Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    · ГОЛОД 1932-1933 · ТРАГЕДИЯ РОССИЙСКОЙ ДЕРЕВНИ ·
    В. В. КОНДРАШИН


    СОДЕРЖАНИЕ

    фото
  • Предисловие
    Глава 1. Историография н источники

  • § 1. Историография
  • § 2. Источники и методология исследования
    Глава 2.1930-1931 годы: предпосылки общекрестьянской трагедии

  • § 1. Голод в истории дореволюционной России и менталитете российского крестьянства
  • § 2. Коллективизация. Раскулачивание. Хлебозаготовки
    Глава 3. 1932 год: хлебозаготовительный беспредел

  • § 1. Урожай 1932 года. Вырастили, но не убрали
  • § 2. Колхозная «итальянка»: сопротивление хлебозаготовкам
  • § 3. Хлебозаготовки по принципу продразверстки
    Глава 4. Голод

  • § 1. География и интенсивность голода
  • § 2. Стратегия и тактика выживания
  • § 3. Голод во внутридеревенской среде
  • § 4. Голод 1932-1933 годов в России и на Украине: сравнительный анализ
    Глава 5. Выход из голодного кризиса

  • § 1. Голод, которого не было
  • § 2. «Недоели» и «вывезли
  • § 3. Выход из голода
  • § 4. Пиррова победа.
    Глава 6. Голод 1932-1933 годов в контексте мировых голодных бедствий и голодных лет в истории России — СССР

  • § 1. Три советских голода: общее и особенное
  • § 2. А была ли альтернатива трагедии?
  • Заключение
  • Примечания
  • Библиография
  • Приложение 1. Список свидетелей голода 1932-1933 годов в Поволжье и на Южном Урале, опрошенных автором в ходе социологического обследования поволжских и южноуральских деревень
  • Приложение 2. Народный фольклор о голоде 1932-1933 годов и колхозной жизни в Поволжье и на Южном Урале
  • Приложение 3. Выявленные автором настоящей монографии в «Книгах записей актов гражданского состояния о смерти» 65 районных и 4 областных архивов ЗАГС Волгоградской, Оренбургской, Пензенской, Самарской, Саратовской областей Российской Федерации актовые записи о смерти за 1933 год крестьян Нижне-Волжского и Средне-Волжского краев, содержащие прямые указания на смерть от голода или вызванных им заболеваний

    Голод 1932-1933 годов : Трагедия российской деревни / Виктор [Викторович] Кондрашин. — М. : Фонд первого президента России Б.Н.Ельцина: РОССПЭН, 2008. — 519 с.. — (История сталинизма). — 2000 экз.. — 22,5 см.

    Историография вопроса. Голод в менталитете русского крестьянства. Коллективизация, раскулачивание, хлебозаготовки. География и интенсивность голода, стратегии выживания. Сравнительный анализ положения в России и на Украине. Голод 1932-1933 гг. в контексте мировых голодных бедствий и в истории России и СССР. Приложения: Список свидетелей голода 1932-1933 гг., опрошенных автором в ходе социологического обследования поволжских и южноуральских деревень; Фольклор о голоде и колхозной жизни в Поволжье и на Южном Урале; записи о смерти, содержащие прямые указания на смерть от голода, выявленные автором в документах ЗАГС.

    Посвящается памяти Виктора Федоровича и Владимира Федоровича Кондрашиных — поволжских крестьян

    ПРЕДИСЛОВИЕ

    Голод 1932-1933 гг. в СССР — одна из самых трагических страниц в мировой истории XX в. и отечественной истории. Он является одним из символов сталинской эпохи в истории России. Память о нем оставила неизгладимый след в сознании миллионов россиян, переживших его. Старожилы Поволжья, Дона и Кубани, так же как и крестьяне Украины, нарекли этот голод «голодомором», поскольку он выморил на огромных просторах России тысячи деревень. «В тридцать третьем году всю поели лебеду. Руки, ноги опухали. Умирали на ходу», — вспоминали очевидцы эту и многие другие горькие поговорки о голоде 1932-1933 гг. В некоторых поволжских деревнях старики и старухи, в молодости пережившие голод, на заросших травой общих могилах местных кладбищ до последних дней своих поминали невинные его жертвы. На многих сельских кладбищах в незатронутых голодомором районах Пензенской области доныне имеются могилы «странников» — безымянных людей, умерших в окрестностях села, на дорогах в голодные 1932-1933 гг. За этими могилами ухаживают деревенские женщины и, приходя на кладбище, не преминут помолиться у этих могил за погибших на чужой стороне безвестных людей и своих родственников, сгинувших на чужбине. В селе Козловка Лопатин-ского района Пензенской области в память о горестных событиях 1932-1933 гг. сложилась традиция: во время игры в лото фишку «33» называть «голодным годом»1. В районном центре Малая Сер-доба той же Пензенской области жителями сооружен скромный памятный знак жертвам сталинских репрессий, включая жертв голода 1932-1933 гг. А неподалеку от сельского кладбища, на месте общей ямы, куда сваливали умерших во время голодомора жите

    лей Малой Сердобы и окрестных сел, установлен Православный крест с надписью «Здесь похоронены жертвы голода 1933 года»...2 К сожалению, эта трагическая страница в отечественной истории приобрела в последние годы особый подтекст. Она превратилась в разменную монету в руках политиков и обслуживающих их лиц, устраивающих «пляску на костях», в заувалированной форме предъявляя претензии к России за события 70-летней давности. Речь идет о событиях в современной Украине, где в силу политической конъюнктуры появилась теория, разделившая трагедию всего советского крестьянства в 1932-1933 гг. на «геноцид голодо-мором в Украине» и голод в остальных регионах бывшего СССР, в том числе в России3. Получается, что было как бы два голода, один настоящий — «голодомор» для жителей Украины и другой, менее страшный, — просто «голод» для всех остальных. По циничной логике некоторых сторонников данного подхода, Россия должна согласиться с такой оценкой событий 1932-1933 гг., чтобы стать «демократической страной». Вот лишь один документ на эту тему, заявление Оксаны Пахлевской, завкафедрой украинистики Римского университета «Ла Сапьенца»: «Почему Сталин уничтожал Украину? — один из ключевых вопросов прежде всего русской истории. Пока россияне не признают Голодомор геноцидом, — как это сделали немцы с Холокостом, — их страна никогда не станет демократической. А растущая дистанция между Россией и Европой станет пропастью»4. Мы категорически против такой постановки вопроса и считаем, что трагедия 1932-1933 гг. в СССР должна не разъединять, а объединять Россию и Украину, братские украинский и российский народы, как общая трагедия, уроки которой помогут укрепить исторические узы многовековой дружбы в сложное время возрождения и становления государственности, движения стран по пути демократии и прогресса. Этой благородной цели и посвящается наша книга.

    В центре внимания настоящей монографии — события 1931-1933 гг. в аграрных районах России. При этом основной акцент делается на событиях в российских регионах — Поволжье, на Дону, Кубани, Южном Урале. Подобный подход обусловлен следующими причинами: во-первых, в течение многих лет автор занимался историей голода 1932-1933 гг. в Поволжье и на Южном Урале5, во-вторых, в 2002 г. совместно с американским историком Дианой Пеннер он опубликовал книгу о голоде 1932-1933 гг. в российской деревне, в которой широко представлены материалы о ситуации на Дону и Кубани в период голодомора6; в-третьих, автор являлся

    одним из ответственных составителей 3-го тома пятитомной серии документальных сборников «Трагедия советской деревни: коллективизация и раскулачивание», полностью посвященного событиям 1931-1933 гг., что позволило ему использовать многочисленные документы по данной теме, выявленные в ходе работы над сборником7. Кроме того, наряду с традиционными архивными материалами автором изучены оригинальные источники. В частности, документы 65 районных и четырех областных архивов ЗАГС Поволжья и Южного Урала, весьма полезные для определения масштабов и демографических последствий голода в российской деревне, а также материалы проведенного им социологического обследования 102 селений Поволжья и Южного Урала, в ходе которых были записаны свидетельства о голоде 617 переживших его очевидцев8.

    В этой книге мы попытаемся по-новому взглянуть на события начала 1930-х гг. в российской деревне и рассмотреть их не только в рамках внутреннего развития страны, но и в контексте геополитического давления на СССР империалистических стран. Причем особое значение имеет проблема альтернатив, поскольку последствия голода 1932-1933 гг. не ограничились 1930-ми гг. Коллективизация и голод имели более широкие последствия. По нашему мнению, из сталинской политики во время голода по отношению к крестьянству вырастали 1937 год, огромные людские потери в годы Великой Отечественной войны, стимулировались диссидентство и международный антикоммунизм9. В 1932-1933 гг. в полной мере проявилась сущность установившегося в стране сталинского политического режима, выражавшаяся, как точно подметил один из самых авторитетных знатоков сталинской эпохи О.В. Хлевнюк, в «избыточном терроризме». В итоге все это трагически сказалось на судьбе Советского Союза — величайшей державы XX столетия и коммунистической идеологии, на протяжении многих столетий будоражившей лучшие умы человечества.

    К великому сожалению, голод не канул в лету с крушением социализма и колониализма. И в XXI в. эта проблема останется не менее острой, чем в 1930-е гг. в СССР или в 1980-е гг. в Индии. Так, например, как указывает лауреат Нобелевской премии за вклад в изучение голодных катастроф в развивающихся странах, профессор Гарвардского и Кембриджского университетов Амартиа Сен, в Индии даже в более благоприятные годы «постоянно и безропотно ложатся спать голодными или недостаточно сытыми» не менее трети сельского населения10. В период с 1990 по 1996 г. число лю

    дей, испытывающих недоедание, увеличилось с 822 до 828 млн11. В трех частях света (Анголе, Центральной Америке и Афганистане)12 люди живут под угрозой призрака голода, «который убивает»13. Ежегодно 15 млн детей умирают от недоедания14. Эпицентры нищеты и голода сконцентрированы в Юго-Восточной и Южной Азии15.

