук-Ходже пришлось недолго. Власть захватил его сподвижник Якуб-бек. Он существенно расширил свои владения, овладел городами Кучи, Курли, Карашаром, Куня-Турфан и др.

    Поначалу Якуб-бек ограничивался титулом бадаулета, что означало «счастливый». Но вскоре Якуб-бек начал получать помощь от англичан и турок. Первые везде старались насолить и русским, и китайцам, а вторые мечтали создать против России единый мусульманский фронт, благо турецкие султаны по-прежнему претендовали на роль духовной власти всех мусульман. Якуб-бек был признан Англией и Турцией эмиром Джиты-шаара. (Семиградия — так стала называться Кашгария после занятия Якуб-беком Карашара; до этого страна носила название Алты-шаара — Шестиградия.)

    Летом 1873 г. в Кашгарию прибыло из Индии английское посольство, которое торжественно было принято Якуб-беком. Англичане вручили ему письмо от королевы Виктории и ценные подарки: батарею артиллерийских орудий, партию винтовок и крупную сумму денег. Формально оружие шло от турецкого султана Абдул Азиза. Якуб-бек заключил с англичанами кабальный договор, предоставив им право экстерриториальности. Английские посланники разъезжали по малоизвестной для них стране, все разведывали и разнюхивали, в особенности их интересовали дороги, ведущие к русской границе. Англичане построили для Якуб-бека несколько оружейных заводов, рассчитывая использовать Якуба и против России, и против Китая — смотря по ситуации.

    Туркестанский генерал-губернатор Кауфман неоднократно называл государство Якуб-бека «излюбленным детищем англичан».

    Александр II повелел закрыть Якуб-беку и англичанам путь на север. Причем, как и во многих других операциях в Средней Азии, авторство ее было приписано местным властям, в данном случае — Кауфману. В 1870 г. войска генерала Г. А. Колпаковского заняли Музартский перевал на Тянь-Шане, а летом 1871 г. — город Кульджу и весь Илийский край. За эту операцию Колпаковский получил орден Святого Георгия 3-й степени.

    Илийский край представлял собой гористую местность, изрезанную долинами реки Или, впадающей в озеро Балхаш. Иногда Илийский край называли Кульджинским по названию главного города Кульджа (Инин).[25] По окончании операции Министерство иностранных дел России уведомило китайское правительство, что эта область будет возвращена Китаю, как только китайское правительство окажется в силах поддерживать в ней свою власть.

    Целью оккупации Илийского края было стремление царского правительства подавить восстание и не допустить его распространения на русские владения в Средней Азии, восстановить выгодные торговые отношения с западными частями Китайской империи и предотвратить захват Кульджи Якуб-беком.

    Якуб-бек не рискнул начать войну с Россией, и в 1872 г. вступил в переговоры с Кауфманом и даже заключил с ним взаимовыгодный торговый договор.

    Оккупационные военные власти пытались придать русскому господству в крае постоянный характер, но получили указание из Петербурга «избегать всяких мер, клонящихся к упрочению нашего владычества в Илийском крае».

    В начале 70-х гг. маньчжурские (китайские) войска начали наступление на владения Якуб-бека. Однако продвигались они очень медленно. Но в 1877 г. Якуб-бек умер, в войсках начался разброд, и уже в следующем, 1878 г., маньчжуры окончательно захватили Кашгарию. Во многих местностях маньчжурские войска поголовно истребляли восставших жителей, обращая страну в пустыню, что вызвало протесты туркестанского генерал-губернатора Кауфмана, опасавшегося, что в результате такой резни пострадает в будущем русская торговля в Западном Китае. Свыше четырех тысяч дунган, спасаясь от истребления, в жестокие январские морозы 1878 г. бежали через горные проходы в русские пределы вместе со своим предводителем Биян-ху.

    Теперь Россия должна была выполнить свое обещание и вернуть Китаю Илийский край. Для переговоров по этому вопросу в Петербург прибыл китайский посол — сановник Чун Хоу. Однако многие русские администраторы советовали правительству оставить Илийский край за Россией, тем более что тамошнее местное население, состоявшее из различных народностей, и в особенности уйгуров, в подавляющем большинстве с ужасом ожидали возвращения властей и войск маньчжурского правительства. Опасаясь всеобщей резни и полного физического истребления, население края умоляло русские войска не покидать его.

    В сентябре 1879 г. Чун Хоу отправился в Ливадию, где отдыхал Александр II с княгиней Юрьевской. Там 20 сентября Чун Хоу и Н. К. Гирс подписали так называемый Ливадийский договор. Договор предусматривал передачу России небольшого западного участка Илийской долины, долины реки Текес и Музартского прохода через Тянь-Шань. Город Кульджа с окрестностями возвращался Китаю. За расходы по оккупации и управлению Илийским краем Китай должен был выплатить России 5 млн рублей, Договор предоставлял русским подданным право беспошлинной торговли в Монголии и застенном Западном Китае, разрешал отправку караванов не только через Калган на Тянь-цзинь, но, кроме того, через Цзяюй-Гуань)[26] (Сучжоу) на Ханькоу, а также давал право вести торговлю в нескольких городах Китая, указанных в договоре. В городах Западного Китая и в Монголии учреждалось семь новых русских консульств.

    Однако Ливадийский договор не получил в Пекине одобрения. Недовольство китайского правительства было вызвано главным образом содержавшимися в договоре постановлениями об изменении границы в долине реки Текес. Китайское правительство отказалось ратифицировать Ливадийский договор. Дипломат Чун Хоу был осужден к смертной казни посредством отсечения головы. Командующий войсками в Западном Китае Цзо Цзун-тан призывал к войне с Россией. Под началом у Цзун-тана было 70 тыс. солдат, он предлагал собрать еще 200 тыс. и начать вторжение в Россию.

    В ответ русское правительство увеличило сухопутные силы у западных границ Китая, а в Печилийский залив была введена эскадра адмирала Лесовского.

    Принятые меры несколько отрезвили горячие головы в Пекине. Чун Хоу был прощен, а в Петербург был отправлен новый посланник маркиз Цзен Цзи-цзе. 24 февраля 1881 г. между Россией и Китаем в Петербурге был подписан взамен Ливадийского новый договор. Русские власти отказывались от приобретений в долине Текеса и Сузартского перевала. За Россией остался западный клочок Илийской долины «для поселения в оной тех жителей этого края, которые примут российское подданство», иначе говоря, не пожелают жить под владычеством Цинской династии. Кроме того, во изменение Ливадийского договора, для русских караванов по Петербургскому договору был сохранен лишь один путь, а именно через Калган и Тун-Чжоу в Тяньцзинь, а не два пути, как это предусматривалось Ливадийским договором. Русским подданным предоставлялось право отправляться для торговых дел в Сучжоу, но далее этого пункта русские караваны не могли проходить. В этом состояло одно из отличий Петербургского договора от постановлений Ливадийского договора, согласно которому русским купцам разрешалось направлять караваны вплоть до Ханькоу. По новому договору сохранялась выговоренная Россией по Ливадийскому договору амнистия для участников восстания. Тем не менее большая часть дунган и свыше 80 процентов уйгур при передаче Кульджи Китаю, опасаясь расправы, переселились в русское Семиречье, где русские власти наделили их землей.

    В отличие от Ливадийского договора, по Петербургскому договору китайцам пришлось «за издержки» выплатить не пять, а девять миллионов рублей. Как видим, эскадра Лесовского недаром коптила небо.

    На том конфликт в Восточном Туркестане был исчерпан.

    Глава 9. Вторжение англичан в Афганистан

    С конца 50-х гг. XIX в. англичане пытались расширить свои владения на север от Индии. В 1858 г. генерал Сидней Коттон вторгся в Афганистан, но вынужден был ограничиться лишь уничтожением нескольких поселений моджахедов.

    8 апреля 1863 г. генерал Невиль Чемберлен с пятитысячным отрядом пехоты при одиннадцати орудиях направился к южному подножию Махабана, но на следующий день повернул к ущелью Амбелах, чтобы через него пройти в долину Чемла, расправиться там с моджахедами и вернуться обратно тем же путем, прежде чем горцы успеют собраться. Утром 20 октября отряд втянулся в ущелье, и его авангард в тот же день достиг выхода в долину Чемла, не встретив нигде сопротивления. Но 22 октября на передовой отряд напали горцы, а главные силы и обоз к этому времени еще не успели достичь долины. Чемберлен с авангардом не решился идти дальше, боясь быть отрезанным от основных сил, но и отступать он не желал. Тогда Чемберлен остался в ущелье и послал в тыл за подкреплением, которое прибыло только через два месяца. За это время англо-индийскому отряду пришлось выдержать несколько упорных боев с горцами. К счастью для англичан, плохо вооруженные и ослабленные раздорами горцы вскоре прекратили свои нападения. В середине декабря в ущелье прибыл генерал Гарвок с девятитысячным отрядом, сменил Чемберлена, вышел в долину Чемла, а затем вернулся в Пешавар.

    Большие потери, понесенные англичанами в ходе Амбелахской экспедиции, заставили их вернуться к принципу «закрытой границы».

    В 1869 г. в Афганистане закончился шестилетний период феодальных усобиц. Эмир Шер Али-хан одолел своих противников и приступил к политической централизации страны под своей властью. Вице-король Индии лорд Майо от лица английского правительства решил завербовать Шер Али-хана и сделать его агентом влияния. 27 марта 1869 г. в Амбале (Британская Индия) лорд Майо встретился с эмиром. На первом же заседании конференции Шер Али заявил: «В самом начале моего правления, когда в Афганистане вспыхнули восстания, я просил оказать мне помощь, однако Англия отклонила мою просьбу. Поэтому я возвращаю вам долги и оружие, которые вы только что послали. Я не могу пойти на заключение с вами договора» (21, Т. II. С. 63–64).

    Как выяснилось в ходе последующих заседаний, эмир сделал это заявление только для того, чтобы подготовить себе лучшую позицию для дипломатических переговоров. После долгих споров Шер Али все же взял английское оружие и ежегодную денежную субсидию.

    Шер Али-хан настаивал на заключении союзного договора. Он требовал от Англии признать в Афганистане власть за ним и его наследником, которым эмир назначил своего младшего сына Абдуллу-хана. Но лорд Майо был категорически против, поскольку Англия не желала лишить себя возможности продолжать обычную игру, которую она вела во всех феодальных монархиях Востока — противопоставлять правителю, в случае недостаточной его покорности, его соперника-претендента. Все же вице-король дал обязательство не вмешиваться во внутренние дела Афганистана и не стал посылать туда резидентов-англичан, что было особенно важно для эмира, который считал, что английские резиденты станут средоточием направленных против него интриг. Взамен Шер Али обещал лорду Майо согласовывать свою внешнюю политику с правительством Британской Индии.

    В начале 1869 г. английское правительство во главе с лидером либералов Гладстоном предложило Александру II создать в Средней Азии между английскими и русскими владениями нейтральную зону, неприкосновенную для обеих сторон и предотвращавшую их непосредственное соприкосновение. Следует заметить, что на Гладстона произвела большое впечатление записка, составленная известным специалистом по Индии сэром Генри Раулинсоном, утверждавшим, что если русские дойдут до Мерва, то в руках у них окажется ключ от Индии. Министр иностранных дел лорд Кларендон осведомился у русского посла барона Бруннова, нельзя ли, для успокоения общественного мнения в Англии и для предупреждения осложнений, договориться о создании между русскими и английскими владениями в Средней Азии нейтрального пояса, «который предохранил бы их от всякого случайного соприкосновения». Под этим «нейтральным поясом» лорд Кларендон подразумевал Афганистан.

    Князь Горчаков принял предложение британского министра и поручил Бруннову объяснить в Лондоне, что создание нейтральной зоны как нельзя более отвечает намерениям русского правительства. 24 февраля 1869 г. Горчаков, приглашая Англию отказаться от закоренелых предубеждений против России, писал: «Оставим эти призраки прошлого, которые должны бы были исчезнуть при свете нашего времени!.. Со своей стороны, мы не питаем никакого страха к честолюбивым видам Англии в центре Азии, и мы вправе ожидать такого же доверия к нашему здравому смыслу. Но что может смутить рассудок, так это взаимное недоверие!» В заключение канцлер поручал Бруннову повторить британскому правительству «положительное уверение, что его императорское величество считает Афганистан совершенно вне той сферы, в которой Россия могла бы быть призвана оказывать свое влияние, и что никакое вмешательство, противное независимости этого государства, не входит в его намерения» (56. Кн. вторая. С. 114).

    Александр II изложил британскому послу свой собственный взгляд на среднеазиатские дела: «Я убежден, что правительство ее британского величества верит мне, если я говорю, что не имею честолюбивых замыслов в Средней Азии. Оно должно по собственному опыту знать, что положение наше в этих землях в высшей степени затруднительно. Наши действия не столько зависят там от наших намерений, сколько от образа действий, принятого в отношении нас окружающими нас туземными государствами» (56. Кн. вторая. С. 114) и добавил, что если, к несчастью, в Средней Азии произойдут новые столкновения, то не он будет их виновником.

    Получив согласие русского правительства на им же сделанное предложение, лорд Кларендон вдруг объявил, что Англия не может считать Афганистан нейтральной зоной, поскольку эта страна не удовлетворяет требуемым условиям. Британский министр предложил считать «нейтральным поясом» реку Амударью к югу от Бухары. Россию данное предложение не устраивало, поскольку Хивинское ханство оказывалось бы тогда на нейтральной территории, и это позволило бы хивинцам безнаказанно продолжать свои грабительские набеги на русские земли.

    В сентябре 1869 г. в Гейдельберге состоялась встреча князя Горчакова с лордом Кларендоном. Министры обменялись мнениями по среднеазиатскому вопросу. Кларендон настаивал на создании в Средней Азии «нейтральной полосы», ссылаясь на то, что Англия на собственном опыте убедилась, как трудно в отдаленных районах контролировать действия своих же военачальников, обуреваемых чрезмерным честолюбием. Горчаков был с ним вполне согласен и даже привел в пример действия генерала Черняева, но утверждал, что того же можно ожидать и от нового генерал-губернатора Туркестана Кауфмана. Однако «нейтральный пояс» вдоль Амударьи не устраивал русское правительство, так как владения Бухары находятся по обе стороны от этой реки, и все они должны остаться под влиянием России. Горчаков доказывал, что территория Афганистана как нельзя лучше подходит для создания там нейтральной полосы.

    Кларендон же, ссылаясь на то, что границы Афганистана недостаточно определены, отклонил это предложение. По его мнению, неопределенность границ может привести к конфликтам между среднеазиатскими ханствами и к еще более «прискорбным последствиям», имея в виду столкновение Англии с Россией.

    Переговоры затянулись на три года, теперь главным вопросом стало четкое определение границ Афганистана. Русское правительство, опираясь на сведения, собранные туркестанским генерал-губернатором, доказывало, что северной границей Афганистана следует считать реку Амударью от слияния ее с рекой Кушкой до переправы Ходжа-Соля. Две области, расположенные к северо-востоку, — Вахан и Бадахшан — Россия не желала признавать территорией Афганистана, а Англия же, наоборот, настаивала на включении их во владения афганского эмира.

    Россия готовилась к походу на Хиву, и, чтобы устранить противодействие Англии, русскому правительству пришлось уступить. 12 января 1873 г. Горчаков отправил Бруннову депешу с уведомлением британскому правительству о том, что Россия признает принадлежность Вахана и Бадахшана афганскому эмиру, а также самостоятельность Афганистана во внутренних и внешних делах.

    В 1874 г. кабинет либерала Гладстона сменило консервативное правительство Дизраэли,[27] которое решило перейти к наступательной политике («forward policy») в колониях по всему миру от Африки до Китая.

    Дизраэли твердо решил сделать Афганистан британской колонией, но при этом попытался избежать конфликта с Россией. В мае 1875 г. Россия и Англия совместно выступили против Германии, так что отношения между ними на некоторое время улучшились. Но это не помешало британскому и русскому кабинетам продолжать свои интриги в Персии, Туркмении и Западном Китае. Министр иностранных дел в кабинете Дизраэли лорд Дерби 13 мая заявил русскому послу П. А. Шувалову: «Ничто не может помешать России и Англии договориться друг с другом в Азии… Там хватит места для обеих» (21. Т. II. С. 68).

    Новый британский кабинет, пытаясь договориться с Россией, уже отказывался от «нейтральной полосы» в Афганистане, а предлагал встать на путь прямого раздела Средней Азии. Дизраэли, по существу, не хотел подтверждать русскому правительству признание независимости Афганистана и в октябре 1875 г. заявил, что сохранит по отношению к этому государству полную свободу действий.

    Горчаков, сделав выводы, вытекавшие из новой позиции Англии, ответил в феврале 1876 г., что он подтвердил достигнутое в 1873 г. соглашение о границе Афганистана и повторил, что страна эта остается «вне сферы действий» России. Канцлер заявил, что русское правительство считает переговоры о буферной зоне законченными. Оба правительства полностью сохранят свободу действий в отношении стран «нейтрального пояса», но будут принимать во внимание взаимные интересы и по мере возможности избегать непосредственного соседства.

    Александр II не упустил шанса воспользоваться «свободой действий» в отношении стран «нейтрального пояса» и издал 17 февраля 1876 г. указ о присоединении к Российской империи Кокандского ханства. Дизраэли понял, что поторопился. Англии, чтобы завоевать Афганистан, надо было преодолеть огромные природные трудности и принять в расчет готовность афганского народа любой ценой отстоять свою независимость.

    До назначения Дизраэли премьером афганский эмир Шер Али вел политику, угодную Англии и враждебную России. Он пытался не только укрепиться на южных берегах Амударьи, но и распространить свое влияние на Туркмению. Английское правительство, чтобы влиять на эмира, поддерживало тесные связи с его соперниками среди афганских феодалов. Это был типичный прием колониальной политики для не вполне централизованных феодальных государств. К примеру, англо-индийское правительство скрыто помогало сыну эмира Якуб-хану, правителю Герата, все время строившему козни против своего отца.

    Шер Али брал с англичан деньги и оружие, выполнял многие их требования, но все же не желал полного подчинения своей страны Англии. В июле 1873 г. в индийском городе Симл состоялась англо-афганская конференция. Эмира представлял Сеид Нур-Мухаммед-хан. Он требовал признания Англией династии эмира, большей помощи деньгами и оружием и пересмотра вынесенного англичанами арбитражного решения об афгано-персидской границе в Сеистане, крайне невыгодного Афганистану. Англичане же вновь выдвинули требование, в свое время отвергнутое Шер Али, о допуске английских резидентов в Герат и Кандагар.

    В мае 1876 г. новый вице-король Индии лорд Эдуард Роберт Литтон, ставленник Дизраэли, потребовал от Шер Али приема в Кабуле английского посольства и получил категорический отказ. Эмир по-прежнему был убежден, что английские резиденты станут центром интриг и диверсий, опасных для независимости страны, но согласился вести переговоры на индийской территории. Переговоры должны были состояться в Пешаваре, эмира опять представлял Нур-Мухаммед-хан.

    Переговоры начались в январе 1877 г. Hyp-Мухаммед огласил длинный список жалоб на вмешательство Англии в дела Афганистана. Английские представители выдвинули свои требования: отказ Афганистана от самостоятельных сношений с иностранными государствами, размещение английских офицеров-резидентов в важнейших центрах страны и на ее границах. Последнее требовалось англичанам не только для ведения интриг против эмира, но и для проникновения в Бухару и Туркмению. Требования эти еще раз подтвердили афганцам, что целью Англии является полное подчинение себе Афганистана.

    Шер Али-хан через Hyp-Мухаммеда передал англичанам, что скорее погибнет, чем уступит. Лорд Литтон ответил на это в оскорбительном тоне и признал дальнейшие переговоры бесполезными. Hyp-Мухаммед умер в Пешаваре при странных обстоятельствах, наводящих на подозрения в его убийстве. Шах-Али был готов пойти на уступки и направил в Пешавар своего нового представителя, но Литтон прервал переговоры, хотя и знал о примирительных намерениях эмира. Новому представителю эмира сообщили на границе, что в его присутствии не нуждаются. Вопрос о начале войны с Афганистаном был решен английским правительством еще в 1876 г.

    Англичане начали непосредственную подготовку к боевым действиям. В ноябре 1876 г. они получили от властителя Келатского ханства, граничащего с Афганистаном, договор о признании им протектората Англии. В Келате зрело большое недовольство против феодальной группировки, находящейся у власти. Англичане предложили помощь хану в усмирении его собственных подданных, а хан за это позволил англо-индийскому правительству содержать свои войска на территории Келата.

    Сразу же после подписания договора Литтон направил в Келат отряд для занятия города Кветты — очень важного пункта на случай войны с Афганистаном. Кветта обеспечивала господство над Боланским перевалом, через который шла дорога на Кандагар. Также Кветта оказалась очень удобным местом и для ведения интриг среди феодалов Западного Афганистана против Шер Али. Англичане немедленно приступили к укреплению города, который должен был стать базой для наступления на Афганистан по Кандагарскому операционному направлению. Англичане отремонтировали дороги, ведущие к афганской границе, и соорудили мост через Инд.

    В 1876 г. англичане заняли княжество Читрал, граничащее с Афганистаном с востока и открывающее путь в Бодахшан. Плацдармы для вторжения в Афганистан были подготовлены.

    В начале 1877 г. англо-индийское правительство наложило эмбарго на ввоз в Афганистан оружия. На горных проходах, ведущих в эту страну, началось сосредоточение англо-индийских войск. Отношения с Шер Али были порваны. В течение 1877 г. англичане захватили территории некоторых пограничных племен и проложили по ним дороги, облегчавшие вторжение в Афганистан. Литтон планировал расчленить страну, отделив Герат и Кандагар.

    Продолжая активно готовиться к войне, английское правительство попросило турецкого султана Абдул Гамида II послать в Кабул посольство с целью попробовать еще раз уговорить Шер Али подчиниться Англии и объединиться с ними «для общих действий против русских». В апреле 1877 г. началась Русско-турецкая война, и Дизраэли планировал нанесение России удара в Средней Азии. Турецкое посольство, снаряженное на английские деньги, благополучно прибыло в Кабул. Султан, готовясь к войне с Россией и подстрекаемый Англией, предлагал эмиру союз для борьбы за ислам против христианской России и шиитской Персии. Шер Али отказал, прекрасно понимая, что союз с Англией против России и появление английских войск в его стране положат конец независимости Афганистана.

    Еще в июле 1876 г. эмир отправил письмо Кауфману, где выразил надежду на укрепление дружественных отношений между Афганистаном и Россией. 15 сентября, видя военные приготовления Англии, Шер Али вновь написал Кауфману о желательности установления непосредственных политических связей с Россией. Туркестанский генерал-губернатор отвечал ему в благожелательном духе.

    Кауфман послал в Кабул специальную миссию во главе с генерал-майором Н. Г. Столетовым. В состав ее входили полковник генерального штаба А. К. Разгонов, топограф Бендерский, врач Яворский с фельдшером и три переводчика: с персидского — подпоручик Назиров, с западноевропейских языков — титулярный советник Малевинский, с тюркских — Замаан-бек Шихалибеков, а также 22 казака охраны. 27 мая 1878 г. генерал-губернатор вручил Столетову «Предписание № 4407». «С получением сего, — говорилось в документе, — вы имеете отправиться в г. Кабул, к эмиру афганскому, для скрепления с ним наших дружественных отношений, выяснения эмиру всех от того для него происходящих выгод и для заключения, если то окажется возможным, с ним союза на случай вооруженного столкновения нашего с Англией». Далее в предписании говорилось о захвате Англией приграничных с Афганистаном территорий и указывалось на то, что «образ действий англичан, стремящихся утвердиться в Афганистане, не может окончательно примирить с ними эмира и устранить совершенно поводы к новым столкновениям» (60. С. 27).

    Кауфман поручил Столетову разъяснить Шер Али, что российское правительство «всегда смотрело на Афганистан как на оплот против посягательств английской политики на независимость среднеазиатских владетелей и что оно расположено оказывать со своей стороны поддержку стремлениям эмира противодействовать таким посягательствам» (60. С. 28).

    Столетов прибыл в Кабул, и 9 августа 1878 г. между Россией и Афганистаном была подписана дружественная конвенция. В ее первой статье говорилось: «Российское императорское правительство считает государство Шер Али-хана, эмира Афганистана, государством независимым и желает, как с другими независимыми государствами, иметь с ним дружественные отношения, по старой дружбе». А в последней статье содержалось: «Друг государства Шер Али-хана, эмира Афганистана, должен считаться другом императорского Российского правительства, и враг государства Шер Али-хана, эмира Афганистана, должен считаться врагом Российского правительства, равно и наоборот» (60. С. 59–60).

    11 августа 1878 г. Столетов с половиной конвоя двинулся обратно в Ташкент. Другие члены миссии остались в Кабуле.

    Замечу, что генерал Столетов был направлен в Кабул в разгар русско-английского кризиса 1878 г., вызванного Русско-турецкой войной.

    В начале лета 1878 г. в Туркестане были сформированы три войсковые группировки (их официально именовали отрядами) общей численностью 20 тыс. человек для похода в Индию в случае дальнейшего обострения обстановки. Еще одна ударная группировка была сосредоточена на восточном побережье Каспийского моря. Последняя группировка была дальше от границ Индии, но зато благодаря Каспийской флотилии имела отличное снабжение. В такой ситуации помощь или, по крайней мере, благожелательный нейтралитет афганского эмира были крайне важны для русских войск.

    Английская разведка своевременно сообщила вице-королю Индии Эдуарду Литтону о прибытии Н. Г. Столетова в Кабул. Литтон потребовал от эмира принять английское посольство генерала Невиля Чемберлена. В ответ эмир Шер Али заявил, что в Афганистане траур по случаю смерти наследного принца Абдулладжана, во время которого принять британское посольство невозможно. А затем эмир… продолжил переговоры с русской миссией.

    29 октября (9 ноября) 1878 г. вице-король Индии особой декларацией объявил Афганистану войну. Англичане планировали быстрым маршем дойти до Кабула, взять его штурмом и на этом войну закончить.

    Для наступления на Кабул предназначались две колонны — Пешаварская и Курамская, формировавшиеся в окрестностях Пешавара и Когата. Для захвата Кандагара и наблюдения за Южным Афганистаном была сформирована третья, Кандагарская, колонна. В состав ее вошли Мультанская дивизия (сформированная в Мультане) и войска Кветского гарнизона, присоединившиеся к колонне уже в пути. В каждой из колонн пехота почти на четверть состояла из туземных частей, кавалерия была в размерах от полка до бригады.

    Эмир Шер Али немедленно обратился за помощью к России. Но, увы, еще в августе русские отряды, предназначенные для действий против Индии, приказом из Петербурга были остановлены на Амударье. Через три дня после прибытия Столетова в Ташкент, 9 сентября, Кауфман отправляет его в Петербург с посланием к военному министру Д. А. Милютину. Кауфман просил «передвинуть в округ не менее двух пехотных дивизий и четыре казачьих полка, начать передвижение нынешней же зимой». Далее он обосновывал свою просьбу тем, что «уклониться от этого проекта — значит отдать Афганистан не только английскому влиянию, но, может быть, и полному подчинению… Все это покажет Афганистану и Индии английскую силу и могущество и наше сравнительное бессилие. Мы сами себе закроем в этом случае среднеазиатский театр действий при разрыве с Англией, а этот театр действий, по моему убеждению, для нанесения решительного удара Англии возможен только при условии союза с Афганистаном. Едва ли мы можем быть опасны для Англии, иначе как при условии мирного пути от реки Амударьи до границ Индии. При этом условии среднеазиатский театр действий приобретает важность первостепенную. Обеспечить себе возможность действовать на этом театре нам необходимо ввиду будущего окончательного решения восточного вопроса» (57. С. 459). Под «решением восточного вопроса» Кауфман подразумевал установление русского контроля над Черноморскими проливами.

    Инициатива Кауфмана была отклонена Особым совещанием в Петербурге, на котором присутствовал сам Александр II. Горчаков традиционно паниковал, а военному министру Милютину военные реформы были важнее интересов государства, поскольку даже маленькая война путала его планы. В итоге Милютин отписал Кауфману: «Совещание пришло к заключению, что нам никак не следует прямо идти на войну с Англией из-за настоящего столкновения ее с Афганистаном… На основании всего вышеизложенного государем императором благоугодно было повелеть дать туркестанскому генерал-губернатору приказание, чтобы он посоветовал эмиру во избежание несвоевременной войны идти на примирение» (57. С. 462).

    Однако Кауфман упорно защищал свою линию и написал Милютину: «У Шер Али-хана есть свои шансы на успех… Мы могли бы отсюда рискнуть поддержать его с меньшими средствами, чем те, которые исчислены были мною в записке, представленной по этому вопросу с генералом Столетовым… Позволю себе думать, что все существующие и могущие еще быть затруднения в делах наших в Европе идут от Англии, и все они разрешались здесь. Будь мы вовремя сильны в Средней Азии, мы могли бы достигнуть и на Балканском полуострове, и в Малой Азии всего, что нам нужно…» (57. С. 465).

    В ответе Кауфману военный министр заявил, что государь и его министры признают правоту суждений Кауфмана, «тем не менее государь император не изменил твердого своего намерения поддерживать европейский мир до последней крайности и не допустит, чтобы повод к решительному разрыву с Англией был поднят с нашей стороны. Столкновение с этой державой в Азии было бы сигналом общей и упорной войны при обстоятельствах и обстановке крайне для нас невыгодных» (57. С. 465). Здесь царь попросту пересказывает идеи князя Горчакова, который так и не смог излечиться от синдрома Крымской войны.

    Между тем мир кардинально изменился. Англия могла сколь угодно угрожать России, но это был только блеф. Англия не имела армии, способной сражаться с Россией. Крымская война ослабила Россию, которая была ведущей военной державой Европы, и установила примерное равновесие между французской, австрийской и русской армиями. Предположим, что в 1880 г. Англии удалось бы сколотить коалицию из Германии и Австрии и разгромить Россию. После этого Бисмарк стал бы в Европе тем, кем был Наполеон в 1810 г., т. е. случилось бы то, чего англичане боялись во все века. И это из-за какого-то Афганистана?

    Кроме того, Россия могла сделать то, что сделали США в 70-х (80-х) гг. XX в. в ходе оккупации Афганистана советскими войсками. То есть давать афганцам современные винтовки и пушки, готовить афганских офицеров, посылать советников из числа уволившихся из армии офицеров. В этом случае англичане могли увязнуть в Афганистане на многие десятилетия, да и война могла перекинуться в Индию. При этом Россия оказалась бы в стороне и громко сетовала бы на британские зверства в Афганистане. Увы, узость мышления Александра II, Милютина, Кауфмана и высшего русского офицерства в целом не допускала даже мысли о поддержке партизанской войны.

    В итоге русские власти предали Шер Али-хана и фактически выдали его англичанам. В ночь на 1 декабря 1878 г. русская миссия бежала из Кабула.

    9 ноября 1878 г. англо-индийская действующая армия численностью около 36 тыс. человек тремя колоннами вступила в пределы Афганистана. Пешаварская колонна под командованием генерал-лейтенанта Самуила Броуна (16 тыс. человек и 48 орудий) направилась через Хайберский проход к Дакке и Джелалабаду. В Хайберском проходе 9 и 10 ноября афганцы попытались задержать продвижение англо-индийских войск, но из-за своей слабости были вынуждены отступить к Дакке.

    Курамская колонна под началом генерал-майора Робертса (6600 человек и 18 орудий) двинулась по долине Курама и 18 ноября неудачно штурмовала Пейвар-Котальский перевал. Через два дня англо-индийские войска возобновили штурм и заняли перевал.

    Кандагарская колонна под командованием генерал-лейтенанта Стюарта (13 тыс. человек) долго сосредоточивалась у Боланского прохода, а затем, не встречая сопротивления со стороны афганцев, 20 декабря прошла перевалами Гваджа и Коджак. 26 декабря колонна имела стычку у Тахт-и-Пуля и на следующий день вступила в Кандагар.

    Афганские войска первоначально вели себя пассивно. Шер Али, покинув Кабул и передав правление своему старшему сыну Якуб-хану, выехал в Мазар-и-Шериф. В Афганистане начались беспорядки, вместо того чтобы объединиться против напавшего на них врага, афганцы принялись за свои обычные распри. Однако за первыми успехами англичан последовал ряд неудач, совершенно расстроивших их планы.

    Разрозненные афганские отряды, не имея ни единого плана, ни элементарной координации своих действий, тем не менее наносили весьма ощутимые удары по коммуникациям противника. Не имея возможности держать верблюдов на подножном корму, англичане были вынуждены доставлять им фураж, который требовался в огромном количестве. Начался страшный падеж вьючного скота, что сильно осложнило подвоз к войскам продовольствия. Вместе с тем неудачная экспедиция генерала Робертса в долину Хоста (к югу от долины Курама) поставила Курамскую колонну в критическое положение. Между тем генералу Стюарту было предписано двинуться из Кандагара на Герат, колонну его было решено усилить подкреплениями из Индии. Но так как вместо 10 тыс. верблюдов, необходимых для этого, удалось собрать лишь чуть больше полутора тысяч, все операции на южном театре военных действий были приостановлены. Колонну Стюарта надо было спасать от голодной смерти. Когда был занят Кандагар, в Кветте не оказалось ни зерна провианта. Собранный в Суккуре четырехмесячный запас продовольствия не мог быть доставлен в отряд за неимением перевозочных средств.

    К этому времени Кандагарская колонна потеряла более 20 тыс. верблюдов. При таких условиях Стюарт разделил свой отряд на три части и направил одну часть за продовольствием в Гиришк, а другую — за тем же в Келат-и-Гильзай.

    В Пешаварской колонне, большая часть которой была распределена по этапам, охранявшим коммуникации с Индией, погибло к этому времени более 14 тыс. верблюдов, в войсках начались болезни, что вынудило английское командование наиболее расстроенные части отправить обратно в Индию.

    Вообще эта зимняя кампания дорого обходилась англичанам. Положение с каждым днем ухудшалось. Горные пограничные племена все время находились в состоянии опасного возбуждения. Ввиду чрезвычайных продовольственных трудностей, постигших колонну Стюарта, решено было уменьшить ее численность. Свыше 7 тыс. человек из ее состава вернулись в Индию, в отряде осталось всего около 4 тыс.

    Между тем 9 февраля 1879 г. в Мазар-и-Шерифе внезапно скончался Шер Али, и власть перешла в руки его сына Якуб-хана. Новый эмир первое время находился в нерешительности, не зная, что ему предпринять. С целью воздействия на него англичане произвели со стороны Пешавара небольшое движение в долину Лагмана, как бы намереваясь двигаться на Кабул. И действительно, сразу после этого и неожиданно для самих англичан Якуб-хан явился в Гандамак и изъявил желание приступить к мирным переговорам.

    26 мая 1879 г. в Гандамаке между Якуб-ханом и английским представителем майором Каваньяри был заключен договор, по которому эмир подчинил свои внешние сношения контролю Англии, допустил постоянное пребывание в Кабуле британского резидента, передал англичанам Хайберский проход и, наконец, уступил им на неопределенное время долину Курама и округа Сиби и Пишин, с правом контроля над соседними горными племенами. Англия в свою очередь обязалась выплачивать эмиру ежегодную субсидию в 600 тыс. рупий.

    После заключения Гандамакского мира английские войска начали покидать Афганистан. Уже в июне 1879 г. бóльшая часть войск экспедиционного отряда была отправлена на постоянные квартиры. Пешаварская колонна, больше всех пострадавшая от болезней, была почти вся отправлена в Индию. Курамскую колонну расформировали, но значительную ее часть оставили в Курамской долине. Из Кандагарской колонны лишь небольшой отряд в 2 тыс. человек оставался с генералом Стюартом в Кандагаре.

    По одному из условий договора в Кабул прибыл британский резидент майор Каваньяри. При нем был конвой из 25 кавалеристов и 50 пехотинцев под командованием лейтенанта Гамильтона. Миссию сопровождали сотни слуг, камердинеров, грумов и носильщиков.

    Цель посольства была хорошо сформулирована вице-королем Индии в письме в Лондон виконту Крэнбруку, отправленном 23 июня 1879 г. из Симлы. «Мой дорогой лорд Крэнбурк, — писал Литтон, — я бесконечно признателен за ваше письмо от 27 мая. Майор Каваньяри теперь у меня, и, судя по тому, что сообщают он и другие, я думаю, вам нечего беспокоиться об осуществлении и результатах договора с Кабулом или о возможных волнениях в Афганистане после вывода наших войск. Полагаю, что договор с Кабулом надо рассматривать не как итог, а как начало… Новый договор — скорее начало, чем результат, венчающий разумную и рациональную политику. Соблюдение этой политики должно среди прочих плодов снять с Индии проклятие постоянной русской угрозы и дать нам на всей нашей границе определенные покой и безопасность, доселе неведомые… Афганцы будут тем больше любить и уважать нас за победу, одержанную над Шер Али, и за урок, который мы преподали России. Во всей этой части света… великодушного врага предпочитают ненадежному и неверному другу» (60. С. 175–176).

    Миссия Каваньяри поселилась в Бала-Гисаре (цитадели Кабула). Там англичане находились как в осажденной крепости. Брожение среди афганских войск и кабульского населения постоянно росло. И нужен был только малейший повод, чтобы искра упала на заготовленный в изобилии горючий материал и пожар вспыхнул. Таким поводом стало недовольство трех афганских пехотных полков недополучкой жалованья. Солдаты возмутились и, подстрекаемые муллами, 21 августа (4 сентября) 1879 г. бросились на штурм цитадели. Англичане ответили метким винтовочным огнем.

    Но афганцы подкатили пушки и взяли цитадель приступом. Все англичане были перебиты.

    Вице-король Литтон приказал генерал-майору Робертсу двинуться на Кабул. Робертсу были подчинены три полка британской и четыре полка туземной пехоты, саперная рота, эскадрон британской кавалерии, два с половиной полка туземной кавалерии и три батареи артиллерии, всего до 6,5 тыс. человек. Отряд был разделен на три бригады: две пеших под командованием генерал-майоров Макферсона и Бекера и одну конную под командованием генерал-майора Масси. Целью отряда ставилось занятие Кабула и местности между ним и Шутаргардским перевалом. Для занятия местности между этим перевалом и Талем был сформирован особый отряд под началом генерал-майора Гордона. В него вошел один британский пехотный полк, пять полков туземной пехоты, два полка туземной кавалерии и две артиллерийские батареи, всего 4 тыс. человек.

    Пешаварская колонна генерал-майора Брайта была пополнена двумя полками британской пехоты, пятью полками британской кавалерии, четырьмя полками туземной кавалерии и пятью артиллерийскими батареями, всего около 6 тыс. человек, не считая гарнизона Пешавара и войск, занимавших Хайберский проход. Этот отряд предназначался для обеспечения сообщений между Пешаваром и Гандамаком, для образования гарнизонов на промежуточных пунктах и для различных мелких предприятий между Пешаваром и Кабулом.

    Для усиления индийской армии англичанам пришлось взять из Европы и из других колоний десять батальонов пехоты, четыре кавалерийских полка и восемь артиллерийских батарей.

    7 сентября 1879 г. афганцы напали на Шутаргардский перевал, занятый бригадой генерала Бекера, но были отбиты. 10 сентября афганцы снова напали на Бекера и снова были отбиты. 11 сентября бригада Бекера покинула перевал и заняла селение Куши, расположенное в 75 верстах к югу от Кабула. К 19 сентября там сосредоточилась вся колонна Робертса. 22 сентября Робертс продвинулся до Загидабада (в 23 верстах от Кабула), где английские войска встретились с передовыми отрядами афганцев.

    Предстояло сражение за обладание Кабулом. Оно состоялось 24 сентября в 12 верстах от Кабула близ селения Чар-Азиаб. Афганский отряд состоял из одиннадцати батальонов с артиллерией и занимал высоты к северу от Чар-Азиаба. План афганцев состоял в том, чтобы одновременно с фронтальной атакой бросить в тыл англичанам свою конницу. Рано утром 24 сентября Робертс произвел рекогносцировку и решил, демонстрируя с фронта, обойти оба неприятельских фланга, правый — отрядом майора Уайта (600 человек), левый — отрядом генерала Бекера (1600 человек). В резерве Робертс оставил 2800 человек.

    Обе обходные колонны англичан последовательно и без труда овладели высотами противника, не встречая серьезного сопротивления. Афганцы дрались вяло, а конница племени гильзаев, которая должна была атаковать тыл англичан, оставалась в бездействии, ограничиваясь бесполезными демонстрациями. Бой длился с 11 часов утра до 5 часов вечера. Афганцы, обойденные с флангов, отступили, понеся значительные потери. Английская кавалерия не преследовала их.

    30 сентября 1879 г. генерал Робертс направился к Бала-Гиссару, занял его и затем торжественно вступил в Кабул. Эмир Мухаммед Якуб-хан отрекся от престола и в ноябре того же года под конвоем англичан был вывезен в Индию. В Кабуле же англичане начали расправу над участниками нападения на миссию Каваньяри. При этом не была соблюдена даже видимость законности. Хватали тех, кто просто подвернулся под руку.

    Поначалу афганцев попросту вешали. Но со временем настоящим джентльменам это наскучило. Кто-то вспомнил, как двадцать лет назад индусов привязывали к жерлам английских пушек и разрывали на части пороховыми газами при холостом выстреле. Но полковник Мак-Грегор предложил сжигать афганцев. Генералу Робертсу идея пришлась по душе. На одной из площадей Бала-Хиссара в Кабуле закипела работа. Британские саперы строили огромную виселицу: по кругу было расставлено попарно сорок столбов, соединенных общей перекладиной. От обычных сооружений подобного рода это изобретение отличалось не только размерами и формой, здесь вместо веревок на каждом столбе крепились цепи. Палачам пришлось потрудиться, изготавливая быстро воспламеняющуюся горючую смесь. Помог какой-то интендант, вовремя вспомнивший о находившихся в обозе нескольких бочках колесной мази. Туда что-то добавили, перемешали, и получился вполне подходящий для данного случая состав.

    Как писал известный востоковед профессор Н. А. Халфин: «Трещали барабаны. У чанов действовали ачхуты — индийцы из касты «неприкасаемых». Они обмазывали воспламеняющейся смесью одежду приговоренного. Затем палачи вешали его на цепь и разжигали под ним костер. Пламя быстро охватывало сухие дрова. Его языки, набирая силу, сливались, превращаясь в мощные огненные руки, которые рвались вверх, к жертве… Еще секунда — и человек превращался в пылающий факел…

    Зверская расправа, напоминавшая времена инквизиции и унесшая более двухсот жизней, растянулась на несколько дней. Над Бала-Хиссаром поднялось облако густого зловонного дыма. Оно разрасталось, превращаясь в мрачную тучу. И долго висела эта туча над Кабулом, напоминая жителям о страшной участи, постигшей их родных, близких, друзей, сограждан.

    По завершении казни Робертс распорядился разобрать на топливо деревянные части строений Бала-Хиссара и перевезти их вместе с остатками пороха в Шерпур, а все остальное, и прежде всего цитадель, взорвать и сровнять с землей. Вскоре великолепные памятники афганской архитектуры, слава и гордость Кабула, взлетели на воздух» (60. С. 249).

    Расправа над населением Кабула привела к диаметрально противоположным результатам. Афганцы не только не испугались, а, наоборот, повсеместно взялись за оружие. Газни стал центром сосредоточения племен среднего Афганистана. Во главе этого союза был престарелый Мушк-и-Алим, один из наиболее почитаемых мулл, а командование войсками принял генерал покойного эмира Мухаммед-Джан. По всей стране начали формироваться ополчения, постепенно стягивающиеся к Кабулу. Чтобы парализовать это движение, генерал Робертс выслал по расходящимся направлениям отряды, чтобы разогнать афганские скопища раньше, чем они успеют сосредоточиться.

    28 ноября отряд генерала Макферсона, направленный в Кугистан (к северу от Кабула) для разъединения кугистанских отрядов, встретил значительные силы противника и в бою 29 ноября потерпел неудачу, потеряв несколько орудий. Отряд генерала Бекера, посланный в тыл газийскому ополчению, был окружен афганцами, но 1 декабря с боем пробился к своим.

    К концу ноября в крепости Кабула собралось значительное число афганских отрядов, одно присутствие которых должно было внушить англичанам большие опасения. Однако генерал Робертс не придавал этому обстоятельству серьезного значения. Но события вскоре вынудили Робертса посмотреть на проблему гораздо серьезнее. Кох-и-Асмайское сражение открыло ему глаза.

    Рано утром 2 декабря густые массы афганцев заняли удлиненный горный кряж Асмай, отходящий к северо-западу от Кабула, и приготовились атаковать английский лагерь. Робертс, не дожидаясь нападения афганцев, решился немедленно атаковать неприятеля. Для атаки был назначен отряд генерала Бекера (750 человек с десятью горными пушками). После артподготовки отряд обошел левый фланг афганцев и атаковал их, стараясь отбросить неприятеля в сторону Кабула. Афганцы начали отступать. Робертс приказал кавалерии перехватить афганцев на равнине, а бригаде генерала Макферсона атаковать их с Бада-Гисарских высот, т. е. с юго-запада. В это же время шесть горных орудий были поставлены на командующей высоте у северо-западной оконечности горного кряжа Асмай для обстрела отступавшего противника. Но в это время афганцы внезапно перешли в наступление и направили свои главные силы на овладение командующей высоты, на которой находилась английская артиллерия. Они овладели этой высотой и захватили два английских орудия.