    Недоедание вызывает растущую тревогу даже в развитых странах мира, где продолжает расти пропасть между богатыми и бедными. Так, согласно данным Министерства сельского хозяйства США, 10,2 % американских квартиросъемщиков испытывают дискомфорт в связи с ограниченным доступом к продуктам питания. Около 10 млн человек, треть из которых — дети, живут в семьях, где по крайней мере некоторые члены испытывают недоедание16. Исследования Бостонского медицинского центра и Миннеаполис-ской медицинской клиники показали, что в период с 1999 по 2001 г. процент детей с признаками недоедания из числа обследованных повысился с 9 до 14 %17.

    Печальным фактом повседневной жизни россиян в последние десятилетия стало значительное снижение уровня жизни преобладающего большинства из них. Характерными атрибутами современной России стали нищие на городских улицах и в метро, особенно малолетние дети из малообеспеченных семей, потерявших достаток вследствие непродуманных экономических реформ 1990-х гг. Больше половины граждан России, по официальным данным, живут за чертой бедности18. Лишь в последние годы наметилась тенденция к улучшению ситуации.

    В России и на Западе давно уже ведется спор между представителями различных политических сил о наилучшем способе решения проблемы бедности в мире. Причем установлено, что факт экономического роста стран «третьего мира» не отражается существенным образом на благосостоянии беднейшей части их населения, но происходит процесс обогащения элитарных слоев19. Например, в Бразилии в период с 1968 по 1981 г., испытывавшей феноменальный рост темпов экономического развития, 5 % населения увеличили свою долю в национальном богатстве с 20 до 48 %. В это же время на 50 % беднейших граждан пришлось всего 12 % общенационального дохода. Неудивительно поэтому, что во время «бразильского чуда» уровень детской смертности на 1000 рождений вырос с 70 до 92 случаев20. К сожалению, и в современной России, переживающей динамичный экономический рост, существует пропасть между бедными и богатыми. Так, по официаль-

    ной статистике, уровень доходов 10 % наиболее состоятельных граждан России в 22 раза превышает уровень доходов 10 % наименее состоятельных граждан (в США этот показатель равняется 10, в Швеции и Норвегии колеблется в пределах 4-6 %)21.

    Есть и другие примеры. Так, поклонники социалистического Китая совершенно обоснованно подчеркивают его достижения в решении проблемы бедности по сравнению с Индией22. С момента получения Индией независимости и до конца 1980-х гг. ей удалось снизить уровень детской смертности со 140 случаев на 1000 рождений до 99 в 1987 г. Китайской Народной Республике, стартовавшей с худшего уровня в 236 детских смертей на 1000 рождений, к 1987 г. удалось добиться показателя 32 случая на 1000 рождений23. Или еще один пример: средний уровень продолжительности жизни в Китае за период с 1952 по 1982 г. вырос с 34 до 69 лет, а в Индии этот показатель составил 52 года24. Таким образом, Китай, в отличие от Индии, посредством ежедневных усилий сумел снизить порог бедности среди трудящихся классов25.

    В связи с этим возникают еще два очень важных теоретических вопроса. Первый: почему коммунистические режимы, как образно сказал американский историк Юджин Дженоси, в «благородной попытке освободить человечество от насилия и гнета побили все рекорды по массовому убийству, накопив десятки миллионов трупов менее чем за три четверти столетия»?26 И второй: требует ли марксистская модернизация, а также и достижения технического прогресса в развивающихся странах жестоких репрессий и голода или их можно избежать, используя альтернативы? В данном контексте изучение опыта трагедии 1932-1933 гг. в российской деревне имеет несомненную практическую значимость. Она актуальна и в свете современной аграрной реформы в России, результаты которой не могут пока вселять оптимизма. Кроме того, заявленная тема имеет практическую значимость в свете современной ситуации в мире и России, где сохраняются левые коммунистические партии, претендующие на повторение «великого эксперимента» в новой исторической ситуации.

    Таким образом, в центре внимания настоящей работы голод 1932-1933 гг. на территории таких зерновых районов России, как Поволжье, Южный Урал, Дон и Кубань, оказавшихся в начале 1930-х гг. в зоне сплошной коллективизации. Также в ней затрагиваются события 1932-1933 гг. в других регионах бывшего СССР, в частности на Украине. Проблема рассматривается в контексте мировой истории голодных бедствий и голода в истории России.

    Глава 1

    ИСТОРИОГРАФИЯ И ИСТОЧНИКИ

    § 1. Историография

    Тема голода 1932-1933 гг. на сегодняшний день имеет богатую историографию. Первыми ее разработчиками стали западные ученые и публицисты. С подачи эмигрантских кругов украинской диаспоры США и Канады в литературу прочно вошел миф об искусственном характере голода 1932-1933 гг. в СССР. Причем основания для такого заключения, на первый взгляд, были убедительными. Тайна катастрофы и ее самая видимая часть проявились в бесспорном факте — в 1932-1933 гг. чудовищный голод со всеми его ужасными проявлениями поразил самые хлеборобные житницы СССР, ранее никогда не переживавшие ничего подобного. Так, например, из двадцати районов Кубани, включенных Северо-Кавказским крайкомом ВКП(б) в феврале 1933 г. в список голодающих районов, почти все были районами, в которых ежегодно собирались богатейшие урожаи1. В предыдущие неурожайные годы российские крестьяне обычно бежали на Юг, особенно на Кубань. То же самое можно сказать и об Украине, оказавшейся в 1932-1933 гг. в аналогичной ситуации. Происходили невиданные вещи! Летом 1932 г. соседняя Белоруссия была заполнена голодающими сельскими жителями с Украины! Изумленные белорусские рабочие писали в «Правду» и высшему руководству страны, что они не помнят, чтобы когда бы то ни было «Белоруссия кормила Украину»!2

    Исходя из этих фактов, а также основываясь на воспоминаниях очевидцев, как правило, представителей украинской диаспоры, а также иностранных журналистов, работавших в СССР в начале 1930-х гг., в западной литературе появилась гипотеза об искусственном голоде, организованном и осуществленном Сталиным и его приспешниками с целью подавить украинский национализм.

    Так, например, почвой для нее стали мнения работавших в СССР журналистов Малколма Маггериджа, Вильяма X. Чемберлена, наблюдавших голод и уехавших из страны с твердым убеждением, что голод был «спланированным» и «умышленным».

    Кроме того, к этому же заключению пришли некоторые иностранные дипломаты, в частности посол Италии Градениго, проезжавший через Украину летом 1933 г3. Более важными для понимания проблемы были свидетельства крестьян, непосредственно соприкоснувшихся с трагедией.

    На «организованный» характер голода указали многочисленные украинские эмигранты, как, например, Анна Бондаренко, бывшая колхозница Шахтинского района Северо-Кавказского края. «Советское правительство было хорошее, но плохо то, что оно создало голод», — вспоминала она ходившие между ее односельчанами разговоры4.

    Наиболее полно и аргументированно гипотеза об «искусственно организованном голоде» изложена в трудах Роберта Конкве-ста5. С началом в СССР эпохи гласности, сопровождавшейся развязанной сверху резко критической кампанией по развенчанию «мифов советской истории», работы Конквеста стали активно публиковаться как в изданиях демократической ориентации, так и в академических журналах, в том числе на Украине6.

    В монографии «Жатва скорби. Советская коллективизация и террор голодом» Конквест коснулся и событий на Северном Кавказе и в Поволжье. В частности, применительно к Поволжью он указал, что голод разразился в районах, «частично населенных русскими и украинцами, но больше всего поражены были им немецкие поселения», «главной мишенью террора голодом» стала Республика немцев Поволжья7. Конквест затронул вопрос о величине демографических потерь советской деревни во время голода и отметил, что «для Центральной и Нижней Волги [...] потери пропорционально были так же велики, как и для Украины»8. Он привел высказывания на этот счет ряда западных журналистов, находившихся в СССР в 1930-е гг.9 Говоря о голоде в Республике немцев Поволжья, Конквест априорно утверждал о 140 тыс. немцев, умерших там от голода. Он полагал, что уровень смертности в Республике «не был таким высоким, как на Кубани» благодаря посылкам, полученным голодающими немцами из Германии и, «возможно, по другим причинам»10. Общее число жертв голода 1932-1933 гг. в советской деревне Конквест определил цифрой 7 млн человек. Из них на Украине, по его мнению, от голода погибло

    5 млн человек, на Северном Кавказе — 1 млн человек, в «других местах» — 1 млн человек11.

    Другим западным ученым, сыгравшим немалую роль в создании концепции об антиукраинской направленности голода 1932-1933 гг., был Джеймс Мейс12, активно выступавший с идеей геноцида голодомором Украины. По его мнению, первопричины трагедии следует искать в национальной политике Кремля. Он считал, что голод 1932-1933 гг. на Украине — это осуществленная на практике сталинистами политика геноцида, целью которой было уничтожение украинской государственности. В то же время Мейс указывал, что сталинский террор на Украине нацеливался не против людей определенной национальности или рода занятий, а против граждан Украинского государства, которое возникло во время распада Российской империи и пережило свою собственную гибель, возродившись в виде Советского государства13.

    В конце 1990 — начале 2000-х гг. идеи Конквеста — Мейса получили поддержку и дальнейшее развитие в трудах современных украинских исследователей. Среди них прежде всего следует выделить публикации С. В. Кульчицкого, В. И. Марочко, Ю. И. Ша-повала, Р. И. Пирога и других авторов14.

    К сожалению, трагедия 1932-1933 гг. приобрела политический подтекст и стала использоваться политиками Украины и антироссийскими силами ряда западных государств в конъюнктурных политических целях. Антироссийские силы на Украине и на Западе пытаются предъявлять претензии России, которая как правопреемник СССР должна, по их мнению, взять на себя ответственность за политику сталинского режима в Украине в 1930-е гг. В этом случае Украина может рассчитывать на материальную компенсацию от России за организованный руководством СССР на Украине геноцид голодом в 1932-1933 гг. Попытки провести данную резолюцию в ООН закончились неудачей15.

    Ярким примером антироссийской направленности стала приуроченная к 60-летней годовщине голода международная научная конференция в Киеве в сентябре 1993 г. В выступлениях на конференции президента Украины Л. Кравчука и лидеров Руха прозвучали призывы предъявить России счет за якобы организованный ею в 1933 г. голод на Украине, аналогичный предъявленному Германии после разгрома нацистов за холокост. На конференции говорилось о голоде, «организованном чужим народом», о необходимости обладания Украиной ядерным оружием как гарантии против повторения 1933 г., о снятии проблемы Севастополя и Крыма в

    двусторонних отношениях как компенсации за 1933 г. Однако в официальных опубликованных материалах конференции эти «идеи» не получили отражения16.

    Позиция российских ученых, принимавших участие в работе конференции, была изложена в специальном письме в редакцию журнала «Отечественная история»17. Бывший тогда заместителем директора Института российской истории РАН В. П. Дмитренко не принял предложение И. Е. Зеленина, участвовавшего в работе киевской конференции, о публикации на страницах журнала всех вышеназванных обстоятельств под предлогом того, что журнал займет одностороннюю позицию, не опубликовав одновременно украинскую версию событий. Кроме того, В. П. Дмитренко руководствовался стремлением не обострять отношений с украинскими коллегами, понимая, что они попали под «идеологический пресс» политического руководства Украины.

    16-18 октября 2003 г. в Италии (в г. Виченца) была проведена крупная международная конференция с целью «научно подтвердить» теорию геноцида Украины в 1932-1933 гг. со стороны сталинского руководства18. В ее работе приняли участие ведущие специалисты в области изучения голода из Италии, Украины, России, США, Канады и других стран. На конференции были представлены все существующие точки зрения по данной проблеме, в том числе сторонников и противников теории «геноцида-голодом» Украины (А. Грациози, Н. А. Ивницкого и др.). В результате дискуссии была принята резолюция, включившая в себя пункт о распространении голода в 1932-1933 гг. за пределы Украины, на территорию России и Казахстана. Антиукраинская версия трагедии 1932-1933 годов на Украине не была поддержана российской делегацией в составе крупнейшего российского исследователя коллективизации Н. А. Ивницкого и автора настоящей монографии.

    Еще одной попыткой с украинской стороны обосновать теорию геноцида голодом в 1932-1933 гг. Украины со стороны руководства СССР стало научное заседание Российско-украинской комиссии историков, организованное Институтом всеобщей истории РАН и Институтом истории Украины Национальной академии наук Украины 29 марта 2004 г. в Москве, в здании Президиума Российской академии наук. Заседание было посвящено обсуждению темы «Голод в Украине 1932-33 годов: Причины и последствия». Оно проводилось в рамках семинаров российских и украинских ученых, а также по инициативе МИД России, который обратился к Российской академии наук за разъяснением относительно обстоя

    тельств голода 1932-1933 гг. на Украине. В заседании участвовали ведущие российские историки, специалисты в области изучения Советской России сталинского периода из Института российской истории РАН, Института всеобщей истории РАН, МГУ им. М. В. Ломоносова, МПГУ: А. О. Чубарьян, В. П. Данилов, Е. И. Пивовар, А. А. Данилов, А. В. Шубин, В. С. Лельчук, В. Б. Жиромская, О. М. Вербицкая, Н. А. Араловец и др. С украинской стороны в заседании участвовали С. В. Кульчицкий, В. И. Марочко, Г. Г. Ефи-менко.

    Для проведения дискуссии с основными докладами выступили С. В. Кульчицкий и В. П. Данилов. Доклад С. В. Кульчицкого назывался «Был ли голод 1932-1933 годов геноцидом?» В. П. Данилов выступил на тему «Голод 1932-1933 годов — кем и как он был организован?» Затем состоялась свободная дискуссия участников заседания. В результате открытого и эмоционального обмена мнениями российские историки не поддержали версию украинских коллег о геноциде голодом на Украине в 1932-1933 гг. со стороны сталинского режима. Российские участники пришли к заключению, что в научном плане следует говорить о недальновидной, безнравственной и в ряде моментов преступной политике Сталина, ответственного за голод в СССР в 1932-1933 гг., причем не только на Украине, но и в российских регионах19.

    Кульминацией политизации всенародной трагедии стал принятый 28 ноября 2006 г. Верховной Радой Закон «О голодоморе 1932-1933 годов в Украине», которым определяется, что эта трагедия является геноцидом украинского народа20. При этом «пляской на костях» можно назвать так называемые научные конференции, организованные накануне принятия вышеназванного закона и проходившие не только под антироссийскими, но и антисемитскими лозунгами, например «научная конференция», организованная в Киеве 24 ноября 2006 года Межрегиональной академией управления персоналом, Международной кадровой академией и другими организациями на тему: «Карательные органы еврейско-большевистского режима», где доказывался тезис об этническом геноциде украинского народа в 1932-1933 гг21.

    Своеобразным итогом российско-украинской дискуссии по проблеме голода 1932-1933 гг. стал организованный журналом «Родина» 11 мая 2007 г. «круглый стол» на тему «Голод на Украине и в других республиках СССР. 1932-1933 гг. Организаторы и вдохновители». В его работе приняли участие наиболее авторитетные исследователи данной темы из России и Украины22.

    В своих выступлениях на «круглом столе» украинские ученые С. В. Кульчицкий и Ю. И. Шаповал попытались в очередной раз обосновать ранее выдвинутую Конквестом — Мейсом, поддержанную ими и ставшую законом Украины теорию «геноцида — голодом», доказать антиукраинский характер голода 1932-1933 гг. в СССР.

    В частности, С. В. Кульчицкий заявил, что на Украине ученые «признают голодомор геноцидом, то есть преднамеренным, отлично спланированным и тщательно замаскированным убийством миллионов людей, предпринятым в политических интересах одного человека — Сталина». На эту тему им написана специальная монография с характерным названием — «Почему он (имеется в виду И. В. Сталин. — В. К.) нас уничтожал?»23 С. В. Кульчицкий утверждает, что «террор голодом был нацелен не просто на крестьян как представителей социальной группы, а именно на украинских крестьян — основу нации». Анализируя причины трагедии, С. В. Кульчицкий указывал, что голодомор 1932-1933 гг. на Украине имел своей главной целью «удержать в Советском Союзе расположенную на границе с Европой национальную республику», «которая могла воспользоваться катастрофическими последствиями подхлестывания экономики, чтобы выйти из СССР». По его мнению, трагедия стала возможной «вследствие принудительного насаждения искусственного, взятого из головы социально-экономического строя в многонациональной стране». Кроме того, ее причиной «было стремление сталинской команды отвести от себя вину за экономические провалы в "социалистическом строительстве", которые привели к голоду во всей стране». С. В. Кульчицкий считает, что «голодомор — это чисто советское народоу-бийство». Он разделяет трагедию 1932-1933 гг. на «голодомор» в Украине и голод в остальных регионах СССР, основываясь на несопоставимых, по его мнению, цифрах жертв (например, 3 млн на Украине и 300 тыс. в Поволжье при приблизительно равной по размерам территории)24.

    Точку зрения С. В. Кульчицкого на «круглом столе» развивал другой украинский исследователь Ю. И. Шаповал, заявивший о том, что «антиукраинская направленность сталинского режима» была обусловлена «недоверием Сталина ко всей парторганизации УССР» и выразилась в прекращении «украинизации» и в более жесткой миграционной политике25.

    Участники «круглого стола» с российской стороны в очередной раз не поддержали изложенную украинскими учеными концеп

    цию голода 1932-1933 гг. в СССР. В то же время наиболее авторитетные российские и украинские историки остаются единодушны в том, что память о трагедии 1932-1933 гг. должна не разъединять, а объединять братские народы. Поэтому необходимо продолжение научного диалога по спорным вопросам данной темы26.

    Следует особо подчеркнуть, что украинскими исследователями и публицистами проделана огромная работа по восстановлению реальной картины голода на Украине в 1932-1933 гг.27 Прежде всего заслуживают высокой оценки выполненные в лучших академических традициях документальные сборники на эту тему, в которых показано, как это было, на основе достоверных документов, в том числе ГПУ УССР28. Также несомненным достижением украинских исследователей стало издание работ, содержащих свидетельства о трагедии переживших ее очевидцев29.

    Самым слабым местом концепции Конквеста — Мейса и их последователей является источниковая база. На это очень аргументированно указал прекрасный знаток советской истории Стефан Мерль30. Кроме того, он дал свою интерпретацию событий 1932-1933 гг. в СССР. По его мнению, голод был скорее результатом стечения обстоятельств, чем преднамеренной акцией власти. Он стал следствием неудачной экономической политики, просчетов в установлении квот обязательных зернопоставок, игнорирования региональных различий. Критикуя позицию Конквеста, Мерль задавался резонным вопросом: зачем коммунистическому правительству надо было специально организовывать голод, который коснется не только его врагов, но и союзников — беднейших крестьян, колхозников-ударников, бывших «красных партизан» и т. д.31

    Наряду с Мерлем гипотеза Конквеста об искусственно организованном голоде была подвергнута критике и другими западными учеными32. Так, например, известный английский историк Алек Ноув выразил несогласие с Конквестом, заключая, что скорее это был «сокрушительный удар» по крестьянам, среди которых было много украинцев, чем по украинцам, среди которых было много крестьян33.

    В ряду критиков Конквеста следует выделить Марка Таугера, впавшего в другую крайность. Если Конквест утверждает мысль о преднамеренном характере голода, отсутствии для него объективных причин, кроме субъективных антиукраинских устремлений сталинского режима, то Таугер заявляет, что голод произошел из-за «нехватки зерна», вызванной не столько неудачной экономической политикой, сколько плохими погодными условиями и нера

    дивыми советскими чиновниками, «плохо информированными» и недостаточно гибкими34.