    В это время появились свежие отряды афганцев, начавших энергичное наступление, а вслед за этим и преследование отступавших английских войск. Генерал Робертс отступил в Шир-Пурский лагерь, туда же подтянулась и бригада генерала Макферсона. Англичане, укрывшись за стенами укрепленного лагеря, не показывались из него в течение девяти дней, пока их не выручил отряд, направленный из Пешаварской колонны.

    Поражение Робертса под Кабулом произвело большое впечатление в Индии. Из метрополии были потребованы подкрепления, а войскам из Пешаварской колонны было приказано идти на выручку Робертса. С большим трудом удалось собрать в Джигделике отряд силой 3700 человек и двенадцать орудий под командованием генерал-майора Гофа и отправить его к Кабулу, куда он прибыл 12 декабря и освободил гарнизон Шир-Пурского лагеря.

    Мухаммед-Джан, убедившись в невозможности овладеть английским лагерем, отвел свои войска от Кабула.

    Не лучше шли дела и в Кандагарской колонне генерала Стюарта. В день убийства Каваньяри последние 2 тыс. человек этой колонны начали покидать Кандагар, но их вернули обратно. Из-за дальности расстояния и небезопасности сообщений с Индией Кандагарскую колонну долго не удавалось усилить. После сражения при Чар-Азиабе (24 сентября) было решено поторопиться с усилением действующих отрядов для ведения более энергичных наступательных действий. Пока же положению англичан в Кандагаре и окрестностях серьезная опасность не угрожала.

    В сентябре 1879 г. Стюарту было приказано выслать к Газни отряд для связи с Кабулом. Командированный для этого небольшой отряд генерала Пока не смог пройти далее Келат-и-Гильзая, где и остановился на зимовку. С наступлением нового года войска Стюарта были усилены дивизией генерала Примроза. Весь Кандагарский отряд было решено направить через Газни к Кабулу с целью по дороге отряда уничтожать скопища афганских племен, а затем усилить войска в Восточном Афганистане, где предполагалось закончить кампанию.

    19 марта 1880 г. шеститысячный отряд Стюарта выступил из Кандагара. Отряд был обременен огромным количеством нестроевых (6300 человек) и большим обозом (3500 лошадей и мулов, 6300 верблюдов и 11 слонов). Как только войска тронулись, воины из племени патанов напали на форт Дубрай (между Кандагаром и Кветтой), вырезали его гарнизон и прервали сообщение Стюарта с Индией. Войскам Стюарта в пути пришлось выдержать несколько столкновений с афганцами. В 15 верстах к югу от Газни у селения Ахмет-хейля произошла наиболее серьезная стычка между английским отрядом и афганцами.

    20 апреля Стюарт подошел к Кабулу, соединился с Робертсом и принял командование над всеми английскими войсками, действовавшими в Афганистане. Между тем за зимние месяцы в отряде Робертса не произошло никаких изменений. Гильзаи по-прежнему нападали на английские коммуникации, так, Джигделик, Джадзаильх (возле Джелалабада), форт Мични и другие пункты не раз подвергались атакам афганских племен. Англичане фактически владели лишь узкой полосой местности, по которой пролегала дорога, связывавшая Пешавар с Кабулом.

    Таково было положение дел на театре военных действий, когда на горизонте политических событий появился сардар[28] Абдуррахман-хан, племянник покойного эмира Шер Али-хана. В 1869 г. в ходе афганских междоусобиц Абдуррахман-хан бежал за Амударью. Какое-то время он провел у Хивинского хана, а затем — у Бухарского эмира, но в конце концов решил, что ему безопаснее будет в русском Туркестане.

    Генерал-губернатор Кауфман разрешил поселиться Абдуррахман-хану в Самарканде. Там он с большой свитой неплохо проводил время за счет русской казны. Но Кауфман получил весть о свержении англичанами Мухаммеда Якуб-хана, и Абдуррахман-хан был срочно вызван в резиденцию генерал-губернатора. Там ему тактично напомнили о его династических правах.

    Долго уговаривать Абдуррахман-хана не пришлось, он сразу же попросил денег, оружие и офицеров Белого царя. Кауфман был не прочь дать сардару и то и другое, но боялся петербургской клики Горчакова и K°. И, думаю, направь он в Афганистан дюжину или две смелых офицеров да тысяч пять винтовок Бердана, колесо истории могло покатиться совсем в другом направлении.

    Но, увы, генерал-губернатор был вынужден строжайше скрывать свою поддержку Абдуррахман-хана. Ни один русский человек не должен был появиться в Афганистане. Свите Абдуррахман-хана лишь передали 25 винтовок Бердана. А вот деньги не имеют национальности, и хотя 11 ноября 1879 г. пришлось на воскресенье, дело не терпело отлагательств. Из канцелярии Туркестанского генерал-губернатора в Ливадию, где в это время находился царь с семьей, была отправлена шифрованная депеша с запросом об отпуске 25 тыс. рублей для претендента на афганский престол. Через пять дней Кауфман запросил еще 12 тыс. для ближайших родственников Абдуррахман-хана — двоюродных братьев Мухаммеда Исхак-хана и Мухаммеда Сарвар-хана. Александр II дал согласие, и деньги были высланы, понятно, не рублями, хотя тогда был не советский «деревянный» и не «демократический» постоянно падающий рубль.

    И декабря 1879 г. Абдуррахман-хан «бежал» из Самарканда и обходными путями через Бухарский эмират в январе 1880 г. с 250 всадниками переправился через бурную реку Пяндж.

    Население и власти города Рустока радостно встретили Абдуррахман-хана. Из Рустока сардар направил послание в соседний город Файзабад: «Бек Хасан, начальники и подданные Файзабада! Извещаю вас, что я прибыл в страну, чтобы освободить ее из рук инглизи. Если мне удастся сделать это мирным путем, хорошо. Если нет, нам придется сражаться. Все вы правоверные, и вам нельзя допускать, чтобы страна оказалась под властью инглизи» (60. С. 261).

    К тому времени и премьер Дизраэли в Лондоне, и вице-король Литгон в Индии, и генерал Робертс в Кабуле поняли, что войну в Афганистане надо выиграть любой ценой. И вице-король предложил договориться с Абдуррахман-ханом. Англичане могли предложить ему титул эмира и большие деньги. Не меньшую роль играла и разобщенность афганской знати. Никаких правил престолонаследия в Афганистане не существовало, и правитель Герата молодой сардар Аюб-хан тоже рвался к власти.

    По приказу вице-короля в Кабул для переговоров с Абдуррахманом отправился в качестве политического комиссара Леппель Гриффин. 1 апреля 1880 г. генерал Робертс объявил в Кабуле афганцам, что английские войска будут отведены в Индию, как только афганские начальники согласятся между собой на счет выбора эмира, расположенного дружески к англичанам. На вопрос афганцев об Якуб-хане Гриффин заявил, что о возвращении его в Кабул не может быть и речи. Начались очень долгие переговоры. Абдуррахман держался уклончиво, пока не выяснил, что англичане хотят выделить Кандагар в отдельную область под протекторатом Англии. Против этого он возражал очень упорно. Одновременно Абдуррахман вел в Афганистане бурную пропаганду против англичан и стал в лице афганцев поборником единства и независимости своего отечества. Вскоре влияние Абдуррахмана стало сказываться. В Кабуле на генерала Робертса было совершено покушение, вблизи Кабула стали собираться афганские отряды, на дорогах между Кабулом и Джелалабадом происходили постоянные нападения. Было очевидно, что страна перешла на сторону Абдуррахман-хана.

    2 июня 1880 г. англичане послали Абдуррахману ультиматум, а через два дня в Кабуле узнали, что сардар двинулся на столицу с двухтысячным отрядом и двенадцатью орудиями. 14 июня англичане получили ответ Абдуррахмана, где он твердо заявлял, что должен владеть той же территорией, что и его дед Дост-Мухаммед. Англичане были в замешательстве. На сторону Абдуррахмана перешел Мушк-и-Алим, а также союз афганских племен, выставивший в, окрестностях Газни двадцатитысячное ополчение. Сам Абдуррахман-хан шел к Кабулу, нападения афганских отрядов участились. Со стороны Кандагара шли тревожные вести о наступлении Аюб-хана. И англичане решили примириться с создавшимся положением.

    10 июля в Кабуле был собран дюрбар (народное собрание), где афганцам объявили, что английская королева Виктория признает Абдуррахман-хана эмиром Афганистана и что английские войска скоро покинут страну.

    А тем временем сардар Аюб-хан двинулся из Герата на Кандагар. У него было около 5 тыс. человек при 37 орудиях. Следует заметить, что большинство афганских пушек были старинными гладкоствольными орудиями, а их прислуга была плохо обучена.

    23 июня из Кандагара навстречу Аюб-хану вышла англо-индийская бригада генерала Бурроуза (2800 человек с шестью орудиями), впереди которой с туземным отрядом шел кандагарский вали Шир-Али — ставленник англичан, В его отряде имелось три тысячи пехоты, полторы тысячи кавалерии и шесть орудий. Как только отряд Шир-Али в окрестностях Гиришка встретился с войском Аюб-хана, в его рядах началось брожение, враждебное англичанам.

    2 июля бригада Бурроуза встала биваком у реки Гельменда в двух верстах от Гиришка, а за рекой расположился отряд Шир-Али. В этот день весь отряд, за исключением кавалерии, которой командовал лично Шир-Али, перешел на сторону Аюб-хана, и англичанам пришлось усмирять вчерашних своих союзников.

    15 июля 1880 г. у городка Майванд (Мейвенд) произошло кровопролитное сражение. Англичане были разбиты. Из 2446 английских солдат были убиты и ранены 1109 человек, а 338 попали в плен. Потери союзника англичан вали Шир-Али не установлены. Афганцы захватили две английские пушки.

    Остатки английских войск бежали в Кандагар, где находился британский генерал Примроз с 3230 солдатами и шестнадцатью пушками. Аюб-хан осадил Кандагар. 30 июля артиллерия афганцев открыла огонь по укреплениям города. 4 августа 1100 англичан под командованием генерала Брука пошли на вылазку, но, потеряв 223 человека, включая самого Брука, англичане были вынуждены ретироваться.

    Разгром у Майванда вызвал шок в Индии и Англии. Британское командование стянуло все силы против Аюбхана. Решено было направить в Кандагар дивизию Файра, усилить Кандагарский отряд дивизией из Бомбейской армии и послать генерала Робертса с особым отрядом из Кабула через Газни в Кандагар. Одновременно с выступлением последнего по требованию Абдуррахман-хана англичане начали эвакуировать свои войска из Кабула. 27 июля выступил Робертс, а 30 июля Кабул покинули остальные английские части во главе с генерал-лейтенантом Стюартом.

    Отряд генерала Робертса состоял из 12 бригад, 13 эскадронов и 18 орудий, всего около 10 тыс человек. Число нестроевых и обозных было ограничено и не превышало 7 тыс. человек. Вьючных животных имелось около 6 тыс. На каждое орудие было взято по 236 снарядов, на ружье — по сто патронов сверх комплекта. Отряд двигался, не встречая сопротивления, фуража и провианта было достаточно, поскольку Абдуррахман-хан оказывал англичанам содействие в доставке всего необходимого. Весь путь до Кандагара (474 версты) был пройден за 24 дня.

    19 августа генерал Робертс подошел к Кандагару и на следующий день, не дожидаясь генерала Файра, атаковал Аюб-хана, отошедшего еще 12 августа от Кандагара на 12 верст к северу к реке Аргенд-абу. Зная, что на него идут соединенные войска Робертса, Примроза и Файра, значительно превышавшие его силы (10 тыс. человек с 37 орудиями), Аюб-хан 19 августа решил отступить.

    На следующий день англичане атаковали отступавшие афганские войска. Лагерь афганцев отделялся от Кандагарской равнины длинным и узким хребтом с перевалом Баба-вали. Робертс задействовал свой план сражения: войска генерала Примроза (3000 человек и 14 орудий), только что освободившиеся от осады, имитировали наступление на фронте, от Кандагара на перевал Баба-вали, а все остальные английские войска (8000 человек и 18 орудий) направлялись в обход горного кряжа с юга и атаковали афганцев в обход их правого фланга. Афганцы оказывали упорное сопротивление, но после четырехчасового боя начали отход. Англичане захватили пустой лагерь Аюб-хана и 32 пушки. Однако конница англичан не сумела или не захотела догнать отступавшего противника. По английским данным они потеряли 43 человека убитыми и 239 ранеными, а афганцы — тысячу человек.

    В Англии стычку под Кандагаром раздули до грандиозного сражения. Востоковед Н. А. Халфин писал: «Успех Робертса вызвал невиданную со времени борьбы с Наполеоном бурю восторга на Британских островах. За один день сэр Фредерик превратился в национального героя, чье имя упоминалось наравне с именами адмирала Нельсона и герцога Веллингтона. Его благодарили королева и обе палаты парламента. Робертс стал баронетом, кавалером Большого креста рыцарской степени ордена Бари, был награжден двумя шпагами «за храбрость», получил кучу почетных званий и степеней, а также увесистое материальное добавление в виде двенадцати с половиной тысяч фунтов стерлингов.

    Вдобавок к уже имевшейся медали за афганские кампании 1879–1880 годов была учреждена особая медаль «От Кабула до Кандагара. 1880 г.»; ее окрестили «Звездой Робертса». Королева Виктория была столь любезна, что наградила обеими медалями даже лошадь сэра Фредерика — Вонолеля, а одной из них — его дога Бобби…» (60. С. 344).

    Между тем британские войска покидали Афганистан. 27 августа 1880 г. одна бригада из войск Робертса была направлена в Индию, с ней отправился и сам Робертс. 3 сентября туда же вышла другая бригада, а 18 сентября ушли в Индию последние части Кабульского отряда.

    В самом Кандагаре оставался десятитысячный английский отряд, но и он был выведен в начале 1881 г. В Кандагар вступили войска Абдуррахман-хана. Новому хану англичане передали большое количество вооружения и крупную сумму денег. Это позволило Абдуррахману в ряде сражений разбить Аюб-хана и овладеть Гератом. Аюб-хан бежал в Иран и умер там после тридцати трех лет изгнания. А вот Абдуррахман-хан правил Афганистаном 20 лет и спокойно умер в своей постели, что было редчайшим случаем для афганских эмиров.

    После 1880 г. англичане надолго отказались от планов захвата Афганистана, удовольствовавшись контролем над Хайберским проходом, который открывал дорогу к Кабулу.

    Британская авантюра в Афганистане стоила огромных денег и тысяч убитых солдат британской армии. Но для Англии это был булавочный укол. Большую часть убитых солдат составляли индийцы, а вся кампания велась за счет бюджета Индии, не затронув финансов Великобритании ни на один пенс.

    Надо ли говорить, что дела в Афганистане, да и в самой Индии, могли пойти по-другому, если бы Александр II послушался бы не трусливого старца Горчакова, а боевых генералов Столетова и Кауфмана.

    Глава 10. Окончательное присоединение Средней Азии к России

    К 1869 г. наиболее враждебным России государственным образованием в Средней Азии стало Хивинское ханство. Хивинский хан помогал оружием и деньгами бандитским шайкам туркмен и киргизов, действовавших на русской территории. В итоге в 1869 г. русское правительство приняло решение унять агрессивного хана.

    Действовать против хана было решено с двух сторон: из Туркестана и с восточного побережья Каспийского моря. Последнее направление было стратегически более удобным.

    С 5 по 7 ноября 1869 г. в Красноводском заливе с кораблей Каспийской флотилии высадился русский десант в составе одного батальона пехоты и полусотни казаков при шести пушках. Командовал десантом полковник Н. Г. Столетов. Там было основано военное укрепление, а позже — город Красноводск.

    Одновременно генерал-губернатор Кауфман отправил хивинскому хану грозное послание, в котором требовал способствовать русско-хивинской торговле и допустить в ханство русских купцов. Кауфман обвинял хана в подстрекательстве казахских племен к неповиновению русским властям и требовал отказаться от вмешательства во внутренние дела казахских жузов.[29]

    Но хивинский хан не пожелал ответить на это послание русского генерал-губернатора, и на то у него был повод: волнения среди казахов усиливались, они просили у хана помощи и даже прислали богатые подарки — 50 соколов, 100 иноходцев, 100 верблюдов и 50 белых войлоков.

    Хан начал готовиться к войне с «неверными». В цитадели Хивы возвели башню с двадцатью пушками. Хивинцы перегородили фарватер Амударьи — Талдык и развели воду по арыкам, чтобы русские суда не смогли из Аральского моря войти в реку. Близ мыса Урге на Аральском море была построена новая крепость Джан-Кала, еще одно укрепление хивинцы начали строить в урочище Кара-Тамак.

    Проезжий турецкий купец был объявлен послом турецкого султана, прибывшим с предложением союза и военной помощи от блистательной Порты.

    Однако Кауфман медлил и не начинал войну. Это было связано прежде всего с вредительской деятельностью министерства иностранных дел, руководимого пресловутым Горчаковым. Определенную роль в задержке операции сыграл и ввод в 1871 г. войск в Кульджи и Восточный Туркестан.

    Лишь в конце зимы 1873 г. было решено начать поход на Хиву. Русские войска выступали четырьмя отрядами с трех направлений: из Туркестана — Кауфман с шеститысячным отрядом при 18 орудиях; со стороны Оренбурга — генерал Веревкин с 3500 человек при 8 орудиях и со стороны Каспийского моря два отряда из войск Кавказского округа — Мангышлакский полковника Ломакина с тремя тысячами человек при 8 орудиях и Красноводский полковника Маркозова с двумя тысячами человек при 10 орудиях. Всего должно было участвовать в операции около 15 тыс. человек при 44 орудиях,[30] 20 ракетных станков, 4600 лошадей и 20 тыс. верблюдов.

    Замечу, что в операции участвовали войска двух военных округов — Туркестанского и Кавказского. Командующий Кавказским военным округом и он же наместник на Кавказе великий князь Михаил Николаевич попросил брата поручить ему руководство захватом Хивы. При этом великий князь не собирался покидать Тифлис. Это и стало главным аргументом Кауфмана, и именно ему Александр II поручил общее командование операцией.

    Кауфман основательно готовился к походу. По им лично сделанным чертежам с 1871 г. на Волге на верфи Аральской флотилии изготовили железные понтоны, предназначавшиеся для переправы через Амударью. Один понтон состоял из четырех ящиков, свинчивающихся винтами. Каждый ящик весил 80–100 кг. Так что восемь человек могли без особого труда поднять свинченный понтон и спустить его на воду. На сборку понтона требовалось около двух часов. Паром, собранный из понтонов, мог выдержать 2 орудия и 16 человек. Понтоны эти прозвали «кауфманками». В походе же «кауфманки» перевозились на верблюдах, но не пустые, их использовали как емкости для запасов воды для верблюдов, лошадей и предназначенного на мясо скота.

    Отряд Веревкина тронулся в поход в середине февраля 1873 г., он двигался северокаспийскими путями небольшими переходами с Эмбы на Амударью. Туркестанский отряд (колонны Кауфмана и Головачева) выступил 13 марта, Закаспийский и Красноводский — в середине марта, а Мангышлакский — в середине апреля.

    Самый трудный переход выдержал Туркестанский отряд: континентальный климат показал себя полностью — резкие морозы в марте сменились ужасным зноем в апреле. С середины апреля отряд шел безводной пустыней, вода кончилась, люди стали умирать, а когда 21 апреля отряд пришел в урочище Адам-Крылган (в переводе «гибель человека»), никто уже не надеялся выжить. К счастью, удалось отыскать колодцы, и это спасло войско, и Кауфман упорно шел вперед. 12 мая отряд вышел к Амударье и после несколько дней отдыха отправился к Хиве.

    Два закаспийских отряда должны были преодолеть 700 верст по сыпучим песчаным барханам пустыни Усть-Урт. Красноводский отряд, не выдержав трудностей перехода, вернулся с полдороги, но зато своим движением задержал наиболее воинственное из туркменских племен — текинцев. Мангышлакский же отряд, где начальником штаба был подполковник Михаил Дмитриевич Скобелев, преодолел пустыню Усть-Урт в пятидесяти градусный зной, неоднократно отбиваясь от нападавших отрядов хивинцев и туркмен, и 18 мая близ Мангыта соединился с Оренбургским отрядом Веревкина. 20 мая здесь войска Веревкина и Ломакина вступили в жестокий бой с хивинцами, потери хивинцев достигали трех тысяч. А 26 мая оба отряда подошли к Хиве, куда затем прибыл и Туркестанский отряд Кауфмана.

    Командиры русских отрядов рвались первыми войти в Хиву. Рано утром 28 мая на штурм двинулся генерал Веревкин. Но атака его отряда была отбита, а сам Веревкин был ранен в лицо и сдал командование своему начальнику штаба полковнику Саранчеву.

    На следующий день, 29 мая, Кауфман вступил в переговоры с парламентером хана с целью оговорить условия капитуляции. Веревкин получил от Кауфмана записку: «Я полагаю с частью отряда и с войсками от вас войти в город и занять цитадель и ворота. Грабежа не должно быть. Нужна большая осторожность, теперь даже больше, чем прежде. Я беру ваши роты, орудия и кавалерию, чтобы они были представителями кавказского и оренбургского округов. Поздравляю Вас с победой и с раной, дай Бог скорее выздороветь» (57. С. 258).

    Веревкин проглотил злую шутку Кауфмана. Но в его отряде нашелся лихой подполковник М. Д. Скобелев, который, никого не спросясь, повел две роты солдат на штурм Хивы. Веревкин отправил к ослушнику ординарца с приказом остановиться, пригрозив расстрелом за неповиновение. Скобелев послал ответ начальнику: «Идти назад страшно, стоять на месте — опасно, остается взять ханский дворец» (9. С. 102).

    Скобелевские молодцы лихо взяли дворец, и только тогда в город с музыкой вступили войска Кауфмана. Но победа была неполной, поскольку хан Мохаммед Рахим II ухитрился удрать из Хивы накануне штурма. Кауфману с большим трудом удалось уговорить хана вернуться.

    Встреча Мохаммеда Рахима II с туркестанским генерал-губернатором состоялась 2 июня 1873 г. недалеко от Хивы в тенистом Гандемианском саду — загородной резиденции хана.

    Стороны подписали мирный договор, в котором говорилось: «Хан признает себя покорным слугой императора всероссийского, отказывается от всяких непосредственных дружеских сношений с соседними владетелями и ханами и от заключения с ними каких-либо торговых и других договоров и без ведома и разрешения высшей русской власти в Средней Азии не предпримет никаких военных действий против них. Весь правый берег Аму-Дарьи и прилегающие к нему хивинские земли уступаются России, причем хан обязуется не противиться переуступке части этих земель эмиру бухарскому, если последует на то воля государя императора. Русским пароходам и другим судам как правительственным, так и частным, предоставляется свободное и исключительное плавание по Аму-Дарье, а суда хивинские и бухарские пользуются этим правом не иначе, как с разрешения русской высшей власти в Средней Азии…

    Ханское правительство не принимает к себе разных выходцев из России, являющихся без дозволительного вида от русской власти, к какой бы национальности они не принадлежали, а укрывающихся в ханстве русских преступников задерживает и выдает русскому начальству. Все невольники освобождаются на вечные времена. На Хиву налагается для покрытия расходов русской казны по ведению войны, вызванной ханом и его подданными, пеня (контрибуция. — А. Ш.) в размере 2 200 000 рублей, уплата которых рассрочена на двадцать лет.

    Одна часть земель, уступленных Хивою на правом берегу Аму-Дарьи, отошла непосредственно к России и на ней возведено Петро-Александровское укрепление, занятое русским гарнизоном. Другая часть переуступлена эмиру бухарскому» (56. Кн. вторая. С. 117–118).

    Хану пришлось освободить множество рабов, из которых только персов было не менее 40 тыс.

    Большие проблемы для русских создавало 175-тысячное племя йомутов, которое лишь номинально подчинялось хивинскому хану. Йомуты продолжали вести партизанскую войну, они отказывались освобождать рабов, предоставлять продовольствие русским войскам и, само собой, не собирались платить контрибуцию.

    Кауфман вспылил и 6 июля 1873 г. отдал предписание № 1167 генерал-майору Головачеву. Поскольку предписание послужило поводом к кампании в российской либеральной и западной прессе против Кауфмана, то стоит его привести полностью: «Дабы ближе следить за ходом сборов с иомудов, прошу Ваше превосходительство отправиться 7-го сего июля с отрядом в Хазават, где и расположить его на удобном месте. Если Ваше превосходительство усмотрите, что иомуды не занимаются сбором денег, а собираются дать войскам отпор, а может быть, откочевать, то я предлагаю Вам тотчас же двинуться в кочевья иомудов, расположенные по хазаватскому арыку и его разветвлениям, и предать эти кочевья иомудов и семьи их полному и совершенному разорению и истреблению, а имущества их, стада и прочее — конфискованию» (57. С. 269).

    Получив это предписание, Головачев назначил в состав карательного отряда 8 рот пехоты, 8 казачьих сотен, 10 орудий и 8 ракетных станков, всего около 3 тыс. солдат и казаков.

    С 9 июля в течение 10 дней русские войска перебили несколько тысяч туркмен-йомутов. Английские газетчики не упустили случая по сему поводу заклеймить русских «гуннами» и «варварами». И в советское время ряд историков резко отрицательно высказывался о действиях Кауфмана. Так, Н. А. Халфин писал: «Зверское истребление туркменов и разграбление их кочевий, по мнению царских властей, должно было оказать моральное воздействие на хивинское население, подорвав в нем какое-либо стремление к сопротивлению, но фактически это был акт неоправданной жестокости, не находящей никакого объяснения» (61. С. 268).

    Эмигрантский же историк А. А. Керсновский писал: «Кауфман предпринял карательную экспедицию на туркмен-йомудов и покорил их, положив в делах 14 и 15 июня свыше 2000 человек. В этом деле было уничтожено как раз то племя, что вырезало отряд Бековича» (21. Т. II. С. 292). (Нечего, мол, было проказничать во времена Петра Великого.)

    Объективно говоря, следует признать, что жестокие репрессии русского правительства касались только отдельных племен, промышлявших разбоем и до прихода русских. Всем же среднеазиатским ханствам Россия оставляла полную внутреннюю самостоятельность, требуя лишь признания своего протектората, уступки некоторых важных в стратегическом отношении областей и пунктов и прекращения работорговли.

    Так, кокандский хан Худояр не имел оснований быть недовольным русским правительством. Наоборот, он благоприятствовал русской торговле и соответственно имел хорошие «барыши». Русские власти такая ситуация вполне устраивала. Но в июле 1875 г. в Коканде начались волнения. Возглавил мятежников кипчак Абдуррахман-Автобачи — сын казненного ханом Худояром регента ханства Мусульман-Кула, фанатика, поклявшегося на гробе Магомета вести войну с «неверными». К Автобачи примкнули все недовольные русским присутствием в крае, все лишенные выгодных мест и влияния, а также все духовенство. Худоярхан бежал на русскую территорию, и восставшие провозгласили ханом старшего сына Худояра Наср-Эддина.

    В начале августа 1875 г. пятнадцатитысячное кокандское войско перешло русскую границу, вторглось в долину Ангрена и осадило город Ходжент.



    Генерал-губернатор Кауфман среагировал немедленно. Он собрал отряд из 16 рот пехоты, 8 сотен казаков, 20 орудий и 8 ракетных станков, который сосредоточился 19 августа близ Ходжента. Десятитысячное войско Автобачи к тому времени заняло кокандскую крепость Махрам.

    20 августа русский отряд выступил из Ходжента и к вечеру стал лагерем у селения Кастакоз. На следующий день отряд двинулся дальше, все время отражая стычки кокандской конницы. К вечеру отряд был уже в четырех верстах от Махрама и заночевал близ селения Каракчикум.

    Утром 22 августа русский отряд начал наступление и в тот же день овладел крепостью Махрам. Кокандцы бросились к Сырдарье, надеясь спастись вплавь, и сотнями гибли от винтовочного огня наших стрелков. Русские потеряли всего 5 человек убитыми и 8 ранеными.

    Оставив в Махраме небольшой гарнизон, Кауфман 26 августа выступил к столице ханства Коканду. 29 августа русские войска без единого выстрела заняли Коканд, а 5 сентября двинулись дальше и 8 сентября прибыли в Маргелан. Здесь для дальнейшего преследования отрядов Автобачи был сформирован летучий отряд под командованием генерал-майора Скобелева в составе шести казачьих сотен, двух рот пехоты, посаженных на арбы, конной восьмиорудийной батареи и ракетной команды. Отряд занял без боя Ош — самый восточный город ханства и рассеял скопища Автобачи, бежавшего в Узгент. 13 сентября летучий отряд возвратился в Маргелан. Таким образом, в течение трех недель Кауфман овладел всем ханством.

    22 сентября 1875 г. генерал-губернатор Кауфман заключил с ханом Наср-Эдцином договор, по которому последний признавал себя покорным слугой русского царя, обязывался выплачивать в виде дани ежегодно 500 тыс. рублей и уступал России все земли к северу от реки Нарын. Из этих земель, согласно приказу по Туркестанскому генерал-губернаторству от 16 октября 1875 г., был образован Наманганский отдел, начальником которого назначался отличившийся во время Кокандского похода генерал-майор Скобелев.

    После заключения мирного договора русский отряд выступил из Маргелана и 26 сентября прибыл в Наманган.

    Но вновь приобретенные земли еще не были окончательно покорены. Наср-Эддин, заключивший договор с Россией, не в состоянии был поддерживать спокойствие в крае. Абдуррахман-Автобачи, все еще находившийся на свободе, пользовался большим авторитетом у кокандцев. Он вновь поднял восстание, центром которого стал город Андижан. Автобачи удалось свергнуть Наср-Эддина и провозгласить ханом родственника Худояра Пулат-бека (Фулаш-бека).

    Для подавления восстания 28 сентября из Намангана был выслан отряд генерал-майора Троцкого в составе 5,5 рот, конной батареи, 3,5 казачьих сотен, всего 1400 человек, а также 4 ракетных станков. В Андижане скопилось около 70 тыс. восставших, не считая 15 тыс. кара-киргизов Пулат-бека, расположившихся вокруг города. Несмотря на такое численное превосходство противника, русскому отряду удалось 1 октября занять Андижан. Но недостаток сил не позволил Троцкому развить успех до полного разгрома восставших, как это было под Махрамом. Разрушив наполовину город, русский отряд в тот же день направился обратно в Наманган, куда прибыл 8 октября.

    В конце концов 15 января 1876 г. последовало Высочайшее разрешение «занять остальную часть Кокандского ханства, когда Кауфман признает это необходимым» (6. Т. XIII. С. 25).

    Тем временем Скобелев взял Андижан. У Скобелева было 9 рот пехоты, 7,5 сотен казаков, 12 орудий и ракетная батарея, всего 2800 человек. 8 января 1876 г. русский отряд штурмом овладел центральной частью города и высотой Гультюбе, где немедленно была установлена батарея. Потери русских ограничились двумя убитыми и семью ранеными (среди них один офицер). Потери же кокандцев были огромны, а сам Абдуррахман-Автобачи с большей частью своего воинства бежал в Ассаке.

    Затем произошло нечто странное. Чтобы не быть обвиненным в предвзятости, я процитирую «Военную энциклопедию»: «9 января войска не встречали уже сопротивления, но так как жители не являлись еще с изъявлением покорности, то вечером был возобновлен артиллерийский огонь, продолжавшийся до утра, а 10-го войска отряда были размещены в городе, который с этого времени уже нами не покидался» (6. Т. П. С. 544).

    Получается, что защитники города ушли, а мирные жители были расстреляны из орудий только за то, что тихо сидели по домам.

    Жители Ассаке, куда бежал Автобачи со своими сторонниками, быстро перешли на его сторону. Генерал Скобелев 18 января двинулся на Ассаке и, лично руководя артиллерийским огнем, уничтожил остатки кокандского войска. Это поражение наконец-то убедило Автобачи в бесполезности дальнейшего сопротивления, и 24 января он добровольно сдался русским. А 28 января русский летучий отряд захватил в горном кишлаке Учь-Курган и другого виновника волнений в крае — Пулат-бека. Абдуррахман-Автобачи сослали в Екатеринослав, а Пулат-бека повесили в Маргелане.

    Хан Наср-Эддин вернулся из России в успокоившийся Коканд и начал было уже принимать меры для утверждения своей власти, но тут Скобелев получил приказание от Кауфмана о присоединении Кокандского ханства к России. Во исполнение этого Скобелев быстро сосредоточил войска у Коканда и 7 февраля 1876 г. арестовал хана. Наср-Эддина сослали в Оренбург.

    19 февраля 1876 г. Александр II издал указ о том, чтобы вновь занятую область, составлявшую до 1875 г. Кокандское ханство, включить в границы Российской империи и образовать из нее Ферганскую область.

    Теперь только племя кара-киргизов оставалось непокоренным. В апреле 1876 г. генерал Скобелев занял Гульчу и разбил банды кара-киргизов у Янги-Арыка, а летом того же года предпринял экспедицию в долину Большого и Малого Алая. В результате этих действий кара-киргизы были вынуждены «изъявить покорность», и в их племени было учреждено принятое для кочевников управление.

    С присоединением Ферганской области территория Российской империи увеличилась на 1596 кв. миль с населением до 675 тыс. человек.

    К 1877 г. туркменские степи огромным клином вдавались в русские среднеазиатские владения, разделяя Закаспийский край и Туркестан и пересекая все русские караванные пути, поэтому сообщение между Красноводском и Ташкентом приходилось поддерживать через Оренбург.

    Среди многочисленных туркменских племен самым воинственным были текинцы. Племя занимало оазис Ахал-Теке, представлявший собой небольшую полосу плодородной земли длиной 240 верст и шириной не более 20 верст от подножия хребта Копет-дага, от селения Кизыл-арвата до селения Гяурса. Число оседлых текинцев (чомур) до разгрома их в 1881 г. определялось в 18 тыс. кибиток. Разгром Хивы произвел на текинцев сильное впечатление, и уже в 1876 г. они заговорили о своем подчинении персидскому шаху. Обстоятельство это вынудило русское правительство в 1877 г. послать экспедицию генерала Ломакина (9 рот пехоты, 2 казачьи сотни, 8 орудий, всего 1820 человек) для временного занятия Кизыл-арвата впредь до выяснения вопроса о дальнейших мерах к удержанию в спокойствии и покорности текинского племени.

    Наступление было произведено успешно, но текинцы отступили в глубь страны. Русский же отряд за недостатком продовольствия вынужден был вернуться.

    В следующем 1878 г. для упрочнения спокойствия в крае русские войска под командованием генерала Ломакина выступили из Чикишляра и заняли селение Чат, расположенное при слиянии рек Атрека и Сумбара. Тут русские выстроили крепость и оставили в ней небольшой гарнизон.

    Однако текинцы не смирились, а, наоборот, участили свои нападения. Их отряды стали появляться не только под Красноводском и вокруг Чата, но и на полуострове Мангышлак, а затем даже напали на Чикишляр. Поэтому весной 1879 г. было решено организовать в Чате отряд, достаточный для подчинения текинцев русской власти. По занятии оазиса Ахал-Теке планировалось приступить к занятию по Узбою (старому руслу Амударьи), устроив здесь укрепления в селении Игды или в другом пункте, для обеспечения красноводско-хивинской караванной дороги.

    В экспедиционный отряд назначалось 16 с четвертью батальонов, имевших штаты мирного времени по 450 человек, всего 7310 человек, 18 казачьих сотен и два эскадрона кавалерии (2900 человек) и 34 орудия (400 человек). Из этих войск собственно действующий отряд составлял 4 тыс. пехоты, 2 тыс. кавалерии и 16 орудий, остальные предназначались для обеспечения сообщений действующего отряда с базой. Начальником экспедиции был назначен генерал-адъютант И. Д. Лазарев.

    Предварительные расчеты по сбору перевозочных средств не оправдались, и поэтому отряд был сокращен в соответствии с грузом, который могли поднять 6700 верблюдов, т. е. до восьми с четвертью батальонов пехоты, десяти эскадронов и сотен и 16 орудий с артиллерийским парком (по 80 патронов на винтовку и половина комплекта снарядов на орудие).

    17 июня 1879 г. русский авангард занял Дуз-омул, а затем Каракала, чтобы воспрепятствовать текинцам отвести воду из реки Сумбара.

    В 1878 г. текинцы приступили к строительству мощной крепости на холме Денгиль-тепе, который русские называли Геок-тепе. К ней и двинулись русские войска. По дороге 14 августа генерал И. Д. Лазарев умер от жары, и командование принял генерал Ломакин. Любопытный факт: при погребении Лазарева у пушки, производившей салют, вдруг рассыпались колеса, что было растолковано как дурное предзнаменование, хотя ничего сверхъестественного в этом не было — в такую жару и сухость подобные аварии с деревянными лафетами и колесами случались часто.

    21 августа русские войска, назначенные для движения к Геок-тепе (6 с четвертью батальонов, 6 сотен, 2 эскадрона, 6 ракетных станков и 12 орудий), сосредоточились в Бендесене и отсюда двинулись к Бами по дороге через Бендесенский перевал, лишь частично разведанный авангардным отрядом. Остальные войска (10 рот, 2 сотни, 4 орудия и 2 ракетных станка) остались у Ходжа-кала и Бендесена для обеспечения коммуникаций между Дуз-олумом и Бендесеном.

    28 августа 1879 г. русские войска подошли к недостроенной текинской крепости Геок-тепе. В тот же день после короткой артподготовки, произведенной из восьми полевых пушек, русские войска пошли на штурм крепости. Однако текинцы не только отбили штурм, но и контратаковали русских. Из 3024 человек, участвовавших в бою, потери русских составили 453 человека, а текинцев, согласно донесению Ломакина, 2000 человек, но на самом деле эта цифра сильно преувеличена генералом.

    Утром 29 августа русские войска начали отход. После поражения Ломакина престиж России в Средней Азии сильно пошатнулся. Британская пресса ликовала. Ей представился хороший повод сгладить у англичан чувство горечи за разгром под Майвандом.

    Новый поход на Геок-тепе был запланирован на 1880 г. Командовать войсками Александр II назначил 37-летнего генерал-лейтенанта Михаила Дмитриевича Скобелева — героя Плевны и Шейнова.

    Скобелев решил воевать так же, как воевали генерал Суворов и генерал Бонапарт, успехи которых в значительной мере были обусловлены полной независимостью командующего от вмешательства начальников, а в особенности — от политиканов и дипломатов. Даже деспотичный Павел I был вынужден сказать Суворову: «Воюй, как умеешь!» А Директория несколько раз пыталась отстранить генерала Бонапарта от командования в Италии за полное игнорирование ее распоряжений.

    Генерал-лейтенант Скобелев фактически поставил ультиматум начальнику Генштаба[31] Н. Н. Обручеву: «Успех может быть лишь результатом полного фактического доверия к избранному лицу. Нельзя ставить начальника в положение, затрудняющее развитие в нем всех его энергий, всех его способностей» (6. Т. III. С. 285).

    Военному ведомству пришлось уступить. Чисто формально Скобелев был подчинен командующему Кавказской армией, но никаких указаний из Тифлиса (из-за моря, из-за гор) к нему не поступало.

    Первым делом Скобелев взялся за организацию коммуникаций. Все снабжение русских войск велось только через Каспий, и Скобелев заставил Морское ведомство назначить на Каспий «начальником морской части» капитана 2 ранга Степана Осиповича Макарова. Чин был слишком мал для такой должности, но это был тот самый Макаров, минные катера которого наводили ужас на турок в 1877–1878 гг.

    1 мая 1880 г. Макаров прибыл на Каспий, а 23 мая Скобелев издал приказ: «Начальнику морской части вменяется в обязанность наблюдать за всеми морскими средствами, как назначенными в мое распоряжение от Морского министерства, так и наемными. Все распоряжения о работах и посылке судов делаются через флигель-адъютанта Макарова» (50. С. 86).

    Макаров привлек к военным перевозкам не только все суда Каспийской флотилии, но и мобилизовал все пароходы формально частного, но дотированного и управляемого Морским ведомством общества «Кавказ и Меркурий». Кроме того, было зафрахтовано свыше 100 частных парусных шхун.

    Для движения по пустыне по приказу Скобелева со всей Средней Азии согнали до 20 тыс. верблюдов. Одновременно была начата подготовка к строительству Закаспийской железной дороги, т. е. сразу за войсками должны были идти железнодорожные строители.

    По приказу Скобелева войска должны были широко использовать как электрический телеграф, так и солнечный телеграф-гелиограф. Туземцы были оповещены, что попытка вывода из строя телеграфных линий «не будет наказываться иначе, как смертью». Точно так же наказывались кражи патронов, которыми начали было заниматься туркмены-верблюдовожатые.

    При подготовке похода генерал Скобелев не забывал ни о спорте, ни о проститутках. На полях доклада санитарного врача он написал: «Прошу сделать распоряжение теперь же, в счет экстраординарной суммы, выписать скорее игры для солдат по числу укреплений на обеих коммуникационных линиях и в оазисе. Полезными играми я признаю игру в мяч, причем необходимы мячи различных размеров, прочные и красивые. Кегли можно устроить почти везде на месте, и надо выписать лишь несколько деревянных или костяных шаров… У нас солдат молодой…

    Вопрос о публичных женщинах является очень важным. Необходимо иметь прачек и вообще практиканток в тыловых укреплениях для солдат. А для этого нужно их достаточное количество. Буду ожидать доклада начальника штаба» (12. С. 120). На вербовку «практиканток» было затрачено 3 тыс. рублей.

    Для участия в экспедиции было выделено по три батальона от полков 1-й бригады 19-й пехотной дивизии и по одному батальону от Ширванского, Дагестанского и Апшеронского полков. Конница состояла из двух эскадронов 15-го Тверского драгунского полка и двух сотен Таманского конного полка. Общая численность пехоты и конницы не превышала 8 тыс. человек.

    Из артиллерийских подразделений в походе участвовали 3-я и 4-я батареи 19-й артиллерийской бригады, 4-я батарея 20-й артиллерийской бригады, 1-я и 6-я батареи 21-й артиллерийской бригады. Все они были вооружены стальными легкими полевыми пушками обр. 1877 г.[32] (по 8 пушек в батарее). Кроме того, из имущества Закаспийских укреплений Скобелеву было выделено 16 (а по другим данным 10) 1/2-пудовых (152-мм) гладких мортир обр. 1838 г. и двадцать медных 4– и 9-фунтовых пушек обр. 1867 г. Сверх этого, капитан 2 ранга Макаров из запасов Каспийской флотилии выделил 5 картечниц и прислугу к ним (28 матросов). Картечницы представляли собой установки из 6 или 10 стволов, стрелявших винтовочными патронами. Эти установки имели большой пушечный лафет. Достоинством картечниц была высокая скорострельность — до 300 выстрелов в минуту, недостатком — большие весогабаритные характеристики и малая дальность стрельбы (до 1200 м). Прислуга картечниц становилась хорошей мишенью для пехоты противника, вооруженной современными винтовками. Поэтому в 1876 г. картечницы были сняты с вооружения русской армии, но в Азии они оставались вполне современным оружием и наводили ужас на «халатников».

    24 ноября 1880 г. в поход на Геок-тепе выступил авангард русских войск. 21 декабря наши войска подошли к крепости.

    Крепость Геок-тепе представляла собой неправильный четырехугольник, обнесенный стеной со сторонами: северная — 870 м, южная — 512 м, восточная — 1536 м и западная — 1440 м. Стена состояла из земляной насыпи высотой более 4 м, шириной в основании более 10 м, а наверху 6,5–8,5 м.

    В крепости засело 30 тыс. воинов-текинцев, из них около 10 тыс. конницы. Но ружей у них было всего 5 тыс., из них всего около 600 винтовок. Артиллерия крепости состояла из одной 6-фунтовой пушки на колесном лафете и двух древних чугунных пушек на крепостных стенах.



    Блокировать крепость Скобелеву не удалось. Дореволюционные и некоторые современные историки утверждают, что с небольшими силами (до 7 тыс. человек) блокировать крепость было невозможно. Это утверждение явно не выдерживает критики: для блокады неправильного четырехугольника максимальным размером 1500–900 м хватило бы и половины. Просто русские боялись внезапного нападения туземцев и занимали компактные позиции, без плотного обложения всей крепости. Поэтому в Геок-тепе чуть ли не ежедневно приходили подкрепления и подвозилось продовольствие.

    Поздно вечером 28 декабря около 4 тыс. текинцев, вооруженных только холодным оружием, внезапно пошли на вылазку и захватили в траншеях 8 русских орудий. Русские подтянули свежие силы и под командованием полковника Куропаткина (будущего «маньчжурского героя») выбили «халатников» их траншей. Однако текинцам удалось увезти в крепость орудия с двумя зарядными ящиками и знамя Апшеронского полка. Русские потеряли убитыми 5 офицеров и 91 нижний чин, а ранеными одного офицера и 30 нижних чинов.

    30 декабря текинцы вновь напали на русских, но на сей раз не на правый, а на левый фланг. Они убили и ранили 150 русских и увезли еще одну пушку. Текинцы взяли в плен бомбардира Агафона Никитина и потребовали, чтобы он научил их обращаться с орудиями. Несмотря на пытки, он отказался и был убит. Текинцам так и не удалось научиться пользоваться дистанционной трубкой, и стрельба из трофейных орудий была малоэффективна.