    Подобная оценка Таугера размеров урожая 1932 г. вызвала критику со стороны ряда авторитетных исследователей. По их мнению, хотя урожай 1932 г. и не был впечатляющим, его вполне могло бы хватить, чтобы население дожило до следующего урожая. Кроме того, они утверждают, что голод был использован Сталиным, чтобы преподать урок крестьянам, сопротивляющимся коллективизации. Сталинскому режиму необходимо было выбить у крестьянина мысль о том, что зерно, которое он вырастил, — его собственность. Его надо было заставить работать в колхозе. А непокорных единоличников следовало загнать туда бесповоротно. В этом же ряду признается наличие у сталинистов мотива подавления с помощью голода украинского национализма, социальной базой которого было крестьянство35.

    Критики Конквеста справедливо обвиняют его и других представителей «украинской школы искусственно организованного голода» в излишней политизации, использовании ими при анализе событий 1932-1933 гг. риторики «холодной войны», следовании настроениям антисоветских эмигрантских кругов36.

    Западные исследователи, воспринявшие идею «организованного голода», разделились между собой в истолковании самого этого понятия. Что значит «умышленный», «преднамеренный», «организованный» голод? Был ли у Советского правительства детальный план, выработанный заранее, по которому оно «управляло голодом», или голод стал результатом политики и использован сталинским режимом в собственных целях? «В голоде не было ничего случайного, непредвиденного, стихийного. Все было решено, предусмотрено и тщательно спланировано», — писал Петро Долина, сам переживший голод на Украине и опросивший в лагере для перемещенных лиц в Западной Германии в 1946-1947 гг. других свидетелей37. Его сторонники утверждают, что «политическое решение» развязать голод было принято в «далекой столице» за «банкетными столами» и во время официальных заседаний до начала хлебозаготовительной кампании 1932 г.38 В качестве доказательства они приводят ряд постановлений Советского правительства, принятых в период с июля 1932 г. по январь 1933 г., ограничивающих свободу передвижения крестьян в голодающих районах. Сделано это было для того, чтобы держать крестьянина «запертым в его деревне»39. Этот мотив был понятен каждому крестьянину в голодающих районах.

    Подобные оценки до настоящего времени не получили документального подтверждения. Исследователями не обнаружено еще ни одного постановления Советского правительства и ЦК партии, приказывающих убить с помощью голода определенное число украинских или других крестьян40. Это намерение сталинского руководства не было подтверждено и итоговым отчетом Международной комиссии по расследованию голода на Украине 1932-1933 гг. Изучив всю совокупность представленных ей архивных документов, свидетельств очевидцев, мнений ученых, комиссия пришла к выводу, что она «не в состоянии подтвердить наличие преднамеренного плана организации голода на Украине с целью обеспечения успеха политики Москвы»41.

    Среди западных специалистов, занимающихся проблемой коллективизации и голода 1932-1933 гг. в советской деревне, следует особо выделить ученых: Роберта Дэвиса, Майкла Левина, Стивена Уиткрофта, Линн Виолу и Шейлу Фицпатрик и др.42 Так, например, Виолу и Фицпатрик объединяет общий методологический подход — взгляд на проблему в рамках социальной истории, как бы снизу, через анализ крестьянского положения в годы коллективизации, восприятия коллективизации, изменения сущностных черт крестьянского мира в результате сталинской политики43. Голод 1932-1933 гг. выступает у них как результат противостояния крестьянства и государства в годы коллективизации. В то же время Фицпатрик, возлагая ответственность за трагедию на сталинское руководство и ссылаясь на авторитетнейшего специалиста в области изучения голода нобелевского лауреата Амартиа Сена, справедливо указывает, что голод 1932-1933 гг. был «скорее нормой, чем исключением, в современной истории голода»44.

    Работы Стивена Уиткрофта в соавторстве с другим замечательным исследователем России Робертом Дэвисом, основанные на достоверных и солидных источниках, дают взвешенную оценку состояния сельского хозяйства СССР в 1931-1933 гг. Особую ценность представляют материалы Уиткфорта о хлебофуражных балансах СССР в начале 1930-х гг., а также демографических потерях советской деревни во время голода 1932-1933 гг.45 На данный момент Уиткрофт — наиболее авторитетный специалист по данным аспектам темы среди российских и зарубежных исследователей.

    Выдающимся событием в историографии проблемы стала публикация в 2004 г. совместной монографии Р. Дэвиса и С. Уиткрофта, посвященной анализу ситуации в сельском хозяйстве

    СССР в 1931-1933 гг.46 О ее научном значении можно судить хотя бы по тому факту, что, ознакомившись с содержанием монографии, Р. Конквест признал ошибочность своего тезиса о голоде-геноциде. В письме авторам книги он заявил, что Сталин специально не устраивал голод, хотя и ничего не сделал для предотвращения трагедии47. В своей монографии Дэвис и Уиткрофт дали глубокий и всесторонний анализ кризисного состояния сельского хозяйства СССР в результате сталинской коллективизации и связанной с ней политики хлебозаготовок и других госпоставок сельхозпродукции маломощными колхозами и единоличными хозяйствами. Аграрная политика сталинизма разрушила сельскохозяйственное производство и в конечном итоге привела к голоду. В то же время авторы указывают на непреднамеренный характер данной политики, показывают меры правительства по выходу из голодного кризиса. Они привели 35 партийно-правительственных постановлений о предоставлении продовольственной помощи голодающим регионам СССР. Первое из них датировано 7 февраля, а последнее — 20 июля 1933 г. Совокупный объем помощи составил 320 тыс. тонн зерна, из них в УССР и на Кубань было направлено 264,7 тыс., а во все другие регионы, вместе взятые, — 55,3 тыс. тонн48. Данные факты убедительно опровергают теорию геноцида голодом Украины.

    Наряду с западными исследователями проблему голода 1932— 1933 гг. и коллективизации советской деревни освещали в работах ученые из Японии и Южной Кореи49. Среди японских исследователей следует особо отметить Хироси Окуду, написавшего прекрасную монографию о положении поволжской деревни в годы сталинской «революции сверху», не поддерживающего теорию «геноцида голодом»50.

    Характеризуя работы иностранных специалистов, нельзя обойти вниманием публикации ученых «русского зарубежья». Среди них — фундаментальный труд эмигранта, известного русского экономиста С. Н. Прокоповича «Народное хозяйство СССР». В нем отмечалось, что в 1932-1933 гг. «вся черноземная Россия пережила тяжелый голод со всеми его демографическими последствиями». Причины голода автор связал с «принудительной коллективизацией крестьянских хозяйств и обложением их высоким натуральным налогом»51. В данной работе были приведены факты о положении на Нижней Волге накануне и во время голода из опубликованных на Западе воспоминаний иностранцев, находившихся в СССР в начале 1930-х гг.

    Современные российские исследователи в целом положительно оценивают вклад зарубежных коллег в изучение советской коллективизации и голода 1932-1933 гг., указывая при этом на необходимость более пристального внимания к региональным аспектам и источникам52. В то же время они не приемлют политизации проблемы и выступают против оценок украинских и ряда западных ученых об антиукраинской направленности голода 1932— 1933 гг. в СССР, тем более его характеристике как «геноцида».

    Российские исследователи сформулировали свои подходы к данной проблеме, которые основаны прежде всего на достоверной источниковой базе, а также на результатах совместной работы над международными проектами по истории коллективизации, осуществленными в 1990-е — начале 2000-х гг. под руководством выдающегося историка-аграрника В.П. Данилова53. Кроме того, ими проделана значительная работа по изучению голода 1932-1933 гг. в российских регионах, в том числе в Поволжье, на Дону и Кубани.

    Как известно, в советский период, начиная с 1930-х гг. и до середины 1980-х гг., голод 1932-1933 гг. замалчивался в отечественной исторической литературе, был запретным для исследователей, принадлежал к числу так называемых «белых пятен» советской истории. В работах историков-аграрников, занимавшихся историей коллективизации, в том числе в Поволжье и на Северном Кавказе, доминировал стереотип сталинской оценки влияния коллективизации, социально-экономической политики Советского государства на материальное положение крестьянства в 1932-1933 гг. Согласно этой оценке, высказанной И. В. Сталиным на январском 1933 г. объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) и февральско-мартовском того же года Первом Всесоюзном съезде колхозников-ударников, в 1933 г. крестьяне «навсегда забыли о нищете, голоде и разорении» и «уверенно шли к зажиточной жизни»54.

    В условиях запрета на исследование трагедии 1932-1933 гг. советские историки были вынуждены в публикациях, затрагивая события данных лет, замалчивать факт голода или, в лучшем случае, говорить о хлебозаготовительных трудностях 1931-1932 гг. в основных зерновых районах страны. Их возникновение они объясняли объективными причинами: погодными условиями, трудностями организационно-хозяйственного становления колхозов, саботажем кулачества.

    «Саботаж кулачества» рассматривался в большинстве работ советских историков-аграрников данного периода как главная

    причина трудностей колхозного строительства в основных зерновых районах страны в 1932-1933 гг. Так, например, С. П. Трапезников указывал: «Подавляющее большинство колхозов Северо-Кавказского, Нижне-Волжского и Средне-Волжского краев в

    1932 году из-за кулацкого саботажа, воровства и хищения хлеба

    было лишено возможности оплатить выработанные колхозника-

    ми трудодни»55. Он отмечал, что «путем вредительства, уничтоже-

    ния производительных сил, срыва государственных заданий, раз-

    ложения трудовой дисциплины классовый враг и его агентура

    брали ставку на разрушение молодого только что возникшего кол-

    хозного строя»56.

    Тема голода 1932-1933 гг. в годы, предшествовавшие эпохе гласности в СССР, могла затрагиваться в исторической литературе лишь в одном-единственном контексте — в плане идеологической борьбы с так называемыми буржуазными фальсификаторами истории советской деревни. Так, в 1939 г. в Большой советской энциклопедии, в статье, посвященной Республике немцев Поволжья, было сказано, что «исключительные успехи НП АССР являются блестящим опровержением гнусной клеветы фашистов о якобы царящем в республике голоде»57.

    В связи с 50-летием печальной даты — голода 1932-1933 гг. на Украине, привлекшей внимание общественности Канады и США, в советской исторической литературе появились публикации, касающиеся этой запретной темы. В них говорилось об эффективности помощи, предоставленной в эти годы Советским государством недородным районам Украины. Сам факт голода на Украине отрицался, а разговоры о нем на Западе расценивались как «очередная антисоветская пропагандистская кампания»58.