    Между тем русская артиллерия постепенно разрушала крепость. Причем 1/2-пудовые гладкие мортиры обр. 1838 г. действовали куда эффективнее, чем нарезные пушки обр. 1867 г. и 1877 г.

    6 января 1881 г. саперы начали рыть подземный ход в крепость («минную галерею»). В 11 ч 20 мин 12 января под стеной крепости был взорван мощный фугас. В пролом кинулась пехота. Вскоре текинцы начали уходить за крепость, поскольку крепость была обложена только с двух сторон. Вслед за отступавшими генерал Скобелев послал казаков и драгун, которые преследовали текинцев верст пятнадцать, на ходу расстреливая их из винтовок и рубя шашками. Часть женщин и детей были пойманы и возвращены в Геок-тепе.

    В ходе штурма русские потеряли убитыми 4 офицеров и 55 нижних чинов, ранеными и контужеными 30 офицеров и 309 нижних чинов. Оценочные потери текинцев — 6–8 тыс. человек. В ходе боя 12 января русские артиллеристы выпустили 5864 снаряда и 224 ракеты.

    Через три дня после взятия Геок-тепе Скобелев разослал воззвание к туркменам: «Объявляю всему ахалтекинскому населению, что силою войск великого моего государя крепость ваша Геок-тепе взята и защитники ее перебиты… Войска могущественного Белого царя пришли сюда не разорять жителей Ахалтекинского оазиса, а, напротив, усмирить и водворить в них полное спокойствие с пожеланием добра и богатства» (29. С. 178–179).

    И население Ахалтекинского оазиса смирилось. Сердар Тыкма и старейшины присягнули на верность Белому царю и приняли подданство России. К Александру II отправилась депутация текинцев, милостиво принятая им. «Текинцы такие молодцы, — отзывался о текинцах генерал Скобелев, — что свести несколько сотен такой кавалерии под Вену — не последнее дело» (23. Т. II. С. 301).

    В феврале 1881 г. русские войска заняли Ашхабадский округ, на том кампания и закончилась. Российская империя увеличилась на 28 тыс. кв. верст.

    В 1882 г. начальником Закаспийской области был назначен генерал-лейтенант А. В. Комаров. Он обратил особое внимание на город Мерв — «гнездо разбоя и разрушения, тормозившее развитие чуть ли не всей Средней Азии» (6. Т. XIII. С. 64), и в конце 1883 г. отправил туда штабс-ротмистра Алиханова и текинца майора Махмут-Кули-хана с предложением мервцам принять русское подданство. Поручение это было выполнено блестяще, и уже 25 января 1884 г. депутация мервцев прибыла в Ашхабад и поднесла Комарову прошение на имя императора о принятии города Мерва в русское подданство. Высочайшее согласие вскоре было получено, и мервцы присягнули на верность русскому царю.

    Любое продвижение русских войск в Среднюю Азию вызывало истерику в Лондоне и взрыв эмоций в продажной прессе — «русские идут в Индию!» Понятно, что эта пропаганда была рассчитана на британского обывателя, дабы он охотнее поддерживал военные расходы и авантюры своего правительства. Но побочным эффектом этих кампаний стало то, что индусы действительно поверили, что русские могут прийти и освободить их от англичан. В 80-х гг. XIX в. в Индии побывал известный востоковед, исследователь буддизма И. П. Минаев. В своем путевом дневнике, опубликованном только через 75 лет, он не без иронии писал: «Англичане так много и давно толковали о возможности русского нашествия, что индийцы поверили им» (52. С. 265).

    В итоге в Ташкент потянулись «просители». Так, в начале 1860-х гг. прибыло посольство магараджи Кашмира Рамбир Синга. Его принял военный губернатор Черняев. Посланцы Синга заявили, что народ «ждет русских». Черняев был вынужден ответить, что «русское правительство не ищет завоеваний, а только распространения и утверждения торговли, выгодной для всех народов, с которыми оно желает жить в мире и согласии» (52. С. 275).

    Затем в Ташкент явился посланец от магараджи княжества Индур. Он представил чистый лист бумаги русским офицерам. Когда листок подогрели на огне, на нем проступили буквы. Магараджа Индура Мухамед-Галихан обращался к русскому императору: «Услыхав о геройских подвигах ваших, я очень обрадовался, радость моя так велика, что если бы я желал всю выразить ее, то недостало бы и бумаги». Послание это было составлено от имени союза княжеств Индур, Хайдарабад, Биканер, Джодхпур и Джайпур. Заканчивалось оно словами: «Когда начнутся у вас с англичанами военные действия, то я им буду сильно вредить и в течение одного месяца всех их выгоню из Индии» (52. С. 276).

    За этим посольством последовал целый ряд других. Вскоре в Ташкент прибыла новая миссия от магараджи Кашмира во главе с Баба Карам Паркаасом. А в 1879 г. начальник Зеравшанского округа принял семидесятилетнего гуру Чаран Сингха. В переплете книги ведийских гимнов старец пронес тонкий листок голубой бумаги. Это было письмо, написанное на пенджаби, без подписи и без даты, адресованное туркестанскому генерал-губернатору. К нему обращался с призывом о помощи «верховный жрец и главный начальник племени сикхов в Индии» Баба Рам Сингх.

    Антибританские настроения в Индии были нераздельно связаны с надеждами на приход русских и на помощь России. В 1887 г. магараджи Пенджаба, лишенный англичанами престола и сосланный в Лондон, писал в Петербург, что он «уполномочен от большей части государей Индии прибыть в Россию и просить императорское правительство взять их дело в свои руки. Эти государи в совокупности располагают войском в триста тысяч человек и готовы к восстанию, как только императорское правительство приняло бы решение двинуться на Британскую империю в Индостане» (52. С. 277).

    Чтобы создать проблемы русским в Средней Азии британское правительство с начала 80-х гг. XIX в. предпринимало попытки втянуть в конфликт с Россией афганского эмира.

    В 1883 г. эмир Абдуррахман-хан, подстрекаемый англичанами, занял Пендинский оазис на реке Муртабе. Хан уже забыл о гостеприимстве русских в бытность его в Самарканде, русские берданки и русские деньги.

    Британский генерал Лемсден с отрядом из 1500 солдат проследовал из Индии в Герат, а затем часть англичан прошла через Гератские горы и заняла городок Гульлен (Гульран) в 60 верстах от нынешнего города Кушка.

    Одновременно афганские войска захватили стратегически важный пункт Акрабат — узел горных дорог. Акрабат был населен туркменами, и сейчас он находится на территории Туркменистана.

    Афганские войска заняли пост Таш-Кепри на реке Кушке, там, где сейчас находится город Кушка. Терпению генерала Комарова наступил предел, и он сформировал специальный Мургабский отряд для оказания отпора захватчикам. В отряде было 8 рот пехоты, 3 сотни казаков, сотня конных туркмен, саперная команда — всего около 1800 человек и 4 горные пушки.

    К 8 марта 1885 г. Мургабский отряд перешел в Аймак-Джаар, 12 марта подошел к урочищу Круш-Душан, а на следующий день подошел к Каш-Кепри и остановился у русского передового поста из 30 милиционеров на бугре Кизиль-тепе. В двух — четырех верстах от русского отряда находились позиции афганцев под командованием Наиб-Салара, у которого были 2,5 тыс. конников и полторы тысячи пехоты при восьми пушках.

    Комаров попытался договориться с афганцами и британским офицером капитаном Иетта. Как доносил Комаров, афганцы становились все более и более дерзкими, считая, очевидно, начатые с ними переговоры за проявление слабости. Они не только укрепили свои позиции, но и охватили постами расположение русского отряда и даже подъезжали близко к биваку. Чтобы покончить с этим, Комаров послал Наиб-Салару ультиматум и частное письмо, советуя не доводить дело до вооруженного столкновения.

    18 марта 1885 г. в 5 часов утра русские части двинулись на афганцев. Они подошли на пятьсот шагов к неприятелю и остановились. Первыми открыли огонь афганцы. С воплями «Алла» в атаку пошла конница. Русские встретили их интенсивным ружейным и артиллерийским огнем, а затем перешли в контратаку. Как позже написал в своей автобиографии Абдуррахман-хан, едва начался бой «английские офицеры сейчас же бежали в Герат, совместно со всеми своими войсками и свитой» (1. Т. I. С. 326–327). За ними кинулись бежать и афганцы. Генерал Комаров не желал ссориться с эмиром и запретил коннице преследовать бегущих афганцев. Поэтому те отделались сравнительно легко — около 500 человек были убиты и 24 взяты в плен. Число раненых неизвестно, но, во всяком случае, их было много. Ранен был и сам Наиб-Салар.

    Среди трофеев русских были все 8 афганских пушек и 70 верблюдов. Потери русских составили убитыми 9 человек (1 офицер и 8 нижних чинов) и 35 человек ранеными и контужеными (5 офицеров и 30 нижних чинов). Генерал Комаров за победу на Кушке был награжден Александром III золотой шпагой с бриллиантами. Кстати, этот бой официально считался единственным сражением в царствование «царя-миротворца».

    На следующий день после победы, 19 марта 1885 г., к Комарову явилась депутация от независимых пендинских сарыков и эрсаринцев с просьбой принять их в подданство России. В результате из земель, очищенных от афганцев, был учрежден Пендинский округ.

    После сражения на Кушке Россия и Англия вновь оказались на грани войны.

    Английское правительство требовало, чтобы при предстоявшем разграничении Россия предоставила Афганистану Пендже и некоторые другие туркменские территории. Русское правительство отказалось выполнить эти требования, ссылаясь на то, что земли эти населены туркменами и никогда не принадлежали Афганистану.

    В конце концов в Лондоне 29 августа (10 сентября) 1885 г. русский посол Георг фон Стааль и британский статс-секретарь по иностранным делам Робер Сесил лорд Солсбери подписали соглашение о разграничении афганских владений от Ходжа-Салеха до Герируда. По условиям этого соглашения Афганистан безоговорочно включался в зону интересов Англии. В состав Афганистана Россия соглашалась включить и ранее независимый Бадахшан, а также связанный с Бадахшаном округ Вахан. Граница русской и английской сфер интересов устанавливалась по реке Амударье так, что к северо-западу от Амударьи располагалась русская зона, а к востоку, юго-востоку и югу — английская зона.

    Более подробное разграничение земель вошло в русско-английский протокол от 10 (22) июля 1887 г., подписанный в Петербурге директором Азиатского департамента И. А. Зиновьевым и полковником Уэстом Риджуэем.

    В этих соглашениях Россия сделала большую уступку Англии: был зафиксирован ее протекторат над Афганистаном. Напомню, что в январе 1873 г. князь Горчаков и английский премьер Уильям Гладстон договорились считать Афганистан «нейтральной зоной». Мало того, спорные земли в районе Амударьи, населенные туркменами, отходили к Афганистану. К 1970 г. этих туркмен насчитывалось около трехсот тысяч человек, и они составляли 2 % от населения Афганистана.

    Соглашения 1885 и 1887 гг. лишь временно и ненамного сгладили конфликт между Англией и Россией в Средней Азии. Англичане тянули железные дороги на север Индии. Несколько раз они собирались их строить даже на территории Афганистана, но так до сих пор (на 2002 г.) и не построили.

    В свою очередь Россия также начала интенсивно строить железные дороги в Средней Азии. Так, строительство Закаспийской железной дороги было начато с прибытием в Красноводск Скобелева. К 4 октября 1880 г. железнодорожный путь был уложен от Красноводска до Мулла-кары, на протяжении 22,5 верст, а к началу января 1881 г. — уже до 115-й версты. В 1885 г. железная дорога достигла Ашхабада, в 1886 г. — Чарджоу, а в 1888 г. — Самарканда.

    Российские железные дороги были протянуты и к главным портам Каспийского моря. В 1883 г. вошла в строй линия Поти — Баку, а в мае 1894 г. Ростов-на-Дону был соединен с Петровском.

    В 1885 г. принято решение о создании Амударьинской флотилии, просуществовавшей до 1917 г. Первые два больших парохода — «Царь» и «Царица» — водоизмещением 165 т были построены в 1887 г. в Петербурге и в разобранном виде доставлены на Амударью. Навигацию они начали в 1888 г. В 1895–1901 гг. были введены в строй еще 4 парохода, 2 паровых катера и 9 барж. Любопытно, что с самого начала все пароходы флотилии работали на нефти. Это была первая русская флотилия, переведенная на жидкое топливо. К примеру, на Черноморском флоте к 1905 г. на нефть, да и то частично, был переведен только один корабль (броненосец «Ростислав»).

    Кушка — самая южная точка Российской империи — стала важным опорным пунктом для борьбы с Англией. Кушка была превращена в крепость. 30 мая 1893 г. там сформировали отдельную крепостную артиллерийскую роту, а к 1 февраля 1902 г. там было уже три крепостных артиллерийских роты. К этому времени вооружение крепости состояло из двадцати шести легких полевых пушек обр. 1877 г., десяти 6-дюймовых (152-мм) полевых мортир и шестнадцати 1/2-пудовых (152-мм) гладких мортир обр. 1838 г. Вооружение это не шло ни в какое сравнение с западными крепостями России, такими как Ивангород или Брест, но крепостной артиллерии Кушки хватало против всей артиллерии Афганистана.

    В Кушке было сосредоточено и отделение осадного артиллерийского парка в составе шестнадцати 6-дюймовых (152-мм) осадных пушек в 120 пудов, шестнадцати легких полевых пушек обр. 1877 г., четырех 8-дюймовых (203-мм) полевых легких мортир и шестнадцати 1/2-пудовых гладких мортир. На случай войны с Афганистаном нужды в тяжелых 6-дюймовых пушках и 8-дюймовых мортирах не было. Эти орудия предназначались для индийских крепостей.

    В 1900 г. Кушка через Мерв была соединена с Закаспийской железной дорогой, а в 1906 г. вступила в строй стратегическая железная дорога Оренбург — Ташкент (1852 км). До Оренбурга железная дорога была доведена еще в 1877 г. Таким образом, Россия гораздо проще и быстрее могла перебросить в Афганистан и Северную Индию личный состав и артиллерию, нежели Англия из своей метрополии.

    Глава 11. Спор о «крыше Мира»

    Демаркация западного участка северной границы Афганистана была закончена русско-английским соглашением, подписанным 10 (22) июля 1887 г. в Петербурге. Но восточный участок северной границы Афганистана был по-прежнему не определен. Тут Афганистан граничил с Памиром, который окружавшие его племена именовали «крышей Мира». Разумеется, граница была условной, и никто никогда не занимался ее демаркацией.

    Высокогорный район Памира с его суровым климатом сам по себе никогда не интересовал завоевателей. В долинах Памира проживало около 2,5 тыс таджиков и около 18 тыс. кара-киргизов. И те и другие были мусульманами, но таджики относились к шиитам, а киргизы — к суннитам.

    К концу XIX в. Памир приобретает важное стратегическое значение, поскольку через его перевалы можно было попасть в Кашгарию, Афганистан и Индию.

    Впервые русские генералы подняли вопрос о присоединении Памира в 1876 г. после окончательного покорения Кокандского ханства, в число владений которого формально входил и Памир. Однако в связи с началом русско-турецкой войны решение этой проблемы было отложено.

    С начала 80-х гг. XIX в. англичане под видом научных экспедиций стали посылать на Памир своих эмиссаров и разведчиков. В свою очередь Военное ведомство в 1888 г. отправило туда экспедицию под командованием капитана Громбчевского. Примеру англичан последовали и китайцы, выставив свои посты в долинах озер Рангкуль и Яшилькуль. Но вскоре туда прибыли войска афганского эмира, оттеснившие китайцев к Рангкулю. В 1890 г. в Кашгар из Индии прибыла английская миссия, официально для учреждения в этом городе консульства, а неофициально для переговоров с китайскими властями о разделе Памира.

    Русское правительство не могло допустить, чтобы этот стратегический район был поделен между Англией и Китаем, и приняло решение немедленно занять Памир. Для этого в Маргилане был сформирован специальный отряд, состоявший из охотников (добровольцев) из 2-го, 7-го, 15-го, 16-го и 18-го Туркменских линейных батальонов и 24 казаков из 6-го Оренбургского полка. Всего в отряде было 8 офицеров и 114 рядовых под командованием полковника Ионова.

    Ионову было приказано прекратить «хозяйничанье» китайцев и афганцев на Памире, указать на его принадлежность России, по возможности избегать столкновений и производить геодезические съемки. Преодолев с огромными трудностями перевал Тенгиз-Бай (в Алайском хребте), отряд двинулся правым берегом реки Кызыл-Суу и перешел ее вброд напротив урочища Бордаба. Отсюда 10 июля 1890 г. отряд выступил через перевал Кызыл-Арт и 12 июля был на реке Музкол. Здесь отряд разделился: казаки с полковником Ионовым пошли на перевал Уз-Бель и озеро Рангкуль, а пехота с вьюками пошла на перевал Акбайтал. Затем пехота по реке Акбайтал вышла в долину реки Оксу, а оттуда в долину реки Аличур, где и остановилась, охотясь и производя рекогносцировки, пока Ионов с казаками объезжал районы, принадлежавшие к Гиндукушу.

    От озера Рангкуль Ионов отправился по реке Оксу (Мургаб) к Ак-Ташу, затем 21 июля через перевал Беик вышел в долину реки Карачукура, поднялся по реке на перевал Вахджир и к 25 июля достиг Базаи-Гумбеза. У перевала Беик русские арестовали английского лейтенанта Девинсона и отправили его под конвоем в Маргелан. А у Базаи-Гумбеза был арестован английский капитан Юнгхесбенд, с него Ионов взял письменное обязательство покинуть Памир и более здесь не появляться.

    После этого Ионов с казаками через перевал, названный его именем, перешел на южную сторону Гиндукуша и через перевал Болрогиль вернулся обратно в долину реки Вахандарьи к селению Сархад. Отсюда Ионов направился в долину реки Памир и 11 августа, выйдя через перевал Хзаргош в долину реки Аличур, соединился с пехотой у озера Яшилькуль, откуда и двинулся в обратный путь, в город Ош.

    Отряд во время своего движения убедился, что население колеблется относительно своего подданства, и поэтому действовал тут как на территории, бесспорно принадлежавшей России, — расставлял пограничные знаки, утверждал беков и т. д. Но после ухода русского отряда китайцы и афганцы опять начали хозяйничать в долинах рек Оксу и Аличур, что вынудило туркестанскую администрацию опять отправить в 1892 г. на Памир отряд под началом полковника Ионова.

    Отряд был значительно увеличен. В его составе имелись четыре пехотные роты добровольцев, три сотни казаков из 6-го Оренбургского полка, двухорудийный взвод Туркестанской конно-горной батареи и команда саперов.

    2 июня 1892 г. отряд Ионова выступил из Маргилана и 17 июня прибыл к озеру Рангкуль, где находился китайский отряд, бежавший при приближении русских войск. 27 июня отряд встал биваком на берегу реки Оксу (Мургаб) около слияния ее с рекой Акбайтал вблизи урочища Шаджан. Здесь Ионов получил сведения о нахождении афганского поста у впадения реки Аличур в озеро Яшилькуль и о готовящемся нападении китайской конницы на русский отряд в случае его продвижения к озеру.

    Ионов решил действовать, он сам выступил против афганцев, а капитана Скерского выслал против китайцев.

    Скерский выбил китайцев из укрепления Ак-Таш в верховьях реки Оксу, а Ионов, после рукопашной схватки 12 июля, уничтожил афганский пост у Сума-Таша около озера Яшилькуль в долине реки Аличур.

    25 июля Ионов двинулся в обратный путь на Оксу (Мургаб). Здесь, на месте прежнего бивака, он заложил укрепление и выслал капитана Скерского с полусотней казаков для рекогносцировки отдаленных районов Памира, где снова появились китайцы.

    25 августа Ионов отправился обратно в Фергану, оставив в новом укреплении Шаджанский отряд (160 человек пехоты и 40 казаков) капитана Кузнецова. Кузнецов успокоил китайцев относительно неприкосновенности их территории и наладил с ними дружеские отношения.

    Зима 1892 г. прошла спокойно. Весной 1893 г. афганцы начали стягивать войска к границам Бухары и производить рекогносцировки в Шигнане и Рушане, собирая с местного населения незаконную подать. Для прекращения произвола афганцев в этот район был послан штабс-капитан Ванновский с двумя офицерами и десятью нижними чинами, при появлении которых афганцы бежали.

    В начале 1894 г. на Памир были отправлены подкрепления снова под командой полковника Ионова. В мае 1894 г. Ионов получил сведения о появлении вооруженных афганцев в Шигнане и Рушане и немедленно отправил туда два отряда: подполковника Юденича — по реке Гунт и капитана Скерского — по реке Шахдаре, до впадения обеих рек в Пяндж. В ту же сторону был выслан казачий разъезд капитана Александровича.

    Шахдаринский отряд (12 человек пехоты, 20 казаков, 2 орудия) 22 июля прибыл к границе Шигнана, где был радостно принят местным населением во главе с сыном правителя, присоединившимся к отряду. Однако, подойдя к крепости Рош-Кала 28 июля, отряд был встречен огнем. 31 июля Скерский направил к крепости два отряда, и афганцы покинули Рош-Кала и отошли на 12 верст от бивака русских.

    К афганцам подошло подкрепление, но и к отряду Скерского прибыла команда капитана Эттингена, у которого было 60 пехотинцев, 12 казаков и пара пусковых станков с 32 осколочно-фугасными ракетами.

    С 4 по 8 августа 1892 г. афганцы несколько раз пытались атаковать русских, но каждый раз, попадая под их огонь, они отступали. 9 августа афганцы скрытно ушли и через десять дней уже были в пределах владений своего эмира.

    Наряду со смелыми действиями русских пехотинцев и казаков следует отметить и блестящую работу расчетов горных орудий и ракетных команд. Чего стоит только переход конно-горной батареи через перевал Акбайтал на высоте 4593 м над уровнем моря. Сейчас далеко не каждый альпинист может похвастаться покорением таких высот, а тут простые солдаты без всякого снаряжения тащили на себе и коней, и пушки.

    К концу 1892 г. Памир был окончательно очищен от китайцев и афганцев. Успешные операции русских войск заставили британское правительство вступить в переговоры с Россией.

    27 февраля (11 марта) 1895 г. в Лондоне посол России Георг фон Стааль и министр иностранных дел Великобритании лорд Кимберли обменялись нотами по вопросу ограничения подвластных им территорий в Средней Азии. В историю дипломатии этот обмен нотами вошел как «Третье русско-английское соглашение по Средней Азии». (Первое состоялось в 1872–1873 гг., а второе в 1885–1887 гг.)

    Условия «третьего» соглашения включали:

    1. Соглашение определяло восточный (бухарский) участок северной границы Афганистана.

    2. Сферы влияния России и Англии на восток от озера Зоркуль разделялись пограничной чертой, которая шла от точки на восточной оконечности озера Зоркуль по гребню горной цепи до перевала Орта-Бель, а оттуда далее на восток, примерно чуть южнее параллели озера Зоркуль, затем пограничная черта поворачивала к пункту Кызыл-Рабат, лежащему на реке Оксу, а оттуда далее на восток до смыкания с китайской границей.

    3. Река Пяндж становилась пограничной рекой между Афганистаном и Бухарой, между сферой английских и российских интересов. Афганистану отошли бухарские владения к югу от Амударьи, на левом берегу реки Пяндж (округ Дарваз), а к Бухаре присоединились таджикские округа Рушан и Шигнан, а также часть Вахана, лежащая на правом берегу Пянджа.

    4. Остальная часть Вахана, лежавшая выше впадения реки Памир в реку Пяндж, так называемая Вахандарья, осталась за Афганистаном. Тем самым Россия отделилась узкой полоской афганских владений от Гиндукуша, сохранявшегося, безусловно, в сфере владений Великобритании.

    5. Эта территория между Гиндукушем и русско-афганской границей, хотя и входила в сферу влияния английских интересов, не была присоединена к владениям Британии, а осталась афганской, и на ней не разрешалось возводить ни военных постов, ни укреплений.

    6. Установленная соглашением пограничная черта должна быть демаркирована Смешанной русско-английской комиссией погранично-технического характера с участием представителя эмира Афганистана.

    7. Обе стороны обязались не вмешиваться в политические дела сферы другой стороны: т. е. Россия — к югу от разграничительной линии, а Англия — к северу от разграничительной линии.

    Демаркация границы на местности была проведена в июле 1895 г. Пограничный столб № 1 установили на восточном берегу озера Зоркуль.

    Таким образом, часть Памира отошла к Афганистану, часть — к России, а часть — к Бухарскому эмирату. Однако власть бухарского эмира в своей части владений была фиктивной. Фактически и русский, и бухарский Памир находились в ведении начальника памирского отряда, пользовавшегося по отношению к населению правами начальника уезда и подчиненного по исполнению своих административных обязанностей военному губернатору Ферганской области.

    Русский отряд на Памире состоял до 1917 г. из нескольких сотен пехотинцев и нескольких десятков казаков, взятых из состава частей Туркестанского военного округа. Из-за суровых климатических условий личный состав отряда ежегодно менялся. Первоначально штаб-квартирой отряда служил Памирский пост на реке Мургаб, а затем — урочище Хорог, расположенное при впадении реки Гунта в Пяндж.

    Таким образом, в 1895 г. была окончательно установлена южная граница России, которая позже стала границей СССР и просуществовала до 1991 г.

    Глава 12. Милые родственники

    Это самая маленькая глава в монографии как бы противостоит всем остальным главам. Дело в том, что враждовавшие монархи приходились друг другу близкими родственниками.

    В Англии с начала XVIII в. и до нашего времени царствует Ганноверская династия.[33] Как писал У. М. Теккерей: «Династией ганноверских монархов на нашем престоле мы, британцы, обязаны удачному браку, заключенному первым ганноверским курфюрстом Эрнстом Августом. Спустя девять лет после того, как Карл Стюарт лишился головы, его племянница София, из многочисленного рода другого свергнутого монарха — злосчастного курфюрста Пфальцского, стала супругой Эрнста Августа и принесла ему по бедности в приданое наследственное право на все три британские короны».[34]

    Племянница короля Карла I София, о которой пишет Теккерей, родилась в 1630 г. Ее родителями были сестра Карла I Елизавета и курфюрст Пфальцский Фридрих V. Увы, ни София, ни ее муж Эрнст не стали британскими монархами. На престоле до самой своей смерти в 1714 г. была королева Анна, внучка Карла I (1600–1649) и дочь короля Якова II (1633–1701). (Нашему читателю Анна хорошо знакома по спектаклю «Стакан воды».)

    Эрнст Август умер в 1698 г., София не дожила двух месяцев до кончины королевы Анны. Трон занял их 54-летний сын Георг Людвиг (1660–1727) ставший Георгом I. Он женился на немке Софии Доротее Брауншвейг-Люнебургской.

    Их сын Георг стал английским королем Георгом II (годы правления 1727–1760), а дочь Елизавета вышла замуж за короля Фридриха Вильгельма I и стала матерью Фридриха II Великого.

    Британский король Георг II по традиции женился на немке Каролине Бранденбург-Ансбахской. Замечу, что Георг II не знал… английского языка и вообще предпочитал жить не в Лондоне, а в милом его сердцу Ганновере.

    Георг II стал прапрадедом британской королевы Виктории. Чтобы не утомлять читателя, скажу, что сын Георга II принц Уэльский Фредерик Льюис, внук — король Георг III и правнук — герцог Кентский Эдвард были также женаты на немках.[35]

    24 мая 1819 г. у герцога Кентского родилась дочь Александрина-Виктория. Замечу, что первое имя она получила в честь русского императора Александра I. Эдуард, герцог Кентский (1767–1820), был четвертым сыном короля Георга III, и шансов взойти на престол у Александрины-Виктории практически не было. Но после смерти в 1817 г. дочери принца Уэльского Шарлотты у шестерых сыновей больного короля Генриха III либо вовсе не было детей, либо они были холосты. А из его дочерей четверо остались старыми девами, а две замужние были бездетными.

    В результате в 1837 г. Александрина-Виктория стала королевой Викторией. Она процарствовала 64 года и скончалась в 1901 г., пережив трех русских императоров — Николая I, Александра II и Александра III.

    10 февраля 1840 г. королева Виктория вступила в брак с Альбертом Саксен-Кобург-Готским. Как видим, британская королева была практически на 100 % немкой и имела мужа-немца. Но, увы, и русские императоры в этом ей не уступали. Так, Александр II был на 1/32 русским, Александр III — на 1/64, а Николай II — на 1/128. Замечу, что в Готском альманахе — самом престижном династическом справочнике — русская династия именовалась Гольштейн-Готторпской Романовых. Николай II и его жена даже собирались запретить в России распространение альманаха, но сотрудники МИДа уговорили их отказаться от этого намерения во избежание падения престижа России за рубежом.

    Но вернемся в Лондон. Специально для Альберта был придуман официальный титул — «принц-консорт» («принц-супруг»). Королева Виктория сама сделала предложение Альберту. Свадьба состоялась 10 февраля 1840 г. После свадьбы в кабинете Виктории был поставлен второй письменный стол — для Альберта, но, что касалось государственных дел, его обязанности первоначально были ограниченными. Королева писала в дневнике: «Я читаю и подписываю бумаги, а Альберт их промокает…» (31. С. 82).

    За двадцать один год супружества (Альберт умер в 1861 г.) королева родила девятерых детей.

    Старшая дочь Виктория Адельгейда была выдана замуж за прусского короля, а впоследствии — германского императора Фридриха III и стала матерью германского императора Вильгельма.

    Сын Эдуард после смерти королевы Виктории в 1901 г. взошел на престол под именем Эдуарда VII. Его сын стал королем Георгом V, а внуки — королями Эдуардом VIII и Георгом VI. В 1887 г. королева Виктория и император Александр III договорились о бракосочетании дочери Эдуарда принцессы Уэльской Виктории и великого князя Михаила Михайловича. Великий князь приехал в Лондон, но в ходе первой же встречи с невестой откровенно заявил, что ее «не любит и любить не будет», однако «если это нужно», он готов на ней жениться. С принцессой, естественно, случилась истерика, родители были в шоке, а королеву Викторию эта история возмутила до глубины души.[36]

    Более удачно прошло сватовство сына Виктории Альфреда герцога Эдинбургского и заодно герцога Саксен-Кобург-Готского к великой княгине Марии Александровне, дочери императора Александра II. Жених приехал в Петербург, где 11 (22) января 1874 г. и состоялось бракосочетание. 26 января Александр II в честь Альфреда приказал переименовать строившийся на Балтийском заводе броненосный крейсер «Александр Невский» в «Герцог Эдинбургский». Советские историки 50-х гг. XX в. рассматривали это как низкопоклонство перед Англией. Я же, скорее, вижу в этом издевательство над «владычицей морей». Ведь сей крейсер строился исключительно для действий на океанских коммуникациях Англии. Что, разве нельзя было переименовать какой-либо башенный фрегат, строившийся для обороны Финского залива? Видимо, кто-то в Морведе решил пошутить, а Александр II подмахнул приказ не глядя.

    В апреле того же 1874 г. император Александр II решил навестить дочь Марию, а заодно поучаствовать еще в паре брачных церемоний. 19 апреля царь отправился из Петербурга в Берлин, где состоялось обручение его второго сына великого князя Владимира Александровича с принцессой Марией Мекленбург-Шверинской. А в Штутгарте Александр II присутствовал на бракосочетании своей племянницы великой княжны Веры Константиновны с герцогом Вильгельмом Виртембергским. Посетив в Амстердаме короля Нидерландского по случаю двадцатипятилетия со дня его свадьбы, «государь поспешил в Англию, дабы быть свидетелем супружеского счастия любимой дочери» (56. Кн. вторая. С. 100).

    Александр II провел девять дней в Букингемском дворце в обществе королевы Виктории. Тесть и свекровь клялись друг другу в любви и дружбе. При приеме дипломатического корпуса Александр II заявил, что политика России заключается в сохранении мира в материковой Европе и что он надеется, что европейские правительства соединятся между собой для этой общей цели. А на завтраке, данном в честь русского императора лондонским лорд-мэром в Гильдголе, Александр II благодарил за гостеприимный сердечный прием, оказанный как его августейшей дочери, так и ему самому, и выразил надежду, что эти заявления любви со стороны британского народа еще теснее скрепят узы дружбы, соединяющие Россию и Англию, ко взаимной пользе обоих государств.

    А теперь из Лондона мы перенесемся в Копенгаген. С 1863 по 1906 г. в Дании царствовал король Кристиан IX. Его царствование лучше всего характеризуют стихи А. С. Пушкина:

    Царь Никита жил когда-то
    Праздно, весело, богато,
    Не творил добра, ни зла,
    И земля его цвела.
    Царь трудился понемногу,
    Кушал, пил, молился богу
    И от разных матерей
    Прижил сорок дочерей… (39. Т. II. С. 138).

    Разница лишь в том, что жена у него была одна — Луиза Вильгельмина Гессен-Кассельская, а дочери чередовались с сыновьями. Кристиана в шутку называли «общеевропейским зятем». Только сухой перечень родственных связей Кристиана занял бы как минимум страницу, но нам интересны лишь две его дочери — Александра и Дагмара.

    В 1863 г. Александра вышла замуж за принца Уэльского, который в 1901 г. стал королем Эдуардом VII. А Дагмара в 1866 г. вышла за цесаревича Александра, ставшего в 1881 г. императором Александром III. Таким образом, английский король и русский царь были женаты на родных сестрах. Другой вопрос, что из-за долголетия королевы Виктории и убийства в 1881 г. императора Александра II годы их царствования не совпали.

    Последняя и наиболее прочная родственная связь между британской Ганноверской династией и российской Гольштейн-Готторпской Романовых династией появилась в результате брака Алисы — дочери королевы Виктории — с герцогом Гессенским — Людвигом. Свадьба Алисы и Людвига состоялась 1 июля 1862 г. в летней резиденции королевы Виктории на острове Уайт.

    Людвиг был ничем не выдающейся серой личностью, а великое герцогство Гессен по площади не превышало хорошего уезда в Рязанской губернии. Тем не менее Виктория собиралась церемонию бракосочетания провести с большой помпой, но смерть принца-консорта Альберта наложила отпечаток грусти на эту церемонию. Бракосочетание проводилось не в церкви, а в банкетном зале, наскоро превращенном в часовню, мать же невесты — королева Виктория — появилась на свадьбе в траурном платье. Братья и сестры невесты плакали в продолжение всей церемонии бракосочетания. После свадьбы родители жениха выразили Виктории свои соболезнования, а архиепископ не скрывал своих слез. Фактически свадьбы не было. Брачная церемония более походила на траурную — безутешно рыдающие родственники невесты, королева-вдова в траурном платье. Сама Виктория потом вспоминала: «Свадьба Алисы больше походила на похороны».

    Предзнаменования эти оказались вещими. Брак Алисы и Людвига был неудачным. Тем не менее Алиса за первые десять лет замужества родила шестерых детей: Викторию (1863), Елизавету (1864), Ирену (1866), Эрнеста Людвига (1868), Фридриха Вильгельма (1870) и Алису (6 июня 1872).

    В трехлетнем возрасте от незначительного ушиба умер Фритти (Фридрих Вильгельм). Причиной смерти стала страшная и неизлечимая болезнь — гемофилия (несвертываемость крови). Увы, это было новостью лишь для гессенских придворных, сама же мать знала, что ее родной брат Леопольд в 1884 г. стал жертвой этого недуга.

    В 1877 г. Людвиг получил титул великого герцога Людвига IV Гессенского. Но, увы, власть его была номинальной — с 1871 г. герцогство входило в состав Германской империи. Что же касается великой герцогини, то она после смерти сына Фритти в основном проводила время в постели. С детьми, особенно с младшей Алисой, она говорила о Боге, о смерти и о встрече с умершими близкими в загробном мире.

    Большую часть 1878 г. юная Алиса прогостила у бабушки в Лондоне, а вскоре после возвращения в Дармштадт она потеряла мать. 13 декабря 1878 г. великая княгиня Гессенская Алиса в возрасте 35 лет скончалась от дифтерита.

    Бабушка Виктория забрала к себе на несколько лет маленькую Алису. Летом Алиса по несколько недель жила в Осборн-хаусе — резиденции на берегу залива Солент напротив острова Уайт, зимой — в Виндзорском замке недалеко от Лондона. Самым же любимым местом пребывания Алисы был королевский дворец Балморал, построенный в 1855 г. Дворец был построен с учетом пожеланий принца Альберта и имел милый его сердцу вид старинного немецкого замка.

    Весной 1884 г. старшая сестра Алисы принцесса Виктория вышла замуж за своего кузена принца Луи Баттенбергского. Вскоре и принцесса Елизавета (Элла) обручилась с великим князем Сергеем Александровичем. Помолвка должна была состояться в Петербурге, и туда ожидалось прибытие всей семьи невесты. Вместе со всеми в Россию поехала и двенадцатилетняя Алиса. Красота города на Неве и пышность свадьбы поразили девочку. Уже тогда она обратила внимание на шестнадцатилетнего наследника престола. В свою очередь цесаревич Николай 8 июня 1884 г. записал в своем дневнике: «Встретили красавицу невесту дяди Сережи, ее сестру и брата. Все семейство обедало в половине восьмого. Я сидел рядом с маленькой двенадцатилетней Алике, и она мне страшно понравилась» (24. С. 45). Через две недели он пишет в дневнике: «Мне очень и очень грустно, что Дармштадтские уезжают завтра, а еще больше, что милая Алике покинет меня» (4. С. 99).

    Зимой 1889 г. Алике вновь приехала в Россию и провела несколько недель в гостях у сестры. Собственно, ничего необычного в этом не было — обычная поездка к родственникам. На самом же деле сводничеством занялись самые высокопоставленные особы в Лондоне, Дармштадте и Петербурге. А вообще-то кем была Алике — нищей принцессой из герцогства, давно ставшего захолустьем Германской империи. Мать ее страдала нервным расстройством, но, самое страшное, она была носителем наследственной болезни — гемофилии, которая передается по женской линии сыновьям, но сами носительницы при этом не болеют. Естественно, что ни Александр III, ни императрица Мария Федоровна поначалу и слышать не хотели об этом браке.

    Почему же все-таки состоялся брак Алике и Николая? С начала 1890-х гг. наши историки дают этому самые различные объяснения. Дошло до утверждений, что-де Вильгельм II умышленно подсунул Николаю принцессу — носительницу гемофилии с гнусной целью лишить Россию наследника. Прекрасной же половине общества куда более импонирует версия о великой любви Николая и Алике, преодолевшей все преграды.

    Увы, ни одна ни другая версия не выдерживают элементарной критики. Цесаревич действительно был увлечен Алике, однако и других увлечений у него было предостаточно. Рассказ о похождениях Николая выходит за рамки нашего повествования, поэтому я ограничусь констатацией факта, что в Петербурге Матильда Кшесинская и княжна Ольга Долгорукова были далеко не единственными его увлечениями, а во время путешествия в Японию в 1890–1891 гг. он в сопровождении компании титулованных повес не пропускал ни одного города без посещения борделя, начиная от Луксора и до самого Нагасаки.

    В молодые годы Николай не отличался твердостью характера. В 1894 г. его мать откровенно сказала, что «Ники сущий младенец». А вот запись в дневнике цесаревича за 27 сентября 1894 г., сделанная в Ливадии: «Утром после кофе, вместо прогулки, дрались с Ники (Николай Георгиевич, греческий королевич. — А. Ш.) каштанами, сначала перед домом, а кончили на крыше» (13. С. 38). А 29 сентября: «Утро было ясное, но к полудню небо затянуло тучами, хотя было совершенно тепло. Опять дрался с Ники шишками на крыше» (13. С. 38).

    Итак, на первом этаже Ливадийского дворца корчился в страшных муках император Александр III (ему оставалось жить менее трех недель), а на крыше постоянно «дерется шишками» его двадцатишестилетний сын — гвардейский полковник и наследник престола! Причем для цесаревича занятие это столь важно, что обязательно заносится в дневник. Все три недели до смерти отца — гулянки, пьянки, купания и т. д. И почти на каждой странице дневника — Ксения и Сандро, запомним эти имена, позже они нам пригодятся. Ксения — родная сестра Николая, а Сандро — великий князь Александр Михайлович.

    Разумеется, такой «ребенок» не мог в одиночку бороться за Алике с отцом, матерью и всей родней. Но ему буквально подсовывали гессенскую принцессу. Однако император Вильгельм II тут был абсолютно ни при чем. Он предпочел бы видеть на русском престоле любую другую германскую принцессу, более преданную Рейху и менее связанную с британским королевским домом.

    Дармштадская родня Алике старалась вовсю, но, увы, ее возможности были невелики. Первую же скрипку в борьбе за императорскую корону для Алике играла бабушка королева Виктория. А на нее работали все службы королевства — от дипломатов до кадровых разведчиков.

    Нашлась «пятая колонна» и в Петербурге. Во главе нее были великий князь Сергей Александрович (брат царя) и его жена Елизавета (сестра Алике), а также великая княжна Ксения и великий князь Александр Михайлович. Причем за последним стояли еще три брата Михайловича — внуки Николая I.

    Надо ли говорить, что сводничеством великие князья и княжны занялись совсем не из альтруизма и желания помочь влюбленной паре. К концу XIX в. вокруг престола вертелось несколько десятков великих князей и княжон, которые непрерывно соперничали и интриговали друг с другом — шла борьба за чины, деньги, дворцы и даже за личную свободу. Ведь дать разрешение на брак всем членам императорской фамилии мог только царь, и, как показывает практика, три последних царя были не всегда объективны к своей родне. К одним они относились весьма строго, а на других смотрели сквозь пальцы.

    Среди великих князей не было ни толковых военачальников, ни политиков, ни ученых, и соответственно никаких шансов выдвинуться за личные заслуги они не имели. Так можно ли упустить шанс подарить императору семейное счастье, а императрице — корону? Могли ли Сергей Александрович и Елизавета не желать иметь родственницу на троне?

    Что же касается Александра Михайловича, то это был весьма честолюбивый предприимчивый человек, эдакий титулованный Остап Бендер. Для начала он решил жениться на дочери Александра III Ксении. Но царь и в основном царица были против этого брака. Сводничая Николая, Сандро хотел сделать и свой марьяж. Однако этим честолюбивые планы Сандро не ограничивались. С XVII в. в России самыми «хлебными» местами считались две должности — генерал-адмирала и генерал-фельдцейхмейстера. Первый распоряжался флотом, а второй — вооружением армии. Поэтому со времен Павла I обе эти должности обязательно занимали члены августейшей фамилии.

    С 1856 г. генерал-фельдцейхмейстером был великий князь Михаил Николаевич. Причем до 1881 г. вооружением русской армии он руководил с высоты Кавказских гор — из Тифлиса, поскольку с 1862 г. Михаил Николаевич был по совместительству начальником Кавказской армии и наместником на Кавказе. В дальнейшем большую часть времени Михаил Николаевич проводил в Париже и на Лазурном берегу Средиземного моря. Братья Михайловичи решили, что должность генерал-фельдцейхмейстера должна стать наследственной, и ее отдали великому князю Сергею Михайловичу.

    А Александр Михайлович стал претендовать на должность генерал-адмирала. Но на его пути оказалось «семь пудов августейшего мяса». Так назвали великого князя Алексея Александровича, который с 1880 г. исполнял обязанности генерал-адмирала. Алексей не отставая от других великих князей и каждый год по несколько месяцев проводил в Париже, в морских делах был не силен, но имел крутой характер и частенько покрикивал на племянника Ники. Забегая вперед, скажу, что чин генерал-адмирала для великого князя Александра Михайловича оказался не по зубам. Мало того, Алексей грубо потребовал у венценосного племянника выкинуть Сандро из русского флота к… Тому действительно пришлось на время покинуть флот и отправиться в Париж. Но неугомонный Сандро не унывал. Если не удалось положить в свой карман военный флот, то почему бы это не сделать с торговым?

    Торговый флот империи находился в ведении Министерства финансов, т. е. под началом С. Ю. Витте. Александр Михайлович уговорил Николая II учредить в Министерстве финансов отдел торгового мореплавания. Александр Михайлович стал начальником этого отдела. А в 1903 г. отдел был выведен из министерства финансов и преобразован в Главное управление торговым мореплаванием и портами, а главноуправляющим был назначен, естественно, сам великий князь. По сему поводу в Петербурге сановники острили: «Александр Михайлович снял с Витте порты».

    Но это было потом, а в начале 1890-х гг. Сандро, которому было двадцать с небольшим лет, резвился и играл в детские игры с Ники (шишечками кидались капитан 2 ранга и полковник), надеялся стать императорским зятем и получить в приданное Морское ведомство.

    Если бы цесаревич Николай сам попросил отца принять в Петербурге гессенскую принцессу, то последовал бы резкий отказ, но запретить делать это брату Сергею и его жене Элле (Елизавете) царь не мог. А по прибытии Алике в Россию эта парочка и дюжие ребята Михайловичи обеспечили возможность свиданий Николаю и Алике. Сергей и Элла тайно вступили в переговоры о браке с отцом Алике, а после его смерти в 1892 г. — с ее братом Эрнестом Людвигом, ставшим владетельным герцогом Гессенским. Дядя Сергей убеждал племянника в необходимости лично поехать в Германию и самому обо всем договориться.

    Ни Александр III, ни Мария Федоровна не разрешили Николаю ехать в Дармштадт. Но вскоре представился случай: весной 1894 г. в Кобурге должно было состояться бракосочетание гессенского герцога Эрнеста Людвига с дочерью Марии и Альфреда Эдинбургских принцессой Викторией Мелитой. Королева Виктория тоже решила осчастливить внучку своим присутствием на свадьбе.

    Русскую делегацию возглавил цесаревич Николай, с ним поехали великий князь Сергей Александрович, великая княгиня Елизавета Федоровна, великий князь Владимир Александрович, великая княгиня Мария Павловна и великий князь Павел Александрович. Цесаревич и Алике оказались в кругу титулованной английской, немецкой и русской родни, усиленно подталкивающих их друг к другу. Другой вопрос, что королева Виктория умело вела игру, изображая полную незаинтересованность. Это дало повод историку А. Боханову утверждать, что она-де была против брака Николая и Алике (4. С. 109). Понятно, что подобные пассы всерьез принимать невозможно. Да стоило британской королеве мигнуть, как ее родня, британские дипломаты, разведка и пресса мгновенно развеяли бы все марьяжные планы.

    Самое забавное, что двумя абзацами ниже Боханов цитирует письмо Эллы королеве Виктории: «Теперь об Алике. Я коснулась этого вопроса, но все как и прежде. И если когда-нибудь будет принято то или иное решение, которое совершенно закончит это дело, я, конечно, напишу сразу. Да, все в руках Божьих… Увы, мир такой злобный. Не понимая, какая это продолжительная и глубокая любовь с обеих сторон, злые языки называют это честолюбием. Какие глупцы! Как будто трон заслуживает зависти! Только любовь чистая и сильная может дать мужество принять это серьезное решение. Будет ли это когда-нибудь?» (4. С. 110). Обратим внимание, письмо датировано ноябрем 1893 г. Риторический вопрос на бытовом уровне, станет ли старшая сестра подробно сообщать планы младшей бабушке Виктории, которая так мечтает их разрушить?

    А теперь риторический вопрос на уровне большой политики: могла ли «императрица Индии» (один из титулов Виктории) не желать, чтобы ее любимая внучка стала супругой слабовольного русского царя, империя которого как раз и угрожала «жемчужине британской короны»?

    Что же касается фразы «Как будто трон заслуживает зависти», то ее мог написать или глупец, или крайне циничный человек. Почему же тогда Элла и Сергей не посоветовали Николаю не тянуть несколько лет, а вопреки воле императора жениться на Алике и тихо жить за границей, как сделал это великий князь Михаил Михайлович, женившись на внучке Пушкина, а позже также поступали и другие великие князья. На престоле оказался бы куда более умный Михаил, и есть все основания полагать, что Россия избежала бы ужасов Гражданской войны.

    Бабушка Виктория четко и уверенно вела свою игру в интересах Британской империи. Так, в Кобурге, она периодически по-родственному беседовала tete-a-tete то с Алике, то с Ники. И 8 апреля 1894 г. Николай официально сделал предложение Алике.

    Замечу, что кайзер Вильгельм II практически не имел отношения к этому решению, он вообще прибыл в Кобург за день до предложения цесаревича.

    Тот же Боханов писал, что Николай и Алике «сразу же пошли к королеве Виктории, которая обняла и поцеловала обоих, пожелала счастья» (4. С. 111).

    Родители жениха были поставлены перед свершившимся фактом. Теперь им оставалось лишь делать хорошую мину при плохой игре. Ситуация усугублялась тяжелой почечной болезнью Александра III. После простуды в январе 1894 г. он уже не мог оправиться. Жить после помолвки сына ему оставалось лишь шесть месяцев. И Александр, и Мария понимали это и скрепя сердце дали согласие. Замечу, что до самого 1917 г. императрица-мать и молодая императрица были в крайне неприязненных отношениях. Дошло до того, что Марии Федоровне пришлось покинуть Петербург и переселиться в Киев — факт беспрецедентный в истории жизни русских вдовствующих императриц.

    Итак, желание королевы Виктории сбылось, внучка Алике стала русской императрицей Александрой Федоровной. Наши читатели знают, что ее в России звали немкой. Но это относилось к годам Первой мировой войны, когда либеральная оппозиция пыталась дискредитировать императрицу Александру Федоровну. Повлияло на это и назначение ее родного брата Эрнста на руководящую должность в германском Генеральном штабе. Наконец, важную роль сыграло и стремление Распутина (точнее, его кукловодов) заключить сепаратный мир с кайзером.

    Однако период Первой мировой войны выходит за рамки нашего повествования, а вот в 1894–1907 гг. Александру Федоровну в России именовали не «немкой», а «англичанкой». Конечно, не следует это принимать буквально. Алике даже пыталась стать проводником британской политики при русском дворе. Но надо ли говорить, что она была противницей всех конфликтов с туманным Альбионом, с ее бабушкой, двоюродными братьями, со столь дорогими ей британскими образом жизни и культурой.

    Все русские монархи, начиная с Павла I и кончая Александром III, категорически были против участия своих жен в решении любых внутриполитических и тем более внешнеполитических проблем. Законы Российской империи допускали лишь представительские функции императрицы. В крайнем случае ей разрешалось заведовать богоугодными заведениями.

    Николай II не был подготовлен к управлению империей. Правда, тот же Боханов во всех своих «исторических трудах» с пафосом восклицает: «А кто был готов к этому!»

    Не помнит наш маститый историк о бомбардире Петре Михайлове, об Александре Македонском, ставшем к 27 годам повелителем мира, забыл, бедный, про хрестоматийный пример с князем Александром Ярославичем, в 19 лет побившим шведов на Неве, а в 21 год — псов-рыцарей на Чудском озере. Да, кстати, исход той битвы решил удар кованой Владимирской рати, которой командовал четырнадцатилетний князь Андрей Ярославич. Да и двадцатичетырехлетний капитан Буона-Парте не орехами кидался под Тулоном.

    Несколько упрощая ситуацию, можно сказать, что Николай II состоял из противоречий. Так, он, в отличие от Наполеона, Петра I и Екатерины II, не любил властвовать, процесс управления страной вызывал у него скуку и отвращение, но расставаться с властью он не хотел ни при каких обстоятельствах. Николай с легкостью менял свои решения, иногда по несколько раз в день, но в то же время был крайне упрям и не желал попадать под чье-либо влияние.

    Это был не господин бомбардир, служащий России, и не рачительная хозяйка, принесшая в приданное империи десяток новых губерний, каковой себя считала Екатерина Великая. Николай II сам написал о себе в анкете переписи: «Хозяин земли русской».

    Современники писали, что уровень мышления государя остался на уровне гусарского поручика. Справедливости ради скажем, что из него получился бы хороший командир полка, но исключительно при действии в составе дивизии с умным генералом, или начальник небольшой железнодорожной станции, но на уровень императора он не тянул.

    Так что же делать монарху с ограниченными умственными способностями? На этот случай еще Пушкин дал отменный совет: «Так если невозможно тебе скорей домой убраться осторожно… хоть умного себе возьми секретаря».

    Ведь в конце концов при весьма недалекой Елизавете русские войска разбили Фридриха Великого и взяли Берлин. А Франция стала лидером в европейской политике при слабовольном и неумном Людовике XIII, которому и Елизавета, и Николай II могли дать сто очков вперед. Ведь короля делает свита, а иногда всего один человек из свиты, особенно когда он кардинал Ришелье.

    Свита знаменитых монархов сама становится знаменитой в истории, вспомним «Екатерининских орлов», «птенцов гнезда Петрова», «когорту Бонапарта».

    Увы, Николай II больше всего боялся своей свиты. Да, да, больше, чем немцев, японцев, большевиков, эсеров и Льва Толстого, вместе взятых.

    В такой ситуации Николай все чаше обращался за советом к Алике, которую считал верным и единственным другом. Замечу, что с самого начала Николай старался предельно минимизировать участие своих родственников — матери, дядей, двоюродных братьев и прочих — в делах управления государством. Пусть как хотят хозяйничают в своих уделах: Алексей — во флоте, Сергей Михайлович — в артиллерии, но не лезут с советами по принципиальным вопросам. В итоге влияние Алике на Николая постоянно возрастало, и к 1914 г. она стала фактически его соправительницей. Другой вопрос, что если в 1914–1917 гг. царица давала конкретные указания мужу, а то и прямо министрам, то в 1894–1905 гг. она оказывала очень сильное эмоциональное воздействие на царя в семейном кругу.

    Николай с детства был воспитан в антибританском духе. «Однажды Индия станет нашей», — написал отцу Николай во время своего путешествия на Дальний Восток. Александр III сделал на письме следующую приписку: «Думать об этом всегда, но никогда не говорить вслух» (58. С. 67).

    Как же повлияло на молодого Ники, имевшего «легкость в мыслях необыкновенную», общение с Алике и бабушкой Викторией? Осенью 1899 г. в ходе Англо-бурской войны царь писал бабушке Виктории: «Не могу высказать Вам, как много я думаю о Вас, как Вас должна расстраивать война в Трансваале и ужасные потери, которые уже понесли Ваши войска. Дай Бог, чтобы это скорее кончилось» (4. С. 131). А чуть ли не на следующий день написал сестре Ксении: «Ты знаешь, милая моя, что я не горд, но мне приятно сознание, что только в моих руках находятся средства в конец изменить ход войны в Африке. Средство это — отдать приказ по телеграфу всем Туркестанским войскам мобилизоваться и подойти к границе. Вот и все! Никакие самые сильные флоты в мире не могут помешать нам расправиться с Англией именно там, в наиболее уязвимом для нее месте» (4. С. 131).

    Автору не хотелось бы, чтобы читатель воспринял эти пассажи как свидетельство двуличия и лицемерия Николая. Это, скорее всего, смена настроения, столь характерная для него. Царь мог под влиянием одного сановника объявить мобилизацию, затем, приняв и выслушав другого, отменить ее, а через несколько часов отдать приказ продолжить мобилизацию и т. п.

    Сановники и генералы приходили и уходили, а затем император возвращался к любимой Алике. И нежный взгляд, и пустые, но ласковые слова становились куда более весомым аргументом, чем таблицы в докладе военного министра или содержание дипломатических нот.

    Глава 13. Непобедимая армада королевы Виктории

    К середине XIX в. основу морской британской мощи составляли парусные линейные корабли. Как писал английский историк Оскар Паркс: «В 1850 г. линейный корабль оставался, по существу, таким же, каким он был на протяжении предыдущих столетий — немного больший по размерам и сильнее вооруженный, но аналогичный по конструкции, точно так же влекомый вперед парусами и несущий несколько ярусов гладкоствольных орудий на прежнего типа станках. Во времена, уже давно минувшие, британский линейный корабль бороздил моря как равный или даже превосходящий любое иностранное судно. Его скорость могла отличаться самое большее на один узел от хода любого его возможного оппонента. В открытом море он не опасался ничего. Не было ни тени чувства беззащитности от возможных атак миноносцев, подводных лодок или авиации, ни трепетных мыслей о вражеских минах или авиаторпедах, не было, по сути дела, ничего, за исключением разве жестокого шторма, сноса на подветренный берег или сосредоточенной атаки нескольких равноценных противников, что могло бы поколебать гордую уверенность парусного линейного корабля в собственной несокрушимости, принятую им на себя с полным на то правом» (36. С. 7).

    Ситуация изменилась в 1850 г., когда во Франции был построен первый в мире паровой линейный корабль «Наполеон». Это был обычный трехдечный линейный корабль, внутрь которого была встроена паровая машина с винтовым движителем. Водоизмещение 90-пушечного «Наполеона» составляло 5000 т.

    Британское Адмиралтейство среагировало быстро, и уже в 1851 г. парусный линейный корабль «Сакс Парель» был обращен в паровой. А в следующем году был построен двухдечный винтовой линейный корабль «Агамемнон».

    С 1846 по 1860 г. в состав британского Королевского флота вошло 66 паровых деревянных линейный кораблей. У Франции к 1860 г. было 37 винтовых линейных кораблей.

    Британские премьеры любили повторять, что у Англии нет ни постоянных противников, ни постоянных союзников, а есть только постоянные интересы. На деле это означало постоянное стравливание европейских государств между собой, чтобы они не могли препятствовать планам английского мирового господства.

    Если в 1814 г., разбив Наполеона I руками русских, Англия немедленно вступила с союз с Францией против России, то в 1856 г., разбив русских в Крыму руками французов, Англия немедленно начала военные приготовления против Франции. Франция приняла вызов и в марте 1858 г. заложила мореходные броненосцы[37] «Глуар», «Инвинсибль», «Нормандия» и «Куронь». Первые три имели деревянный корпус, а «Куронь» — железный. Толщина броневого пояска составляла 110–120 мм. За ними последовали броненосцы «Маджента», «Сольферино» и др.

    Историк Паркс характеризует ситуацию в британском Адмиралтействе как «морскую панику 1858 года». Действительно, вся армада британских линейных кораблей ничего не смогла бы сделать с четырьмя французскими броненосцами. Британское Адмиралтейство начинает лихорадочно строить свои броненосцы.

    В мае и октябре 1861 г. закладываются два огромных по тем временам броненосца — «Уорриор» и «Блэк Принс» — водоизмещением по 9210 т. Средняя часть борта их железных корпусов имела пояс из 114-мм брони на 460-мм тиковой подкладке. Машина мощностью 1250 номинальных л.с. позволяла развить на первом испытании 14 узлов, а на втором — 13,6 узлов. «Уорриор» был введен в строй 24 октября 1861 г., а «Блэк Принс» — 12 сентября 1862 г.

    Почти одновременно (в декабре 1859 г.) были заложены броненосцы меньшего размера водоизмещением 6150 т — «Дифенс» и «Резистенс», которые первоначально именовались фрегатами. На них, как и на «Уорриоре», оконечности не защищались, а броня покрывала борт на протяжении всего 47 м в средней части корпуса, простираясь от уровня верхней палубы до отметки 1,8 м ниже ватерлинии. Скорость хода их под парами на испытаниях составила 11,5 узлов, а под парусами — до 10,5 узлов. «Дифенс» был введен в строй 4 декабря 1861 г., а «Резистенс» — 2 июля 1862 г.

    Адмиралтейство решило и в строительстве броненосцев придерживаться «two power standard», т. е. иметь двукратное превосходство над самым сильным флотом в мире. Поэтому в мае 1861 г. было принято решение о переделке в броненосцы строившихся на стапелях деревянных линейных кораблей.

    Деревянные линейные корабли «Принс Консорт» (до смерти мужа королевы Виктории назывался «Трайомф»), «Каледония» и «Оумен» были переделаны в броненосцы. Корпус от уровня верхней палубы до отметки 2 м ниже ватерлинии полностью покрывался железом толщиной 75–114 мм, водоизмещение было доведено до 6830 т. Машина мощностью 1000 номинальных л.с. допускала ход до 12,5 узлов. «Принс Консорт» был введен в строй в апреле 1864 г., «Каледония» — в июле 1865 г., а «Оумен» — в июле 1866 г.

    Время показало, что постройка деревянных броненосцев была действительно следствием «паники» британских лордов. Эти три корабля прослужили совсем недолго из-за быстрого износа деревянного корпуса. В 1871–1872 гг. их поставили на отстой в Плимуте, и более в море они не выходили.

    Внимательный читатель уже заметил, что, говоря об английских броненосцах, я не привожу данных об их артиллерии. А дело в том, что ведущая морская держава имела если не самую худшую в мире корабельную артиллерию, то, по крайней мере, серьезно отставала от Германии, России и Франции.

    В 60-х гг. XIX в. на вооружении британского флота состояли три гладкоствольные пушки большого калибра — 68-фунтовые, 9,2-дюймовые и 10,5-дюймовые. Все они, естественно, заряжались с дульной части.

    68-фунтовая чугунная пушка, спроектированная инспектором морской артиллерии Дундасом в 1864 г., имела калибр 8,1 дюйма (т. е. 206 мм). Вес ствола пушки составлял 4826 кг (далее, говоря о весе пушки, я буду иметь в виду ее ствол). Длина ствола 14,8 калибра. При заряде 7,3 кг сплошное ядро весом 30,8 кг имело начальную скорость 431 м/с.

    В 1863 г. было испытано гладкоствольное 9,2-дюймовое (234-мм) орудие «сомерсет», названное так в честь первого лорда Адмиралтейства герцога Сомерсета. Вес орудия 6,5 т. При штатном заряде в 11 кг 45-килограммовое стальное ядро пробило на испытаниях 140-мм броневую плиту при стрельбе по нормали на дальность 200 м.

    Наиболее мощным гладкоствольным орудием, устанавливаемым на кораблях, было 10,5-дюймовое (267-мм) весом 12 т, изготовленное в Вуличском арсенале. Вообще говоря, эти пушки хотели делать нарезными и действительно нарезали два первых орудия, но одно из них разорвалось при стрельбе, и серию из тринадцати последующих орудий оставили гладкими.

    10,5-дюймовое орудие стреляло железным ядром весом 71 кг при заряде 16 кг. Пять таких орудий были установлены в четырех башнях броненосца «Ройял Соверен». Это был первый английский башенный корабль и единственный в британском флоте башенный корабль с деревянным корпусом.

    В 1865 г. завод Армстронга изготовил четыре 13-дюймовых (330-мм) дульнозарядных пушки весом по 22,5 т. Пушки стреляли железными ядрами весом 272 кг. Однако Адмиралтейство отказалось ставить их на корабли. 13-дюймовые пушки стали последними гладкоствольными британскими орудиями.

    Первые нарезные орудия были спроектированы сардинским артиллеристом Кавалли и изготовлены в 1846 г. в Швеции на заводе барона Варендорфа.[38] В 1849–1850 гг. орудия Кавалли были одновременно испытаны в России и в Англии; Результат был одинаков. 203-мм пушка Кавалли разорвалась на Волковом поле на седьмом выстреле, а в Англии из трех пушек две разорвались на первых же выстрелах.

    В 1851 г. инженер Ланкастер предложил свою систему нарезных орудий, заряжаемых с дула. Продолговатый снаряд системы Ланкастера имел сзади свинцовый поддон, который при выстреле расширялся под действием пороховых газов и врезался в нарезы. Из-за большой удельной нагрузки поддон разрушался, снаряд заклинивало, ствол разрывался. Пушки Ланкастера были приняты на вооружение в английской армии и флоте. Несколько 8-дюймовых (203-мм) пушек Ланкастера было доставлено в начале 1855 г. под Севастополь. Были они и на кораблях, обстрелявших Свеаборг. Большинство этих пушек разорвало при первых же выстрелах. После этого пушки Ланкастера были сняты с вооружения, и флот вернулся к гладкоствольным орудиям.

    В 1853 г. инженер Армстронг изготовил нарезное орудие нового типа, заряжаемое с казенной части. Канал орудия имел несколько десятков мелких нарезов угловатой формы. Снаряд длиной 2,5 калибра имел тонкую свинцовую оболочку. Замок представлял собой сложную комбинацию винтового и клинового затвора.

    Адмиралтейство приняло на вооружение 7-дюймовые (178-мм) орудия Армстронга, но по старинке их называли 110-фунтовыми. Увы, качество этих орудий оставляло желать лучшего. Начальник артиллерии линейного корабля «Кембридж» доносил: «Ни одно из орудий Армстронга, которые я видел, не было свободно от изъянов. До того как они разорвутся, проходит довольно много времени, но, с точки зрения артиллериста, весьма неприятно стоять рядом с пушкой, имеющей несколько трещин в стволе. Я полагаю, что производителям этих орудий следовало бы самим испытывать свои изделия до того, как подпускать к ним нас» (36. С. 47).

    В 1862 г. в Японии началась гражданская война. Надо ли говорить, что Лондон решил вмешаться, поскольку японцы, как, скажем, французы в 1792 г. или русские в 1918 г., никак без просвещенных мореплавателей не могли сами решить свои дела. 3–4 августа 1863 г. английская эскадра подвергла бомбардировке столицу княжества Кагосима и уничтожила большую часть города и стоявшие на рейде три парохода князя Симадзу. В ходе бомбардировки пятью кораблями из 21 казнозарядного орудия Армстронга выпущено 365 снарядов. При этом имели место 28 случаев заклинивания снаряда при заряжании и разрывов снарядов в канале ствола. К тому же стрельба из казнозарядных орудий была неравномерной, с частыми задержками. Снаряды летели «куда угодно, но только не прямо, а отклонялись влево до 600 ярдов (550 м), многие из них не взрывались» (36. С. 48).

    Вскоре после этой бомбардировки британское Адмиралтейство распорядилось о снятии с вооружения 110-фунтовых орудий Армстронга. Так в 1864 г. закончилась первая фаза казнозарядных орудий в британском флоте.

    Армстронг с горя, что называется, «вместе с грязной водой выплеснул и ребенка». В 1859–1860 гг. он разработал новую систему нарезных орудий. Они заряжались с дула и имели разветвляющуюся систему нарезов, в которой было две ветви — входная и боевая. Снаряд имел цинковые выступы по числу нарезов (от 6 до 12). При заряжании выстрелы входили во входную ветвь нареза, а после выстрела выступы снаряда двигались по менее глубокой боевой ветви нареза. Представляете себе, каково прислуге, да еще в бою, засовывать 50–120-килограммовые снаряды в дуло, да еще так, чтобы цинковые выступы входили в нарезы с ювелирной точностью. Цинк — мягкий металл, на миллиметр ошибешься — помнешь выступ — снаряд при выстреле заклинит — пушку разнесет.

    Англичане изготовили большое число орудий Армстронга, заряжаемых с дула. И опять повторилась история с орудиями Ланкастера. Срочно пришлось искать новую систему орудий. И тогда Адмиралтейство стало заготовлять для флота сразу две кардинально отличающиеся друг от друга системы — Вуличскую и Витворта.

    Орудия Вуличской системы заряжались с дула. У них было от 3 до 9 нарезов симметричного дугообразного сечения. Снаряды имели медные выступы. Орудия Вуличской системы в основном сохранили свои принципиальные пороки второй системы Армстронга, разве что заклиниваться снаряды стали реже.

    Таблица 2. Данные дульнозарядных нарезных пушек Армстронга и Вуличской системы[39]


    Сведения о небоеспособности британской корабельной артиллерии периодически просачивались и в английскую печать. В конце 1869 г. в Атлантику вышел только что вступивший в строй броненосец «Геркулес». Его водоизмещение было около 9000 т, главный калибр состоял из восьми Вуличских 10-дюймовых орудий, заряжаемых с дула, помещенных в каземате. У берегов Португалии в ходе первой же практической стрельбы шесть из восьми орудий вышли из строя. Добавлю от себя, что на практических стрельбах обычно стреляют практическими (половинными) зарядами.

    Лондонская «Army and Navy gazette» от 15 января 1870 г. писала: «Орудия самого сильного нашего броненосца приведены в негодность собственными снарядами». Вот оно, действие цинковых выступов!

    Инженер Витворт еще в 1858 г. предложил так называемые полигональные орудия. В сечении канал орудия и снаряд имели форму правильного многоугольника (большинство его орудий — шестиугольники). Таким образом, отпала надобность в нарезах, медных поясках, поддонах и т. п. Появилась возможность стрелять более длинными снарядами, до 5–6 калибров длиной. Для сравнения, длина крупповских снарядов 2,3–2,8 калибра. Снаряды Витворта имели лучшую в мире бронепробиваемость.

    Стоит отметить, что идея полигонального ствола не принадлежит Витворту. Кто первый изобрел полигональный ствол — неизвестно. Но в 1753 г. русский оружейник Цыгаев изготовил полигональную винтовку, в сечении канала которой был треугольник.

    Витвортом были созданы опытные пушки калибром от 38 до 280 мм. Первое орудие, испытанное в 1858 г., было сделано из чугуна, но в дальнейшем Витворт изготавливал орудия из стали.

    В 1868 г. 230-мм пушки Витворта показали рекордную для того времени дальность стрельбы 10 300 м при угле возвышения 33° и весе снаряда 133 кг.

    Однако самой крупной пушкой, принятой на вооружение британского флота, стала 7-дюймовая (178-мм) пушка Витворта. Ствол ее имел длину 17,1 калибра. Снаряд весом 40,7 кг при заряде 5,4 кг пороха имел начальную скорость 343 м/с.

    Полигональные орудия могут быть только казнозарядные, и Витворт создал для них затвор, который представлял собой крышку с прочным дном, навинчивающуюся на задний конец ствола. Крышку охватывала рамка, шарнирно соединенная с телом орудия. Заряды помещались в оловянные картузы (прообраз гильз). Винтовые затворы действовали очень медленно, прочность их была низка, а конструкция оловянных гильз неудачна. А главное, полигональные снаряды имели ряд неустранимых недостатков — сложность изготовления снаряда, трудность заряжания, заклинивание снарядов в канале при стрельбе и др. Все это заставило Адмиралтейство отказаться от полигональных орудий.

    Несмотря на то что о покойниках принято говорить только хорошее, по случаю смерти Витворта в 1877 г. английский журнал «Engineering» писал: «Летопись всех артиллерийских опытов с орудиями Витворта представляет собой источник стыда для английской нации и позора для ее администрации».

    Однако следует отметить, что опыты с полигональными снарядами велись также во Франции в 1917–1922 гг., а с 30-х гг. — и в СССР. Увы, все опыты подтвердили выводы 60–70-х гг. XIX в.

    В итоге во время очередного противостояния с Россией в 1878 г. британский флот имел на вооружении лишь дульнозарядные пушки. Часть из них была нарезными с неудачной системой нарезов, а часть — гладкоствольными, полигональные же орудия с вооружения были сняты. По мнению британских историков, взрыв в 1879 г. на броненосце «Тандерер» («Thunderer») 12,5-дюймового 38-тонного орудия, заряженного по ошибке прислуги двойным зарядом, что физически невозможно при заряжании с казны, стал последней каплей, переполнившей чашу терпения Адмиралтейства. Было принято решение на переход к казнозарядным орудиям. По моему же мнению, куда большее воздействие на лордов Адмиралтейства произвел отчет о визите в августе 1879 г. группы британских морских артиллеристов на завод Круппа, где им были показаны 28– и 30,5-см германские корабельные пушки с клиновыми затворами.

    В 1880 г. тот же Армстронг спроектировал систему корабельных орудий от 4-дюймовых (101-мм) до 16,25-дюймовых (402-мм), заряжаемых с казенной части. Орудия были стальными и дополнительно скреплялись стальной проволокой и кольцами. Не мудрствуя лукаво, Армстронг принял поршневой затвор французской системы с обтюратором де Банжа.

    Таблица 3. Орудия Армстронга, заряжавшиеся с казенной части. 1880–1885 гг.


    Таким образом, с 1856 по 1880 г. английский флот был малобоеспособен, чем, однако, не сумели воспользоваться другие европейские державы. Больше такое уже не повторялось, и с 1885 г. по 1945 г. корабельная артиллерия главного калибра ведущих морских держав имела относительно одинаковые баллистические качества и надежность.

    В 60–70-х гг. XIX в. английские броненосцы постоянно переоборудовались. Так, тот же «Уорриор» и «Блэк Принс» первоначально были вооружены двадцатью шестью 68-фунтовыми гладкими дульнозарядными пушками и десятью 7-дюймовыми (110-фунтовыми) казнозарядными пушками Виккерса. В 1867 г. оба корабля были перевооружены на нарезные дульнозарядные пушки: двадцать восемь 7-дюймовых 6,5-тонных пушек (24 на «Блэк Принс»); четыре 8-дюймовые 9-тонные и четыре 20-фунтовые пушки.

    Глава 14. Русский флот одевается в броню

    Быстрый рост числа британских броненосцев создал реальную опасность для русских прибрежных городов, и в первую очередь для столицы империи. Для обороны Петербурга, а также своих резиденций цари не жалели никаких средств. Финский залив должны были защищать броненосные корабли береговой обороны и крепости Кронштадт, Выборг и Свеаборг. Наши броненосные корабли должны были дать бой британскому флоту на минно-артиллерийских позициях Финского залива.

    Рассказ о строительстве броненосного флота я, как и в случае с английским флотом, начну с артиллерии. Как уже говорилось, 60-фунтовые чугунные пушки русских кораблей не были в состоянии пробить 114-мм броню английских броненосцев, поэтому было решено принять на вооружение более мощные 8– и 9-дюймовые гладкоствольные пушки. Изготовление стальных пушек в России в 1860–1863 гг. шло с трудом, а вмешательство Англии в польские дела грозило войной. Все это заставило Морское и Военное ведомства России заказать стальные пушки у фирмы Круппа.

    Забегая вперед, скажу, что сотрудничество фирмы Круппа с Россией продолжалось с 1863 по 1914 г. И это было честное и взаимовыгодное партнерство. Автором в архивах были изучены десятки дел о поставках крупповских орудий, и я ни разу не нашел срыва сроков, обманов или мошенничества со стороны Круппа, не в пример заводам Шнейдера, Путиловскому и мелким заводам Привисленского края. Без преувеличения можно сказать, что Крупп создал современную русскую артиллерию, а русские деньги создали империю Круппа.

    Именно русские заказы позволили увеличить число рабочих на заводах Круппа между 1862 и 1865 гг. с 2 до 8 тыс. человек.

    С середины 60-х гг. возникла кооперация между Круппом и Обуховским сталелитейным заводом (ОСЗ).[40] Создание большинства орудий шло по типовой схеме. Проектирование орудий выполнялось русскими офицерами Артиллерийского комитета Главного Артиллерийского управления (АК ГАУ) или Морского Технического комитета (МТК) Морского ведомства. Затем чертежи передавались Круппу, где его инженеры разрабатывали рабочие чертежи и изготавливали опытный образец орудия. Далее инженеры Круппа и русские офицеры производили заводские испытания, и по их результатам вносились в проект изменения. После этого Крупп очень быстро выпускал заказанную партию орудий. Причем параллельно германская документация, а зачастую и полуфабрикаты поступали на ОСЗ, и там еще до сдачи последней крупповской пушки начиналось производство этих орудий.

    Замечу, что в большинстве случаев ОСЗ делал пушки лучшего качества, чем заводы Круппа. При необходимости к производству орудий, освоенных фирмой Круппа, подключался и второй русский завод, способный производить тяжелые орудия — Мотовилихинский чугунолитейный завод Горного ведомства. Мотовилиха — это деревня вблизи Перми (ныне в черте города), поэтому завод этот чаще всего называли Пермским. Пермский завод производил орудия не хуже, чем Крупп или Обуховский завод, единственное, что ему не удавалось в течение первых пяти лет, это освоить клиновые крупповские замки, и там ставили поршневые замки французского типа Трель-де-Болье, а позже стали ставить и клиновые замки.

    Итак, в 1863 г. Морское ведомство выдало Круппу заказ на 68 гладкоствольных стальных заряжаемых с дула орудий для бортовых броненосцев. Впоследствии заказ был уменьшен до 48. (Одновременно Военное ведомство заказало 60 таких же пушек Круппу.)

    Первые 8-дюймовые пушки были получены от Круппа в конце 1863 г., к концу 1864-го было поставлено двадцать восемь 8-дюймовых гладкоствольных пушек, но на суда их не ставили.

    В том же 1863 г. для вооружения башенных лодок Морское министерство заказало Круппу двадцать четыре 9-дюймовые пушки. Так как Крупп в то время не брался отливать сплошных стальных орудий такого калибра, было решено изготовить стальной ствол весом 7142 кг и надеть на его казенную часть чугунную оболочку весом 5307 кг. Дно пушки полушарное, камора отсутствовала.

    В 1864 г. было поставлено двадцать две 9-дюймовые гладкоствольные пушки Круппа. Девять башенных лодок (кроме «Единорога» и «Смерча») были вооружены 9-дюймовыми гладкоствольными пушками. Остальные 9-дюймовые пушки использовались для опытов, в том числе две были неудачно нарезаны на Ижорском заводе и затем рассверлены до калибра 10,75 дюйма и установлены на лодке «Единорог».

    На испытаниях в России 9-дюймовые гладкоствольные пушки при заряде 15,25 кг артиллерийского пороха пробивали стальным ядром 114-мм броню, но застревали в деревянной обшивке, пробив только 6-дюймовый (152,4 мм) слой дерева. Чтобы поджечь обшивку, пробовали стрелять калеными ядрами, но они сплющивались при ударе о броню.

    Был вариант переделки 9-дюймовых гладкоствольных пушек в нарезные заряжаемые с дула орудия, нарезав их по разветвляющейся системе. Одно из орудий, предназначавшихся для нарезки по разветвляющейся системе, было решено переделать в заряжающееся с казенной части. Переделка этого 9-дюймового орудия с чугунной оболочкой была произведена на заводе Круппа, где из него после переделки сделали 25 выстрелов и отправили в Россию. В России из него стреляли зарядами 14,33 кг призматического пороха. Вес снаряда составил 122,8 кг. Дальность стрельбы была 2785 м при угле возвышения 6°. 22 ноября 1866 г. на 410-м выстреле, сделанном в России, пушка разорвалась.

    Замечу, что русские Морское и Военное ведомства испытывали и орудия других заводов, в том числе Армстронга, Витворта, Верендорфа и другие, но заказы с 1863 г. делались только Круппу, поскольку его орудия существенно превосходили конкурентов.

    Сделав ставку на нарезные орудия, Морское ведомство решило подстраховаться и дало заказ Горному ведомству изготовить на Олонецких заводах двадцать 15-дюймовых чугунных гладкостенных пушек. Пушки отливались с готовым каналом и охлаждались изнутри. Первая пушка отлита 2 января 1864 г., вторая — 17 января 1864 г.

    Первый монитор был вооружен 15-дюймовыми орудиями в кампанию 1866 г. В 1867-м началось перевооружение 15-дюймовыми орудиями остальных мониторов, кроме «Единорога», вооруженного 10,75-дюймовыми пушками. 15-дюймовые пушки также получили башенные лодки «Чародейка» и «Русалка». На вооружении мониторов 15-дюймовые пушки состояли до 1873 г.

    15-дюймовая (381-мм) пушка длиной в 11,3 калибра весила 19 656 кг (1200 пудов). Пушка стреляла стальным ядром весом 205 кг и чугунной бомбой весом 165 кг, содержавшей 5 кг черного пороха. В военное время разрешалось стрелять зарядом в 30,7 кг, и ядро при этом имело начальную скорость 361 м/с. При стрельбе стальными ядрами по броневым плитам с дистанции 1800 м 114-мм плита пробивалась насквозь, а в 152-мм плитах делалась выбоина глубиной 127 мм.

    Для вооружения башенных судов, в том числе фрегатов «Крейсер» и «Минин», была спроектирована 20-дюймовая (508-мм) пушка весом 45 т. Длина ствола ее составляла 9,6 калибра. Пушка испытывалась чугунными полыми бомбами весом 459 кг (вес заряда 53,2 кг, начальная скорость 345 м/с). Баллистические данные у стального ядра должны были быть лучше, но до испытаний его дело не дошло в связи с принятием на вооружение системы нарезных орудий образца 1867 г. Единственный образец 20-дюймовой пушки, изготовленный и испытанный в 1868 г. на Мотовилихинском заводе, так и остался в Перми.

    В середине 60-х гг. фирмой Круппа была разработана система нарезных орудий, которая у нас получила название прусской, а с 1878 г. ее стали именовать системой обр. 1867 г. Тела орудий делались из стали, затворы клиновые системы Круппа. Стрельба велась снарядами длиной в 2–2,8 калибра со свинцовой оболочкой.

    В 1864 г. было решено нарезать по прусской системе 8-дюймовые гладкоствольные пушки как уже отделанные, длиной 21 калибр, так и болванки длиной 21,9 калибра. Первые четыре 8-дюймовые нарезные пушки были поставлены Круппом в 1865 г. и 26 таких пушек — в 1866 г. В кампанию 1866 г. их поставили на фрегате «Севастополь» (9 пушек), плавбатарее «Не тронь меня» (17), мониторе «Смерч» (2) и фрегате «Ослябя» (1).

    В 1868–1869 гг. ОСЗ нарезал 27 гладкоствольных 8-дюймовых пушек Круппа, поставленных в 1864 г. В 1865-м сухопутная артиллерия передала Морскому ведомству три 8-дюймовые нескрепленные пушки Круппа.

    Итого к 1870 г. Морское ведомство имело пятьдесят одну 8-дюймовую пушку Круппа.

    Первые стальные нарезные с казны заряжаемые отечественные пушки были получены Морским ведомством в 1868 г. Это были четыре 6,03-дюймовые пушки. Их в том же году установили на клипер «Всадник», уходивший на Тихий океан.

    В марте 1865 г. Крупп предложил переделать 9-дюймовые гладкоствольные пушки, снять чугунную оболочку и заменить ее двумя рядами стальных колец. В конце 1868 г. 19 орудий было отправлено на переделку к Круппу, в следующем году они были возвращены в Россию.

    На двадцать две 9-дюймовые скрепленные пушки нового чертежа для флота заказ Круппу был выдан в июле 1868 г.

    В 1870 г. Морское ведомство имело 9-дюймовых пушек (кроме пробных): Круппа, переделанных из гладкоствольных — 19; Круппа нового чертежа — 22. Первые находились на фрегате «Князь Пожарский», двухбашенных лодках «Русалка» и «Чародейка» и на одном мониторе, а вторые — на башенных фрегатах.

    В ноябре 1876 г. Морское ведомство уступило Военному ведомству двенадцать 9-дюймовых пушек Круппа. Пушки были явно негодные. Так, № 20 была снята с монитора «Стрелец» из-за появившихся трещин.

    В начале 1870-х гг. по чертежам Круппа началось валовое производство 9-дюймовых пушек обр. 1867 г. на ОСЗ. К 1879 г. в Морском ведомстве было тридцать 9-дюймовых пушек Круппа и одиннадцать 9-дюймовых пушек ОСЗ.

    В 1869 г. Морское ведомство для фрегата «Минин» заказало Круппу четыре 11-дюймовые пушки обр. 1867 г. Все четыре пушки были доставлены в Россию в августе 1871 г. Поскольку «Минин» было решено переделать из башенного фрегата в казематный, то две 11-дюймовые пушки были установлены на «поповке» «Новгород».

    Первую обуховскую 11-дюймовую пушку Морское ведомство получило в 1873 г., она была установлена на канонерской лодке «Ерш». Последующие 11-дюймовые пушки Обуховского завода устанавливались на башенных фрегатах.

    В 1872 г. на ОСЗ было отлито первое 12-дюймовое орудие обр. 1867 г. Четыре такие пушки установили на броненосце «Петр Великий», а две — на «поповке» «Вице-адмирал Попов».

    Таблица 4. Корабельные орудия обр. 1867 г.



    Как видно из сравнительных таблиц русских и британских корабельных орудий, русские орудия обр. 1867 г. превосходили английские аналоги по баллистическим данным. Но главное их преимущество состояло в меткости стрельбы, удобстве и скорости заряжания.

    Первым броненосным судном в России стала канонерская лодка «Опыт» водоизмещением всего в 270 т. Канонерка была заложена 8 августа 1861 г. и введена в строй 11 мая 1865 г. На ее носу был установлен броневой бруствер толщиной 114 мм для прикрытия носовой и единственной 60-фунтовой пушки № 1.

    В том же 1861 г. была заказана бронированная плавучая батарея «Первенец». Фактически это был малый и тихоходный казематный броненосец. Водоизмещение его составляло 3622 т, машина мощностью 1067 номинальных л.с. обеспечивала ход 8 узлов. По всей длине борта батарея была прикрыта броневым поясом 114 мм в середине и 102 мм в оконечностях, за броней имелась тиковая подкладка толщиной 254 мм.

    6 мая 1863 г. «Первенец» был спущен в Лондоне на Темзенском судостроительном заводе. В связи с обострением отношений с Англией из-за беспорядков в Привисленском крае генерал-адмирал приказал срочно увести недостроенный корабль в Россию. В июле 1863 г. недостроенный «Первенец», не имевший вооружения, был переведен в Кронштадт. Для защиты его от возможного нападения английских или французских кораблей батарея шла под конвоем фрегатов «Генерал-Адмирал» и «Олег».

    Еще две близкие по тактико-техническим характеристикам батареи были построены в Петербурге.[41]

    «Первенец» 5 августа 1863 г. прибыл в Кронштадт и к концу года был введен в строй. Плавбатарея «Не тронь меня» была введена в строй 6 июля 1865 г., а «Кремль» — в начале кампании 1867 г.

    На «Первенец» установили двадцать шесть 60-фунтовых пушек № 1; на «Не тронь меня» — двадцать четыре такие же пушки. В кампанию 1866 г. «Не тронь меня» вооружили семнадцатью 8-дюймовыми нарезными заряжаемыми с казны пушками, оставив только одну 60-фунтовую пушку. А «Первенец» получил две 8-дюймовые нарезные пушки лишь в 1872 г. «Кремль» с самого начала был вооружен шестью 8-дюймовыми нарезными пушками и десятью 60-фунтовыми пушками № 1.

    В дальнейшем вооружение этих плавбатарей неоднократно менялось, и разоружены они были лишь 2 сентября 1905 г. Корпус плавбатарей оказался исключительно прочным. Так, к примеру, «Первенец» использовался как несамоходная баржа вплоть до конца 50-х гг. XX в.

    В 1862 г. Морское ведомство решило на английский манер переделать в броненосцы линейные корабли «Император Николай I», «Синоп», «Цесаревич» и фрегаты «Генерал-Адмирал», «Петропавловск», «Севастополь», а также корвет «Аскольд». Однако из-за нехватки средств эта дурацкая затея была осуществлена лишь на строившихся фрегатах «Петропавловск» и «Севастополь».

    Эти фрегаты водоизмещением 6135 и 6040 т получили 114-мм пояс брони, уменьшавшийся к оконечностям до 102 мм. Машины мощностью 800 номинальных л.с. обеспечивали обоим 12-узловой ход.

    «Севастополь» был введен в строй в конце 1864 г. и первоначально имел на вооружении двадцать шесть 60-фунтовых пушек № 1. К 1867 г. «Севастополь» имел три 8-дюймовые нарезные пушки обр. 1867 г. и двадцать семь 60-фунтовых пушек № 1, а «Петропавловск» — двадцать 8-дюймовых пушек обр. 1867 г. и две 60-фунтовые пушки № 1.

    В марте 1863 г. генерал-адмирал утвердил постройку десяти однобашенных мониторов и одного двухбашенного.[42] Все одиннадцать мониторов были заложены в 1863 г. Все строились в Петербурге, за исключением «Вещуна» и «Колдуна», которые были частями изготовлены на заводе Коккериль, а собраны в Петербурге.

    Проектное водоизмещение однобашенных мониторов составляло 1560 т. Борт по всей длине был бронированным, за 127-мм броней находилась тиковая подкладка толщиной около метра. Башня имела толщину брони 280 мм. Крыша башни покрыта тонкой броней (12,7 мм) с отверстиями для вентиляции. Башня была системы Эрисона, и для поворота ее приходилось предварительно поднимать на центральном штыре. Скорость хода мониторов была невелика — от 5,75 узла на «Единороге» до 7,75 узла на «Броненосце».

    Все десять мониторов были введены в строй летом 1865 г. Вооружение мониторов постоянно менялось. Первоначально все они получили по две 9-дюймовые гладкоствольные пушки Круппа. Исключение представлял «Единорог», получивший две 10,75-мм гладкоствольные пушки (жертвы неудачной нарезки 9-дюймовых пушек Круппа). В кампанию 1867 г. все мониторы, кроме «Единорога», получили по две 15-дюймовые гладкие пушки. А в 1872–1874 гг. все мониторы были перевооружены 9-дюймовыми пушками обр. 1867 г.

    Единственный двухбашенный монитор «Смерч» был спущен на воду в Петербурге 11 июня 1864 г. и в кампанию 1865 г. вступил в строй. Водоизмещение «Смерча» составляло 1500 т, бортовая броня 114 мм, а на оконечностях 102 мм. Вертикальная броня башни 114 мм. Башни были системы Кольза и вращались на катках на специальном погоне. Первоначально «Смерч» был вооружен двумя 60-фунтовыми пушками № 1, в кампанию 1867 г. он уже имел две 8-дюймовые пушки обр. 1867 г., а в кампанию 1871 г. — две 9-фунтовые пушки обр. 1867 г.

    Десять однотипных мониторов были разоружены 24 июня 1900 г., а «Смерч» — 20 декабря 1903-го.

    В 1869 г. были введены в строй две двухбашенные броненосные лодки — «Русалка» и «Чародейка» — водоизмещением 1181 т. Скорость хода их составляла 8,5–9 узлов, бронирование борта и башни — 114 мм. Первоначально лодки решили вооружить в одной башне двумя 9-дюймовыми пушками обр. 1867 г., а в другой — двумя 15-дюймовыми гладкоствольными чугунными пушками. С 1871 по 1873 г. 15-дюймовые пушки заменили 9-дюймовыми пушками обр. 1867 г.

    Низкобортные мониторы и двухбашенные лодки имели очень плохую мореходность. Правда, в рекламных целях две броненосные плавбатареи и десять мониторов в 1865 г. послали к берегам Швеции. Но обычно они до конца службы не выходили за пределы Финского залива. Да для них и там плавать было опасно. Так, 7 сентября 1893 г. «Русалка» утонула в шторм во время перехода из Ревеля в Гельсингфорс (менее 90 верст).

    Основным назначением мониторов и башенных лодок был бой на минно-артиллерийской позиции с британским флотом. Каждый монитор даже имел предписание, между какими фортами Кронштадской крепости он должен находиться для ведения огня.