    Несмотря на замалчивание обществоведами трагедии 1932-

    1933 гг., советская историческая литература по проблеме коллек-

    тивизации, выходившая в 1930-е — первой половине 1980-х гг., со-

    держит сведения, непосредственно касающиеся ее и представляю-

    щие поэтому значимость для исследователей.

    По принятой в советской историографии периодизации истории колхозного строя в СССР, 1932-1933 г. относятся к периоду завершения сплошной коллективизации крестьянских хозяйств и начала организационно-хозяйственного укрепления колхозов. На эту тему опубликованы многочисленные статьи, монографии, коллективные труды, характеризующие ход коллективизации, колхозное производство, общественно-политическую жизнь советской деревни. Приведенные в них данные о размерах посевных

    площадей, урожайности, валовых сборах и заготовках сельскохозяйственных культур, численности скота, деятельности в сельской местности партийных, советских органов, политотделов МТС и других фактах заслуживают доверия59. Их использование позволяет полнее осветить ряд аспектов взятой проблемы, например, уточнить состояние сельского хозяйства страны и региона в конце 1920-х — начале 1930-х гг. Это имеет важное значение для решения вопроса о причинах голода 1932-1933 гг. в советской деревне, в том числе в конкретных регионах.

    Большой интерес для исследователей, занимающихся проблемами коллективизации и голода 1932-1933 гг., представляют вышедшие на закате «хрущевской оттепели» под редакцией В. П. Данилова «Очерки истории коллективизации сельского хозяйства в союзных республиках». В них впервые достаточно критически сказано о хлебозаготовках 1932 г. и непосредственной ответственности Сталина и его ближайшего окружения за принудительный характер их проведения60.

    Также представляет интерес для специалистов, занимающихся темой голода 1932-1933 гг., подготовленный в секторе истории советского крестьянства и сельского хозяйства Института истории АН СССР краткий очерк истории советского крестьянства, изданный в 1970 г. В нем отмечалось, что выданный в 1932 г. за работу в колхозах хлеб «не мог покрыть потребности крестьянского хозяйства». Данное заключение основывалось на результатах расчетов хлебного баланса колхозной семьи по хозяйственным итогам 1932 г.61

    О голоде 1932-1933 гг. в Поволжье и на Украине в период существования запрета на эту тему осмелились заговорить в своих произведениях писатели М. Алексеев и И. Стаднюк62. Михаил Николаевич Алексеев, лично переживший 1933 год в Поволжье, правдиво отобразил эту трагедию в своих автобиографических произведениях.

    На рубеже 1980-х — 1990-х годов начинается новый, современный этап в развитии аграрной историографии России. Российские историки пытаются найти ключ к объяснению причин современного кризисного состояния аграрного сектора экономики страны и в целом всего российского общества.

    Решающим фактором активизации исследований в данном направлении была политика гласности и демократизации общественно-политической жизни страны. Ликвидация идеологического диктата государственной власти и «архивная революция»

    создали исследователям благоприятные условия для творческой работы. Поэтому 1990-е годы стали временем бурного всплеска интереса исследователей к аграрной истории советского периода. В центральных и местных изданиях публикуются десятки статей, появляются монографии и сборники документов, непосредственно посвященные или затрагивающие данную тему.

    С началом в СССР гласности исследователи получили возможность обратиться и к истории голода 1932-1933 гг. Эта тема сразу же привлекла их внимание. В периодической печати появились многочисленные статьи об этой трагической странице советской истории63.

    Факт голода 1932-1933 гг. в советской деревне на уровне высшего партийно-государственного руководства страны впервые был признан в докладе генерального секретаря ЦК КПСС М. С. Горбачева на мартовском 1989 г. пленуме ЦК партии. Причинами его в докладе были названы результаты насильственных методов и форсированных темпов сплошной коллективизации, волюнтаристского вмешательства в процессы производства, обмена и распределения, а также — засуха64.

    В исторической литературе эпохи перестройки впервые на факт голода 1932-1933 гг. в зерновых районах СССР было указано в вышедшем в 1986 г. под редакцией И. Е. Зеленина втором томе «Истории советского крестьянства»65.

    Тема голода 1932-1933 гг. затронута в ряде статей ведущих историков-аграрников страны: В. П. Данилова, И. Е. Зеленина, Н. А. Ивницкого. В них были названы основные регионы СССР, оказавшиеся в 1932-1933 гг. пораженными голодом. Историки определили основные причины голода, которые вытекали из сталинской политики коллективизации и хлебозаготовок 1931-1932 гг.66 В последующие годы именно эти исследователи задавали тон в российской науке. Их публикации стали эталоном для любого российского специалиста67. Особенно следует отметить фундаментальные монографии Н. А. Ивницкого, общепризнанного в научном мире авторитета в области советской коллективизации68. Кроме названных исследователей стоит отметить и других, без знания работ которых невозможен объективный анализ истории советской коллективизации и голода 1932-1933 гг. Среди них М. А. Вылцан, Е. А. Осокина, Э. Н. Щагин и другие69.

    Важное значение в деле активизации исследования голода 1932-1933 гг. имела встреча историков-аграрников и публицистов, посвященная проблеме коллективизации, состоявшаяся 24 октя

    бря 1988 г. в редакции журнала «История СССР». На ней был обозначен круг первоочередных проблем (причины, масштабы, последствия голода) и определена основная задача дальнейшей исследовательской работы — изучение конкретно-исторического материала путем привлечения широкого круга источников70.

    В конце 1980-х — начале 1990-х гг. российские историки начинают активно разрабатывать демографический аспект проблемы. В. П. Данилов был первым исследователем, который специально заострил внимание на данном аспекте и призвал ученых заняться объективным подсчетом числа жертв голода 1932-1933 гг. Причем подтолкнула его на это уже упомянутая монография Конквеста «Жатва скорби». Кроме того, В. П. Данилов стал первым российским историком, указавшим, что голод 1932-1933 гг. может быть охарактеризован как организованный голод, поскольку уровень сельскохозяйственного производства, погодные условия не обусловили его наступления. По его мнению, этот голод был «самым страшным преступлением Сталина, той катастрофой, последствия которой сказывались во всей последующей истории советской деревни»71.

    Демографический аспект проблемы в 1990-е гг. стал одним из наиболее активно разрабатываемых российскими учеными, в том числе на региональном уровне. Они сумели проанализировать материалы всех довоенных переписей (включая «расстрельную 1937 года») и официальную статистику естественного и механического движения населения в 1930-е гг. В результате появились серьезные публикации на эту тему, в которых, вслед за В. П. Даниловым подверглись сомнению высокие цифры жертв голода 1932-1933 гг., приведенные в ряде работ западных исследователей. В первую очередь речь шла о работах «популярного в России» Конквеста72.

    1990-е годы стали периодом активного осмысления российскими историками не только темы коллективизации и голода 1932-1933 гг. как таковых, но и всей аграрной политики Советского государства в период его существования. События начала 1930-х гг., в том числе сталинский голод, рассматривались в общем контексте взаимоотношений коммунистов и крестьянства. Исследователями сделаны выводы об антикрестьянской политике Советского правительства, целью которой была эксплуатация деревни, выкачивание из нее ресурсов ради индустриальной модернизации страны. Крестьяне оказались людьми «второго сорта», «сырым материалом» для строительства социалистического строя. Ценой

    огромных жертв, лишений они обеспечили Советской России рывок в индустриальное общество, поэтому голод 1932-1933 гг. стал закономерным явлением в этой цепи событий. Историки указали на преступный характер сталинской политики раскулачивания, которая не могла быть оправдана никакими сиюминутными соображениями. Ее последствия, так же как и насильственной коллективизации в целом, негативно сказались на всей последующей истории советского общества и привели его к гибели73.

    Одним из самых крупных (если не важнейшим) достижений российской историографии последнего десятилетия XX в. стала публикация документов по истории России ушедшего столетия, и особенно советского периода. «Предоставить слово документу» — так можно назвать это направление в современной российской исторической науке. Само выражение «предоставить слово документу» имеет давнюю историю, но применительно к аграрной тематике, можно сказать, что его авторство принадлежит крупнейшему российскому историку-аграрнику В. В. Кабанову. Автор настоящей монографии был очевидцем его выступления в начале 1990-х гг. на ученом совете Института российской истории РАН, где заслушивалась информация В. П. Данилова о ходе работы над международными проектами «Советская деревня глазами ВЧК— ОГПУ—НКВД», «Крестьянская революция в России», «Трагедия советской деревни». В.В. Кабанов высоко оценил идею и предварительные результаты работы участников проекта и назвал ее работой в рамках очень своевременного и ценного для науки направления — «предоставить слово документу».

    Для успеха «нового направления» решающую роль сыграла так называемая «архивная революция», то есть рассекречивание огромного массива архивных документов, ранее недоступных исследователям74. В 1990-е гг. в России вышло в свет немало документальных сборников, посвященных и затрагивающих историю коллективизации и голода 1932-1933 гг.75 Главная их ценность состояла в том, что они содержали документы, публикация которых в советские годы была невозможна по идеологическим соображениям76.

    Крупнейшим достижением российской науки в 1990-е — начале 2000-х гг. стала, на наш взгляд, публикация серии документальных сборников, посвященных истории коллективизации и жизни советской деревни в 1930-е гг., под общим названием «Трагедия советской деревни: коллективизация и раскулачивание. 1927 — 1939». Эти публикации осуществлены совместными усилиями

    российских и зарубежных историков. Руководителями большого коллектива исследователей стали ведущие специалисты по данной теме: В. П. Данилов, Р. Маннинг, Л. Виола77. В пяти томах вышедших в свет сборников опубликованы уникальные, ранее не доступные исследователям материалы, характеризующие причины, ход и последствия коллективизации78. В данных сборниках представлен широкий комплекс источников из центральных и местных архивов, позволяющий восстановить целостную картину основных аспектов коллективизации и голода 1932-1933 гг. Особый интерес представляют документы Центрального архива Федеральной службы безопасности РФ (ЦА ФСБ), содержащие уникальную информацию о реакции советской деревни на аграрную политику государства в годы коллективизации. В сборниках введены в научный оборот документы, раскрывающие подлинный механизм принятия решений сверху по реформированию деревни, показана персональная роль в этом Сталина и его ближайшего окружения. Названные документы знакомят читателя с большим массивом сведений, полученных непосредственно из крестьянской среды, что позволяет лучше понять крестьянское восприятие государственной аграрной политики. Третий том серии посвящен периоду 1931-1933 гг. и содержит документы, глубоко и всесторонне раскрывающие обстоятельства голода, характеризующего его как результат насильственной коллективизации и неразрывно связанных с ней принудительных хлебозаготовок79.