    В 1869 г. в строй было введено четыре башенных фрегата. Из них «Адмирал Грейг» и «Адмирал Лазарев» имели по три башни системы Кольза, а «Адмирал Спиридов» и «Адмирал Чикагов» — по две. Водоизмещение трехбашенных фрегатов составляло 3505 т, броня борта 114–76 мм, а башен — 165 мм. Водоизмещение двухбашенных фрегатов было 3450 т, броня борта от 178 до 114 мм, а башен — 152 мм. На все четыре фрегата первоначально планировалось установить по две 15-дюймовые гладкостенные пушки в каждую башню, но в строй они вступили с 9-дюймовыми новыми пушками Круппа (по две в башне). В 1874 г. 9-дюймовые пушки были заменены на 11-дюймовые пушки обр. 1867 г. (по две в одной башне).

    Наконец, в 1877 г. вошел в строй монитор «Петр Великий».[43] Нормальное водоизмещение его составляло 9790 т, скорость хода 14,3 узла. Цитадель и башни корабля имели 356-мм броню, а броневой пояс на оконечностях — 203 мм. «Петр Великий» был вооружен четырьмя 305-мм пушками обр. 1867 г., установленными в двух башнях.

    29 апреля 1877 г. на Дунае одним выстрелом из 6-дюймовой мортиры обр. 1867 г. был взорван турецкий броненосец (корвет) «Люфти Джелиль». После этого было приказано вооружить мортирами большинство броненосных кораблей Балтийского флота. Мортиры предназначались для пробития палуб вражеских кораблей. К этому времени тяжелые корабельные пушки России, Англии и других держав имели максимальный угол возвышения 10–15° и не могли вести навесного огня. Поэтому-то англичане первоначально вообще не бронировали палубы своих броненосцев, а затем ограничивались тонкой палубной броней. В морском бою при стрельбе вероятность попадания мортирной бомбой в маневрирующий корабль — менее одного процента. Но, учитывая консерватизм британских адмиралов, которые любили вставать на якорь в одной-двух верстах от береговых батарей, как мы увидим на примере бомбардировки Александрии в 1882 г., мортиры были тогда страшным оружием. Для гарантированного поражения палубы вражеского корабля мортирой обр. 1867 г. требовалось восемь снарядов.

    В кампанию 1878 г. две 9-дюймовые мортиры были установлены на броненосце «Петр Великий», по одной — на броненосцах «Адмирал Лазарев» и «Кремль» (с последнего при установке мортиры сняли две кормовые 8-дюймовые пушки, в 1879 г. мортиру сняли, а пушки так и не вернули). В 1879 г. 9-дюймовую мортиру установили на «Первенце», а 21-см мортиру — на крейсере «Европа». На «Не тронь меня», «Адмирал Грейг», «Адмирал Спиридов» и «Африку» мортиры были назначены, но не устанавливались, а хранились в порту. На суда они должны были поступить в военное время.

    В итоге к концу 1877 г., т. е. ко времени возможного нападения англичан, казематные броненосные суда «Петропавловск», «Севастополь» и три плавбатареи имели семьдесят девять 8-дюймовых пушек обр. 1867 г.; мониторы и лодки «Русалка» и «Чародейка» — тридцать 9-дюймовых пушек обр. 1867 г.; башенные фрегаты — десять 11-дюймовых пушек обр. 1867 г.; и «Петр Великий» — четыре 12-дюймовые пушки обр. 1867 г. Всего 123 тяжелых орудия (без мортир).

    Наряду со строительством броненосного флота прибрежного действия было начато и строительство броненосных крейсерских судов. Первым таким кораблем стал фрегат «Князь Пожарский». Он был спущен в Петербурге 31 августа 1867 г. и вошел в строй в кампанию 1869 г. Стандартное водоизмещение его составило 4506 т. Каземат был прикрыт 114-мм броней, а остальная часть корпуса — 102-мм броневым поясом. Фрегат развивал скорость хода 12 узлов. «Князь Пожарский» хорошо ходил и под парусами. Так, с мая 1878 г. за 51 месяц он прошел 40 900 миль, из них 8163 мили под парусами.

    Первоначально на «Пожарском» было установлено восемь 9-дюймовых пушек обр. 1867 г. (переделанные пушки Круппа). Однако для мореходного крейсера 9-дюймовые пушки были тяжеловаты, и в 1872 г. их сняли, а взамен установили десять 8-дюймовых пушек обр. 1867 г. и четыре 4-фунтовые нарезные пушки.

    8 ноября 1866 г. в Петербурге был заложен двухбашенный фрегат «Минин». Первоначально его хотели вооружить четырьмя 20-дюймовыми чугунными гладкими пушками, затем четырьмя 11-дюймовыми пушками обр. 1867 г. Но в 1870 г. после гибели английского броненосца «Кэптэн» МТК решил переделать его в казематный фрегат. Многострадальный корабль вступил в строй лишь через 12 лет, в феврале 1878 г. Его водоизмещение составило 6000 т, скорость хода 14,5 узлов. Толщина броневого пояса по ватерлинии 140 мм, толщина брони палубы 38–19 мм. Вооружение фрегата состояло из четырех 8-дюймовых, двенадцати 6-дюймовых и четырех 4-фунтовых пушек обр. 1867 г. Замечу, что в 1884–1885 гг. число этих орудий не изменилось, но 8-дюймовые пушки обр. 1867 г. были заменены 8/30 дм/клб пушками обр. 1877 г., а 6-дюймовые пушки обр. 1867 г. — на 6/28 дм/клб пушки обр. 1877 г.

    В 1875 г. в строй вступил броненосный фрегат «Генерал-Адмирал» водоизмещением 4750 т. Фрегат имел броневой пояс по ватерлинии в 152 мм, а на оконечностях до 127–102 мм. Броня верхней палубы составляла 13 мм. Вооружение состояло из четырех 8-дюймовых, трех 6-дюймовых, четырех 4-фунтовых и двух 3-фунтовых пушек обр. 1867 г. В середине 80-х гг. их заменили на 8/30-дм/клб и 6/28-дм/клб пушки обр. 1877 г.

    В 1877 г. в строй вступил броненосный фрегат «Герцог Эдинбургский» водоизмещением 4813 т. Фрегат был казематного типа, близкий по конструкции к «Генерал-Адмиралу». Первоначально он был вооружен десятью 6-дюймовыми и четырьмя 4-фунтовыми пушками обр. 1867 г. В середине 80-х гг. его перевооружили десятью 6/28-дм/клб пушками обр. 1877 г. и шестью 9-фунтовыми пушками.

    В 1868–1871 гг. произошло перевооружение нарезными пушками обр. 1867 г. парусно-паровых деревянных крейсерских судов. Так, корветы «Варяг» и «Витязь» получили по пять 6-дюймовых пушек обр. 1867 г. и по четыре 4-фунтовые нарезные пушки; «Аскольд» и «Богатырь» — по восемь 6-дюймовых пушек обр. 1867 г.; «Боярин» — три 6-дюймовые пушки обр. 1867 г.; «Баян» — четыре 6-дюймовые пушки обр. 1867 г. и четыре 9-фунтовые нарезные пушки.

    Клипера получили по три 6-дюймовые пушки обр. 1867 г. и от двух до четырех 9-фунтовых и 4-фунтовых пушек.

    Таким образом, крейсерские силы России к 1877 г. были хоть и невелики, но имели новые мореходные суда и были полностью переведены на артиллерию обр. 1867 г., существенно превосходившую английские дульнозарядные гладкие и нарезные системы.

    Глава 15. Балканский кризис 1875–1877 годов

    Летом 1875 г. в южной Герцеговине вспыхнуло антитурецкое восстание. Крестьяне, подавляющее большинство которых было христианами, платили огромные налоги Турецкому государству. В 1874 г. натуральный налог официально считался 12,5 % со сбора урожая, а с учетом злоупотреблений (с отступными и т. д.) — до 40 %.

    Поводом к восстанию послужили притеснения христианского населения турецкими сборщиками податей, вызвавшие кровавые схватки между христианами и мусульманами. В дело вмешались оттоманские войска и встретили неожиданное сопротивление. Все мужское население Невесинского, Билекского и Гачковского округов ополчилось, оставило свои дома и ушло в горы. Старики, женщины и дети, чтобы избежать поголовной резни, искали убежища в соседних Черногории и Далмации. Усилия турецких властей подавить восстание в зародыше оказались безуспешными. Из южной Герцеговины оно скоро перешло в северную, а оттуда в Боснию, часть христианских жителей которой бежала в пограничные австрийские области, а те, что остались дома, также вступили в отчаянную борьбу с мусульманами. Кровь лилась рекой в ежедневных столкновениях восставших с турецкими войсками и местными мусульманскими жителями. С обеих сторон появилось необычайное ожесточение. Не было пощады никому. Борьба велась не на жизнь, а на смерть.

    Повстанцы имели поддержку в сопредельных с восставшими областями странах — в Черногории и Сербии. Черногорцы давали приют семьям инсургентов, снабжали их продовольствием, оружием, порохом и другими припасами и даже сами нередко участвовали в боевых стычках с турками. Сербия начала поспешно вооружаться. Из всех славянских земель, не исключая и Россию, посылались герцеговинцам и боснякам щедрые денежные пособия от обществ и частных лиц, сочувствовавших делу их освобождения.

    В Болгарии положение христиан было еще более тяжелым, чем в Боснии и Герцеговине. В середине 60-х гг. XIX в. турецкое правительство поселило в Болгарии 100 тыс. «черкесов» — горцев-мусульман, эмигрировавших с Кавказа. Подавляющее большинство этих «джигитов» не хотело заниматься физическим трудом, а предпочитало грабить болгарское население. Естественно, что болгары вслед за жителями Герцеговины тоже подняли восстание. Однако туркам удалось подавить его. Причем «черкесы» и башибузуки[44] вырезали в Болгарии свыше 30 тыс. мирных жителей.

    Таким образом, просвещенная Европа получила традиционный повод вмешательства в балканские дела — защита мирного населения. Разумеется, демагогическая болтовня была лишь дымовой завесой для прикрытия корыстных целей. Англия стремилась установить свое господство в Египте и Константинополе, но при этом не допустить усиления России.

    Несколько упрощая проблему, можно сказать, что политика Австро-Венгрии на Балканах имела программу минимум и программу максимум. Программа минимум состояла в том, чтобы в ходе конфликта на Балканах не допустить территориального расширения Сербии и Черногории.

    В Вене считали, что само по себе существование этих государств несет угрозу «лоскутной империи», поработившей миллионы славян. Надо ли говорить, что Австро-Венгрия была категорически настроена против любого продвижения России к Проливам.

    Программа максимум предусматривала присоединение к Австро-Венгерской империи Боснии и Герцеговины. И, конечно, в Вене не отказывались от традиционной мечты — контроля над устьем Дуная. Императору Францу-Иосифу очень хотелось хоть чем-нибудь компенсировать свои потери, понесенные в Италии и Германии. Поэтому он с большим вниманием прислушивался к голосам сторонников захвата Боснии и Герцеговины. Тем не менее в Вене хорошо помнили 1859 и 1866 гг. и не торопились лезть в драку, прекрасно понимая, чем может кончиться война один на один с Россией.

    Франция и Германия были практически лишены возможности участвовать в силовом разрешении Балканского кризиса. Франция лихорадочно перевооружалась и готовилась к реваншу. Националистическая пропаганда сделала возвращение Эльзаса и Лотарингии целью всей нации. В начале 1875 г. Германия решила прекратить рост вооружений Франции и пригрозила войной. В историю эта ситуация вошла как «военная тревога 1875 года». Против намерений Германии резко выступили Россия и Англия. Британский премьер Дизраэли был чрезвычайно обеспокоен возможностью захвата Бельгии, появления Германии у берегов Па-де-Кале и перспективой нового разгрома Франции, поскольку английская дипломатия основывалась на наличии в Западной Европе нескольких соперничающих великих держав. Поэтому английская политика всегда стремилась к поддержанию «европейского равновесия» и предотвращению гегемонии той или иной державы на Европейском континенте.

    Подобно тому, как Англия в свое время боролась вместе с Россией против Наполеона, так и теперь Дизраэли выступил против Бисмарка рука об руку с русским правительством. «Бисмарк — это поистине новый Бонапарт, он должен быть обуздан», — заявил Дизраэли. «Возможен союз между Россией и нами для данной конкретной цели», — писал он.

    В 1875 г. Германия вынуждена была отступить. Но целью германской внешней политики по-прежнему было уничтожение или существенное ограничение французской военной мощи, чтобы гарантировать неприкосновенность Эльзаса и Лотарингии. Не будем забывать, что в 1877 г. Германия напоминала питона, заглотившего гораздо больше, чем он мог переварить. Германии нужно было провести интеграцию Пруссии и многочисленных земель, присоединенных к ней в 1859, 1866 и 1870 гг. В таких условиях для нее было безумием затевать войну на два фронта — с Россией и Францией. И канцлер Бисмарк, прекрасно это понимая, всеми силами пытался удержать Австрию от конфликта с Россией, а Горчакову заявил, что в случае военного разгрома Австрии Германия будет вынуждена вмешаться. Через германского посла в Петербурге Швейница Бисмарк посоветовал Горчакову на случай войны с Турцией купить нейтралитет Австро-Венгрии, предоставив ей захватить Боснию.

    Только в одном случае Бисмарк гогов был пожертвовать Австро-Венгрией. В инструктивном разговоре со Швейницем перед его отъездом в Петербург канцлер заявил, что согласен активно поддержать Россию только в том случае, если она гарантирует Германии обладание Эльзасом и Лотарингией. В интимной беседе с одним из приближенных Бисмарк еще откровеннее формулировал свои замыслы: «При нынешних восточных осложнениях единственной выгодой для нас могла бы быть русская гарантия Эльзаса. Эту комбинацию мы могли бы использовать, чтобы еще раз совершенно разгромить Францию».

    Как видим, к 1877 г. в мире сложилась чрезвычайно благоприятная обстановка для активных действий России на Балканах, включая захват Константинополя. Перед русской дипломатией стояла сложная, но вполне достижимая задача, состоявшая из двух частей.

    Первая часть — найти достойные компенсации Австро-Венгрии и Германии в качестве платы за нейтралитет при захвате Россией Проливов. Австрии можно было предложить Боснию, Герцеговину, ну и в крайнем случае свободный выход к Эгейскому морю через Салоники. Кстати, Австро-Венгрия и так захватила Боснию и Герцеговину, а Россия получила кукиш с маслом. Маленькая Греция была настроена крайне агрессивно по отношению к своему большому, но больному соседу. Достаточно было пообещать ей Крит и ряд островов Эгейского моря, чтобы Турция получила второй фронт на юге, а русские корабли — базы в Эгейском море.

    Германии же на определенных условиях можно было гарантировать неприкосновенность Эльзаса и Лотарингии. Уже в 1877 г. было очевидно, что Франция никогда не смирится с потерей Эльзаса и Лотарингии и рано или поздно нападет на Германию, втянув в войну Россию. Русская гарантия на Эльзас и Лотарингию уничтожала бочку с порохом в центре Европы. Усиление же в этом случае Германии и охлаждение отношений с Францией были ничтожным фактором по сравнению с решением вековой задачи России. Захват Проливов существенно увеличивал военный потенциал России, который бы с лихвой компенсировал потерю столь опасного и сомнительного союзника, как Франция.

    Вторая часть задачи была жесткая политика в отношениях с Англией, вплоть до разрыва дипломатических отношений и начала войны. Но такая позиция не исключала и компенсации Англии, например, передачу ей Кипра и Египта, которые также были захвачены ею в конце концов.

    Выживший из ума канцлер Горчаков и не дюже разбиравшийся в политике Александр II поступили с точностью до наоборот. Они оба трепетали перед Англией и по-детски надеялись, что если они будут действовать осторожно и с оглядкой на лондонскую воспитательницу, то им удастся дорваться до сладкого. Что касается компенсаций Австро-Венгрии и Германии, то Горчаков был категорически против. Старая «собака на сене» хотела обмануть Вену и Берлин, а на самом деле привела страну к поражению.

    В начале 1876 г. князь Горчаков предложил главам правительств Австрии и Германии графу Андраши и князю Бисмарку обсудить сложившуюся на Балканах ситуацию при встрече трех министров, приурочив ее к предстоявшему визиту Александра II в немецкую столицу. Предложение Горчакова было принято.

    29 апреля (10 мая) 1876 г. император Александр II прибыл в Берлин и провел там три дня. Все эти дни проходили непрерывные консультации между Горчаковым, Андраши и Бисмарком.

    1 (12 мая) 1876 г. был опубликован знаменитый меморандум трех императоров — Александра II, Франца-Иосифа I и Вильгельма I. Суть меморандума формально заключалась в сохранении целостности Османской империи при «облегчении участия христиан». Однако там были пункты, серьезно ограничивавшие власть султана на славянских землях. Так, в пункте 3 говорилось: «для устранения всяких столкновений турецкие войска будут сосредоточены в нескольких определенных пунктах, по крайней мере, до тех пор, пока умы не успокоятся». Пункт 4 гласил: «Христиане сохранят оружие, так же как и мусульмане». Пункт 5: «Консулы или делегаты держав будут наблюдать за введением реформ вообще…» (56. Кн. вторая. С. 285).

    Разумеется, меморандум в лучшем случае закреплял нестабильную ситуацию на Балканах.

    Правительства Франции и Италии незамедлительно ответили, что они согласны с программой трех императоров. Но Англия в лице кабинета Дизраэли высказалась против нового вмешательства в пользу балканских славян. Англия, подобно Австро-Венгрии, не желала допустить ни их освобождения, ни усиления русского влияния на Балканах. Руководители британской внешней политики считали Балканы плацдармом, откуда Россия могла угрожать турецкой столице, а следовательно, выступать в роли соперника Англии, оспаривая у нее первенствующее влияние в Турции и на всем Востоке.

    Премьер Дизраэли был очень озабочен продвижением русских в Средней Азии и желал остановить их руками турок и австрийцев, начав войну на Балканах. Либеральная оппозиция в лице Гладстона возражала, что Англия сейчас не имеет никакого интереса бороться с Россией и что для цивилизованного государства позорно оказывать поддержку столь варварскому правительству, как турецкое. Корреспондент либеральной газеты «Daily News» обрисовал картину болгарских погромов, когда турецкое правительство вместо того, чтобы предупредить возмущение, дало волю башибузукам безнаказанно жечь, убивать и насиловать. Гладстон издал брошюру под заглавием «Болгарские зверства», направленную против туркофильской политики британского кабинета. Оппозицией были организованы во многих больших городах митинги для выражения негодования политикой султана.

    В свою очередь Дизраэли начал играть на шовинизме британских лавочников. В лондонских кафешантанах пелись патриотические и воинственные куплеты. Сильно распространенная уличная песня «Мы не хотим войны, но, черт возьми! (by jingo), если нельзя иначе…» внесла в английский политический жаргон два новых слова — «джинго» и «джингоизм» — для обозначения шовинистов и шовинизма.

    Британская эскадра покинула Мальту и стала на якорь в Безикской бухте недалеко от входа в Дарданеллы.

    30 мая 1876 г. в Константинополе был свергнут своими новыми министрами, а затем убит султан Абдул Азиз, которого подозревали в намерении уступить Европе. На престол был возведен Мурад V. Это событие совершилось в обстановке бурного подъема турецкого национализма и мусульманского фанатизма.

    27 июня (8 июля) 1876 г. в Рейхштадском замке в Чехии состоялась встреча Александра II с Францем-Иосифом и Горчакова с Андраши. В результате состоявшихся переговоров не было подписано ни формальной конвенции, ни даже протокола. Итоги достигнутого сговора были изложены каждой из сторон в отдельности в двух записях. Одна была продиктована Андраши, другая — Горчаковым. Эти две записи, никем не заверенные и в ряде пунктов расходившиеся друг с другом, были единственными документами, в которых закреплены результаты Рейхштадтских переговоров. Согласно обеим записям, в Рейхштадте было условлено «в настоящий момент» придерживаться «принципа невмешательства». Если же обстановка потребует активных выступлений, решено было действовать по взаимной договоренности.

    В случае успеха турок обе державы «потребуют восстановления довоенного status quo в Сербии». Что касается Боснии, Герцеговины, а также Болгарии, державы будут настаивать в Константинополе на том, чтобы они получили устройство, основанное на программе, изложенной в ноте Андраши и в Берлинском меморандуме.

    В случае победы сербов «державы не окажут содействия образованию большого славянского государства». Впрочем, под давлением России Андраши все-таки согласился на территориальное приращение для Сербии и Черногории. Сербия, согласно горчаковской записи, получала «некоторые части старой Сербии и Боснии», Черногория — Герцеговину и порт на Адриатическом море. По записи Андраши Черногория получала лишь часть Герцеговины. «Остальная часть Боснии и Герцеговины должна быть аннексирована Австро-Венгрией». По русской же записи Австрия имела право аннексировать только «турецкую Хорватию и некоторые пограничные с ней (то есть с Австрией) части Боснии, согласно плану, который будет установлен впоследствии «. О правах Австрии на Герцеговину в русской записи вообще не упоминалось. Ясно, что Рейхштадское соглашение таило в себе источник недоразумений и конфликтов: Австро-Венгрия претендовала на всю Боснию и Герцеговину, а Россия не соглашалась на их передачу сопернице.

    Далее, по Рейхштадскому соглашению Россия получала согласие Австрии на возвращение Юго-Западной Бессарабии, отторгнутой у России в 1856 г., и на присоединение Батума.

    В случае полного развала Европейской Турции Болгария и Румелия должны были, по русской версии, образовать независимые княжества, по австрийской записи — автономные провинции Османской империи. По австрийской версии такой провинцией могла стать и Албания. Русская запись не упоминала об этом. Эпир, Фессалию (по австрийской записи также и Крит) предполагалось передать Греции. Наконец, «Константинополь мог бы стать вольным городом».

    20 июня 1876 г. Сербия и Черногория, стремясь поддержать повстанцев в Боснии и Герцеговине, объявили Турции войну. Большая часть русского общества поддержала это решение. В Сербию отправилось около семи тысяч русских добровольцев. Во главе сербской армии стал герой туркестанской войны генерал Черняев. Тем не менее в Петербурге все понимали, что одним сербам и черногорцам с турками не сладить. И действительно, 17 октября 1876 г. под Дьюнишем сербская армия была наголову разбита.

    3 октября в Ливадии Александр II провел секретное совещание, на котором присутствовали цесаревич Александр, великий князь Николай Николаевич и ряд министров. На совещании наряду с продолжением дипломатических усилий с целью прекращения конфликта на Балканах было решено начать подготовку к войне с Турцией. Основной целью военных действий должен был стать Константинополь. Для движения к нему будут мобилизованы четыре корпуса, которые перейдут Дунай у Зимницы, двинутся к Адрианополю, а оттуда — к Константинополю по одной из двух линий: Систово — Шипка, или Рущук — Сливно. По последней в том случае, если удастся в самом начале овладеть Рущуком. Командующими над действующими войсками назначены: на Дунае — великий князь Николай Николаевич, а за Кавказом — великий князь Михаил Николаевич. Решение вопроса — быть или не быть войне — поставлено в зависимость от исхода дипломатических переговоров.

    4 сентября 1876 г. в письме к министру иностранных дел Дерби Дизраэли изложил свои взгляды на дальнейшее развитие восточного кризиса. Он выразил сомнение в возможности скорого соглашения и полагал, что дело затянется до весны, когда «Россия и Австрия начнут продвигать свои армии на Балканы» и за этим последует «решение восточного вопроса». «А если это так, — продолжал Дизраэли, — то благоразумно, чтобы мы взяли руководство в свои руки». Дизраэли наметил «раздел балканской добычи между Россией и Австрией при дружеских услугах Англии». Наиболее интересной была заключительная часть его плана: «Константинополь с соответствующим районом должен быть нейтрализован и превращен в свободный порт под защитой и опекой Англии по примеру Ионических островов». Это был план фактического раздела Турции, мало напоминающий распространенную легенду, будто бы Дизраэли был последовательным хранителем ее целостности. «Нет разницы между нашим планом и разделом» (21. Т. II. С. 98) Турции, пояснил он в письме к Дерби 23 сентября 1876 г. Дизраэли стремился к одному — к установлению господства Англии на Востоке. Он обдумывал вопрос о приобретении военной базы на Черном море.

    Для публики же Дерби выдвинул следующую программу мирного урегулирования: мир с Сербией на основе статус-кво, местная автономия для Боснии, Герцеговины и Болгарии.

    15 октября 1876 г. в Ялту прибыл английский посол в России лорд Август Лофтус, через два дня он был принят в Орианде князем Горчаковым. А 21 октября в Ливадии состоялась откровенная беседа Александра II с лордом Лофтусом. Царь выразил сожаление, что в Англии питают застарелую подозрительность по отношению к русской политике и постоянный страх перед приписываемыми России наступательными и завоевательными замыслами. Сколько раз он торжественно заявлял, что не хочет завоеваний, что не стремится к увеличению своих владений, что не имеет ни малейшего желания или намерения овладеть Константинополем. Все, что говорилось или писалась о видах Петра Великого или помыслах Екатерины II, — иллюзии и призраки, никогда не существовавшие в действительности, и сам он, император, считал бы приобретение Константинополя несчастьем для России.

    Александр II «торжественно и серьезно» дал «священное честное слово», что не имеет намерения приобрести Константинополь, и прибавил, что если обстоятельства вынудят его занять часть Болгарии, то только на время, пока не будут обеспечены мир и безопасность христианского населения.

    Упомянув о предложении занять Боснию австрийскими войсками, а Болгарию — русскими и одновременно произвести морскую демонстрацию перед Константинополем, в которой главная роль досталась бы английскому флоту, царь указал на это как на лучшее доказательство того, что он далек от намерения занять Константинополь. Ему непонятно, почему, коль скоро две страны преследуют общую цель, а именно поддержание мира и улучшение участи христиан, коль скоро сам он дал несомненные доказательства того, что он не хочет ни завоеваний, ни земельного приращения, — почему бы не состояться между Англией и Россией соглашению, основанному на политике мира, одинаково выгодной их обоюдным интересам и вообще интересам всей Европы. «России приписывают намерение, — сказал Александр II, — покорить в будущем Индию и завладеть Константинополем. Есть ли что нелепее этих предложений? Первое из них — совершенно неосуществимо, а что касается до второго, то я снова подтверждаю самым торжественным образом, что не имею ни этого желания, ни намерения» (56. Кн. вторая. С. 309).

    26 октября Александр II с семьей выехал из Ливадии и 28 прибыл в Москву. В этот день на банкете лондонского лорда-мэра граф Дизраэли произнес вызывающую речь, в которой упомянул об усилиях Англии поддержать мир в Европе и выразил мнение, что твердым основанием этого мира должно служить уважение к договорам и соблюдение независимости и территориальной целостности Турции. Последнее начало было бы нарушено, если бы было допущено занятие турецких областей войсками какой-либо иностранной державы. Дизраэли подчеркнул, что мир составляет сущность политики Англии, «но если Англия хочет мира, то ни одна держава лучше ее не приготовлена к войне, и если Англия решится на войну, то только за правое дело и, конечно, не прекратит ее, пока право не восторжествует» (56. Кн. вторая. С. 313).

    В конце сентября — начале октября 1876 г. в России началась частичная мобилизация. Численность русской армии, составлявшая по штатам мирного времени 272 тыс. человек, возросла до 546 тыс. человек.

    3 (15) января 1877 г. в Будапеште была подписана секретная конвенция, которая обеспечивала России нейтралитет Австро-Венгрии в войне против Турции. В обмен Австро-Венгрии предоставлялось право оккупировать Боснию и Герцеговину. При этом она обязывалась не распространять военных операций на Румынию, Сербию, Болгарию и Черногорию, а Россия — на Боснию, Герцеговину, Сербию и Черногорию. Австро-Венгрия давала согласие на участие Сербии и Черногории в войне на стороне России.

    18 марта 1877 г. была подписана дополнительная конвенция, но датирована она была 15 января — днем подписания первой конвенции, и предусматривала ожидаемые результаты предстоящей войны. Территориальные приобретения в Европе ограничивались: для Австро-Венгрии — Боснией и Герцеговиной, исключая Ново-Базарский санджак, т. е. территорию, отделяющую Сербию от Черногории, о которой должно было последовать особое соглашение; для России — возвращением Юго-Западной Бессарабии. Таким образом, Россия уступила в вопросе о Боснии и Герцеговине.

    Этот договор, заключенный в Будапеште между Россией и Австро-Венгрией, можно рассматривать как договор о разделе Турции.

    В договоре подтверждались условия Рейхштадского договора о недопущении создания большого славянского государства на Балканах. Болгария, Албания и «оставшаяся часть Румелии могли бы стать независимыми государствами». Подтверждалось Рейхштадское соглашение о судьбах Фессалии, Эпира и Крита, равно как и Константинополя. О нем снова было постановлено, что он «мог бы стать вольным городом».

    Обе конвенции — основная и дополнительная — были подписаны Андраши и русским послом в Вене Новиковым. Теперь Россия могла воевать, но результаты ее возможной победы были заранее урезаны до минимума. За нейтралитет Австро-Венгрии Россия дорого ей заплатила.

    В специальных соглашениях было сказано, что ввиду необходимости для русских военных целей временного заграждения Дуная, Австро-Венгрия не будет протестовать против ограничения судоходства по этой реке, Россия же обязуется восстановить по ней свободу плавания, как только это окажется возможным. Русские военные лазареты могут устраиваться с соблюдением постановлений Женевской конвенции вдоль австро-венгерских железных дорог, прилегающих к границам России и Румынии, а русские больные и раненые солдаты и офицеры будут приниматься в военные и гражданские госпитали в Галиции и Буковине по тарифу, установленному для чинов австро-венгерской армии.

    Обе стороны обязались не распространять своих военных операций: австрийский император — на Румынию, Сербию, Болгарию и Черногорию, а русский император — на Боснию, Герцеговину, Сербию и Черногорию. Оба славянских княжества и территория между ними должны были служить нейтральной полосой. Предполагалось, что она будет недоступной для армий обеих империй и предотвратит непосредственное соприкосновение между их войсками.

    В предвоенной ситуации попытался «половить рыбку в мутной воде» и Бисмарк. Он неоднократно говорил с английским послом лордом Одо Росселем о выгоде, которую представляет для Англии овладение Египтом. Бисмарк надеялся, что эта акция Англии надолго поссорит ее с Францией.

    В конце января 1877 г. Бисмарк обратился к Росселю с еще более рискованным предложением, нежели захват Египта. Канцлер уверял посла, будто бы Франция готовится к вторжению в Германию. И для предотвращения этого Германии необходимо принять меры предосторожности. Меры эти, по словам Бисмарка, несомненно, будут истолкованы Францией как провокация. Возможно, последует война. И канцлер просил у Англии дать обязательство соблюдать «благожелательный нейтралитет», а в обмен предлагал свое сотрудничество в турецких делах.

    В феврале Бисмарк уже предложил Англии заключить оборонительный и наступательный союз. Видимо, он хотел втянуть Россию в войну с Турцией, чтобы тем временем окончательно сокрушить Францию. Британский кабинет рассмотрел германское предложение и отказался его принять. В беседе с русским послом в Англии графом Шуваловым Дизраэли заявил, что интересы как Англии, так и России требуют, чтобы Франция не была низведена до положения второстепенной державы, что, несомненно, стало бы результатом новой войны между Германией и Францией.

    В британском кабинете возникла настоящая паника. Многие министры советовали Дизраэли заключить компромиссное соглашение с Россией. Ведь в случае вторичного разгрома Франции германские войска выйдут на побережье Канала и тут туманному Альбиону будет не до Константинополя. Однако новоиспеченный лорд Биконсфильд[45] продолжал хладнокровно блефовать в отношениях с Россией.

    24 апреля 1877 г. император Александр II в Кишиневе подписал манифест об объявлении войны Турции.

    Глава 16. Британский фактор в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов

    Боевые действия в ходе Русско-турецкой войны подробно изложены в монографии автора «Русско-турецкие войны».[46] Здесь же мы остановимся лишь на влиянии Англии на ход военных действий.

    19 апреля 1877 г. министр иностранных дел Англии лорд Дерби отправил ноту канцлеру Горчакову. Там говорилось: «Начав действовать против Турции за свой собственный счет и прибегнув к оружию без предварительного совета со своими союзниками, русский император отделился от европейского соглашения, которое поддерживалось доселе, и в то же время отступил от правила, на которое сам торжественно изъявил согласие. Невозможно предвидеть все последствия такого поступка» (56. Кн. вторая. С. 357).

    Выслушав эти резкие замечания от британского посла, Горчаков ответил, что, желая избежать раздражающей полемики, которая ни в коем случае не может привести к добру, он оставит английскую депешу без ответа.

    Но это не удовлетворило Лондон. Узнав о предстоящем отъезде в Петербург русского посла графа Шувалова, лорд Дерби вручил ему ноту, в которой «во избежание недоразумений» перечислил те пункты, распространение на которые военных действий затронуло бы интересы Англии и повлекло бы за собой прекращение ее нейтралитета и вооруженное вмешательство в войну России с Турцией. Это были Суэцкий канал, Египет, Константинополь, Босфор, Дарданеллы и Персидский залив. Для успокоения общественного мнения Англии лорд Дерби требовал положительного ответа на свою ноту.

    Горчаков был страшно напуган английским блефом. Как уже говорилось, в случае начала русско-английской войны Германия немедленно напала бы на Францию, и Бисмарк бы стал властелином Европы, чего в Англии боялись больше всего на свете. И вот не на шутку перетрусивший старец поручил графу Шувалову передать лорду Дерби, что Россия не намерена ни блокировать, ни заграждать Суэцкий канал, ни угрожать ему каким бы то ни было образом, признавая его международным сооружением, важным для всемирной торговли. И хотя Египет является частью Османской империи, а египетские войска воюют против России, но ввиду того, что в Египте замешаны европейские интересы и в особенности интересы Англии, Россия не включит эту страну в сферу своих военных операций. Не предрешая исход войны, Россия признает, во всяком случае, что участь Константинополя составляет вопрос, представляющий общий интерес, который может быть разрешен только общим соглашением, и что если встанет вопрос о принадлежности этого города, то он не может принадлежать ни одной из европейских держав. Проливы, хотя оба их берега и принадлежат одному государству, являются истоком двух обширных морей, в которых заинтересованы все державы, а потому следует при заключении мира разрешить этот вопрос с общего согласия на основаниях справедливых и действительно обеспеченных. Русское правительство не посягнет ни на Персидский залив, ни на какой-либо иной путь в Индию.

    Росчерк пера русского канцлера на много месяцев затянул войну и стоил жизни многим десяткам тысяч русских солдат.

    Морское ведомство тщательно готовилось к войне с Турцией. Непосредственно перед войной в Атлантическом океане и частично в Средиземном море находилась крейсерская эскадра контр-адмирала Бутакова-второго. В ее состав входили броненосный фрегат «Петропавловск» (20–8-дюймовых и 1–6-дюймовая пушка), фрегат «Светлана» (6–8-дюймовых и 6–6-дюймовых пушек), корветы «Богатырь» и «Аскольд» (по 8–6-дюймовых и по 4–4-фунтовых пушки на каждом) и клипер «Крейсер» (3–6-дюймовых и 4–4-дюймовых пушки).

    На Тихом океане находился отряд контр-адмирала Пузина в составе корвета «Баян», клиперов «Всадник», «Гайдамак», «Абрек» и четырех транспортов. Всего 38 орудий — 6-дюймовых, 9– и 4-фунтовых. На всех кораблях, находившихся в плавании, были установлены новые пушки обр. 1867 г.

    На Балтике находились два броненосных фрегата «Князь Пожарский» и «Севастополь», один фрегат, семь корветом и семь клиперов. В высокой степени готовности были достраивающиеся на плаву броненосные фрегаты «Минин» и «Генерал-Адмирал».

    Этих сил вполне бы хватило для крейсерской войны как в Атлантике, так и в Средиземном море. Хотя «Петропавловск» и «Светлана» были в состоянии потягаться с любым турецким броненосцем, за исключением, возможно, «Мессудие», но нужды искать встречи с боевыми кораблями султана не было. Достаточно было крейсерскими действиями парализовать как внешнюю, так и внутреннюю торговлю Турции. Бомбардировка с моря турецких городов на Средиземном море вызвала бы панику в Турции и восстания угнетенных народов, например греков на Кипре, арабов в Аравии и т. п. В этом случае русские крейсера могли бы доставлять оружие повстанцам и при необходимости поддерживать их огнем.

    Надо ли говорить, что Тихоокеанский отряд контр-адмирала Пузина мог наделать много шума на берегах Красного моря и Персидского залива.

    Офицеры и матросы эскадр рвались в бой. 6 апреля 1877 г. из порта Антверпен в Турцию вышел бельгийский пароход «Fanny David» с грузом крупповских орудий. Фрегат «Петропавловск» был готов перехватить пароход с военной контрабандой, но Морское ведомство прислало срочную телеграмму «о неудобстве подобного образа действий».

    А 29 апреля последовал приказ всем кораблям из Атлантики и Средиземного моря возвращаться в Кронштадт.

    Генерал-адмирал великий князь Константин Николаевич, уже не заикаясь о Средиземном море, попросил разрешение у Александра II послать пару крейсеров в Атлантику в район Бреста. Ему ответил Управляющий Морским министерством: «Государь не согласен на Ваше предложение, он опасается, чтобы оно не создало неприятностей и столкновений с англичанами по близкому соседству с Брестом».

    Повторяю, это все происходило в момент, когда Англия была изолирована дипломатически, она оказалась бессильной повлиять на войны 1858–1870 гг. в Европе. Все же государства континентальной Европы не хотели или не могли вести войну с Россией.

    Поначалу Турция очень боялась русской Атлантической эскадры. Турки готовились начать минные постановки в районе Дарданелл. Переброска войск из Египта в Стамбул шла лишь под конвоем броненосцев. Но вскоре страх сменился удивлением и смехом. Конвои были отменены. Наконец к июлю 1877 г. турецкая эскадра Гуссейн-паши в составе двух броненосцев и шести паровых судов, базировавшихся в порту Суда на Крите, начала охоту за русскими торговыми судами в Средиземном море. Турки не боялись «неудобства» и «неприятностей». Россия ответила на захваты своих судов… энергичными нотами и протестами. Но Гуссейн-паша чихать хотел на словоблудие «железного» канцлера Горчакова.

    Здесь стоит отметить слабость турецкого флота. В его составе имелось лишь четырнадцать мореходных броненосцев, из которых половина была построена в Англии, семь броненосных судов на реке Дунай, а также большое число паровых деревянных судов: шесть двухдечных кораблей, шесть фрегатов и тринадцать корветов (все винтовые). Четыре винтовые деревянные шхуны патрулировали Дунай. Вооружение шхун составляло четыре гладкоствольных (12– и 19-фунтовых) орудия. Экипаж 70 человек. Транспортный паровой флот состоял из 57 судов, часть из которых была вооружена. Всего на транспортных судах имелось 162 орудия, в основном гладкоствольных. На турецких кораблях служили десятки британских офицеров.

    У русских в Черном море было лишь два броненосных судна, так называемые «поповки». Они имели мощные и эффективные орудия: «Новгород» — две 11-дюймовые пушки обр. 1867 г., а «Адмирал Попов» — две 12-дюймовые пушки обр. 1867 г. Однако скорость «Новгорода» не превышала 6 узлов, «Попова» — 8 узлов. В свежую погоду она падала до 5 узлов. Поворотливость была в 10 раз хуже, чем у обычных судов. «Поповки» не слушались руля, а управлялись только машинами.

    В итоге к 1877 г. наш Черноморский флот фактически не имел боевых кораблей. За неимением лучшего Морское ведомство решило вооружить несколько судов РОПиТа и создать флотилию катеров с шестовыми минами.

    Суда РОПиТа стали называться «пароходами активной обороны». Среди них к началу войны были:

    «Владимир», вооруженный одной 6,03-дюймовой пушкой, двумя 4-фунтовыми пушками и одной 6-дюймовой мортирой;[47]

    «Великий князь Константин», вооруженный одной 9-фунтовой, двумя 4-фунтовыми пушками, двумя 6-фунтовыми гладкоствольными пушками и одной 6-дюймовой мортирой;

    «Эреклик», вооруженный двумя 9-фунтовыми пушками и двумя 4-фунтовыми пушками;

    «Аргонавт», вооруженный одной 6-дюймовой мортирой.

    В мае 1877 г. была вооружена яхта «Ливадия» двумя 6,03-дюймовым, двумя 9-фунтовыми, двумя 4-фунтовыми пушками и одной 6-дюймовой мортирой.

    В июне 1877 г. пароход «Веста» был вооружен пятью 6-дюймовыми мортирами, двумя 9-фунтовыми и одной 4-фунтовой пушками.

    В ноябре 1877 г. пароход «Россия» был вооружен шестью 8-дюймовыми, тремя 6,03-дюймовыми, двумя 9-фунтовыми пушками и двумя 6-дюймовыми мортирами.

    Все пароходы имели скорость от 11,5 до 13 узлов. Вооружение составляли орудия обр. 1867 г. Заметим, что на вооружении всех пароходов активной обороны были 6-дюймовые крепостные мортиры обр. 1867 г. Вероятность попадания из такой мортиры в движущийся корабль была равна нулю. Прок от мортир мог быть только при стрельбе по наземным целям и, в крайнем случае, при стрельбе по близко (до 2 км) и неподвижно стоящему кораблю. Вместо них можно было бы поставить 6– и 8-дюймовые корабельные или береговые пушки, благо их на Балтике было в избытке.

    Тем не менее русские моряки на тихоходных мобилизованных судах господствовали на Черном море. Это было связано, во-первых, со смелостью среднего офицерского состава и, во-вторых, с качеством турецких пушек. Бедствием для турецкого флота стало принятие на вооружение в 60-х годах английских пушек системы Армстронга. Опомнились турки слишком поздно, лишь в 1876 г. они стали получать пушки Круппа. Поэтому к 1877 г. все тяжелые пушки (9– и 7-дюймовые) на турецких броненосцах были системы Армстронга.

    Несколько раз происходили дуэли русских слабовооруженных пароходов с турецкими броненосцами. Май 1877 г. — дуэль парохода «Аргонавт» с турецким броненосцем; август 1877 г. — дуэль парохода «Ливадия» с броненосным корветом «Ассари Тевфик»; в июле — дуэль парохода «Веста» с броненосным корветом «Фехти Буленд», которым командовал англичанин Монтроп (Монтроп-бей).

    Во всех перечисленных случаях русские суда теоретически должны были быть уничтожены, но турецкие корабли ни разу не сунулись в Днепро-Бугский лиман или в район Одессы, где находились «поповки». Турки даже не пытались подходить к береговым батареям Севастополя и Керчи. Лишь однажды, увлекшись погоней за русским пароходом, «Ассари Тевфик» вошел в зону действия береговых 9-дюймовых пушек Севастополя. К сожалению, наши артиллеристы поторопились и открыли огонь с предельной дистанции. Турецкий корабль немедленно развернулся и стал удирать полным ходом.

    Лишь в конце войны турецкие корабли попытались проявить активность, по-видимому, чтобы избежать обвинений в бездеятельности и трусости. 30 декабря 1877 г. корвет «Ассари Тевфик» и фрегат «Османие» под командованием англичанина Монтроп-бея подошли к Евпатории и выпустили по городу 135 снарядов. В городе было разрушено несколько домов. Часть турецких снарядов не разорвалась, один такой снаряд и по сей день находится в Евпаторийском музее. Затем турки решили захватить на рейде Евпатории два коммерческих парохода, но попали под огонь полевой батареи. Монтроп-бей струсил и увел корабли, отказавшись от ценных призов.

    1 января тяжелые броненосцы Монтроп-бея подошли к Феодосии и в течение 2 ч 15 мин выпустили 152 снаряда. В городе было разрушено десять домов и убит один солдат. 2 января турецкий броненосец в течение двух часов обстреливал Анапу.

    Я не случайно упомянул о действиях турецкого флота. Кто-то написал: «История не терпит сослагательного наклонения». Если следовать этой фразе и не рассматривать альтернативные варианты хода исторических событий, то историк из ученого превращается просто в регистратора событий. Грамотная оценка событий возможна только при условии тщательного анализа альтернативных вариантов развития событий. Другой вопрос, что ими не стоит увлекаться и на основе альтернативного события строить цепь последующих событий. Тут резко убывает вероятность, и историк становится писателем-фантастом.

    Рассмотрим альтернативный вариант — войну России с Англией. Так чем боевые действия на Черном море с турками должны были отличаться от войны на Балтике с англичанами? У турков те же броненосцы, построенные в Англии, те же пушки Армстронга, командовали турецкими броненосцами лучшие офицеры британского флота. А на Балтике британские броненосцы ждали не пароходы «активной обороны», а броненосцы и 11-дюймовые пушки кронштадтских фортов.

    Тем не менее Горчаков отчаянно трусил и постоянно оглядывался на Лондон. Трусость начальства зачастую передавалась и старшим офицерам.

    Вот, к примеру, в ноябре 1877 г. заведующий минной частью контр-адмирал К. П. Пилкин предложил пароходам «активной обороны» «разбросать несколько мин… перед входом в порты, занятые или посещаемые неприятельскими судами», т. е. впервые в мире начать активные минные постановки. Предложение Пилкина было отвергнуто из-за отсутствия ответа на вопрос «как выловить… мины при заключении мира». Именно по этой причине генерал-адмирал великий князь Константин Николаевич «не счел возможным решиться на предлагаемую меру». И опять боязнь — а что-де скажут в просвещенной Европе.

    А вот еще пример. К концу 1877 г. в нижнем течении Дуная русские располагали разнородной, но в целом довольно мощной флотилией. На конец сентября русское командование запланировало совместное нападение на Сулин сухопутными силами и Дунайской флотилией. Силы турок были невелики, как в пехоте, так и в кораблях. Выше Сулина, ближе к Черному морю, стояли корветы «Хивзи Рахман» и «Микадем Хаир», а ниже города — корветы «Неджили-Шевкет» и «Муини Зафр». Шансы русских на успех были близки к 100 %. Но в самом Сулине стоял английский стационер «Кокатрик» («Cockatrice»). Серьезного боевого значения сия посудина не имела. Но русских генералов вновь охватил панический страх перед просвещенными мореплавателями — как бы чего не вышло. И генерал-лейтенант В. Н. Веревкин не придумал ничего более умного, чем за несколько дней сообщить командиру английского стационера не только сроки, но и детали атаки Сулина. Тот не замедлил поделиться информацией с турками, и к моменту атаки в Сулин пришла эскадра Гоббарта-паши, в составе которой было 9 броненосцев. В итоге захват Сулина был отменен.

    Глава 17. Великое стояние у Царьграда

    К концу 1877 г. разгром турецкой армии стал свершившимся фактом. Переход русскими Балкан произвел на турок ошеломляющее впечатление. Турецкий военный министр Сулейман предложил оттянуть от Шипки к Адрианополю войска Весселя, пока не поздно, но его не послушали — погубив уже армию Османа, сераскириат губил армию Весселя. Султан назначил главнокомандующим военного министра Реуфа, а Сулейману повелел вступить в непосредственное командование Западной турецкой армией. Сулейман успел сосредоточить между Софией и Филиппополем[48] до 50 тыс. человек со 122 орудиями, а у Ени-Загры находилось еще 25 тыс. человек Мехмеда-Али. Однако, получив 29 декабря известие о капитуляции у Шипки армии Весселя, Реуф пал духом, испугавшись за Константинополь. Сулейману и Мехмеду-Али было предписано немедленно отступить к Адрианополю, а командовавшему Восточной армией Неджибу оставить в Добрудже и «четырехугольнике» лишь войска, необходимые для удержания крепостей, а остальные погрузить в Варне на корабли для отправки в Константинополь.

    Порта рассчитывала успеть сосредоточить 120 тыс. человек у сильной Адрианопольской крепости (чем надеялась задержать наступление русских). Одновременно она просила Англию о мирном посредничестве, но Россия отвергла представление Лондонского кабинета, предложив Порте самой обратиться за аманом, т. е. просить пощады.

    Отойти к Адрианополю удалось лишь одному Мехмеду-Али. Сулейман спешно отступил 30 и 31 декабря на Татар-Базарджик. Гурко намеревался здесь его окружить, но в ночь на 2 января турецкая армия ускользнула от охвата, перешла реку Марицу, уничтожив за собой мост, и вечером 2 января сосредоточилась у Филиппополя.

    Сулейман решил дать отдохнуть войскам у Филиппополя, а в случае если русские его атакуют, принять бой. Это решение привело в ужас подчиненных паши, просивших его не рисковать последней турецкой армией, но переубедить «сердарь-экрема» им не удалось.

    2 января вечером авангард генерала Гурко (граф Шувалов с павловцами и гвардейскими стрелками) перешел в темноте, по грудь в воде и в 8-градусный мороз, широкую и быструю реку Марицу, по которой уже шел лед. 3 января тем же путем перешла остальная часть 2-й гвардейской дивизии. Переправившиеся войска весь день вели затяжной бой, ожидая развертывания главных сил. Сулейман, заметив опасность, приказал немедленно отступить, но было уже поздно. Утром 4 января русские овладели Филиппополем, форсируя ледяную Марицу везде, где были броды, а вечером Лейб-Гвардии Литовский полк, ворвавшись в самую середину отступавшей турецкой армии у Карагача, внезапной ночной атакой уничтожил пехотную бригаду и захватил 23 орудия. 5 января турецкая армия свернула прямо на юг, причем две дивизии, потерявшие связь с главными силами, были уничтожены. Главным силам удалось оторваться от русских. Наша конница под начальством генерала Д. И. Скобелева 1-го (отца) выясняла весь день 6 января направление отступления неприятеля, и утром 7 января турки были настигнуты у Караджалара лихим 30-м Донским полком Грекова, атаковавшим полторы турецкие дивизии и захватившим всю оставшуюся у турок артиллерию — 53 орудия. Этой блистательной победой и закончилось преследование разбитой под Филиппополем армии Сулеймана, потерявшей 20 тыс. человек (двух пятых состава) и всю артиллерию (114 орудий). В Константинополе долго не знали, где находятся ее остатки. К 15 января они собрались у Карагача и оттуда морем были перевезены частью в Константинополь, частью на Галлиполи. Русские потеряли у Филиппополя 41 офицера и 1209 нижних чинов.

    Пока Гурко громил турок у Филиппополя, центр нашей армии, не теряя времени, пожинал плоды шейновской победы. В авангарде Скобелева шли 1-я кавалерийская дивизия и герои Шипки — орловцы и «железные стрелки». Сразу оценив обстановку, сложившуюся на театре войны, Скобелев, немедленно по занятии 1 января Эски-Загры, двинул в глубокий рейд на Адрианополь имевшуюся у него конницу — три полка 1-й кавалерийской дивизии под командованием генерала Струкова.

    Этот блистательный рейд решил кампанию. 2 января московские драгуны заняли важнейший железнодорожный узел театра войны — Семенли, отрезав армию Сулеймана от Адрианополя и предрешив ее разгром. Девять русских эскадронов нарушили все стратегические расчеты Турции. Неутомимый Струков громил тылы противника, захватывал обозы, огромные склады продовольствия и снаряжения и 6 января был уже в Мустава-Паше, в кавалерийском полупереходе от Адрианополя.

    8 января была без боя захвачена мощная крепость Адрианополь. В крепости было 70 исправных орудий.

    Естественно, что перед русским командованием встал вопрос — брать или не брать Константинополь и (или) Проливы, и как, и на каких условиях заключать с турками мир или перемирие?

    27 декабря 1877 г. командующий русской армией на Балканах великий князь Николай Николаевич получил от турецкого военного министра Реуф-паши телеграмму с просьбой известить его, куда следует отправить мушира Мегмет-Али, уполномоченного для заключения перемирия, и на каких условиях оно может быть заключено. Николай Николаевич 28 декабря отправил ответную телеграмму: «Содержание вашей депеши доведено до сведения императора. Переговоры могут быть ведены только непосредственно со мною, но о перемирии не может быть речи без принятия предварительных оснований мира» (56. Кн. вторая. С. 399–400).

    Александр II одобрил все распоряжения брата и сообщил, что все ожидаемые великим князем инструкции и полномочия уже высланы 21 декабря. Император предупреждал, что не следует торопиться сообщать туркам условия заключения перемирия, а следует затянуть это дело, при этом не ослабляя военных действий.

    2 января 1878 г. Александр II получил телеграмму от султана Абдул Гамида II, в которой говорилось, что, глубоко скорбя об обстоятельствах, вызвавших злополучную войну между двумя государствами, призванными жить в добром согласии, и желая как можно скорее прекратить бесцельное кровопролитие, султан в силу соглашения, состоявшегося между его правительством и великим князем Николаем Николаевичем, назначил своими уполномоченными министра иностранных дел Сервер-пашу и министра двора Намык-пашу, которые через три дня отправятся в русскую главную квартиру для установления условий перемирия. Абдул Гамид II выразил надежду, что русский император прикажет незамедлительно прекратить военные действия на всех театрах войны.

    Александр II ответил, что не менее султана желает мира и восстановления дружбы между Россией и Турцией, но он не может остановить военных действий до тех пор, пока Порта не примет предварительных условий мира, которые будут сообщены ей главнокомандующим русскими армиями.

    Об отправлении турецких уполномоченных в русский лагерь известила Александра II и королева Виктория. А британский посол потребовал от Горчакова очередного обещания не занимать русскими войсками Галлипольского полуострова (т. е. Дарданелл) и заявил от имени своего правительства, что договор, заключенный между Россией и Турцией и касающийся трактатов 1856 и 1871 гг., должен быть договором «европейским» и не будет действителен, если состоится без согласия всех стран — участниц перечисленных выше трактатов.

    Что касается Дарданелл, то князь Горчаков уверил британского посла, что военные операции русских армий не будут распространяться на Галлиполи, если турки не сосредоточат там свои регулярные войска, тем более что и Англия не высадит там свои войска. Приняв заявление к сведению, британский кабинет заявил, что «при нынешних обстоятельствах» и не думает о занятии Галлиполи.

    Александр II известил великого князя Николая Николаевича об обращении султана и «назойливых требованиях» британских дипломатов. Подтвердив телеграммой, что все эти обстоятельства никак не должны влиять на действия главнокомандующего, предписанные ему инструкцией, высланной 21 декабря, он написал в письме брату: «Пока уполномоченные турецкие не примут безусловно наших предварительных кондиций для мира, о перемирии и речи быть не может и военные действия должны продолжаться со всевозможною энергиею. Да поможет нам Бог довершить начатое святое дело, как мы того желаем для пользы и достоинства России» (56. Кн. вторая. С. 401).

    8 января 1878 г. великий князь Николай Николаевич принял представителей султана — Сервера и Намыка. Русский главнокомандующий начал переговоры с вопроса, какие мирные условия предлагает России Порта. Турки ответили, что побежденный не может предъявлять победителю никаких требований и что султан вверяет судьбу своей страны великодушию русского царя. Тогда Николай Николаевич вручил представителям султана текст полученных из Петербурга условий мира и потребовал от них конкретного ответа, добавив, что от этого ответа зависит столь желаемая Портой приостановка военных действий.

    Русские условия мира, состоявшие из тринадцати статей, содержали решение всех проблем, возникших на Балканах за последние пять лет. Условия были следующие:

    Болгария в пределах болгарской национальности и никак не меньших против тех, что были намечены константинопольской конференцией, составит автономное княжество, платящее дань султану, но пользующееся христианским народным правлением, народной милицией, с выводом из ее пределов турецких войск.

    Черногория, Румыния и Сербия признаются не зависимыми от Турции и получают за счет нее земельное приращение.

    Боснии и Герцеговине даруется автономное управление с достаточными гарантиями, при ближайшем участии в определении их соседней с ними Австро-Венгрии.

    Такие же преобразования вводятся во всех прочих подвластных Турции областях с христианским населением.

    Порта вознаграждает Россию за военные издержки. Земельным вознаграждением служат: в Европе — прилегающий к Дунаю участок Бессарабии, отошедший к Молдавии по Парижскому договору 1856 г., и в Азии — крепости Ардаган, Карс, Баязет и Батум с их округами. Добруджу получает Румыния в обмен за участок Бессарабии, Помимо земельного вознаграждения Порта уплачивает России денежную контрибуцию.

    Ознакомившись с русскими условиями, послы воскликнули в ужасе: «Это конец Турции!» Дать ответ они пообещали на следующий день.

    9 января 1878 г. посланники султана вручили великому князю Николаю Николаевичу ноту, в которой большая часть русских условий отвергалась, а остальные принимались с существенными оговорками и ограничениями. Русский главнокомандующий, ознакомившись с нотой, заявил, что и слушать не желает ни о каких изменениях условий и что турки должны ответить «да» или «нет». На что Намык-паша возразил: «Но самостоятельная Болгария знаменует собой гибель Турции, прекращение ее владычества в Европе, и после этого туркам ничего не остается, как уйти обратно в Азию» (56. Кн. вторая. С. 404).

    Николай Николаевич разрешил послам связаться по телеграфу с султаном и получить инструкции, при этом заявив, что Россия будет продолжать активные военные действия и что даже в случае получения из Порту удовлетворительного ответа, он примет его только после предварительного разрешения на то Александра II.

    В телеграмме к царю главнокомандующий спрашивал, может ли он в случае принятия султаном русских условий мира, заключить перемирие или должен ожидать новых инструкций из Петербурга. В этой же телеграмме великий князь докладывал: «Кроме того, ввиду быстро совершающихся событий, неожиданно скорого движения наших войск, возможного в эту же минуту занятия нами Адрианополя и неоднократно высказанного тобою желания о безостановочном движении вперед наших войск, испрашиваю, как мне поступить в случае подхода моего к Царьграду, что легко может случиться при панике, которою объято турецкое население от Адрианополя до Стамбула включительно, а также что делать в следующих случаях: 1) Если английский или другие флоты вступят в Босфор? 2) Если будет иностранный десант в Константинополе? 3) Если там будут беспорядки, резня христиан и просьба о помощи к нам? 4) Как отнестись к Галлиполи, с англичанами и без англичан?» (56. Кн. вторая. С. 404).

    Нерешительность турецких посланников, видимо, повлияла на настроение главнокомандующего и изменила его взгляды на исход войны. После занятия русскими войсками Адрианополя он телеграфировал Александру II: «События так быстро совершаются и опережают все возможные предложения, что если так Бог благословит далее, то мы скоро можем быть невольно под стенами Царьграда». Указав на «страшную, неописуемую панику, овладевшую турками», он выражал свое убеждение, «что при настоящих обстоятельствах нам нельзя остановиться и, ввиду непринятия турками условий мира, необходимо идти до центра, то есть до Царырада», и там «покончить святое дело». «Сами уполномоченные Порты, — говорилось далее в телеграмме, — говорят, что их дело и существование кончены, и нам не остается ничего другого, как занять Константинополь. При этом, однако, неизбежно занятие Галлиполи, где находится турецкий отряд, чтобы предупредить, если возможно, приход туда англичан и при окончательном расчете иметь в своих руках самые существенные пункты для разрешения вопроса в наших интересах». «Вследствие этого не буду порешать с уполномоченными до получения ответа на депешу, и с Богом иду вперед» (56. Кн. вторая. С. 405), — заканчивал великий князь свое послание.

    Отправив Александру II подробный отчет о переговорах с Сервером и Намыком, Николай Николаевич в собственноручном письме к императору из Казанлыка писал: «Надеюсь, что ты усмотришь, что я употребил все усилия, чтобы действовать по твоим указаниям и предупредить разрушение Турецкой монархии, и если это мне удалось, то положительно виноваты оба паши, которые не имели достаточно гражданского мужества взять на себя и подписать наши условия мира. Войска мои движутся безостановочно вперед. Ужасы, делаемые уходящими, бегущими в панике турками, — страшные, уничтожая все за собою и предавая многое пламени. Войска следят по пятам за бегущими и, по возможности, тушат горящее и помогают бедствующим. Я лично завтра выхожу отсюда и 14-го или 15-го буду в Адрианополе, где, полагаю, останусь недолго и, перекрестясь, пойду дальше, и кто знает, если не получу твоего приказания остановиться, с благословением Божиим, может быть буду скоро с виду Царырада! Все в воле Божией! Но мое убеждение то, что настало время, что необходимо идти до конца, т. е. до сердца Турции. Жду с нетерпением от тебя уведомления: доволен или нет моими действиями?» (56. Кн. вторая. С. 405).

    14 января 1878 г. главнокомандующий перевел свою главную квартиру в Адрианополь, туда же последовали и оба турецких паши. Русские войска продолжали наступление. Передовые отряды были высланы на востоке к Каракилиссе, а на юге — к Демотике. Авангард генерала Струкова, направляясь вдоль железной дороги к Константинополю, занял Люле-Бургас и 17 января с боем взял город Чорлу, находящийся всего в трех милях от Константинополя.

    Как записал 9 января 1878 г. в своем дневнике военный министр Д. А. Милютин, весть о перерыве переговоров в Казанлыке и об общем наступлении наших войск к Константинополю нисколько не смутила царя, а, наоборот, вызвала в нем «живейшую радость». Александр II воскликнул: «Если суждено, то пусть водружают крест на св. Софии!» «В этом настроении его поддерживал великий князь Константин Николаевич, выступивший на одном из совещаний, проходивших под председательством императора, со смелым предложением идти прямо на Константинополь, занять его и оттуда возвестить России и Европе об окончании многовековой борьбы христианства с исламом и о прекращении турецкого владычества над христианами, после чего Россия, довольная совершенными ею подвигами и ничего не требуя для себя, созывает в Царьград представителей европейских держав, дабы сообща с ними воздвигнуть на очищенной ею от обломков прошлого почве здание, достойное XIX века» (56. Кн. вторая. С. 406).

    Однако идеи генерал-адмирала не были поддержаны большинством участников совещания. Как всегда, Горчаков оглядывался на Англию, на сей раз его поддержал и Милютин. Уступая им, Александр II решил предпринять наступление на Константинополь только в случае окончательного отказа Порты принять все предложенные Россией условия мира.

    12 января император отправил главнокомандующему следующую телеграмму: «Изложенные в трех твоих шифрованных телеграммах от 10-го января соображения относительно дальнейшего наступления к Константинополю я одобряю. Движение войск отнюдь не должно быть останавливаемо до формального соглашения об основаниях мира и условиях перемирия. При этом объяви турецким уполномоченным, что если в течение 3-х дней со времени отправления ими запросной телеграммы в Константинополь не последует безусловного согласия Порты на заявленные нами условия, то мы уже не признаем их для себя обязательными. В случае, если условия наши не приняты — вопрос должен решиться под стенами Константинополя.

    В разрешение поставленных тобою на этот случай четырех вопросов предлагаю тебе руководствоваться следующими указаниями:

    По 1-му. В случае вступления иностранных флотов в Босфор войти в дружественные соглашения с начальниками эскадр относительно водворения общими силами порядка в городе.

    По 2-му. В случае иностранного десанта в Константинополе избегать всякого столкновения с ним, оставив войска наши под стенами города.

    По 3-му. Если сами жители Константинополя или представители других держав будут просить о водворении в городе порядка и охранения личности, то констатировать этот факт особым актом и ввести наши войска.

    Наконец, по 4-му. Ни в каком случае не отступать от сделанного нами Англии заявления, что мы не намерены действовать на Галлиполи. Англия, со своей стороны, обещала нам ничего не предпринимать для занятия Галлипольского полуострова, а потому и мы не должны давать ей предлога к вмешательству, даже если бы какой-нибудь турецкий отряд находился на полуострове. Достаточно выдвинуть наблюдательный отряд на перешеек, отнюдь не подходя к самому Галлиполи.

    Ввиду твоего приближения к Царьграду, я признал нужным отметить прежнее распоряжение о съезде уполномоченных в Одессе, а вместо того приказал генерал-адъютанту графу Н. П. Игнатьеву немедленно отправиться в Адрианополь для ведения совместно с Нелидовым предварительных переговоров о мире в главной квартире» (56. Кн. вторая. С. 406–407).

    В тот же день граф Игнатьев отбыл из Петербурга. Горчаков дал ему инструкции, где предписывалось не придавать трактату, который он должен был заключить с турецкими посланниками, вида окончательного договора, а только как бы «прелиминарного» протокола, не вдаваясь в подробности, поскольку все вопросы, касавшиеся других европейских держав, предполагалось решить потом, на общеевропейской конференции.

    Граф Игнатьев должен был заехать в Бухарест и там договориться с князем Карлом и его министрами об обмене принадлежащего Румынии придунайского участка Бессарабии на Добруджу.

    Тем временем, видя русские войска под стенами своей столицы, султан и его советники пребывали в панике. Они велели своим посланникам немедленно принять все русские условия заключения мира. Телеграмма об этом была направлена в Казанлык, но Сервер и Намык к этому времени были уже вместе с русским главнокомандующим в Адрианополе. Не зная этого и удивляясь возникшему промедлению, Абдул Гамид отправил телеграмму лично Александру И, где говорилось, что уже шесть дней, как Порта приняла все требования России, а наступление русских войск до сих пор не остановлено.

    «Я не имею еще известия, — отвечал царь 18 января, — о получении уполномоченными вашего величества в главной квартире вашего принятия оснований, предложенных для заключения перемирия. После того, как они это предъявят, я разрешу моему брату даровать перемирие. Ваше величество можете быть уверены, что он искренно разделяет ваше желание о мире, но мне нужен, — я даже скажу, обоим нам нужен, — мир долговечный и прочный» (56. Кн. вторая. С. 408).

    Александр II 20 января телеграфировал Николаю Николаевичу: «Желательно ускорить заключение перемирия, дабы отвратить нарекания. Приближение к Константинополю не должно отнюдь входить в наши виды, коль скоро Порта приняла наши условия» (56. Кн. вторая. С. 408).

    Телеграмму императора, отправленную 12 января, Николай Николаевич получил только на пятый день, 17-го. В тот же день посланники султана заявили великому князю, что Порта принимает все условия в надежде, что Россия немедленно прекратит военные действия. Тогда великий князь решился подписать предварительные условия мира и заключить перемирие. Полученные им из Петербурга приказания были несколько сбивчивы. С одной стороны, он должен был требовать от Порты решительный ответ на все условия России, а с другой — сообщалось о скором прибытии в Адрианополь для ведения переговоров о мире графа Игнатьева.

    Разрешение идти на Константинополь зависело от отказа Порты ответить на запрос русского правительства, и в то же время строго запрещалось занятие Проливов, которое одно могло обеспечить доминирующее положение русской армии под стенами турецкой столицы. Горчаков хотя и выразил свое мнение, что лучше бы было дождаться установления окончательного соглашения с Австро-Венгрией об основаниях мира, но не уведомлял, есть ли надежна на такое соглашение и в какой срок оно может последовать. В то же время он извещал о грозящем разрыве с Англией и о ее намерении вести свою эскадру в Босфор.

    Это последнее известие положило конец колебаниям великого князя. Он приказал немедленно приступить к составлению конвенции о перемирии, и 19 января сам подписал с турецкими уполномоченными предварительные условия мира. Намык-паша долго не мог решиться подписать протокол, заключавший, по его мнению, смертный приговор Турции. Великий князь протянул ему руку и выразил надежду, что, напротив, мир упрочит существование Оттоманской империи, так как отныне Россия и Турция будут жить в согласии и дружбе.

    Между тем британский кабинет чуть ли не круглосуточно обсуждал ситуацию на Балканах. Королева Виктория писала премьеру истеричные письма, уверяя, что «будь она мужчиной, она немедленно отправилась бы бить русских» (21. Т. II. С. 122). Султан не решался проявлять инициативу и просить о посылке английских кораблей, как это ему все время подсказывал Дизраэли через посла Лайарда. Абдул Гамид ссылался на то, что боится русских, но англичан он боялся не меньше, и перспектива оказаться зажатым между русскими войсками и британским флотом совсем ему не улыбалась.

    По поручению премьера британский кабинет снова запросил Вену, не собираются ли там объявить мобилизацию? Андраши был готов на это, но по требованию военного командования был вынужден повторить англичанам отказ, ссылаясь в том числе и на то, что мобилизация стоит больших денег, и только крайняя необходимость может побудить Австро-Венгрию на это.

    11 (23) января 1878 г. британский кабинет наконец-то принял решение об отправке флота в Проливы. У парламента было испрошено 6 млн фунтов стерлингов на военные издержки. Британский кабинет рассчитывал, что этот шаг побудит и Австро-Венгрию к активным действиям.

    В знак протеста против принятого решения министр иностранных дел лорд Дерби и статс-секретарь по делам колоний лорд Карнарвон подали в отставку.

    Вскоре была получена телеграмма от посла Лайарда о том, что турки приняли русские условия. В следующей телеграмме Абдул Гамид просил британский кабинет либо отказаться от посылки эскадры, либо публично заявить, что эскадра послана против его, султана, воли. Тут же отменив свое решение, кабинет послал адмиралу Хорнби приказ немедленно вернуться в Безикскую бухту. После этого лорд Дерби вернулся на свой пост.

    Одновременно с подписанием мира генералы Непокойчицкий и Левицкий подписали с турецкими военными уполномоченными конвенцию о перемирии, заключенную на все время переговоров о мире, вплоть до их окончания. Этим актом устанавливалась демаркационная линия между русской и турецкой армиями на всем Балканском полуострове. Турки обязывались немедленно очистить дунайские крепости Виддин, Силистрию и Рущук, а также Эрзерум в Малой Азии. Русская армия занимала всю Болгарию, за исключением четырехугольника вокруг Варны и Шумлы, ограниченного берегом Черного моря между Бальчиком и Мисиври. Далее разграничительная линия шла от Деркоса на Черном море до впадения реки Карасу в Мраморное море. Между русской и турецкой демаркационными линиями находилась нейтральная полоса, на которой не позволялось ни воздвигать, ни усиливать, ни исправлять укрепления в течение всего перемирия. Русские войска занимали Родосто на Мраморном море и Дадсагач в Архипелаге, не переступая, однако, за перешеек от Таркиой до Урши, отделяющий от материка полуостров Галлиполи. Той же конвенцией снималась турецкая блокада с русских черноморских портов и русские заграждения на Дунае.

    Приказы о приостановке военных действий тотчас же были отправлены во все отряды Дунайской армии, в Румынию, Сербию и Черногорию, в Малую Азию и на Кавказ.

    Тем временем в большую политику решили вмешаться… греки. Сразу же после падения Плевны (28 ноября 1877 г.) афинское правительство под сильным давлением населения объявило мобилизацию. 21 января 1878 г., через два дня после подписания в Адрианополе перемирия, греческое правительство под предлогом притеснений башибузуками христианского населения Фессалии и Эпира ввело свои войска в эти области, не объявляя Турции войны. Британское правительство немедленно начало уговаривать греков, угрожая применить силу.

    Император Александр II тоже был серьезно озабочен этим «нечаянным осложнением», считая вмешательство Греции крайне несвоевременным, и приказал русскому послу в Афинах дать королю Георгу I настоятельный совет остановить военные действия и отозвать свои войска, тем более что Порта, заключив перемирие с Россией, видимо, не прочь была принять вызов и тотчас же отправила к Пирею турецкую броненосную эскадру. Сообщив об этом великому князю Николаю Николаевичу, царь заметил, что как ни неразумно поведение Греции, «но оставлять ее на жертву туркам нам тоже нельзя и придется, может быть, угрожать им перерывом перемирия в случае новых насилий» (56. Кн. вторая. С. 413).

    Оставшись без поддержки России, Георг I, кстати, женатый на Ольге Константиновне, племяннице Александра II, решил отступить, и греческие войска оставили Фессалию и Эпир.

    Когда в Лондоне узнали о состоявшемся 19 января перемирии, в кабинете министров снова подняли вопрос о посылке эскадры в Проливы. Тщетно русский посол пытался убедить лорда Дерби, что появление британской эскадры под стенами Константинополя освободит Россию от всех ее прежних обещаний Англии и неминуемо повлечет за собой занятие русскими Босфора и Дарданелл.

    Дерби не устоял против давления своих коллег-министров. Известие о занятии русскими войсками Чаталжи — местечка, расположенного всего в переходе от Константинополя, — в Англии сочли за первый шаг к занятию русскими турецкой столицы, которое, как заявил лорд Август Лофтус князю Горчакову, уже не могло быть вызвано военными соображениями и, следовательно, противоречило положительному обещанию императора Александра II.

    Не успел еще дойти до Лондона примирительный ответ князя Горчакова, как адмиралу Хорнби был послан новый приказ: немедленно с шестью броненосцами[49] войти в Дарданеллы и идти прямо к Константинополю.

    Извещая русского посла графа П. А. Шувалова о решении послать эскадру в Проливы, лорд Дерби пытался его уверить, что это связано исключительно для обеспечения безопасности проживающих в Константинополе англичан и их собственности от проявлений мусульманского фанатизма и отнюдь не является враждебной России демонстрацией. В том же смысле высказался и британский премьер перед обеими палатами парламента и в сообщении великим державам, в котором приглашал их последовать примеру Англии и также послать свои эскадры в Босфор.

    Граф Шувалов наотрез отказался передавать в Петербург трактовку британского министра, чтобы не ввести свое правительство в заблуждение. Ведь было ясно, что истинной причиной посылки эскадры в Проливы было желание Англии опередить там русских, а потом явиться на конференцию, приглашение участвовать в которой, сделанное графом Андраши, британский кабинет поспешил принять.

    Граф Шувалов длительное время был настроен проанглийски, но сейчас его возмущению не было предела. В письме Горчакову 28 января 1878 г. он призывал канцлера действовать решительно и объявить, что посылка британских броненосцев в Мраморное мере освобождает Россию от прежних обещаний Англии и что если англичане высадят на берег хоть одного матроса, то русские войска будут вынуждены, «подобно им», вступить в Константинополь. «Я думаю, — писал далее Шувалов, — что такая решимость не только не вызовет разрыва, но предупредит его, остановив англичан на наклонной плоскости опасных вызовов, которые без нее, конечно, продолжались бы» (56. Кн. вторая. С. 417).

    Как записал в своем дневнике Д. А. Милютин, посылка британской эскадры в Черноморские проливы сразу же после заключения перемирия между Россией и Турцией была наглым и вопиющим нарушением Англией не только целого ряда европейских договоров, запрещающих иностранным судам доступ в Проливы, но и обязательств, принятых Англией перед Россией во время войны, которыми были обусловлены все уступки России. Александр II воспринял действия Англии как оскорбление, требующее немедленного возмездия. Заявив своим министрам, что принимает на себя всю ответственность «перед Богом и народом», он 29 января лично продиктовал телеграмму главнокомандующему: «Из Лондона получено официальное извещение, что Англия на основании сведений, отправленных Лайярдом, об опасном будто бы положении христиан в Константинополе, дала приказание части своего флота идти в Царьград для защиты своих подданных. Нахожу необходимым войти в соглашение с турецкими уполномоченными о вступлении и наших войск в Константинополь с тою же целью. Весьма желательно, чтобы вступление это могло исполниться дружественным образом. Если же уполномоченные воспротивятся, то нам надобно быть готовыми занять Царьград даже силою. О назначении числа войск предоставляю твоему усмотрению, равно как и выбор времени, когда приступить к исполнению, приняв в соображение действительное очищение турками дунайских крепостей» (56. Кн. вторая. С. 418).

    Однако опять Горчаков и Милютин стали умолять царя не отправлять этой телеграммы и в конце концов добились своего. На следующий день, 30 января, Александр II отправил брату другую телеграмму, в которой занятие Константинополя русскими войсками ставилось в зависимость от появления английской эскадры в Босфоре и от высадки английского десанта на берег. «Вступление английской эскадры в Босфор слагает с нас прежние обязательства, принятые относительно Галлиполи и Дарданелл. В случае, если бы англичане сделали где-либо вылазку, следует немедленно привести в исполнение предположенное вступление наших войск в Константинополь. Предоставляю тебе в таком случае полную свободу действий на берегах Босфора и Дарданелл, с тем, однако же, чтобы избежать непосредственного столкновения с англичанами, пока они сами не будут действовать враждебно» (56. Кн. вторая. С. 418), — говорилось в телеграмме.

    Александр II был в полнейшем смятении. 31 января он втайне от Милютина и Горчакова все-таки отправил великому князю Николаю Николаевичу свою первую телеграмму, составленную 29 января.

    Историограф Александра II Татищев пытался оправдать противоречивые действия царя: «Поступая так, Александр Николаевич, очевидно, хотел посвятить главнокомандующего во все свои намерения, причем одна депеша должна была служить как бы пояснением и дополнением другой. Между ними, в сущности, не было ни малейшего разноречия. Первая телеграмма выражала решимость государя ввести наши войска в Константинополь, как прямое последствие прорыва английской эскадры через Дарданеллы, предоставляя усмотрению великого князя определение времени и способа исполнения этого приказания; вторая же предписывала тотчас же принять эту меру возмездия в случае появления британских броненосцев в Босфоре или высадки англичан на берегах его…» (56. Кн. вторая. С. 418–419).

    На самом же деле отправка обеих телеграмм была не чем иным, как классическим русским «казнить нельзя помиловать».

    Александр II подумал-подумал и решил сообщить о планах захвата Константинополя… турецкому султану и 30 января 1878 г. отправил ему телеграмму: «Ваше величество, отдадите мне справедливость, признав, что я продолжаю искренно желать устойчивого и прочного мира и восстановления дружественных сношений между обеими нашими странами. В то самое время, когда наши обоюдные уполномоченные стремятся к этому результату, великобританское правительство решилось, на основании донесений своего посла в Константинополе, воспользоваться ранее полученным фирманом, чтобы ввести часть своего флота в Босфор для охраны жизни и безопасности своих подданных, а другие державы приняли ту же меру, с тою же целью. Это решение обязывает меня, со своей стороны, сообразить меры ко вступлению части моих войск в Константинополь для ограждения жизни и собственности христиан, которым могла бы угрожать опасность. Но если я буду вынужден принять эту меру, она будет направлена лишь к одной миролюбивой цели: поддержанию порядка, а потому она и не может быть в противоречии с намерениями вашего величества» (56. Кн. вторая. С. 419).

    Об этом решении императора Горчаков оповестил все правительства великих держав, в том числе и британское. В своей циркулярной телеграмме от 29 января он повторил выражения императорской депеши к султану об отправлении английской эскадры «к Константинополю», а не в Босфор, как выразился царь, и о предлоге, которым сент-джемский кабинет прикрыл эту меру, а также о принятии подобных же мер другими державами, и заключил ее так: «Совокупность этих обстоятельств обязывает нас позаботиться и с нашей стороны о средствах оказать покровительство христианам, жизни и имуществу коих будет угрожать опасность, и для достижения этой цели иметь в виду вступление части наших войск в Константинополь» (56. Кн. вторая. С. 419).

    Решение Александра II занять Константинополь вызвало панику в британском кабинете. В тот же день, 30 января, лорд Дерби через посла лорда Лофтуса срочно запросил русское правительство, чем вызвана эта мера: заботой о безопасности христианского населения или военными причинами, чтобы в то время, когда Англия и другие государства поднимут свои флаги в Константинополе, там появилось и русское знамя? Горчаков ответил, что русское правительство руководствуется теми же побуждениями, что и британское, с той лишь разницей, что считает своим долгом покровительствовать не только своим подданным в Царьграде, но и всем христианам вообще, что оба правительства таким образом исполняют долг человеколюбия и что общее их миролюбивое дело не должно поэтому иметь вид взаимной враждебности.

    Лорд Дерби не согласился с Горчаковым. Он утверждал, что положение Англии и России неодинаково, поскольку Англия находится в дружбе с Турцией, а Россия ведет с ней войну, поэтому появление британского флота в Дарданеллах не может быть приравнено к занятию Константинополя русскими войсками, в нарушение заключенного перемирия.

    Русский посол граф П. А. Шувалов в своих объяснениях с лордом Дерби решительно настаивал на том, что Россия теперь свободна от всяких обязательств перед Англией. И это произвело нужное действие. При обсуждении вопроса на совете министров британский министр иностранных дел уже не настаивал на отказе России от предполагаемого занятия Константинополя, а ограничился лишь замечанием, что если одновременно с занятием Константинополя русский войска займут и Галлиполи, то Англия воспримет это как casus belli, поскольку британская эскадра, находившаяся в Мраморном море, в случае заграждения Дарданелл минами оказалась бы в западне. В этом случае Англия была бы вынуждена объявить России войну.

    Из этого сообщения лорда Дерби граф Шувалов заключил, что занятие Царьграда грозит России войной с Англией, и потому советовал русскому кабинету не занимать Галлиполи и линии Булаира с тем условием, что и Англия не высадит ни одного человека ни на европейском, ни на азиатском берегу.

    Горчаков поручил Шувалову заверить в этом лорда Дерби и заметить ему, что, поскольку британская эскадра вошла в Дарданеллы против желания Турции, то временное занятие Константинополя русскими войсками теперь неизбежно.

    Через несколько дней британский кабинет возобновил свой протест против введения русских войск в турецкую столицу без предварительного согласия султана, пригрозив пусть не войной, но отзывом своего посла из Петербурга и отказом принять участие в конгрессе. Горчаков, в очередной раз напомнив, что английские корабли вошли в Дарданеллы без согласия Порты, ответил: «Пусть британское правительство поступает, как ему угодно. История, а быть может, и современники изрекут свой приговор этому полному отсутствию логики и этому презрению ко всеобщему миру» (56. Кн. вторая. С. 421).

    Султана привело в ужас известие о неизбежности вторжения русских войск в его столицу, что было ответом России на вход британской эскадры в Дарданеллы. Теперь Абдул Гамид оказался между двух огней, но все-таки России он боялся больше, чем Англии, и поэтому отказал адмиралу Хорнби в проходе через Дарданеллы, в чем лично уведомил Александра II 31 января: «Депеша, посланная мне вашим императорским величеством 11 февраля (новый стиль), крайне встревожила меня. Я принял перед вашими уполномоченными обязательства с целью восстановления мира. Все народности, подчиненные моему скипетру, имеют равное право на покровительство и живут в совершенной безопасности. Права моей империи соблюдены, как о том ваше императорское величество, конечно, уже знает и по поводу самого последнего случая в Дарданеллах, так как английский флот удалился тотчас после того, как правительство мое напомнило, что вход его был бы противен трактатам. Поэтому я не могу предположить ни одной минуты, чтобы ваше императорское величество, узнав уже об истинных подробностях этого случая, могли дать ход мерам, указанным в вашей депеше» (56. Кн. вторая. С. 421).

    Но Англия не отступала, в Петербурге и Константинополе британские послы уведомили правительства, что английская эскадра войдет в Проливы, даже если для этого придется применить силу.

    Поэтому Александр II 31 января 1878 г. телеграфировал султану: «Я только что получил телеграмму вашего величества от сегодня в поддень. Я остаюсь в прежнем дружественном и миролюбивом расположении, но мне трудно согласовать то, о чем вы меня просите, с сообщением, полученным от английского правительства. Оно дает мне знать, что, несмотря на отказ в фирмане, часть английского флота войдет в Босфор для ограждения жизни и имущества британских подданных. Если английская эскадра вступит в Босфор, мне нельзя будет не ввести временно в Константинополь часть моих войск. Ваше величество обладаете в слишком высокой степени чувством собственного достоинства, чтобы не сказать себе, что если произойдет вышеозначенный случай, то я не могу поступить иначе» (56. Кн. вторая. С. 421–422).

    Испуганный Абдул Гамид срочно отослал две телеграммы. В первой он убеждал королеву Викторию срочно вывести эскадру из проливной зоны. Во второй телеграмме султан умолял Александра II отложить ввод войск в Стамбул, по крайней мере, до получения ответа из Лондона. Царь, по его словам, «всегда готовый оказать содействие с целью избавить человечество от бедствий», согласился уважить просьбу султана. А когда Александру II доложили, что британский флот уже вошел в Дарданеллы и стоит у Принцевых островов, он срочно телеграфировал султану, что тот сам по справедливости должен признать, что теперь временное занятие Константинополя русскими войсками неизбежно.

    Абдул Гамиду удалось добиться лишь, чтобы британское правительство отозвало свою эскадру от Принцевых островов к заливу Мандания в Мраморном море, который, как уверял султан Александра II, расположен далеко от Босфора. Еще Абдул Гамид просил императора не вводить войска в Стамбул, поскольку он еще не получил ответа от королевы Виктории. На это Александр II 4 февраля ответил: «Теоретический протест не воспрепятствовал английской эскадре ворваться в Дарданеллы. Прямое обращение вашего величества к королеве не приведет к ее отозванию. Поэтому я предоставляю вашей справедливости решить: возможно ли мне остановить временное введение моих войск в Константинополь? Они будут там лишь для облегчения вашему величеству поддержания общественного порядка» (56. Кн. вторая. С. 422–423).

    Абдул Гамид отправил в Петербург еще три телеграммы, умоляя императора изменить свое решение, выражая намерение отправить в Петербург своего посла, который лично изложит царю все опасности, грозящие султану, и уведомляя о приказании, данном им своему уполномоченному в Адрианополе ускорить заключение предварительного мира, о котором там уже велись переговоры с графом Игнатьевым. Но император был непоколебим. 7 февраля он телеграфировал в Константинополь: «Как только Савфет-паша окончит переговоры с графом Игнатьевым на основаниях, принятых вашим величеством перед заключением перемирия, и результат этих переговоров будет утвержден вашим величеством, от вас будет зависеть отправить чрезвычайного посла через Одессу. До тех же пор такая посылка была бы бесцельна. Что же касается до временного вступления части моих войск в Константинополь, то таковое не может быть ни отменено, ни отложено, коль скоро английская эскадра остается в Мраморном море вместо того, чтобы уйти обратно за Дарданеллы. Я одобрю предложения, сделанные моим братом по этому предмету» (56. Кн. вторая. С. 423).

    Все телеграммы Абдул Гамида и ответы на них Александра II немедленно сообщались главнокомандующему русской армией великому князю Николаю Николаевичу с тем, чтобы он руководствовался ими в своих распоряжениях. Сообщая брату, что, невзирая на протесты Порты, британская эскадра идет к Константинополю, не дожидаясь разрешительного фирмана, император 2 февраля наставлял главнокомандующего: «Мы должны действовать соответственно действиям англичан, как мною приказано на этот случай» (56. Кн. вторая. С. 423).

    Александр II уведомил брата о данном графу Шувалову приказании объявить британскому правительству, что появление их эскадры в Мраморном море делает неизбежным занятие русскими войсками Константинополя «с тою же мирною целью». Царь сообщал главнокомандующему, что подтверждение обещания не занимать Галлиполи — это последняя уступка Англии, да и то с условием, что англичане не высадят ни одного матроса на берег, и велел Николаю Николаевичу проконтролировать это. В случае же попытки высадки английского десанта русские войска с согласия Порты должны были занять несколько укрепленных пунктов на европейском берегу Босфора.

    Получив от брата телеграмму о предложенном им султаном занятии «ближайших к Константинополю предместий», Александр II одобрил этот акт и настаивал на скорейшем его исполнении. «Для сего, — телеграфировал он 6 февраля, — нужно назначить кратчайший по возможности срок для получения согласия султана и на случай отказа его приготовить достаточные силы. По твоему сообщению, вообще предоставляю тебе действовать, не ожидая особых моих разрешений» (56. Кн. вторая. С. 424).

    Вскоре главная квартира русской армии была перенесена из Адрианополя в предместье Константинополя Сан-Стефано, но и тут Александр II напоминал брату о необходимости не терять из виду Босфор и применить все силы, чтобы закрыть английским кораблям проход в Черное море.

    27 января 1878 г., через неделю после заключения перемирия, в Адрианополь прибыл граф Н. П. Игнатьев, назначенный русским уполномоченным для переговоров о «предварительном» мире с Турцией. А на следующий день прибыл турецкий уполномоченный. Им был сменивший Сервера на должности министра иностранных дел Савфет-паша.

    Едва начались переговоры, как Савфет-паша сообщил Николаю Николаевичу, что английский адмирал намеревается ввести свою эскадру в Дарданеллы, несмотря на отказ Порты пропустить его. Великий князь одобрил это действие Турции и предложил ей вступить в союз с Россией, чтобы действовать против насилия англичан сообща. «Войдемте вместе друзьями в Царьград, — сказал он Савфет-паше, — и, если англичане станут противиться, выступим против них, рука в руку. Я поставлю около моего орудия ваше в надежде, что вы, наконец, поняли, что англичане вас эксплуатируют» (56. Кн. вторая. С. 426).

    Савфет-паша тут же телеграфировал в Стамбул об этом предложении русского главнокомандующего.

    Со своей стороны Николай Николаевич отправил в Константинополь первого драгомана (переводчика) русского посольства Ону, чтобы тот разведал, насколько турецкое правительство склонно допустить временное занятие столицы русскими войсками. Ону доложил, что турецкие министры противились вводу русских войск больше для виду и на словах, а Абдул Гамид собирался послать в Адрианополь Намык-пашу, чтобы тот попытался убедить русского главнокомандующего отказаться от намерения занять Константинополь. Но, по мнению Ону, все должно было кончиться тем, что Порта поторгуется-поторгуется и в конце концов уступит. Турки даже называли драгоману казармы, где должны были разместиться русские солдаты: Дауд-паша, Ильдиз-Чифтлик, на высотах Эюба.

    29 и 30 января великий князь Николай Николаевич получил две телеграммы от Александра II с повелением занять Константинополь. Поскольку телеграммы эти содержали некоторые разногласия, советники великого князя посоветовали ему обратиться к императору за разъяснениями, но Николай Николаевич не последовал этому совету и 4 февраля телеграфировал царю: «Все будет исполнено, как тобою приказано» (56. Кн. вторая. С. 426).

    Однако занять Царьград не удалось. Султан так и не дал разрешения на ввод войск. Наши войска стояли всего в двух переходах от Царьграда, но перемирие изменило положение далеко не в нашу пользу. Турки увеличили численность войск, стоявших перед столицей, и теперь взять Константинополь было не так просто. Британская эскадра, хотя и находилась в пятидесяти милях от Царьграда в заливе Мраморного моря, но в Босфор не проходила и высадок не производила.

    Великого князя Николая Николаевича одолели сомнения, а тут еще начались сбои полевого русского телеграфа, и телеграммы пришлось давать через Константинополь. Турки и англичане их, видимо, задерживали, и они доходили до Петербурга на третий, четвертый или пятый день. Ввиду этих «недоразумений», а также «переполнения Царьграда бежавшими переселенцами и крайней болезненности в столице», Николай Николаевич решился предложить туркам занять отрядом численностью 10 тыс. человек не саму столицу, а ее предместье на берегу Мраморного моря — Сан-Стефано, откуда он бы смог следить за британской эскадрой. На сей раз султан дал согласие, и русские войска перешли через установленную перемирием демаркационную черту и заняли Сан-Стефано, оказавшись на расстоянии двенадцати верст от Царьграда. Причем Николай Николаевич не догадался занять ни господствующих над Константинополем высот около Сан-Стефано, ни выйти на берег Босфора.