    Успешное сотрудничество российских и зарубежных ученых в области изучения истории коллективизации и голода 1932-1933 гг. не ограничиваются этим примером. В 1990-е гг. увидели свет и другие замечательные издания на эту тему, среди которых особенно следует выделить сборники документов, посвященные «великому перелому» на Рязанской земле и Красной Армии в период коллективизации80.

    В контексте изучаемой проблемы заслуживают внимания материалы теоретического семинара «Современные концепции аграрного развития», организованного под эгидой Института российской истории РАН и «Интерцентра» Московской высшей школой социально-экономических наук (МВШСН), руководителем которого является В. П. Данилов, где учеными-аграрниками, в том числе зарубежными, на протяжении 1990-х гг. рассматривались важнейшие проблемы крестьяноведения, непосредственно относящиеся к истории аграрных преобразований в России в XX в.81 Кроме того, проблемы аграрной истории обсуждаются на проходя

    щем в МВШСН ежегодном международном симпозиуме «Куда идет Россия?», историческую секцию которого возглавляет В. П. Данилов82. Важнейшим событием для российских специалистов, занимающихся проблемой голода 1932-1933 гг., стало заседание семинара «Современные концепции аграрного развития», посвященного обсуждению доклада Стивена Уиткрофта и Роберта Дэ-виса «Кризис в советском сельском хозяйстве (1931—1933 гг.)». Участники семинара пришли к выводу, что причины голода следует рассматривать в комплексе политических, социально-экономических и природно-климатических факторов83.

    На рубеже 1980-1990-х гг. и в последующий период были сделаны первые значительные шаги в исследовании голода 1932-1933 гг. в отдельных регионах бывшего СССР. Появились статьи и монографии, посвященные трагедии 1932-1933 гг. на Украине, Северном Кавказе, в Белоруссии, Казахстане и других регионах84.

    К истории голода обратились исследователи Казахстана. В своих публикациях они доказывают, что в начале 1930-х гг. Казахская АССР пережила подлинную трагедию. Бездумная насильственная коллективизация и чрезмерные госпоставки разорили казахских скотоводов и земледельцев, вызвали массовые откочевки в Китай, смертность от голода сотен тысяч жителей Казахстана. В то же время казахские ученые не пошли по пути их украинских коллег и рассматривают трагедию 1932-1933 гг. в русле подходов российских исследователей85.

    На общесоюзный характер голода 1932-1933 гг. указывают и работы исследователей Республики Беларусь. Они отмечают, что в первой половине 1930-х гг. голод охватил преимущественно южные районы Белоруссии. В частности, в Ельском и Наров-лянском районах, граничивших с Украиной, к середине июня 1933 г. от голода умерли 130 человек, опухло 230. Белорусскими учеными приводятся также сведения о голоде в центральных районах республики — Пуховичском и Минском. Изучив документы Национального архива Республики Беларусь и проанализировав собранные воспоминания, они пришли к выводу, что в массовом сознании белорусских крестьян сложилось устойчивое представление о том, что голод возник не из-за погоды, а по вине государства. По их подсчетам, «только в одном Наровлянском районе за 1932-1933 годы от голода умерло до 1000 человек»86.

    Применительно к изучению темы в российских регионах первооткрывателем можно считать замечательного ростовского историка Е. Н. Осколкова. На материалах местных архивов он первым

    дал всестороннюю характеристику ситуации на Дону и Кубани в 1932-1933 гг., показал насильственный характер хлебозаготовок и весь ужас наступившего в регионе голода87.

    Автор данной монографии искренне благодарен Е. Н. Оскол-кову за его согласие быть официальным оппонентом на защите его кандидатской диссертации, посвященной голоду 1932-1933 гг. в Поволжье. Евгений Николаевич Осколков всегда оставался порядочным человеком и принципиальным ученым. Об этом свидетельствует его выступление на состоявшейся в сентябре 1993 г. в Киеве вышеупомянутой международной конференции, приуроченной к 60-летию голода. В условиях антикоммунистических и антироссийских настроений, царивших на конференции, Е. Н. Осколков не побоялся специально заострить внимание участников конференции на факте массовых репрессий в период хлебозаготовок в отношении рядовых коммунистов. Он указал на необходимость учета и их в общем мартирологе жертв голода 1932-1933 гг. и сталинских репрессий.

    Региональные исследователи однозначно связывали наступление голода в 1932-1933 гг. в зерновых районах страны со сталинской коллективизацией и политикой хлебозаготовок. В начале 1990-х гг. ими были произведены первые расчеты демографических потерь во время данного голода по отдельным регионам страны88.

    Тема голода 1932-1933 гг. в Поволжье впервые была затронута в публикациях одного из самых авторитетных историков-аграрников последних десятилетий — И. Е. Зеленина. В них он охарактеризовал ход хлебозаготовительной кампании 1932 г. на Нижней Волге и работу там в декабре 1932 г. комиссии ЦК ВКП(б) по вопросам хлебозаготовок, возглавлявшейся секретарем ЦК партии П. Постышевым. По его мнению, действия Постышева на Нижней Волге носили «несколько иной характер по сравнению с тем, что осуществляли Каганович и Молотов на Северном Кавказе и Украине». И. Е. Зеленин считает, что крестьяне Нижней Волги в меньшей степени пострадали от голода, чем сельское население Украины, Северного Кавказа и центральных районов Казахстана89.

    На состоявшейся в Москве 15-16 ноября 1989 г. Всесоюзной научно-практической конференции, посвященной проблеме советских немцев, было впервые публично заявлено, что немецкое население Поволжья тяжело пострадало «от принудительной коллективизации, изъятия зерна и последовавшего голода»90.

    В 1990-е — начале 2000-х гг. в российских регионах, судя по опубликованной литературе, наиболее интенсивно тема голода 1932-

    1933 гг. изучалась на Урале, в ЦЧО, Сибири и Поволжье. При этом на работы региональных исследователей несомненное позитивное влияние оказывали результаты международных проектов по аграрной истории России первой половины XX в. В. П. Данилова91.

    Участие в проектах способствовало, прежде всего, творческому росту их непосредственных участников, в том числе из российских регионов, занимающихся проблемой голода. Так, например, автор монографии В. В. Кондрашин, благодаря участию в международных проектах, смог активно работать и над проблемой голода 1932-1933 гг. в Поволжье. На региональных материалах он подтвердил основные концептуальные идеи проектов «Трагедия советской деревни». В частности, он считает, что данный голод был организованным голодом, то есть результатом сталинской политики насильственной коллективизации и неразрывно связанных с ней принудительных хлебозаготовок. Именно сталинская аграрная политика, а не природные катаклизмы вызвали в стране глубокий кризис сельского хозяйства и массовый голод населения в зерновых районах страны, включая Украину92. В. В. Кондрашин активно выступает в СМИ93 и научных изданиях, в том числе за рубежом, против идеи украинских историков и политиков о «геноциде голодомором» в 1932-1933 гг. украинского народа94. В своих публикациях на эту тему он заключает, что голод 1932-1933 гг. является общей трагедией всех народов СССР, и эта трагедия должна не разделять, а объединять народы. В 2002 г. совместно с американским историком, профессором Д. Пеннер В. В. Кондра-шиным издана монография о голоде 1932-1933 гг. в советской деревне на материалах Поволжья, Дона и Кубани. В ней на основе широкого использования разнообразного комплекса источников показано, почему и как произошла эта трагедия. Проблема рассматривается в контексте мировой истории борьбы с голодом95.

    Больших творческих успехов добилась Н. С. Тархова — одна из главных археографов документальных изданий международных проектов В. П. Данилова. В частности, осуществив глубокий и всесторонний анализ документальных материалов сборников серии «Трагедия советской деревни» и «Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД», Н. С. Тархова подготовила докторскую диссертацию на тему: «Красная Армия и коллективизация советской деревни». В ней впервые в историографии выдвинуто положение о том, что в целом Красная Армия (за исключением отдельных случаев) оказалась изолирована властью от участия в коллективизации, поскольку по составу она была крестьянской. Активное ее ис

    пользование в крестьянской стране против крестьянства могло иметь для власти непредсказуемые последствия. Именно поэтому семьи красноармейцев были выведены из-под удара репрессий: они получили специальные льготы от государства и т. п. Благодаря исследованиям Н. С. Тарховой, выполненным в русле традиций международных проектов, стали более ясными причины успешного проведения в СССР сталинской коллективизации и выхода режима из голодного кризиса. Во многом этот успех был обусловлен тем обстоятельством, что насилие над крестьянством осуществляли прежде всего органы ОГПУ, а не части Красной Армии, укомплектованные в большинстве своем выходцами из крестьянской среды96.