    Турки же разместили свои оставшиеся в их распоряжении силы между русской армией и Константинополем.

    Неудачное расположение русской армии под Константинополем стало не только следствием строительства турками укреплений, но и косности «сухопутного мышления» Николая Николаевича. В начале января 1878 г. русские войска могли без проблем занять берег Босфора севернее Стамбула. Тогда же можно было потребовать от ошеломленных турок прохода русских судов из Черного моря в тот же Сан-Стефано. Повод мог быть вполне человеколюбивый — эвакуация больных и раненых из русской армии, в чем, кстати, русские весьма нуждались. Пароходы могли привезти в армию не только продовольствие и медикаменты, но и боеприпасы, а главное, морские мины. Несколько десятков мин, поставленных в узком Дарданелльском проливе или даже просто брошенных в него, могли надолго закупорить пролив.

    Надо сказать, что Морское ведомство подготовило в январе — марте 1878 г. несколько пароходов для постановки мин, правда, не в Дарданеллах, а в Босфоре. Но ни великий князь, ни дипломаты, видимо, вообще не представляли себе, что такое морские мины.

    Была и другая важная причина ввода войск в Константинополь или хотя бы занятия пары бухт в Босфоре или Мраморном море. В ходе боевых действий в 1877 г. у русских генералов и политиков постоянно вызывала сильную головную боль угроза Австрии нанести удар по Румынии и Бессарабии и полностью прервать растянутые коммуникации нашей действующей армии. Это было по силам австрийской армии. Другой вопрос, что две трети русской армии не было задействовано в турецкой кампании, и этих сил было достаточно, чтобы раздавить лоскутную империю.

    Взятие Константинополя могло полностью исключить угрозу австрийцев нашим коммуникациям. В этом случае боевая мощь русской армии резко возрастала. Вместо тысячи километров ужасных дорог от Бессарабии до Адрианополя любой груз мог быть оперативно доставлен по железной дороге до Одессы, Севастополя или портов Азовского моря, а затем за сутки на пароходе или за двое-трое суток на паруснике переброшен в Константинополь. Таким образом, 8-дюймовые мортиры из Брестской или Ивангородской крепостной артиллерии, снаряды, изготовленные петербургскими заводами, и мобилизованные резервисты из Нижегородской губернии могли быть доставлены в Проливы за неделю.

    Русская береговая артиллерия из Севастополя, Одессы, Керчи и Очакова могла быть за одну-две недели переброшена к Дарданеллам. Половины ее было бы достаточно, чтобы отразить атаку всего британского флота. В принципе, в узких проливах английские броненосцы могли быть расстреляны даже 6-дюймовыми мортирами обр. 1867 г. Тонкие броневые палубы английских броненосцев (25–75 мм) не могли выдержать попадания бронебойных мортирных бомб. Броненосцы же ранней постройки вообще не имели брони на палубах.

    В конце концов русское командование отдало приказ о переброске тяжелой артиллерии в Босфор. Но сделало это на четыре месяца позже, чем следовало, и очень бестолково. 31 марта 1878 г. в Керченской крепости начали погрузку на корабли пяти 11-дюймовых пушек, пяти 9-дюймовых пушек, шести 9-дюймовых мортир и девяти 6-дюймовых мортир, как говорилось в приказе: «…для отправления их по назначению». Куда же береговые орудия назначались, в приказе было дипломатично опущено. Однако вскоре было получено распоряжение о выгрузке орудий и возвращении их на батареи Керченской крепости.

    По приказу главнокомандующего в Галаце начали погрузку на суда орудий береговой и осадной артиллерии, оставшейся после захвата крепостей на Дунае. К 16 апреля 1878 г. на пароход «Одесса» и шхуны «Ингул» и «Салгир» было погружено восемь 8,5-дюймовых пушек, одна 8-дюймовая свинтная пушка, одна 9-дюймовая свинтная мортира, десять 6-дюймовых пушек дальнего боя (в 190 пудов) и двадцать 9-фунтовых пушек. Суда готовы были двинуться к Босфору, но 17 апреля поступил приказ об отмене похода.

    Метания Александра II из стороны в сторону, длившиеся много недель, ослабили русскую армию, стоявшую у ворот Константинополя. Этим не замедлила воспользоваться и Австрия. 23 января 1878 г. австрийский министр иностранных дел Андраши предложил Горчакову собрать в Вене общеевропейскую конференцию по Балканам и, не дожидаясь ответа из Петербурга, разослал приглашения правительствам всех великих держав.

    Русский канцлер согласился на конференцию и на обсуждение на ней всех постановлений о мире, носящих общеевропейский характер, но был категорически против созыва ее в Вене, ссылаясь на то, что это воскресит неприятные воспоминания о совещаниях, происходивших в Вене во время Крымской войны, и возмутит русское народное чувство. В депеше от 24 января он писал: «Россия несла одна всю тяжесть войны, и дорого обошлись ей победы, которые сломили упорство турок и вынудили их подчиниться воле Европы. Она имела бы преимущественное право пригласить уполномоченных прочих держав собраться в Петербурге, но русский двор не руководится в данном случае побуждениями честолюбия или тщеславия. Он предпочитает созвать конференцию в каком-либо городе, не принадлежащем ни одной из великих держав, с тем, чтобы приняли в ней участие сами первенствующие министры, руководящие политикою своих государств» (56. Кн. вторая. С. 428–429). Городом этим Горчаков предлагал назначить Баден-Баден или Дрезден.

    В Петербурге рассчитывали на посредничество Бисмарка в преодолении разногласий с Австрией, и с этой просьбой Александр II лично обратился в письме к императору Вильгельму. А русскому послу в Берлине было поручено сообщить Бисмарку возражения русского двора на австрийские замечания. Считая соглашение трех императорских дворов «осью политического положения» и «венцом свода европейского мира», германский канцлер выразил надежду, что Германии удастся удержать венский двор в составе этого трио, согласовать противоположные взгляды России и Австрии и не допустить сближения последней с Англией.

    5 февраля 1878 г. рейхсканцлер Бисмарк выступил с речью в германском парламенте. Он в общем одобрил русские условия мира и перешел к обсуждению вопроса об отношении Германии к происшедшим на Балканах переменам. По мнению Бисмарка, те из них, которые изменяют постановления Парижского трактата, могут происходить только с общего согласия Европы. В этом и заключается задача предстоящей конференции, и в интересах всех держав, в том числе и России, избежать войны и решить все проблемы мирным путем. «Германия никому не станет навязывать своих взглядов, не будет разыгрывать из себя третейского судью, а ограничится ролью честного маклера, желающего, чтобы между спорящими сторонами действительно состоялось соглашение» (56. Кн. вторая. С. 431).

    Вслед за этой речью между Петербургом, Веной и Берлином началась оживленная переписка по организации этой конференции.

    А тем временем в Сан-Стефано граф Н. П. Игнатьев и А. И. Нелидов вели переговоры о заключении «предварительного» мира с турецкими представителями Савфет-пашой и Саадулах-беем. Представители Порты пытались тянуть время, но Игнатьев и Нелидов объявили, что пока мир с ними не будет подписан, Россия не согласится на созыв конференции. Кроме того, русские пытались прельстить турок некоторыми уступками. В частности, значительную часть контрибуции Россия соглашалась взять турецкими броненосцами.[50] Предлагалось также заключить тайное русско-турецкое соглашение о Проливах.

    Игнатьев и Нелидов хотели закончить переговоры и подписать трактат к знаменательной дате — дню восшествия Александра II на престол. Поэтому они не стали настаивать на статьях, на которые турки не желали соглашаться: о совместных действиях России и Турции на предстоящем конгрессе и о позволении в Буюк-Дере на берегу Босфора сажать на суда русские войска, предназначенные к возвращению на родину.

    19 февраля 1878 г. состоялось подписание «предварительного» мира между Россией и Турцией. Сан-Стефанский мирный договор совершенно менял политическую картину Балканского полуострова. В Европе за Турцией оставались Константинополь, Адрианополь, Солунь, Эпир, Фессалия, Албания, Босния и Герцеговина. Вся Болгария от Дуная до Эгейского моря и от Черного моря до Охридского озера становилась княжеством, хоть и вассальным по отношению к Турции, но все же достаточно самостоятельным, с христианским управлением и народной милицией, с правом избрания князя. Турецкие войска выводились из Болгарии, дунайские крепости должны были быть срыты, а русские войска должны были занять княжество сроком на два года, пока там не организуется собственная милиция. Также по договору Турция признавала независимость Черногории, получающей значительные земельные приращения за счет Албании и Герцеговины, а также по Адриатическому побережью. Румыния и Сербия тоже становились независимыми. От Румынии к России отходила часть Бессарабии, отторгнутая по Парижскому договору 1856 г., а взамен Румыния получала Добруджу. Земли Сербии увеличивались к югу в направлении Старой Сербии.

    Контрибуция России определялась в 1410 млн рублей. Большую часть этой суммы — 1100 млн рублей — Россия получала в виде уступки ей земель: Ардагана, Карса, Батума и Баязета с окрестностями, вплоть до Саганлугского хребта. Остальная часть контрибуции, 310 млн рублей, должна быть выплачена деньгами. Порта также обязывалась удовлетворить все предъявленные к ней или к ее подданным иски русских подданных.

    Россия обязывалась вывести свои войска из Европейской Турции в трехмесячный срок, а из Азиатской — в шестимесячный. Турция объявляла всеобщую амнистию. Обмен военнопленными должен был состояться немедленно по ратификации договора Александром II и Абдул Гамидом II, которая должна была состояться в Петербурге в пятнадцатидневный срок.

    Великий князь Николай Николаевич 19 февраля телеграфировал брату в Петербург: «Имею счастье поздравить ваше величество с подписанием мира. Господь сподобил нас, государь, окончить предпринятое вами великое, святое дело. В день освобождения крестьян вы освободили христиан из-под ига мусульманского» (56. Кн. вторая. С. 436).

    Князь Бисмарк предложил собрать общеевропейский конгресс в Берлине, на что быстро согласились все ведущие державы. Лишь британский кабинет 25 февраля 1878 г. заявил, что согласится участвовать в конгрессе при условии, если на нем будут рассмотрены все вопросы, затронутые в мирном договоре между Россией и Турцией, и что никакие изменения порядка, утвержденные прежними трактатами, не будут признаны действительными иначе, как с общего согласия великих держав.

    Требование это, высказанное к тому же в вызывающем тоне, князь Горчаков признал оскорбительным для России. Удовлетворение этого условия означало для России присутствовать на конгрессе не в качестве равноправной участницы, а в качестве подсудимой, и потому канцлер отклонил притязания британского кабинета, заявив, что русский двор уже выразил согласие на обсуждение конгрессом вопросов, касающихся европейских интересов, и что дальше этого он пойти не может.

    Британское словоблудие ставило своей целью пошантажировать Россию. 20 марта (31 апреля) 1878 г. лорд Биконсфильд издал королевский указ о призыве резервистов. Несогласный с этим указом лорд Дерби вышел из кабинета министров, а на его место министра иностранных дел был назначен лорд Салисбюри. Новый министр немедленно обнародовал циркуляр к дипломатическим представителям Англии, ставший грозным обвинительным актом в адрес России.

    Австро-Венгрия также выступила против Сан-Стефанского договора. Граф Андраши упрекал Россию в нарушении соглашения, заключенного между Россией и Австро-Венгрией до войны. Александр II посчитал, что недовольство венского кабинета вызвано простым недоразумением и отправил в Вену графа Игнатьева, вручив ему собственноручное письмо Францу-Иосифу. Но Игнатьеву не удалось убедить австрийского императора в полном соответствии статей Сан-Стефанского договора с австро-русским соглашением 1877 г. Русскому дипломату удалось лишь вынудить Андраши предъявить конкретные замечания, которые он считал противоречащими интересам Австро-Венгрии, и высказать предложения, которые он желал бы внести.

    Предложения эти сводились к следующим пунктам: 1) занятие Австро-Венгрией не только Боснии и Герцеговины с южными округами, присужденными Сан-Стефанским договором Черногории, но и Ново-Базарского пашалыка, т. е. местности, расположенной к югу от Герцеговины между границами Сербии и Черногории, а также крепости Ада-Кале в дельте Дуная; 2) отказ от согласия на дарование Черногории какого-либо порта на Адриатическом море; 3) изменение западной границы Сербского княжества, установленной Сан-Стефанским договором со стороны Боснии и Старой Сербии; 4) исключение из состава Болгарии всей Македонии, т. е. округов, расположенных к западу от водораздела между Черным и Адриатическим морями, а также проведение южной границы княжества на менее близком расстоянии от Адрианополя; 5) сокращение срока занятия Болгарии русскими войсками с двух лет до шести месяцев.

    В случае согласия России принять эти предложения Австро-Венгрия обязывалась остаться верной своему с ней соглашению, не вступать в сделки с Англией, поддержать требование России о возвращении ей Дунайского участка Бессарабии и вообще на будущем общеевропейском конгрессе во всем поддерживать Россию. Если же Россия откажется изменить Сан-Стефанский договор по сценарию Австро-Венгрии, венский двор перестанет считать себя связанным прежними обязательствами и предоставит себе полную свободу действий.

    Русский двор и не думал удовлетворять требования графа Андраши, тем более что те из них, которые касались занятия Австро-Венгрией южной Герцеговины и Ново-Базарского пашалыка и лишения Черногории порта на Адриатическом море уже являлись нарушением русско-австрийского соглашения 1877 г. Поэтому, не прерывая доверительных переговоров с Веной, в России стали интенсивно готовиться к войне не только с Англией, но и с Австро-Венгрией.

    В русском Главном штабе были составлены планы военных действий на случай объявления войны России Англией и Австро-Венгрией. На австрийской границе решено было собрать армию из войск, не участвовавших в балканском походе 1877 г., и усилить их частями, переброшенными с Кавказа и из-за Дуная. Но возможно было это только в случае занятия берегов Босфора и минирования этого пролива, что закрыло бы доступ британскому флоту в Черное море и воспрепятствовало действиям англичан как на коммуникациях Дунайской и Кавказской русских армий, так и на Черноморском побережье.

    Генерал-адъютант Обручев в пространной записке высказал необходимость занятия Босфора, указывая не только на стратегическое, но и политическое значение этой меры. «Нужно прежде всего, — писал он, — выяснить вопрос о нейтралитете Турции. Из трех решений, которые может принять Порта: быть за нас, быть против нас или объявить себя нейтральною, самое невыгодное для нас — последнее. Присутствие нейтральных вооруженных сил даже в соседстве с театром войны составляет нечто фальшивое; в районе же самих военных операций оно положительно немыслимо. Тут положение должно быть совершенно чистое. Доколе Турция имеет вооруженные силы, она должна быть или за нас, или против нас. Признать же ее нейтралитет мы можем лишь в том случае, если она безусловно сложит свое оружие, т. е. откажется от всякой возможности пользоваться во вред нам своею армиею, своим флотом и своими укрепленными пунктами. Пока под Константинополем перевес сил еще на нашей стороне. Им и следует безотлагательно воспользоваться, чтобы произвести решительное давление на Порту, потребовав от нее, чтобы она восстановила в проливах порядок, определенный международными договорами для мирного времени, т. е. удалила бы из них английскую броненосную эскадру и заявила нам: готова ли и может ли она это исполнить собственными средствами, — а если не может, то согласна ли достигнуть этой цели совместно с нами? В случае же отказа ее под тем или другим предлогом нужно требовать от нее немедленной сдачи нам всех укреплений в Босфоре и в Дарданеллах, распущения армии и разоружения флота. Но если и на это не последует согласия султана, то необходимо тотчас же прибегнуть к открытой силе для занятия обоих берегов этих проливов и для заграждения минами водного пути из Средиземного в Черное море» (56. Кн. вторая. С. 444–445).

    Александр II в целом согласился с мнением Обручева и в соответствии с ним 5–7 марта отправил несколько телеграмм Николаю Николаевичу. В одной из них, отправленной 5 марта, говорилось: «Теперь главною нашею заботою должно быть сосредоточение больших сил к Константинополю и Галлипольскому району на случай войны с Англиею» (56. Кн. вторая. С. 445).

    6 марта царь отправил телеграмму следующего содержания: «Ввиду явно враждебного расположения Англии, которая ищет предлогов к разрыву, необходимо приостановить отправление гвардии и гренадер и принять решительные меры к воспрепятствованию прорыва англичан через Босфор. Прошу тебя, не теряя времени, обдумать во всей подробности и сообщить мне твой план действий. Можно ли надеяться на содействие турок или исполнить помимо их?» (56. Кн. вторая, с. 445).

    В третьей телеграмме, отправленной 7 марта, Александр II сообщал брату: «Касательно отношений Австрии тебе известно из телеграммы канцлера настоящее положение дел. Стратегические соображения наши остаются прежние. В моих телеграммах не упоминалось об Австрии, потому что в них заключались лишь указания на ближайший предмет наших забот и распоряжений, именно на Босфор. Судя по твоей последней телеграмме, надеюсь вполне, что все меры будут приготовлены к быстрому захвату проливов, когда окажется нужным. Прошу сообщить, к какому именно сроку считаешь возможным это исполнить. Образ действия турок в этом деле не согласуется с заверениями здесь от Реуфа, как увидишь из посылаемой сегодня записки Игнатьева» (56. Кн. вторая. С. 445).

    6 марта 1878 г. Александр II отправил великому князю собственноручное письмо, где делился своими соображениями относительно занятия Босфора: «Опасения мои, о коих я тебе уже не раз заявлял, начинают все более и более оправдываться и, как ты увидишь из сообщаемых тебе депеш, Англия ищет только предлога, чтобы объявить нам войну, и поэтому вымышляет всякий день претексты, чтобы затруднить собрание конференции в Берлине, так как, видимо, не желает и даже опасается для своего достоинства мирного исхода. Угрозы ее Порте, чтобы не допустить посадки наших войск в Босфоре, ясно изобличают ее намерение ворваться в Черное море, что в случае войны может иметь для нас самые пагубные последствия. Вот почему я вчера в шифрованной телеграмме повторил тебе, что считаю необходимым нам занять Босфор, если возможно, — с согласия Порты, а в противном случае — силою. По той же причине я счел нужным приостановить отправку войск в Россию, чтобы не ослаблять тебя, пока не получишь уверенности, что Турция не присоединится к англичанам, а будет действовать заодно с нами, как Реуф-паша нас о том уверял. Последний разговор его с Игнатьевым будет тебе сообщен и должен оставаться в твоих руках, как документ. С нетерпением буду ожидать твоих соображений как для занятия и заграждения Босфора, так и Галлиполи, если оно еще возможно. При этом надеюсь, что Попов окажет тебе большую пользу относительно помощи со стороны морского ведомства» (56. Кн. вторая. С. 445–446).

    Великий князь Николай Николаевич при первом же личном свидании в Ильдыз-киоске 15 марта прямо спросил султана, как отнесется Турция к разрыву России с Англией и на чью сторону встанет. Абдул Гамид ответил уклончиво. Сказал, что спрашивать его об этом несправедливо, «после того как ему обломали руки и ноги и довели Турцию до состояния полного бессилия». Не мог же он силой задержать британскую эскадру перед Дарданеллами в то время как русские войска наступали на Стамбул. И теперь всякая его попытка воспрепятствовать действиям англичан обречет его столицу на гибель. Ведь он принял тяжкие условия мира с Россией только ради спасения Константинополя. Абдул Гамид сравнил свое положение между Россией и Англией, как между молотом и наковальней. Он с ужасом думает о возможности вступления англичан в Босфор, и спрашивать его о том, как он поступит в этом случае, все равно, что спросить, «что станется с ним на том свете». И он этого не знает, а знает только то, что Россия довела Турцию до такого беспомощного состояния. Почему англичане вошли в Мраморное море? Из опасения занятия русскими Константинополя. Теперь, после подписания мира, русская армия должна удалиться из-под Константинополя, тогда же и англичане уйдут за Дарданеллы.

    Выслушав пространные рассуждения и туманные речи Абдул Гамида, Николай Николаевич продолжал настаивать на конкретном ответе. Но султан снова начал распространяться о своем намерении соблюдать в отношении России доброжелательный нейтралитет, о своей несчастной стране и о невозможности предвидеть, как поступит он в случае «ужасной катастрофы», под которой подразумевал столкновение России и Англии и едва ли не разрушение Стамбула.

    «Если русский император желает, чтобы я сделал более, пусть и он сделает что-нибудь для нас», (56. Кн. вторая. С. 447), — предложил Абдул Гамид и добавил, что в этом случае он сможет изменить свою политику и даже заключить с Россией наступательный и оборонительный союз, что будет ей на руку в случае создания против нее общеевропейской коалиции. «Так не лучше ли сделать это ныне же, оказать более справедливости несчастным туркам, которых преследуют дикари-болгары, не заслуживающие питаемого к ним Россиею сочувствия» (56. Кн. вторая. С. 447).

    На великого князя Абдул Гамид произвел благоприятное впечатление, но он не решился предложить ему вновь совместно защищать Босфор от англичан, а «овладеть же Босфором без помощи турок — вещь до крайности трудная», так утверждал он в собственноручном письме брату 16 марта 1787 г. В том же письме Николай Николаевич писал, что в связи с вероятностью разрыва с Англией «сделаны все распоряжения, чтобы немедленно двинуться к Босфору, занять его берег и этим помочь нашим морякам забросать его минами… Войскам приказано, в случае, если при движении нашем турецкие войска нам окажут сопротивление, силою пробиться через них, но все-таки исполнить твое приказание: во что бы то ни стало дойти до Босфора. Полагаю сопротивление турок нашему движению вперед считать как объявлением нам с их стороны войны. Так ли я смотрю на это дело или нет? Да поможет нам Бог окончить все запутанные дела миром! Если же суждено опять драться, то верь, что каждый из нас исполнит свой долг свято» (56. Кн. вторая. С. 448).

    Александр II, прочитав телеграмму от великого князя, где вкратце сообщалось о разговоре его с Абдул Гамидом, 15 марта протелеграфировал брату: «Разговор твой с султаном хорошего не обещает», и добавил, что никакие уступки Турции невозможны.

    18 марта 1878 г. Александр II телеграфировал Николаю Николаевичу: «Соображения, изложенные в твоем письме от 9-го марта, в общих чертах одобряю. Разрыв с Англиею почти неизбежен. Мы должны неотлагательно все приготовить к решительным действиям и только тогда, когда все будет готово, потребовать от Порты категорического ответа: как намерена она действовать в случае враждебных действий Англии? Если заодно с нами, то немедленно должна передать в наши руки укрепления Босфора, по крайней мере, на европейском берегу, и войти с тобою в соглашение о распределении ее военных сил. Если же она сочтет себя слишком ослабленною для участия в войне против Англии, то должна, сдав нам означенные укрепления, прекратить все вооружения, распустить или удалить войска, затрудняющие наши действия, разоружить остающиеся в Черном море суда и поставить их в те порты, которые будут нами указаны, и воспретить своим подданным всякое участие во враждебных нам действиях. В том и другом случае мы не должны вступать в самый Константинополь, но утвердиться только на берегах Босфора, заняв несколько пунктов, чтобы эшелонировать заграждения. Начинать решительные переговоры и действия следует только тогда, когда все будет вполне подготовлено, и притом отнюдь не следует подвергать предприятие какому-либо риску, и для сего желательно заранее притянуть ближе к Босфору наибольшие силы, какие признаешь возможным» (56. Кн. вторая. С. 448–449).

    19 марта Александр II отправил брату еще одну телеграмму, подтверждавшую первую и предписывавшую главнокомандующему уведомить, когда все будет готово для действия. Телеграмма заканчивалась словами: «Нам не следует терять времени, чтобы предупредить десант английских войск» (56. Кн. вторая. С. 449).

    Николай Николаевич ответил императору, что обе его телеграммы «принял к сведению», чем крайне удивил брата, который подразумевал принять их «к исполнению и руководству». И в тот же день, 19 марта, Александр написал письмо великому князю: «Что скажет Россия и наша доблестная армия, что ты не занял Константинополя!.. Я с трепетом ожидаю, на что ты решишься…» (56. Кн. вторая. С. 449).

    Но Николай Николаевич так и не решился. Данные царем главнокомандующему инструкции предусматривали два крайних случая: первый — добровольная уступка турок, и второй — высадка британского десанта. Но реальность оказалась иной: англичане не высаживались, а турки собрали со всей империи войска вокруг Константинополя и круглосуточно строили укрепления. Время работало на турок, и султан отказывался выполнять условия русских.

    Николай Николаевич боялся ответственности в случае неудачи и хотел, чтобы царь лично отдал приказ о наступлении на Константинополь, а августейший братец также не решался брать на себя ответственность. Кончилось дело тем, что великий князь попросил брата разрешить ему оставить армию в связи с «расстроенным состоянием здоровья».

    Царь повелел Николаю Николаевичу ехать в Петербург, а на место командующего армией был назначен генерал-адъютант Тотлебен, прибывший в Сан-Стефано 21 апреля 1878 г. Тотлебен был настроен крайне пессимистично. 27 апреля он отправил царю донесение, где называл успешное заграждение Босфора минами немыслимым делом. Да и само занятие Босфора генерал находил бесполезным, поскольку это, по его мнению, не помешало бы англичанам войти в Черное море. Также Тотлебен считал сложной и опасной операцией взятие укреплений Константинополя и его штурм, хотя и допускал, что занятие турецкой столицы произведет должное впечатление на турок и на европейские державы. Но война на этом не закончится, предрекал генерал, а лишь затянется на неопределенное время, что может вынудить русскую армию оставить Константинополь из-за нехватки продовольствия, вспышек эпидемий и нападений противника на наши коммуникации. В случае же неудачного штурма Константинополя Россия может потерять все, чего добилась в предыдущую войну. Поэтому Тотлебен предлагал добровольно отступить к Адрианополю, что дало бы возможность после оставления турками Шумлы и Варны отбить все попытки Турции занять завоеванную Россией Болгарию и разбить турецкую армию в открытом поле. И только после этого, считал новый главнокомандующий, возможно два корпуса Дунайской армии перебросить на подкрепление войск, сосредоточенных у австрийской границы.

    Донесение Тотлебена лило воду на мельницу Горчакова и K°, которые хотели склонить Александра II к переговорам с Англией и Австрией, а, попросту говоря, к капитуляции.

    Горчаков и K° все рассчитывали на содействие Бисмарка, чтобы умерить аппетиты Австрии и при этом удержать ее в составе союза трех империй. Но германский канцлер не желал отступать от политики, начатой им в начале восточного кризиса, и отказывался как-либо влиять на венский двор. Он считал, что России даже выгодно позволить Австрии «зарваться» на Балканах, и уж ни в коем случае не стоит рисковать ввязаться в войну с мощной державой из-за большей или меньшей протяженности границ Болгарии. Бисмарк считал, что «если же, невзирая на это, война все-таки вспыхнет между ними, то Германия останется нейтральною, так как ей одинаково было бы неприятно поражение и той, и другой из воюющих сторон» (56. Кн. вторая. С. 452).

    8 апреля 1878 г. во время беседы с русским послом Убри при обсуждении Сан-Стефанского мира Бисмарк в раздражении воскликнул: «В сущности, я всегда думал, что вам нужно только несколько бунчуков пашей да победная пальба в Москве!» (56. Кн. вторая. С. 452).

    Избегая вмешиваться в споры Австрии и России, Бисмарк тем не менее сам предложил свое посредничество между Россией и Англией, чтобы предотвратить столкновение британского флота с русской армией под стенами Константинополя. Он брался устроить соглашение между ними, результатом которого стали бы уход британской эскадры из Мраморного моря за Дарданеллы и одновременное удаление русских войск от турецкой столицы.

    Английский и русский дворы приняли это предложение, но к соглашению оно не привело. Англичане требовали удаления русской армии за линию Мизия — Адрианополь — Дедеагач, т. е. на гораздо большее расстояние от Константинополя, чем бухта Безика в Эгейском море — обычное место стоянки британского флота. В Петербурге, естественно, на это не согласились, а также не сошлись на сроке возвращения обеих сторон на прежние позиции в случае нового разрыва.

    Прошло уже два месяца со дня подписания Сан-Стефанского договора, а вопрос о мире ни на шаг не приблизился к развязке.

    Глава 18. Военная тревога 1878 года

    В мае 1878 г. в портах Англии началось сколачивание так называемой «особой эскадры» для войны с Россией. Командовать ею был назначен адмирал Купер Кей. «Особая эскадра» должна была войти в Балтийское море и атаковать Кронштадт. 7 июня адмирал Кей поднял свой флаг на броненосце «Геркулес» (водоизмещение 8680 т; вооружение: 8–10-дюймовых, 2–9-дюймовые и 4–7-дюймовые пушки).

    Кроме Геркулеса в составе эскадры было шесть казематных броненосцев: «Уорриор» (водоизмещение 9210 т; вооружение: 4–8-дюймовые и 28–7-дюймовых пушек); «Резистанс» (6150 т; 2–8-дюймовые и 14–7-дюймовых пушек); «Гектор» и «Вэлиент» (оба по 6710 т; по 2–8-дюймовые и по 16–7-дюймовых пушек), «Пенелопа» (4470 т; 8–8-дюймовых и 3–5-дюймовые пушки) и «Лорд Уорден» (7940 т; 2–9-дюймовые, 14–8-дюймовых и 2–7-дюймовые пушки).

    В составе эскадры были и два башенных броненосца. «Тандерер»[51] — самый мощный корабль водоизмещением 9330 т имел две башенные установки, в каждой из которых находилось по две 318-мм (12,5-дюймовые) пушки в 38 т. Таким образом, формально по огневой мощи он не уступал сильнейшему русскому броненосцу «Петр Великий». Но сей «Громовержец» имел, как и все без исключения британские корабли, дульнозарядные орудия. А чтобы орудия стреляли, их нужно было заряжать. И, как уже говорилось, дульнозарядные нарезные орудия нужно заряжать с ювелирной точностью, чтобы шипы (выступы) на снаряде попадали в нарезы. Орудия калибра до 9 дюймов кое-как заряжали вручную, а на более мощных пушках применяли гидравлические системы. Так, чтобы зарядить 12-дюймовую пушку «Громовержца», требовалось гидравлическим устройством опустить орудие со станком и платформой, затем повернуть башню в положение для заряжания, наклонить ствол и из-под палубы специальным устройством дослать заряд, а потом снаряд.

    В ходе образцово-показательной стрельбы среднее время заряжания составляло 3 мин 46 с, но там были идеально подобраны углы вертикального и горизонтального наведения, при других же углах время заряжания превышало 5 мин. Как «Громовержец» и другие подобные броненосцы стреляли при волнении, скажем, два-три балла и выше, британские моряки умалчивают. Я же как инженер уверен, что они вообще не могли стрелять при столь хитрой системе заряжания.

    Для сравнения, все русские башенные суда имели систему заряжания, целиком расположенную внутри башни. Снаряд легко подавался в камору, как его ни поворачивай относительно оси. Заряжать пушки можно было при любом угле горизонтального наведения. Скорострельность русских казнозарядных орудий была гораздо выше, чем у английских дульнозарядных. К примеру, в ходе стрельб в 1874 г. из 11-дюймовых пушек на «Адмирале Спиридове» промежутки между выстрелами были 2 мин при подаче снарядов из бомбового погреба. При наличии в башнях кранцев для первых выстрелов это время сокращалось до 1 мин.

    Вторым английским башенным броненосцем был «Принц Альберт» водоизмещением 3900 т, вооруженный четырьмя 9-дюймовыми пушками в однобашенных установках.

    В «особую эскадру» англичане включили и четыре строившихся в Англии броненосца, купленных британским правительством в феврале — марте 1878 г. в добровольно-принудительном порядке. Так, броненосец «Нептун», числившийся фрегатом, строили в Англии для Бразилии и назывался он «Индепенденсия» («Independencia»). Его водоизмещение составляло 8960 т, а вооружение — четыре 12-дюймовые пушки весом по 36 т в двух башнях, при этом башни имели «мертвый» угол в 20° на нос и на корму. Поэтому на носу установили две 7-дюймовые в 6,5 т пушки, а на корму (20°) не могло стрелять ни одно орудие. За это «чудо-юдо» англичане уплатили Бразилии 600 тыс. фунтов стерлингов, а еще 90 тыс. фунтов стерлингов ушло на его доделку. Причем полностью доделан он были лишь в 1881 г.

    Броненосец (фрегат) «Суперб» строился для Турции и назывался «Момдухье». Это был классический казематный броненосец водоизмещением 9130 т, вооруженный двенадцатью 10-дюймовыми пушками Армстронга весом в 12 т. У него также на нос и корму были «мертвые» углы в 20°. Слабой компенсацией этого были две 7-дюймовые в 6,5 т пушки Армстронга, поставленные одна на носу, а другая на корме. В строй «Суперб» удалось ввести только в конце 1880 г. Покупка «Суперба» обошлась Англии в 440 тыс. фунтов стерлингов.

    Броненосцы (корветы) «Белле Айл» (Belle Isle) и «Орин» строились для Турции и назывались «Пейк-и-Шариф» и «Бурди Зафер». Их водоизмещение составляло 4870 т. В казематах корветов находилось по четыре 12-дюймовых пушки в 25 т. Они были установлены по углам каземата, так что в одну точку горизонта могло стрелять только одно орудие. По этому поводу известный теоретик адмирал Коломб сказал: «Белле Айл» отрицал любую принятую форму морского боя: он был одинаково сильным и одинаково слабым в любом направлении». За оба корвета Англия уплатила 240 тыс. фунтов стерлингов.

    Кроме того, в «особую эскадру» входили один парусный фрегат, четыре канонерские лодки и одно посыльное судно.



    Таким образом, хваленая «особая эскадра» представляла собой сборище разнотипных судов, неспособных взаимодействовать в составе соединения.

    Зато британская пресса не скупилась на похвалы своей непобедимой армаде. Кульминацией пропагандистской кампании стал высочайший смотр «особой эскадры» 13 августа 1878 г. Адмирал Фишер, заместитель адмирала Кея, знал, что королева Виктория не любит громкой пушечной пальбы, и сделал так, чтобы, когда эскадра давала «королевский салют», яхта королевы находилась на приличном расстоянии, чтобы «не слишком беспокоить ее величество». Эти меры предосторожности оказались кстати, и адмирал Кей получил благодарность от ее величества за «хорошее состояние кораблей эскадры».

    А что ждало «армаду» на Балтике? Как уже говорилось, на борту броненосных судов Балтийского флота состояло 123 пушки калибра от 8 до 12 дюймов. Главным же препятствием англичанам стала Кронштадтская крепость. Броненосцы могли пройти мимо Кронштадта к Петербургу только южным узким (в несколько сотен метров) фарватером под кинжальным огнем кронштадтских фортов «Константин», «Александр I», «Павел I», «Кроншлот» и др. Северным же фарватером могли пройти только мелкосидяшие суда. Однако в северной части залива от острова Котлин до финского берега тянулась цепь номерных фортов.

    С начала 1877 г. строительство новых и модернизация старых фортов в Кронштадте резко ускорились. В 1877 г. на эти цели ушло 261,6 тыс. рублей, из них 120 тыс. — из экстраординарных ассигнований, предназначенных для приведения крепости в оперативную боевую готовность. В 1878 г. экстренные работы продолжались, всего было затрачено 255 тыс. рублей, в том числе из экстраординарного кредита около 137 тыс. рублей.

    К 20 августа 1876 г. на вооружении кронштадтских фортов было орудий обр. 1867 г.: 14-дюймовых пушек — 1; 11-дюймовых пушек — 51; 9-дюймовых пушек — 79; 8,5-дюймовых пушек — 8; 8-дюймовых пушек — 98; 6,03-дюймовых пушек — 8; 24-фунтовых (6-дюймовых) — 30. Гладкоствольных орудий имелось: 10,75-дюймовых пушек — 5; 3-пудовых (273-мм) пушек — 176. Кроме того, имелось 79 6-дюймовых мортир обр. 1867 г., которые с дистанции 4 версты представляли серьезную опасность для британских броненосцев, часть из которых имела тонкую палубную броню, а большинство не имело и того. Дульнозарядных нарезных орудий ни флот, ни крепости в России вообще не имели, если не считать небольшого числа малокалиберных (9-фунтовых и 4-фунтовых) пушек.

    Через год с небольшим число орудий в кронштадтских фортах составляло: обр. 1867 г.: 14-дюймовых пушек — 1; 11-дюймовых пушек — 51; 9-дюймовых пушек — 98; 8-дюймовых пушек — 87; 24-фунтовых пушек — 33; гладких: 10,75-дюймовых пушек — 5; 3-пудовых пушек — 171; 6-дюймовых мортир обр. 1867 г. — 69. 8,5-дюймовые и 6,03-дюймовые пушки и часть 8-дюймовых пушек и 6-дюймовых мортир были отправлены в действующую армию.

    Главным же событием была установка в 1877 г. в Кронштадте принципиально новых орудий обр. 1877 г. В 1877 г. в Германии было закуплено и доставлено в Россию по железной дороге через Вержболово одна 14-дюймовая и пятнадцать 11-дюймовых пушек новой системы Круппа. В Кронштадт они прибыли в апреле — июле 1877 г. Их первоначально называли дальнобойными, а с 1878 г. — системами обр. 1877 г. Снаряды этих пушек имели по два медных пояска, а устройство канала ствола почти не отличалось от устройства канала нарезных орудий конца XX в.

    Орудия обр. 1877 г. имели большую начальную скорость, дальность и меткость стрельбы, чем орудия обр. 1867 г. Так, 14-дюймовая пушка обр. 1877 г. стреляла бронебойным снарядом весом 519 кг с начальной скоростью 396 м/с на дальность 7470 м при угле возвышения 18° (предельный угол для ее лафета). А 11-дюймовая пушка обр. 1877 г. стреляла 250-кг бронебойным снарядом на 9 верст при начальной скорости 457 м/с и угле возвышения 21°. Забегая вперед, скажу, что при увеличении заряда пушки и увеличении угла возвышения лафета до 35° 11-дюймовая пушка обр. 1877 г. стреляла 221-кг снарядом на дальность 12 377 м при начальной скорости снаряда 515 м/с.[52]

    Крайне важной была и установка в 1877 г. на кронштадтских фортах 33 9-дюймовых мортир обр. 1867 г., стрелявших 126-кг снарядами на дальность 6470 м.

    В начале 1878 г. в Кронштадт прибыло двенадцать 11-дюймовых пушек обр. 1877 г., изготовленных на Обуховском заводе по чертежам Круппа, две 9-дюймовые мортиры обр. 1867 г. Пермского завода, двенадцать 6-дюймовых стальных пушек обр. 1867 г. Пермского завода и десять 6-дюймовых мортир обр. 1867 г., отлитых в Петербургском арсенале.

    Пушки кронштадтских фортов были установлены за толстым каменным бруствером, а частично — в закрытых каменных казематах. Причем три казематные батареи (около двадцати 11-дюймовых пушек обр. 1867 г.) помимо укрытия за толстыми каменными стенами были прикрыты также броней толщиной от 190 до 225 мм.

    Две 11-дюймовые пушки обр. 1867 г. были установлены на форту «Константин» на скрывающейся установке, спроектированной генерал-майором Г. Е. Паукером. После выстрела установка в течение 1,5 с уходила вниз каземата на 2,5 м, где происходило заряжание, затем установка поднималась и делала выстрел.

    Двенадцать 11-дюймовых пушек обр. 1867 г. были установлены в шести бронированных башнях на батарее № 3 «Граф Милютин». Башни были рассчитаны так, чтобы они могли выдержать прямое попадание 14-дюймовых бронебойных снарядов, выпущенных почти в упор (с 300–500 м). Снаружи башни имели броневой пояс толщиной 305 мм, далее следовала 510-мм подкладка из тикового дерева, а затем — два слоя брони толщиной 76 мм и 51 мм. Вращение башен производилось паром, для чего на каждую башню имелась паровая машина мощностью 10 л.с., а на три башни — паровой котел. С помощью парового двигателя производился и подъем снарядов из погребов к орудиям (на высоту свыше 6 м). Постройка башенной батареи обошлась казне более чем в 3 млн рублей.

    В случае появления британского флота на Балтике Финский залив в районе Кронштадта должен был быть перегорожен в несколько рядов минными и ряжевыми заграждениями. При этом большинство мин должно было быть крепостными.

    Русские морские мины делились на два типа — гальваноударные и гальванические. Оба типа мин срабатывали одинаково: корабль своим корпусом сминал свинцовые колпачки (их моряки называли «рогами»), сминание колпачков замыкало электрическую цепь, ток проходил через запал и производил взрыв. Разница была в том, что в гальваноударных минах электрическая батарея находилась в самой мине, а в гальванических — на берегу. Гальванические мины соединялись с берегом кабелем, что вызывало дополнительные трудности при их постановке. Зато оператор на берегу простым поворотом рубильника мог перевести минное заграждение из боевого положения в пассивное для того, чтобы свои корабли могли ходить по минному полю без риска подорваться на мине.

    Гальваноударные мины использовались Морским ведомством, а гальванические — Военным, а конкретно они состояли на вооружении береговых крепостей.

    Для постановки мин как флот, так и Кронштадтская крепость располагали несколькими паровыми и гребными судами.

    Большое внимание уделялось различным подводным преградам. Так, согласно докладу комиссии Главного инженерного управления: «Подводная преграда, расположенная по линии морских батарей Северного фарватера Кронштадта для воспрепятствия прорыва судов неприятельскаго флота между укреплениями, состоит частию из отдельных ряжевых ящиков, наполненных камнями, и частию из сплошного каменного мола, образованнаго наброскою из булыжнаго камня» (40. С. 301).

    В южной части залива ряжевые заграждения в два ряда тянулись от южного берега до форта «Павел I».

    Таким образом, не только «особая эскадра», но и пять таких эскадр не смогли бы взломать русскую оборону в районе Кронштадта. Если бы адмирал Кей пожаловал на Балтику, перед ним бы оказалась альтернатива — или постоять пару-тройку месяцев у входа в Финский залив, захватить десяток малых каботажных судов, пограбить дюжину чухонских деревень, изнасиловать десятка два чухонок, т. е. в точности повторить стояние британской эскадры на Балтике в 1854–1855 гг., или атаковать в лоб Кронштадт. Последний вариант привел бы к уничтожению не менее половины британских броненосцев.

    Надо ли говорить, что лорды Адмиралтейства не были дураками, и всерьез нападать на Кронштадт никто не думал. «Особая эскадра» была одним из великих британских блефов, на который, увы, купились Александр II и его «железный канцлер». Был, естественно, и финансовый аспект сбора великой армады. Не надо забывать, что воруют не только в России. В 1877–1878 гг. десятки миллионов фунтов стерлингов уплыли в бездонные карманы подрядчиков и лордов Адмиралтейства.

    Между тем Россия готовилась не только к пассивной обороне, но и к нападению на британские коммуникации. Русские крейсера, корветы и клипера были отправлены в Атлантику и Тихий океан.

    Кроме того, русское правительство решило в марте 1878 г. приобрести в США двенадцать пароходов с тем, чтобы вооружить их и переоборудовать в крейсера, однако из-за финансовых затруднений было решено ограничиться четырьмя судами. Естественно, что вся операция проводилась в строжайшей тайне. 1 апреля 1878 г. из Ораниенбаума вышел зафрахтованный Россией под командованием капитан-лейтенанта К. К. Гриппенберга германский пароход «Цимбрия», на борту которого находились 66 русских морских офицеров и 606 нижних чинов. Замечу, что все господа офицеры получили огромные для того времени подъемные: мичман — 400 рублей, капитан-лейтенант — 800 рублей. Поэтому недостатка в добровольцах не было. Только в море Гриппенберг вскрыл пакет и прочитал приказ: «…обогнуть Северную Англию и… идти в небольшой порт Северо-Американских Штатов, South-West-Harbour». Этот порт, расположенный в штате Мэн почти на границе с Канадой, как нельзя лучше подходил для пребывания русских экипажей — подальше от любопытных глаз и ушей. Впрочем, была и еще одна причина, чисто русская: в штате Мэн действовал «сухой закон» и были запрещены все крепкие напитки.

    16 апреля «Цимбрия» прибыла в Саут-Вест-Харбор. Прибывшие представились русскими эмигрантами, приехавшими в Америку. «Эмигранты» были в штатском, но уж больно однообразно одеты, да и выправка выдавала.

    Гриппенберг немедленно отправился на телеграф и отослал несколько шифрованных цифрами телеграмм в Россию. Телеграфистам никогда не приходилось отправлять цифровые телеграммы, и это обстоятельство привлекло большее внимание прессы, чем сам факт прибытия «Цимбрии». Увы, у наших адмиралов не хватило ума составить зашифрованный текст на английском языке.

    Покупку судов вел капитан-лейтенант Л. П. Семечкин, ранее прибывший в США на рейсовом пароходе. Кстати, Семечкин был в Америке в 1863 г. с эскадрой адмирала Лесовского. Семечкин заранее вступил в сговор с филадельфийским банкиром Вортоном Баркером. В марте 1878 г.

    Баркер объявил, что собирается создать судоходную компанию для обслуживания линии Аляска — Сан-Франциско и приобрести три-четыре быстроходных парохода. Благодаря огромному капиталу и связям в правительственных кругах этот проект возражений не встретил. Правительство оставило за собой лишь право освидетельствовать пароходы и признать их годными для предполагаемой цели. Так возникло, очевидно, не без ведома американского правительства, фиктивное пароходство Баркера.