    Особого внимания заслуживают работы С. А. Красильникова, также добившегося больших успехов в творческой деятельности благодаря участию в проектах В. П. Данилова. В ходе работы над этими проектами совместно с Даниловым он подготовил к печати серию документальных сборников о спецпереселенцах в Западной Сибири, а затем в 2003 г. выпустил в свет обобщающую монографию о крестьянской ссылке в 1930-е гг. В данной монографии на основе достоверных источников автором был рассмотрен весь комплекс проблем спецпереселенцев в Западной Сибири, в том числе их тяжелейшего положения во время голода начала 1930-х гг.97

    К числу единомышленников и продолжателей идей международных проектов следует отнести и такого крупнейшего историка-аграрника, как Геннадий Егорович Корнилов, — ученика одного из самых авторитетных участников международных проектов, сподвижника В. П. Данилова, профессора И. Е. Зеленина. По его инициативе на базе Оренбургского государственного педагогического университета ежегодно проводятся крупные международные конференции на тему: «Аграрное развитие и продовольственная политика России в XVIII-XX веках: история и современность», в которых принимают участие ведущие историки-аграрники из регионов, в том числе участники международных проектов98. Именно благодаря его усилиям тема голода 1932-1933 гг. получила всестороннее освещение в Уральском регионе99. Прежде всего историки Урала первыми стали подходить к ней комплексно, рассматривать ее как часть более общей проблемы — продовольственной безопасности региона и страны в XX в. В связи с этим заслуживают самой высокой оценки подготовленные уральскими историками библиографический указатель и сборник документов «Продовольственная безопасность Урала в XX веке» (редакторы Г. Е. Корнилов,

    В. В. Маслаков)100. Кроме того, следует особо выделить публикации ученика Г. Е. Корнилова Е. Ю. Баранова об аграрном производстве и продовольственном обеспечении населения Уральской области в 1928-1933 гг., в которых дается всесторонняя характеристика тяжелейшей ситуации в уральской деревне в начале 1930-х гг.101

    Из исследований, посвященных голоду 1932-1933 гг. в других регионах России, заслуживают особого внимания работы воронежского историка П. В. Загоровского, тамбовского С. А. Есико-ва. На основе глубокого анализа многочисленных архивных документов ими убедительно показаны причины и социально-экономические последствия голода в Центрально-Черноземном районе102.

    Активная работу по изучению истории коллективизации и голода 1932-1933 гг. проводилась в последнее десятилетие и продолжает вестись в настоящее время историками Поволжья103. Они составили карту голода, то есть наиболее пораженных в 1932-1933 гг. районов Среднего и Нижнего Поволжья, уделили внимание анализу региональной специфики коллективизации. Так, например, в работах Т. Ф. Ефериной, О. И. Марискина, Т. Д. Надь-кина и других историков Республики Мордовия показаны особенности коллективизации и голода в этой части Среднего Поволжья104. Причем наиболее плодотворно в этом направлении работают Т. Д. Надькин и Н. Е. Каунова, успешно защитившая кандидатскую диссертацию о голоде в начале 1930-х годов в Средне-Волжском крае105.

    Положению в начале 1930-х гг. в Татарии посвящен специальный сборник документов, составленный казанскими историками А. Г. Галямовой и Р. Н. Гибадулиной106.

    Серьезным исследователем истории голода 1932-1933 гг. в Республике немцев Поволжья является саратовский историк А. А. Герман. Он аргументированно заключает, что этот голод «привел к крупной гуманитарной катастрофе» АССР НП. По мнению А. А. Германа, главная причина голода коренилась «в крайней неэффективности экономической системы советского социализма, в презрении большевистской власти к интересам и судьбам конкретных "маленьких" людей». Он считает, что основная «беда» сторонников теории «геноцида» в том, что они абсолютизируют историю своих народов (украинцев, немцев), исследуют ее в отрыве от исторического контекста, не стремясь проводить объективный сравнительный анализ их положения с положением других

    народов СССР, в том числе и русского. А. А. Герман выступает против абсолютизации национального фактора в политике сталинского режима и указывает, что в ее основе по отношению ко всем народам СССР лежал «пресловутый классовый подход и коммунистические доктринальные установки»107.

    Тема голода 1932-1933 гг. в Поволжье получила отражение в краеведческой литературе. Среди опубликованных работ краеведов следует выделить публикации М. С. Полубоярова, в которых использованы оригинальные источники, еще не получившие на тот момент широкого распространения в научной литературе (документы архивов ЗАГС, воспоминания очевидцев)108.

    Историки Сибири, обращаясь к проблеме коллективизации и голода, основное внимание сконцентрировали на двух аспектах: политике раскулачивания и демографических потерях сибирской деревни в начале 1930-х гг.109 Здесь особенно выделяются публикации Н. Я. Гущина и В. А. Исупова, содержащие взвешенные оценки демографических последствий коллективизации и голода в Западной Сибири, основанные на глубокой проработке источников.

    В последнее десятилетие появились интересные исследования о жизни крестьянства Европейского Севера России в годы коллективизации. Однако историки ограничили круг своих интересов проблемами коллективизации как таковой, не уделяя специального внимания продовольственному обеспечению деревни. Тем не менее они добились значительных успехов в изучении государственных повинностей деревни в 1930-е гг., негативно сказывавшихся на материальном положении колхозников и единоличников110.

    Совсем иная ситуация сложилась в Северо-Кавказском регионе. До настоящего времени на тему голода наиболее полными остаются работы уже упомянутого нами выше Е. Н. Осколкова и Д. Пен-нер111. Кроме того, в научный оборот введены и прокомментированы получившие большой общественный резонанс письма М. А. Шолохова Сталину о хлебозаготовках 1932 г. и голоде 1933 г.112

    Заметным явлением в историографии проблемы стали последние публикации И. Е. Зеленина и А. В. Шубина. Так, например, И. Е. Зелениным опубликована монография, в которой он попытался подвести итог изучения истории коллективизации на основе анализа материалов документальных серий международных проектов В. П. Данилова «Трагедия советской деревни» и «Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД». Обращаясь к проблеме го

    лода 1932-1933 гг., он называет его «великим голодом», «организованным голодом» и заключает, что этот голод не был обусловлен какими-либо природными катаклизмами. По его оценке, картина общекрестьянской трагедии во всех переживших его регионах, была, по сути, идентична. «И если уж характеризовать голодомор 1932-1933 гг. как "целенаправленный геноцид украинского крестьянства", на чем настаивают некоторые историки Украины, — заключает И. Е. Зеленин, — то надо иметь в виду, что это был геноцид в равной мере и российского крестьянства — Дона и Кубани, Поволжья, Центрального Черноземья, Урала, и особенно скотоводов и земледельцев Казахстана — крестьянства всех регионов и республик СССР»113.

    Серьезным аналитическим анализом проблемы отличаются публикации А. В. Шубина. Он аргументированно указывает, что голод 1932-1933 гг. есть «результат выбора сталинской группы, который мы должны правильно оценить». И этот выбор обусловился конкретно-исторической обстановкой, в которой оказался СССР на рубеже 1920-1930-х гг. Она возникла в результате избранной сталинским руководством стратегии и тактики осуществления объективно необходимой Советской России индустриальной модернизации. А. В. Шубин справедливо заключает: «Либо сколько-нибудь успешное завершение индустриального рывка, либо нехватка ресурсов и полный экономический распад, гигантская незавершенка, памятник бессмысленному распылению труда. И конечно, крах Сталина. Для того чтобы закончить рывок, достроить хоть что-то, Сталину нужны были еще ресурсы, и он безжалостно забрал их у крестьян. Вопреки распространенному мифу не найдено доказательств, что Сталин "устроил" голод, чтобы замучить побольше народу. Думаю, и не будет найдено». Он выступает против выдвигаемых украинскими учеными цифр жертв голода на Украине и считает, что на Украине непосредственно от голода погибли 1-2 миллиона человек, а в других регионах (Поволжье, Северный Кавказ, Сибирь, Казахстан) потери могут исчисляться сотнями тысяч людей в каждом. По его мнению, количество жертв голода 1932-1933 гг. в СССР насчитывается в размере 2-3 миллиона человек114.

    Подводя итог историографическому обзору, следует обратить внимание на следующие положения. Российские историки проделали большую исследовательскую работу по изучению обстоятельств трагедии 1932-1933 гг. Главная их заслуга, на наш взгляд, состоит во введении в научный оборот огромного комплекса ис

    точников по данной теме, а также ее осмысление в контексте исторического развития России в XX в. Кроме того, исследователи убедительно доказали крестьянское неприятие коллективизации, их активное противодействие ей в силу ее антикрестьянского характера. Они оказались единодушны в признании факта насильственного характера коллективизации и хлебозаготовок и их трагических последствий для деревни. При этом они по-разному понимают мотивы, которыми руководствовался сталинский режим при их проведении, и по-разному относятся к понятию «рукотворный», «организованный» голод115. Например, некоторые из них полагают, что «рукотворный голод» был частью «общей политики государства применительно ко всему крестьянству (шире — к народу в целом), а не только к кулачеству», то есть носил открыто антинародный характер116. Само понятие «рукотворный голод» обосновывается следующим образом: «О том, что голод носил рукотворный характер, а не был связан исключительно с засухой 1932 года, свидетельствуют следующие факты. Государственные заготовки хлеба в стране в 1932 году составили 1181,1 млн. пудов (83 % от уровня заготовок в 1931 году), а в 1933 году выросли до 1444,5 млн пудов. Таким образом, государство располагало запасами, необходимыми для прокорма голодного населения. Вместо этого за 1931—1932 годы было экспортировано около 70 млн пудов зерна»117. Исследователи вкладывают в понятие «рукотворный», «организованный голод» тот смысл, что он наступил в результате деятельности людей, политиков, а не в связи с природными катаклизмами. То есть голод стал прямым результатом политики коллективизации и хлебозаготовок, которую проводили конкретные властные органы под руководством ЦК партии, Советского правительства и лично Сталина118. В то же время вопрос о правомерности данной терминологии остается открытым. Большинство российских историков объясняют мотивы сталинской политики коллективизации и хлебозаготовок потребностями индустриальной модернизации страны, необходимостью срочного решения зерновой проблемы. В то же время вопрос о влиянии на аграрную политику Сталина, в том числе во время голода 1932-1933 гг., международной обстановки не получил еще должного освещения в литературе119.