    «Интимный» же договор Баркера с Семечкиным гласил: «В. Баркер приобретает на свое имя столько судов, сколько ему будет заказано, производит на них такие переделки… какие ему укажут», после чего Баркер должен был вывести суда в океан под американским флагом «в такое время, какое будет вызвано соображениями русского правительства. Для затрат ему делаются необходимые авансы. Окончательный расчет производится при исполнении всех взаимных обязательств. При найме капитанов, офицеров и команды В. Баркер руководствуется указаниями Семечкина и для исключения всяких претензий со стороны властей заключает с ним нотариальный договор». Выведя пароходы за пределы территориальных вод, Баркер «в присутствии необходимых свидетелей и нотариуса передает… Семечкину все свои права на пароходы, совершив на все купчую крепость» (8. С. 95).

    Первым судном, которое купила Россия уже через двое суток после прибытия Семечкина в Америку, стало «Stat of California». Л. П. Семечкин писал впоследствии: «Я остановился в Филадельфии, чтобы возобновить сношение с некоторыми из прежних друзей… и осмотреть на верфи г. Крампов оконченный в постройке, но еще не спущенный пароход «Stat of California»… Осмотрев внимательно корпус, стоявший на стапеле, и машину, собранную в мастерской, я убедился, что пароход… имеет право называться лучшим в Соединенных Штатах по тщательности и прочности постройки» (8. С. 95).

    Пароход был признан годным «для крейсерских целей» и куплен за 400 тыс. долларов.

    Узнав о намерении русских, англичане также начали скупать через своих агентов в Америке пароходы. «Положили глаз» они и на «Stat of California», за который Крамп запросил с них 500 тыс. долларов. Но в британском Адмиралтействе слишком долго думали и рассчитывали, и разрешение на его покупку пришло через два дня после того, как пароход приобрела Россия.

    Покупка «Stat of California» сильно взволновала американскую прессу, газеты подняли шум: «Имеют ли русские право покупать суда? Даже если соблюдены все формальности, должно ли этим довольствоваться правительство?» Тогда русские представители обратились к самым крупным юристам-международникам, среди которых были известный государственный деятель, соратник Авраама Линкольна, сын и внук двух президентов Ч. Адамс, крупнейший юрист и дипломат бывший министр юстиции К. Кашинг, член Конгресса герой Гражданской войны генерал В. Бутлер и другие. Все они симпатизировали русским. «Г-н Адамс созвал репортеров главнейших газет и разъяснял, что американский закон позволяет продавать оружие, но запрещает выпускать вооруженные экспедиции. Закон… позволяет продавать корабли, но последние должны выходить из гавани без пороха и вооруженных людей… Статьи, разъясняющие дело, были напечатаны в 3500 газетах» (8. С. 96).

    Но американские юристы настаивали на том, чтобы спуск американского флага и подъем Андреевского должны производиться вне территориальных вод США, т. е. на расстоянии трех морских миль от американского берега. «Всякий корабль пользуется правом экстерриториальности. Приобрести его он может только у своих берегов или в пределах вод, никому не принадлежащих» (8. С. 96).

    Американские судовладельцы быстро посчитали ожидаемые барыши от продажи пароходов русским и пришли к выводу, что дело это очень выгодное. Большую роль сыграла и поддержка Промышленной лиги, объединявшей полторы тысячи заводов и более двух миллионов рабочих. «Русские дали работу многим тысячам людей, и потому Лига также приняла сторону наших» (8. С. 96).

    Проблема была решена, и 8 мая 1878 г. пароход «Stat of California» сошел на воду. Впоследствии, будучи переоборудованным в крейсер, он получит название «Европа».

    Затем Россия купила в Филадельфии за 275 тыс. долларов пароход «Columbus», переименованный затем в «Азию». Его также переоборудовали на заводе Крампа.

    «Последовательность… и осмотрительность, с которой действовала наша экспедиция, произвела на американцев сильное впечатление» (8. С. 96), — вспоминал Л. П. Семечкин. Американские судовладельцы резко подняли цены на пароходы, они были уверены в кредитоспособности русских, а сколько им понадобится еще пароходов — никто не знал. И третий пароход, «Saratoga», переименованный в «Африку», пришлось купить уже за 335 тыс. долларов. Переделывался он также на заводе Крампа. Русские моряки — офицеры и нижние чины — активно участвовали в переоборудовании купленных пароходов.

    Между тем Морское ведомство России заказало Крампу за 275 тыс. долларов крейсер «Забияку». По контракту на постройку корабля от закладки до спуска на воду отводилось всего четыре месяца. В случае невыполнения договорных условий предусматривалась система штрафов. Всего за три недели была разработана проектная документация, и 1 июля 1878 г. на верфи Крампа произошла закладка крейсера. 9 сентября «Забияка» был спущен на воду и уже 27 сентября прошел пробные ходовые испытания. Зима в этот год выдалась суровая, реку Делавэр рано сковало льдом, и это не позволило закончить испытания в 1878 г. Только на следующий год Крампу удалось сдать крейсер, да и то с большими штрафами. За опоздание со спуском на 9 дней с Крампа сняли 63 тыс. долларов, за переуглубление на 9 дюймов — 60 тыс. долларов, за меньшую на 0,5 узла скорость — 35 тыс. долларов. В результате Крамп получил всего 153 тыс. долларов, да еще он должен был за свой счет снабдить корабль всем необходимым для перехода в Европу. В итоге «Забияка» стал самым дешевым крейсером русского флота.

    21 декабря 1878 г. «Европа» и «Азия» с русской командой вышли в океан. В трех милях от берега они спустили американские и подняли русские Андреевские флаги. Через пять дней тоже проделала и «Африка».

    Поскольку к этому времени кризис миновал, все три крейсера под Новый год пришли в Копенгаген, где и перезимовали, ожидая освобождения кронштадтского рейда ото льда.

    Об этой экспедиции и до 1917 г., и после написано очень много. Однако во всех источниках обойден один очень любопытный момент — откуда на русских крейсерах взялись орудия? Ведь без орудий эти корабли были абсолютно беспомощны. Получалось, что в условиях войны с Англией надо идти в Кронштадт, там вооружаться, а затем вновь идти в океан на британские коммуникации? Надо ли объяснять бредовость такой мысли.

    На самом же деле орудия для русских крейсеров были заказаны фирме Круппа. «Европа» получила одну 8,26-дюймовую (210-мм) гаубицу, три 5,9-дюймовые (149,3-мм) пушки и четыре 9-фунтовые (107-мм) пушки; «Азия» — три 5,9-дюймовые и четыре 9-фунтовые пушки; «Африка» — пять 5,9-дюймовых и четыре 9-фунтовые пушки. Все эти орудия были изготовлены Круппом. Кстати, 5,9-дюймовые крупповские пушки в 1878 г. получили и другие наши крейсерские суда, например корветы «Богатырь» и «Варяг».

    Первоначальный замысел предусматривал вооружение «Европы», «Азии» и «Африки» в море с нейтральных пароходов, доставивших пушки из Германии. И лишь после окончания Берлинского конгресса было решено пушки ставить в Кронштадте.

    Покупка пароходов в Америке была осуществлена Морским ведомством и на казенные деньги. Однако параллельно по всей стране в 1878 г. шел сбор средств с населения на покупку за границей крейсерских судов. Инициативу в сборе средств проявило «Императорское общество содействия русскому торговому мореходству». В Москве был учрежден главный комендант для сбора пожертвований, а звание почетного председателя принял на себя цесаревич Александр Александрович. К началу мая 1878 г. было собрано уже более двух миллионов рублей, в мае 1879 г. — 3 835 500 рублей, к концу 1881 г. — 4 132 800 рублей. 6 июня 1878 г. Россия купила в Германии первые три парохода, переименованные в «Россию», «Москву» и «Петербург». А 17 июля, отремонтированные, вооруженные крупповской артиллерией и укомплектованные военными экипажами, они уже стояли на кронштадтском рейде в полной готовности для крейсерской службы. 26 июня был приобретен пароход «Нижний Новгород».

    Между тем мирный исход Берлинского конгресса устранил угрозу войны, и 1 августа крейсера были исключены из списков военного флота и переведены в ведение комитета. Крейсера были отправлены на Черное море и участвовали в перевозке русских войск из Сан-Стефано в Одессу (до 13 тыс. человек, 3600 лошадей и около 5 тыс. т другого груза).

    Глава 19. Берлинский конгресс

    В последних числах апреля 1878 г. русское правительство решилось выйти из состояния неизвестности и снова призвать к содействию Германию.

    24 апреля Горчаков телеграфировал русскому послу в Берлине П. П. Убри предложить князю Бисмарку и самому императору Вильгельму стать арбитрами в споре между Россией, Австрией и Англией. Однако и рейхсканцлер, и император решили взять тайм-аут и отправились в свои поместья.

    Русский посол в Лондоне граф П. А. Шувалов попытался найти иные средства выхода из кризиса. Он не считал возможным одновременное удаление из-под Константинополя русской армии и британского флота, считая, что это сыграло бы на руку исключительно англичанам. Не был он сторонником и европейского конгресса, справедливо считая, что там произойдет сближение между Англией и Австро-Венгрией и объединение их против России. Но идея конгресса принадлежала Горчакову, он выдвинул ее еще до начала Русско-турецкой войны и теперь, после ее окончания, продолжал настаивать на конгрессе. Шувалов считал, что если уж конгресс неизбежен, то надо попытаться предотвратить на нем сговор англичан и австрийцев, и как контрмеру предлагал заключить предварительное соглашение с Англией по статьям Сан-Стефанского мира.

    Граф Шувалов пытался внушить министру иностранных дел лорду Салисбюри, что долг обоих правительств сделать все возможное, чтобы избежать войны, и что даже конгресс может привести к войне, если Россия и Англия не договорятся предварительно о взаимных уступках ради сохранения мира. Поэтому им необходимо договориться, какие статьи Сан-Стефанского договора могут остаться без изменений, а какие стоит пересмотреть. Если удастся прийти к соглашению по спорным вопросам, то мирный исход конгресса будет обеспечен.

    Лорд Салисбюри после колебаний и совещаний с премьер-министром лордом Биконсфильдом согласился на предложенные русским послом консультации, но при условии соблюдения строжайшей тайны. Было условлено, что переговоры между Шуваловым и Салисбюри будут происходить только на словах, что Шувалов не будет доносить об их содержании в Петербург письменно (англичане боялись дешифровки русских депеш немцами), а лично отправится в Россию и доложит императору и канцлеру об итогах переговоров. Александр II дал разрешение на такой способ ведения переговоров.

    После нескольких бесед Шувалову и Салисбюри удалось установить главные условия будущего соглашения. Англия соглашалась на присоединение к России придунайского участка Бессарабии, Карса и Батума, но требовала разделения Болгарии на две части: северную и южную, граница которых должна проходить по Балканам. Теперь оставалось решить, как это все преподнести на конгрессе. Шувалов предложил посвятить Бисмарка в тайну русско-английских переговоров и просить его созвать конгресс в Берлине на следующих основаниях: каждая из держав-участниц, принимая приглашение на конгресс, тем самым выражает готовность обсудить все статьи Сан-Стефанского договора.

    По дороге в Петербург граф Шувалов посетил князя Бисмарка в его поместье Фридрихсруэ. Канцлер был крайне удивлен тем, что русскому послу удалось выбить у англичан согласие на земельные приращения в пользу России не только в Европе, но и в Азии. «В таком случае, — сказал он, — вы хорошо сделали, что уговорились с Англией. Она и одна объявила бы вам войну, тогда как Австрия не двинется без союзников» (56. Кн. вторая. С. 455).

    Бисмарка устроила условленная между Шуваловым и Салисбюри формула приглашения на конгресс, и он пообещал России полную свою поддержку. То же пообещал и император Вильгельм, которого граф Шувалов посетил в Берлине.

    По прибытии в Петербург русский посол нашел высшие правительственные круги в состоянии полного уныния. Горчаков и Милютин панически боялись войны. Расплодившиеся в царствование Александра II великие князья тоже не хотели воевать. В 1877 г. вся августейшая компания рванула в действующую армию вслед за императором. Там оказались цесаревич — будущий император Александр III, великие князья Владимир Александрович, Алексей Александрович, Сергей Александрович, Константин Константинович и другие. Все они лезли командовать или, в крайнем случае, советовать. В русской истории налет титулованной саранчи всегда означал, что война считается легкой и гарантированно успешной. В 1812 г. в армии Кутузова не было ни одного великого князя. 31 марта 1904 г. японцы устроили холодную ванну великому князю Кириллу Владимировичу, после чего он уехал подальше от Порт-Артура и «макак». Больше ни один великий князь не был ни во 2-й и 3-й Тихоокеанских эскадрах, ни в Маньчжурской армии. Естественно, ни один великий князь не сидел в окопах Первой мировой войны, хотя их тогда расплодилось раза в два больше, чем в 1877 г.

    Беда от царя и великих князей была не только в некомпетентных советах. С каждым из них ехала огромная свита, лакеи, повара, собственный конвой и т. д. С императором в армии постоянно присутствовали министры — военный, внутренних и иностранных дел, и постоянно наезжали другие министры. Пребывание царя в армии обошлось в полтора миллиона рублей. И дело не только в деньгах — на театре военных действий не имелось железных дорог, их впервые увидели в районе Адрианополя. В армии были постоянные перебои со снабжением, не хватало лошадей, волов, фуража, повозок и т. п. Ужасные дороги были забиты войсками и транспортом. Надо ли объяснять, какую сумятицу вносили тысячи лошадей и повозок, обслуживающих царя и великих князей.

    Принц А. П. Ольденбургский, скучая по своей супруге, организовал даже частную эстафетную почту из действующей армии до Петербурга и при этом хвалился, что она работает лучше, чем государственная.

    В армию к титулованным особам зачастили их «походные жены». К Александру II приезжала Катенька Долгорукая, к великому князю Николаю Николаевичу — балерина Числова. Любовь любовью, но обе дамы быстро нашли общий язык с интендантами и поставщиками и хорошо обеспечили не только себя, но и свое многочисленное потомство. Слухи о похождениях этих дам доходили до передовой. В армии ходили анекдоты о главнокомандующем типа того, что Вещий Олег прибил к вратам Царьграда свой щит, а Николай Николаевич на вратах его хотел повесить кружевные панталончики мадемуазель Числовой.

    Сами же великие князья не стали на Балканах ни стратегами, ни героями. Им надоела походная жизнь, и все они хотели только одного — мира.

    Александр II был не менее князя Горчакова удивлен податливостью английских министров, хоть и отнесся к этому весьма скептически. Выслушав Шувалова, он сказал, что ему все равно, будет ли одна, или две, или три Болгарии, важно лишь, чтобы все они были ограждены от турецких зверств. В то же, что Англия согласилась на уступку России Карса и Батума, Александр II отказывался верить, будучи уверенным, что, как только дело дойдет до подписания договора, англичане откажутся от своих обещаний. Вопрос о предварительном соглашении с Англией обсуждался на нескольких совещаниях под председательством императора. Самым тяжелым условием для Александра II было право Турции занять линию Балкан своими войсками, но царь все же принял его и снабдил графа Шувалова полномочиями для подписания с лордом Салисбюри тайной конвенции.

    Шувалов был назначен первым уполномоченным на конгрессе. Вторым уполномоченным стал посол при берлинском дворе П. П. Убри.

    8 мая 1878 г. царь писал главнокомандующему действующей армией генерал-адъютанту Тотлебену: «Приезд графа Шувалова дал нам некоторую надежду на сохранение мира… Переговоры с Австриею еще не привели ни к какому положительному результату, но главный вопрос должен решиться на днях в Лондоне. Если соглашение с Англиею состоится, то невероятно, чтобы Австрия одна решилась объявить нам войну, а если бы была довольно безумна, чтобы на это решиться, то можно полагать, что Турция будет скорее на нашей стороне, ввиду нескрываемого Австриею желания занять Боснию и Герцеговину не временно, а постоянно» (56. Кн. вторая. С. 456).

    На обратном пути Шувалов снова встретился с Бисмарком, чтобы договориться о времени проведения конгресса. От него Петр Андреевич узнал, что уже после его отъезда из Петербурга Александр II уступил просьбе своего старого канцлера Горчакова и назначил его первым уполномоченным на конгрессе. Граф Шувалов при этом становился вторым уполномоченным, а Урби — третьим. Бисмарк, расположенный к Шувалову и недолюбливавший Горчакова, был крайне недоволен этим. «Теперь все изменилось. Мы с вами останемся друзьями на конгрессе, но я не позволю Горчакову снова влезть мне на шею и обратить меня в свой пьедестал!» (56. Кн. вторая. С. 456), — в отчаянии воскликнул Бисмарк. И графу Шувалову пришлось долго убеждать канцлера, что речь идет не о личных отношениях его к Горчакову, а о дружественном расположении Германии к России и об исполнении ее обязательств перед ней.

    Граф Шувалов вновь повторил Бисмарку сделанное год назад предложение о создании оборонительного и наступательного союза между Германией и Россией, уверяя, что это будет надежным средством предотвратить всякие коалиции против Германии, которых он, Бисмарк, так боится. Ведь без участия России любая коалиция для Германии будет не опасна. Бисмарк согласился с этим и рассказал, что еще до восточного кризиса сам предложил Горчакову такой союз, при котором Германия обязывалась поддерживать Россию против Турции не только морально, но и материально, предоставив ей стотысячную армию в обмен на ручательство России за территориальную целостность Германской империи. «Эти сто тысяч человек были бы вам очень полезны под Плевной», — заметил канцлер и тут же добавил, что теперь рад, что предложение его было отклонено, потому что вряд ли ему удалось добиться на это согласия рейхстага. «К тому же, — рассуждал Бисмарк, — если бы Германия принесла в жертву союзу с Россией свои дружественные отношения ко всем прочим державам, то при всяком остром проявлении «реванша» со стороны Франции или Австрии и при ее географическом положении, она скоро впала бы в опасную для нее зависимость от России, в особенности при политике князя Горчакова с ее повелительными, чисто азиатскими приемами» (56. Кн. вторая. С. 456).

    На что Шувалов ответил: «Горчаков лишен всякого влияния. Если он продолжает еще формально вести дела, то этим он обязан лишь уважению императора к его старости и к прежним его заслугам» (56. Кн. вторая. С. 456). О чем, спрашивал Шувалов, Россия и Германия могут вступить в спор между собой? Не существует ни одного действительно важного вопроса, который мог бы послужить тому предлогом. С этим доводом Бисмарк согласился, но все же припомнил и Ольмюц, и Семилетнюю войну, выразив мнение, что, помимо Горчакова, многим русским тяжело признать в Германии равноправного друга и что современной России свойственны не только приемы, но и притязания нынешнего ее канцлера.

    В заключение беседы Бисмарк отклонил предложенный ему Шуваловым выбор между Австрией и Россией и рекомендовал остаться при союзе трех империй или, по крайней мере, при соблюдении мирных между ними отношений.

    В Лондоне граф Шувалов подписал с лордом Салисбюри три тайные конвенции, главными условиями которых были:

    Болгария разделялась на две части: одна к северу, а другая к югу от Балкан. Северная область получала политическую автономию под управлением князя, а южная — лишь широкую административную автономию под властью генерал-губернатора из христиан, назначаемого на пятилетний срок Портой с согласия Европы. Южная Болгария не должна была доходить до Эгейского моря. Восточная граница обеих Болгарии также изменялась с тем, чтобы оставить вне их население неболгарского происхождения. Турецкие войска выводились как из Северной, так и из Южной Болгарии, но Англия предоставляла себе право выторговать на конгрессе для султана в известных случаях и под некоторыми ограничениями вводить турецкие войска в Южную Болгарию, расположить их вдоль ее границы, а также назначать с согласия европейских держав начальника милиции в этой области.

    Обещанные Портой права и преимущества ее христианским подданным в европейских областях, как-то: в Эпире, в Фессалии и других, а также армянам в Малой Азии будут поставлены под наблюдение не одной России, а всех великих держав.

    Англия хотя и не одобряет желание России вернуть часть Бессарабии, отторгнутой от нее в 1856 г., но не станет препятствовать этому. Соглашаясь на присоединение к России Карса и Батума, Англия принимает к сведению обещание Александра II, что русская граница не будет впредь распространяема со стороны Азиатской Турции. Россия же отказывается от приобретения Алашкертской долины с крепостью Баязет и взамен будет настаивать на уступке Персии Портой города Хотура с округом.

    Россия обязуется не обращать в земельное приращение выторгованную в ее пользу денежную контрибуцию за военные издержки, которое не лишит Англию ее права как кредитора Порты и ничего не изменит в положении, которое она занимала в этом отношении до войны.

    Таковы были главные статьи англо-русского соглашения, сверх которых Англия оставляла за собой право возбудить на конгрессе несколько второстепенных вопросов, таких как участие Европы в организации обеих Болгарии; срок русского военного занятия Болгарии и прохода через Румынию; условия судоходства по Дунаю, все постановления, касавшиеся Черноморских проливов и т. д.

    22 мая 1878 г. германское правительство разослало всем странам — участницам Парижского трактата 1856 г. приглашения собраться на конгресс в Берлине для обсуждения условий «прелиминарного» мирного договора, заключенного в Сан-Стефано между Россией и Турцией.

    Представители великих держав съехались в Берлин к 1 июня. Первыми уполномоченными были министры, руководившие внешней политикой своих государств: от Германии — князь Бисмарк, от Австро-Венгрии — граф Андраши, от Англии — премьер-министр граф Биконсфильд и министр иностранных дел маркиз Салисбюри, от Франции, Италии и Турции — министры иностранных дел Ваддингтон, граф Корти и Каратеодори-паша. Русский канцлер князь Горчаков, хоть и был назначен первым уполномоченным, но по слабости здоровья не принимал активного участия в совещаниях, на которых отстаивать интересы России выпало на долю второго уполномоченного, графа Шувалова.

    Христианские балканские государства — Греция, Румыния, Сербия и Черногория — тоже прислали в Берлин своих представителей, но на конгресс их допустили без права голоса, и только греки и румыны были выслушаны в процессе заседаний.

    Первое заседание состоялось 1 июня, посвящено оно было составлению бюро конгресса. Андраши предложил в председатели Бисмарка. Остальные уполномоченные единодушно поддержали его. Германский дипломат Радовиц был назначен секретарем конгресса, а его помощниками стали три чиновника берлинского министерства иностранных дел и первый секретарь французского посольства. Прения велись на французском языке, но Бисмарк не препятствовал английским уполномоченным произносить свои речи на английском языке и даже сам отвечал по-английски.

    Прежде чем конгресс перешел к обсуждению поставленных в первую очередь статей Сан-Стефанского «предварительного» мирного договора, касавшихся Болгарии, лорд Биконсфильд указал, что стояние русской армии под стенами Константинополя не соответствует мирным целям. Горчаков возразил на это, что единственной целью русского императора является лишь обеспечение самостоятельного существования христианских подданных Порты, а Шувалов добавил, что за три месяца стояния русских войск под Константинополем не произошло ни одного столкновения с турками, в то время как отход русской армии может повлечь за собой серьезные беспорядки. Бисмарк же, выслушав дебаты, заявил, что вопрос этот вообще не подлежит обсуждению конгресса и пусть решают его на частных совещаниях представители Англии и России, и лишь в том случае, если соглашение между ними не будет достигнуто, конгресс выступит в роли примирителя. С тех пор вопрос о пребывании русской армии в Сан-Стефано на конгрессе не обсуждался, а русские войска и британская эскадра в Мраморном море оставались на своих прежних позициях.

    На последующих шести заседаниях конгресса обсуждались вопросы, касавшиеся Болгарии. Участь ее уже была предрешена тайным русско-английским соглашением, подписанным 18 мая графом Шуваловым и лордом Салисбюри в Лондоне и установившим разделить ее на две части к северу и югу от Балкан. На конгрессе же лорд Салисбюри заявил, что главной задачей Сан-Стефанского мира было поставить Турцию в полную зависимость от России, в то время как целью Англии является, «если и не вполне уничтожить результаты войны», то хотя бы вернуть Турции часть самостоятельности, чтобы она могла защитить свои стратегические, политические и торговые интересы. Граф Шувалов выступил против, заметив, что Россия пришла на конгресс, чтобы согласовать свой «предварительный» мирный договор с Турцией с общими интересами Европы, а вовсе не для «уничтожения результатов войны», которая стоила ей больших жертв.

    Разделение обеих частей Болгарии между собой, а Южной Болгарии, которой конгресс присвоил название Восточной Румелии, с Турцией, было установлено на частных совещаниях между уполномоченными России и Англии при участии представителей Австро-Венгрии, поэтому России пришлось согласиться на все заявленные по этому вопросу требования не только британского, но и австрийского кабинетов. В результате Восточная Румелия была отрезана от Эгейского моря, и вся Македония исключена из ее состава, а также и из состава княжества Болгарского. Графу Шувалову удалось лишь добиться, чтобы в состав последнего вошел Софийский санджак, хоть и расположен он к югу от главного Балканского хребта. Уступив по территориальным вопросам, русские уполномоченные не сдавали своих позиций в вопросе о строгом ограничении признанного за султаном права вводить в определенных случаях турецкие войска в Восточную Румелию вплоть до самой ее северной границы.

    Бисмарк поддержал это требование и заявил, что данные ему императором Вильгельмом инструкции предписывают обеспечить за турецкими христианами по меньшей мере те преимущества, которые были предложены последней константинопольской конференцией. Поэтому германский канцлер считал необходимым вывести все мусульманские войска из всех местностей, населенных христианами и, оставив турецкие гарнизоны в некоторых городах, совершенно удалить их из селений, где порядок должна поддерживать местная милиция. Бисмарк выразил опасение, что непринятие конгрессом русских предложений приведет «к возобновлению прискорбных явлений, не раз уже угрожавших всеобщему миру». Россию и Германию поддержала Франция, и Англии пришлось уступить в этом вопросе.

    Австрийский уполномоченный граф Андраши предложил двухлетний срок, назначенный для пребывания русских войск в Болгарии с правом перехода через Румынию, сократить до шести месяцев. Уполномоченный Италии предложил годичный срок. Русских представителей это вполне устроило, и Андраши пришлось согласиться.

    Изменив, таким образом, главные касавшиеся Болгарии статьи Сан-Стефанского договора, конгресс дополнил их новыми постановлениями, ограждавшими во вновь созданных княжествах и автономной области частные интересы западных держав. Так, французский уполномоченный Ваддингтон настоял на введении статьи о неприкосновенности исконных прав Римско-католической церкви и ее служителей как в Болгарии, так и на всей территории Оттоманской империи. По предложению представителей Австро-Венгрии, Франции и Италии на Болгарию распространялось действие торговых договоров, заключенных Портой с иностранными государствами, а также признание Портой права и преимущества иностранцев, консульская юрисдикция и покровительство консулов над соотечественниками с дополнением, что никакой налог не будет наложен на товары, проходящие транзитом через Болгарское княжество. Граф Андраши настоял на признании обязательными для Болгарии всех обязательств Турции по вопросам сооружения и эксплуатации железных дорог. Еще конгресс постановил, что независимо от платежа Турции определенной дани княжество Болгарское должно еще принять на себя соответствующую долю турецкого государственного долга.

    Все эти постановления не встретили никаких возражений со стороны русских уполномоченных, а граф Шувалов заявил, что Россия вообще не имеет на Балканском полуострове никаких материальных интересов, а одни только интересы нравственные.

    Представители Англии предложили, чтобы Босния и Герцеговина были заняты войсками Австро-Венгрии и «вверены ее управлению». На это Горчаков витиевато заявил, что Россия не заинтересована в этом деле, но что выслушанные им заявления «доказывают действительность предложенного средства для достижения мирной цели, преследуемой конгрессом» (56. Кн. вторая. С. 468).

    Турецкие представители попытались было возразить против отторжения от их страны еще двух областей, оставленных ей по Сан-Стефанскому миру. Но Бисмарк резко прервал турок, заявив, что «конгресс собрался не для удержания за Портой желаемых ею географических позиций, а для утверждения мира Европы в настоящем и будущем» (56. Кн. вторая. С. 468), что взамен Боснии и Герцеговины Турция получила по решению конгресса куда более богатую и обширную область, простирающуюся от Эгейского моря до Балкан, и что решения конгресса представляют собой единое целое, «выгоды которого нельзя принимать, отвергая невыгоды» (56. Кн. вторая. С. 468).

    Представители Греции пытались добиться права быть выслушанными на конгрессе, их поддержали уполномоченные Англии и Франции, но конгресс ограничился лишь утверждением статьи Сан-Стефанского договора о строгом применении к острову Крит устава 1868 г. и, не упоминая о Фессалии и Эпире, выговоренные в их пользу преобразования распространил на все области Европейской Турции. Зная, что Греция и Турция не согласны с установленным конгрессом «исправлением границ», конгресс предложил им посредничество великих держав. При обсуждении вопросов, касавшихся Греции, русские уполномоченные заявили, что Россия всегда одинаково заботилась о благосостоянии своих единоверцев в Турции, без различия племен, и если за время последней войны заботливость ее была главным образом обращена на болгар, то только потому, что Болгария представляла собой главный повод для самой войны и служила ее театром. Но Россия всегда желала распространить и на греческие области преимущества, выторгованные ею в пользу областей, населенных болгарами.

    По предложению Англии конгресс выделил в отдельную статью установление полной религиозной свободы на всей территории Оттоманской империи и равноправие всех подданных султана без различия вероисповедания. Французские представители настаивали на оговорке к этой статье, что ею не ограничиваются особые права Франции и что ничего не будет изменено в настоящем положении Святых мест в Палестине.

    По предложению Австро-Венгрии конгресс принял ряд статей, подтверждавших установленную договорами 1856 и 1871 гг. свободу плавания по Дунаю и определявших условия этого плавания.

    Турецкий уполномоченный поднял вопрос о контрибуции России. Он заявил, что размер ее сильно превышает платежные способности Турции, и просил конгресс признать невозможным для Порты принять на себя обязательство, которое она не может выполнить. Бисмарк строго ответил, что обязательство это уже принято Турцией в Сан-Стефано, а русские представители успокоили англичан и французов, что денежная контрибуция не будет обращена в территориальные приращения и что Россия признает преимущественное право на удовлетворение кредиторов Порты, ссудивших ее деньгами до заключения мира.

    Конгресс уже близился к завершению, когда одна из лондонских газет опубликовала условия тайного русско-английского соглашения, что вызвало бурю негодования в британском обществе и прессе. Особенно досталось лорду Биконсфильду за чрезмерные, с точки зрения английской общественности, уступки России. Перепуганный лорд Салисбюри заявил графу Шувалову, что он как лицо, подписавшее протокол 18 мая, вынужден теперь подать в отставку, после чего британский кабинет откажется от выраженного им согласия на присоединение к России Батума.

    Граф Шувалов был сильно озадачен подобным поворотом дел и опять попросил посредничества Бисмарка. Тот заявил лорду Биконсфильду, что, отступив от своего обязательства перед Россией, Англия тем самым нарушает обязательства перед Германией, так как он решился созвать конгресс в Берлине только после предъявления ему тайного русско-английского соглашения. Биконсфильд ответил, что, после того как на заседании конгресса Шувалов подтвердил отказ России от присужденных ей Сан-Стефанским договором Баязета и Алашкертской долины и заявил о намерении русского императора обратить Батум в порто-франко, он не возражал против перехода Батума, Ардагана и Карса под владычество России.

    Признав эти приобретения России в Азии, конгресс утвердил условленные в Сан-Стефано уступку Персии турецкого города Хотура с округом и льготы, дарованные султаном его армянским подданным.

    В конце конгресса лорд Салисбюри и граф Шувалов обменялись речами, в которых каждый отстаивал свою трактовку закрытия Черноморских проливов для иностранных военных судов. Но никакого решения по проливам конгресс не принял. Вопрос был слишком серьезным, и его дальнейшее обсуждение грозило срывом конгресса.

    1 июля 1878 г. представители великих держав подписали трактат, состоявший из 64 статей, значительно отличавшихся по содержанию от Сан-Стефанского мира.

    Еще за несколько дней до начала Берлинского конгресса Англия подписала с Турцией в Константинополе оборонительный союзный договор, где обязывалась в случае, если Батум, Ардаган и Карс или какая-либо из этих крепостей достанется России или если когда-нибудь Россия посягнет на какую-нибудь часть турецких владений в Азии, защищать все эти местности с оружием в руках. А взамен султан пообещал ввести в своих азиатских владениях все условленные с Англией преобразования и обеспечить в них всем своим подданным христианам и иным[53] порядок и управление и всякое покровительство, а еще передать остров Кипр в управление англичан для занятия его английскими войсками.

    А на самом конгрессе британские премьер-министр и министр иностранных дел подписали с министром иностранных дел Франции тайное соглашение, обеспечивавшее Франции дружественный нейтралитет Англии в случае осуществления давних замыслов французов на Тунис и подчинения этой области французскому протекторату.

    15 июля 1878 г. Александр II в Петербурге ратифицировал Берлинский договор. Обнародование его не сопровождалось высочайшим манифестом, но через несколько дней, 27 июля, в «Правительственном Вестнике» появилось пространное официальное сообщение, излагавшее взгляд императорского кабинета на акт, «увенчавший войну». Начиналось оно с заявления, что последняя война была предпринята Россией «не по расчету, не из материальных выгод или честолюбивых политических замыслов, но в силу чувства, заглушающего всякие посторонние побуждения, из чувства христианского, чувства человеколюбия, того чувства, которое охватывает всякого честного человека при виде вопиющего зла». Далее следовал пространный пересказ дипломатических переговоров до, во время и после войны, сообщались результаты, достигнутые на Берлинском конгрессе, охарактеризованные как пусть и несовершенные, но все же существенные для России и для христианского населения Востока. Затем следовало изложение политической программы, которой Россия была намерена держаться впредь в Восточном вопросе. С одной стороны, императорский двор «проникнут чувством солидарности с Европой», а с другой — считает освобождение христиан Востока «нашею историческою миссиею», а Берлинский договор — шаг к достижению этой цели, хоть и приобретенный дорогой ценой. Россия, которая «не делала торга ни из своих жертв, ни из своих успехов», будет продолжать «притягивать Европу к общему делу» и в то же время точно исполнять принятые на себя обязательства. Не напрасно «русский народ подчинил свои права победителя высшим интересам общего мира и солидарности народов». Жертвы его уже принесли плоды и принесут еще больше в будущем. Окончательная развязка Восточного вопроса — не более чем вопрос времени, поскольку, «несмотря на временные препоны, порождаемые страстями, пороками и слабостями людей, человечество идет к тем же неуклонным целям, которые предназначены ему Провидением». Заканчивалось сообщение словами: «Берлинский конгресс был только роздыхом, остановкою на этом трудном пути. Оценивая его с этой точки зрения, Россия находит в прошедшем веру в будущее».[54]

    При встрече с императором Горчаков грустно сказал: «Берлинский конгресс есть самая черная страница в моей служебной карьере». Александр ответил: «И в моей тоже».

    Стратегический просчет и Горчакова, и самого Александра II был в том, что они оценивали внешнеполитическую обстановку и силы по речам политиков (ах, Дизраэли заявил, ах, Андраши заметил), не обращая внимания на реальное соотношение сил в Европе и на последствия тех или иных угроз Англии или Австро-Венгрии.

    Англия была бессильна вести войну с Россией без помощи сильных европейских армий. Из-за географического расположения России с учетом развитой сети железных дорог британский флот даже не мог осуществить эффективную морскую блокаду России.

    Австро-венгерская армия в войне один на один заведомо бы проиграла, и лоскутная империя могла бы развалиться, как это и случилось в 1918 г.

    Наконец, рассмотрим самый худший для России вариант развития событий. Германская империя поддерживает Австрию, и их соединенные армии наносят тяжелое поражение русской армии. Ну и что? И Аустерлиц, и Фридланд были булавочными уколами для огромной Российской империи. Ну, заключила бы Россия невыгодный, но не позорный мир. Берлинский мир был позорным, поскольку Россия капитулировала без военного поражения. Что могла потерять Россия в случае неудачной войны в 1878 г.? Максимум — это Привисленскую губернию, населенную поляками. И пусть бы немцы одни разбирались с буйными панами. А вот зато вся Европа оказалась бы под германским сапогом. Далее последовало бы строительство на верфях объединенной Европы огромного флота, превышавшего по тоннажу британский, затем — серьезный разговор с владычицей морей о ее заморских колониях. Учитывая природную жадность просвещенных мореплавателей, можно с уверенностью сказать, что они вцепились бы в колонии зубами. Ну а это привело бы к войне, и германизированная Европа, имея мощный флот, легко бы форсировала Ла-Манш.

    Рискнет ли кто утверждать, что это-де фантазии автора? Ведь Германская империя и так шла по этому пути с 1870 по 1914 г., и без разгрома России в 1878 г.

    Все ведущие британские политики именно так и оценивали перспективы развития европейских отношений в случае поражения России в войне с Германией. Об этом красноречиво свидетельствует опубликованная позже их неофициальная переписка. Разница в позициях британских политиков была лишь в том, насколько далеко идти в блефе, угрожая России войной. Так было в 1878 г., так будет в 1885 и 1904–1905 гг.

    Британские власти одновременно осуществляли двойной блеф. С одной стороны, пугая Россию войной, а с другой — пугая собственное население, а заодно и всю Европу страстью русских царей к мировому господству. Спору нет, иногда тот же Александр I (после 1814 г., разумеется) или Николай I иной раз изображали из себя правителей Европы. Но на самом деле и царям, и русским дворянам была чужда мысль о доминировании в Европе, не говоря уж о всем мире.

    Россия — не Англия или Франция, и она никогда не пыталась стать империей, в которой никогда не заходит солнце. Если бы Россия только в XVIII в. вместо войн с Турцией занялась бы захватом земель по всему свету, то на 1/5 средств, потраченных на турецкие войны, она смогла бы создать колониальную империю почище английской. Но России не нужны были чужие земли. Россия только оборонялась. Пассивная оборона на юге страны от татар и турок в XVI — XVII вв. себя не оправдала, и в XVIII — XIX вв. уже преобладала активная оборона, включавшая превентивные действия.

    Возникает резонный вопрос, а разве русские цари, да и все русское общество, не стремились к захвату Константинополя? Да, об этом было много разговоров, даже составлялись планы операции по его захвату. Но давайте подумаем здраво — зачем России Константинополь? В Константинополе с окрестностями проживало около двух миллионов паразитирующего населения, т. е. людей, которые не сеяли, не пахали, не ткали, а жили на 95 % за счет эксплуатации населения огромной Османской империи. Ну, присоединили бы город к России. Кто бы стал кормить дармоедов — русский мужик?

    Хорошо болтать о возвращении креста на Святую Софию. А дальше что? Зачем нужны России два миллиона иноверцев, из которых полтора миллиона в любой момент по призыву фанатичных мулл и дервишей могут устроить бунт и начать резать христиан? А что делать с Константинопольским патриархом и пятьюстами тысячами греков? Подчинить патриарха петербургскому Синоду или, наоборот, Синод — патриарху? Русская и греческая церковная вера — православие, но у них есть существенные различия. На расстоянии у них братская любовь, а попробуйте-ка их слить?

    Все это лишь ничтожная часть проблем, которые возникли бы при присоединении Константинополя. Поэтому всякие призывы — «Константинополь рано или поздно, а должен быть наш» — следует рассматривать лишь как пропагандистские лозунги. Неграмотному крестьянину не объяснишь стратегических аспектов обороны Черного моря и тонкостей препонов, чинимых турками русской торговле, поэтому и нужны лозунги: «Спасем братьев славян», «Даешь крест на Святой Софии».

    А, кстати, что же русские отняли у турок за пять столетий войн и противостояния? Азов и Очаков? Но это не турецкие земли, а военные базы, построенные турками на чужой территории. Их назначение было — не пропускать русские торговые и военные суда из Дона и Днепра в Черное море.

    Кавказ? Но и Кавказ, и Закавказье никогда не были населены турками. Там были фактически независимые государственные образования, эпизодически платившие дань туркам.

    Русские войска освободили от турок лишь Румынию и Болгарию. Вот и все!

    Так кто же развалил Великую Османскую империю? Кто захватил 80 % ее территории? Да, та самая просвещенная Европа, которая была так озабочена, что «московиты» возьмут Стамбул. Именно Европа пять веков стравливала Россию с Турцией. И пять веков старательно отгрызала турецкие земли. Справедливости ради следует заметить — Европа посягала и на русские территории. Но, увы, такие попытки оканчивались плачевно, и русские войска в ответ оказывались у Стокгольма, в Берлине и в Париже.

    А вот Турция, занятая войной с «московитами», оказалась лакомым кусочком для Европы. Франция «слопала» Алжир, Тунис, Сирию, покушалась на Египет. Но в конце концов Египет достался Англии вместе с Месопотамией, Палестиной и Кипром. Италия захватила Ливию и острова в Эгейском море. Австрия отобрала у турок Венгрию, Трансильванию, Боснию и другие территории.

    Увы, турецкие власти были глупы и упрямы, и прийти к разумному соглашению с ними без применения грубой силы было нельзя. В январе 1878 г. можно было применить силу и без боя занять Босфор и Дарданеллы. России не нужен был Константинополь, но две мощные крепости в Босфоре и Дарданеллах могли бы надолго обеспечить безопасность южных границ России.

    В январе 1878 г. был некоторый шанс заключить сепаратный взаимный мир с Турцией. Об этом свидетельствовали и слова турецкого султана Абдул Гамида II, сказавшего новому русскому послу князю А. Б. Лобанову-Ростовскому: «От вас зависело привязать нас к себе узами признательности, смягчив столь тяжкие условия Сан-Стефанского договора. Вы ничего не хотели и предпочли возбудить против себя державы и общественное мнение. Напрасно думаете вы, что турки вовсе неживучи. Я сказал великому князю, что Турция готова была тогда даже заключить с Россиею оборонительный и наступательный договор, если бы вы только согласились отменить некоторые неосуществимые статьи последнего договора. Но вы остались глухи. Я свободен от каких бы то ни было обязательств, но спасение остальной части моей империи возлагает на меня обязанность искать в другом месте поддержку, если Россия в самом деле поклялась нас погубить!» (Депеша Лобанова-Ростовского князю Горчакову от 11 мая 1878 г.). (56. Кн. вторая. С. 480–481).

    После окончания Берлинского конгресса турецкие войска передали русским крепости: Шумлу (7 июля), Варну (27 июля) и Батум (25 августа).

    27 августа 1878 г. Александр II писал генералу Тотлебену: «Занятие Батума без боя и радушный прием, оказанный войскам нашими жителями, которые будто бы, по словам турок и их покровителей англичан, были столь враждебно против нас настроены, был для меня радостным событием, заключившим плоды минувшей войны» (56. Кн. вторая. С. 481).

    5 августа 1878 г. в Сан-Стефано состоялся грандиозный парад русских войск в присутствии высших турецких сановников и иностранных послов. Парад был виден даже из Константинополя. После этого началась постепенная эвакуация русских войск. Часть их была перевезена русскими пароходами в Одессу и Севастополь, а часть двинулась пешком через Болгарию.

    15 сентября главная квартира действующей русской армии была перенесена в Адрианополь. Там она пробыла пять месяцев. Дальнейшую эвакуацию пришлось приостановить из-за ряда обстоятельств, вызвавших у русского правительства опасение, что обязательства, наложенные на Турцию Берлинской конференцией, не будут выполнены. Обстоятельствами этими стали: восстание мусульман, вспыхнувшее в Родопских горах; образование Албанской Лиги и сопротивление ее передаче черногорцам территорий, присужденных им конгрессом; жестокости, совершенные турками над христианами в местностях, очищенных русскими войсками, по мере возвращения в них турецких властей. Но главной причиной столь длительного пребывания в Адрианополе главнокомандующего и его штаба и задержки возвращения русской армии на родину было уклонение Порты от заключения с Россией окончательного мирного договора, который должен был подтвердить все статьи, не отмененные Берлинским конгрессом.

    Трудная задача добиться от султана подписания этого договора была возложена на посла Лобанова-Ростовского. Ему пришлось не только бороться с обычной тактикой турецких сановников, имевших привычку путем различных проволочек тормозить дело, но и с враждебным влиянием на Порту представителей прочих европейских держав. Большим препятствием успеху переговоров послужили и бесконечные перемены в составе правительства Османской империи.

    Наконец, 27 января 1879 г. в Константинополе был подписан окончательный мирный договор между Россией и Турцией.

    Как писал С. Татищев, «актом этим устанавливались мир и дружба между обеими империями; объявлялось, что постановления берлинского трактата заменили статьи трактата Сан-Стефанского, измененные или отмененные конгрессом; следующее России от Турции денежное вознаграждение определено в 802,5 миллиона франков, а способ уплаты предоставлен позднейшему согласованию; вознаграждение русским подданным за убытки ограничено суммой в 2 675 000 франков; положено свести и уплатить взаимные счеты по содержанию военнопленных; предоставлено жителям уступленных России местностей покинуть их в трехлетний срок с правом продажи их недвижимых имуществ; обещано прощение лицам, уличенным в сношениях с неприятелем во время войны, и дозволено тем из оттоманских подданных с их семьями, которые этого пожелают, удалиться вместе с русской армией из пределов Турции; дарована амнистия всем оттоманским подданным, принимавшим участие в событиях, предшествовавших войне и подвергнутых за эт