    Некоторые исследователи голод 1932-1933 гг. рассматривют как переломный момент в тысячелетней истории крестьянской России. Организованный в угоду форсированным темпам индустриальной модернизации страны, он «нанес смертельный удар

    крестьянству», после которого его «возрождение» как класса стало уже вряд ли возможно120. Обратного пути в крестьянскую Россию, с господством мелкого, единоличного, натурально-потребительского хозяйства, уже не было. Традиционное крестьянское общество было разрушено коллективизацией и голодом. Поэтому после событий 1932-1933 гг. это уже была другая страна и «другое» крестьянство121. Такую позицию не разделяют некоторые историки. В частности, И. Е. Зеленин считает, что голод 1932— 1933 гг. коснулся лишь четверти всего сельского населения СССР, сосредоточенного в основных зерновых районах и поэтому не мог иметь столь серьезных последствий. Кроме того, в 1933-1935 гг. сталинское руководство пошло на компромисс с колхозниками и единоличниками, разрешив им развивать личное подсобное хозяйство. Поэтому, по его мнению, «конец крестьянства» так и не наступил в России, и задача его «возрождения» оставалась актуальной в последующие годы, в том числе в период хрущевских реформ122.

    На региональном уровне, как видно из опубликованных работ по проблеме коллективизации и голода 1932-1933 гг., воспроизводятся выводы ведущих московских историков. Однако их ценность состоит в конкретизации известных положений на материалах провинциальных архивов. В то же время необходимо констатировать, что региональная историография бедна обобщающими работами на тему коллективизации и голода, содержащими глубокий и всесторонний анализ123.

    Еще одним выводом, на наш взгляд, принципиального значения является вывод о совпадении оценок основных событий 1932— 1933 гг. в советской деревне, содержащихся в работах российских и зарубежных исследователей, основанных на солидной источни-ковой базе. Этот факт свидетельствует о плодотворности и целесообразности научного сотрудничества ученых разных стран в области изучения истории России, в том числе голода 1932-1933 гг. как на общероссийском, так и региональном уровне.

    В то же время, на наш взгляд, абсолютно неприемлемо истолкование всенародной трагедии 1932-1933 гг. в рамках теорий «геноцида» и «голодомора», а также абсолютизации национального фактора в сталинской аграрной политике. В основе трагедии лежали политические и социально-экономические причины, связанные с осуществлением сталинского варианта индустриальной модернизации СССР. Об этом свидетельствуют многочисленные публикации отечественных и зарубежных исследователей, а также конкретно-исторический материал данной книги.

    § 2. Источники и методология исследования

    В данной монографии использованы документы четырех центральных и двенадцати местных архивов. Среди них: документы Российского государственного архива экономики (РГАЭ), Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ), Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ), Центрального архива Федеральной службы безопасности Российской Федерации (ЦА ФСБ РФ), а также региональных архивов Оренбургской, Пензенской, Саратовской, Самарской, Волгоградской областей.

    В монографии использованы документы серийных изданий международных проектов по аграрной истории России первой половины XX в., осуществленных под руководством В. П. Данилова: «Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927-1939» и «Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ— НКВД. 1918-1939».

    Особыми источниками стали документы архивов ЗАГС. В работе использованы документы 65 архивов ЗАГС: фонды 5 архивов районных администраций Пензенской области, 8 — Самарской, 8 — Оренбургской, 15 — Волгоградской, 25 — Саратовской областей. Наряду с ними использованы архивы ЗАГС областных администраций Пензенской, Волгоградской, Самарской и Саратовской областей124. Они позволили охарактеризовать динамику смертности и рождаемости в период с 1927 по 1940 гг. в 62 сельских районах Пензенской, Самарской, Оренбургской, Саратовской и Волгоградской областей, входивших в начале 1930-х гг. в состав Нижне-Волжского и Средне-Волжского краев. Данный источник фиксирует демографическую ситуацию в сельской местности, составляющей примерно половину всей бывшей территории Нижне-Волжского и Средне-Волжского краев, пораженной в 1932-1933 гг. голодом. С его помощью удалось определить примерное число жертв голода в деревнях Нижней и Средней Волги, а также части Южного Урала.

    Материалы местных архивов ЗАГС представляют собой источник, которому недостаточно внимания уделяют специалисты, занимающиеся аграрной историей, в том числе голодом 1932-1933 гг.125 В советский период это объяснялось тем, что сюжеты из истории деревни, которые данный источник мог бы осветить, в силу существовавших идеологических ограничений не могли быть востребованы для изучения. Речь шла о так называемых белых пятнах советской истории, к числу которых относилась и рассма

    триваемая тема. Однако если в СССР по объективным причинам данный источник выпал из поля зрения историков, то за рубежом он был замечен. В частности, Конквест, обращаясь к трагедии 1932-1933 гг., сослался на документы ЗАГС, содержащие сведения о зарегистрированных фактах голодной смертности крестьян на Украине в указанные годы126.

    В России интерес к этому источнику возник у исследователей в конце 1980-х гг., с началом перестройки в стране. Как показал анализ опубликованной литературы, первые шаги в данном направлении были сделаны местными историками и краеведами. Например, пензенский краевед М. С. Полубояров, используя документы архивов ЗАГС Пензенской области, рассчитал убыль населения Верхнего Посурья и Примокшанья в 1932-1933 гг.127 Появились и другие публикации, в том числе автора настоящей книги128. Использование документов ЗАГС, как правило, носило фрагментарный и иллюстративный характер. Они использовались прежде всего для подтверждения факта голода в том или ином районе страны или населенном пункте. Учитывая, что в нашем исследовании этот источник привлекается для анализа многих аспектов проблемы, представляется целесообразным остановиться на основных его параметрах.

    В настоящее время в каждом регионе России действуют органы учета естественного движения населения — отделы ЗАГС районных и областных администраций, в которых имеются соответствующие архивы. В них хранятся документы о естественном движении населения на территории, обслуживаемой данными ЗАГС. Сведения о фактах естественного движения содержатся в специальных книгах ЗАГС. В них собраны акты о смерти, рождении, браках, разводах и другие по конкретным населенным пунктам, как правило, за последние 100 лет. Они содержат сведения о возрасте человека, его социальном положении, месте проживания, времени регистрации акта, учреждении, зарегистрировавшем данный акт и другие. Если речь идет о смерти человека, то указывается ее причина. Акты гражданского состояния выписывались работниками ЗАГС в двух экземплярах. Первый из них оставался в архиве местного ЗАГС, второй отправлялся в вышестоящие областные или краевые органы.

    Состояние документальных фондов ЗАГС, как показал анализ изученных архивов, различается по годам и районам. В удовлетворительном состоянии находятся актовые книги за период с 1935 по 1990 г. Как правило, все они в наличии и содержат более полные по

    сравнению с другими годами сведения о естественном движении населения в конкретных населенных пунктах. Большинство из них составлено в соответствии с принятыми правилами археографической обработки документов.

    Иная картина характерна для документов, относящихся к периоду 1920-1935 гг. Их сохранность и содержательная сторона неравноценны по годам. Например, в архивах слабо отражены 1921— 1922 голодные годы. Актовых книг за этот период сохранилось мало. За вторую половину 1920-х годов актовые книги сохранились в достаточном количестве и находятся в удовлетворительном состоянии. Так же как и актовые книги за 1935-1990 гг., они сохранились в архивах большинства существующих ныне населенных пунктов. Однако их археографическая обработка заметно уступает по качеству актовым книгам за 1935-1990 гг. Например, актовые записи в них не всегда расположены по номерам и относящимся к ним населенным пунктам.

    Особое место среди документов ЗАГС занимают актовые книги первой половины 1930-х гг. и в первую очередь 1933 г. Поскольку именно они интересуют нас, думается, целесообразно подробнее остановиться на их характеристике. В общей массе документов, хранящихся в исследованных архивах ЗАГС, эти документы в количественном отношении сохранились в меньшей степени по сравнению с другими годами. Для данной группы документов характерна ситуация, когда в архивах за 1933 г. книги записей актов гражданского состояния о рождении, браке и другим актам по конкретным населенным пунктам в наличии, а книг о смерти за этот год нет или они содержат отрывочную информацию. Например, это характерно для архива ЗАГС Новоорского района Оренбургской области, в котором не сохранилось актовых книг о смерти за 1933 г.129 Также в значительной массе книг о смерти за 1933 г., выявленных в архивах, акты о смерти по многим населенным пунктам сохранились частично. Нередко они имеются в наличии лишь за несколько месяцев 1933 г. или за полгода. В этом смысле характерен пример села Дитель Франкского кантона Республики немцев Поволжья. За 1933 г. актовые записи о смерти по этому селу сохранились только до 21 июля130. За остальные месяцы 1933 г. их не имеется.

    Еще одной отличительной чертой книг записей актов гражданского состояния за 1930-1934 гг. является то, что в этот период намного хуже, чем в другие годы, проведена их археографическая обработка. Особенно это относится к актовым книгам о смерти.

    Например, во многих книгах за 1933 г. не пронумерованы страницы, а акты о смерти сгруппированы не по принадлежности к конкретному населенному пункту или сельсовету, а хаотично. Если в предыдущие и последующие годы в актах о смерти указывалась причина смерти и заполнялись все графы, то в 1933 г. распространенным явлением стало отсутствие в них подобных записей. Например, типичными в этом отношении были случаи, когда в актах о смерти за 1933 г. указывались лишь личность умершего и его пол, а другие необходимые сведения (время и причина смерти, врачебное заключение о смерти, социальное положение умершего) не регистрировались. В отличие от последующих лет, в 1933 г. работники местных ЗАГС, видимо, недобросовестно выписывали наряду с первыми вторые экземпляры актов для их направления в вышестоящие органы учета. Об этом свидетельствуют книги записей актов гражданского состояния, хранящиеся в архивах областных отделов ЗАГС. По сравнению с актовыми записями второй половины 1930-х гг. и первыми экземплярами актовых записей, находящихся в районных архивах, вторые экземпляры этих записей в актовых книгах областных архивов ЗАГС за 1930-1934 гг., в особенности за 1933 г., сохранились в меньшем количестве. Подобная ситуация с документами за 1930-1934 гг. характерна для подавляющего большинства исследованных архивов ЗАГС. Необходимо отметить, что документы архивов ЗАГС за 1930-1934 гг., а также и вторую половину тридцатых годов в ряде районов Поволжья вообще не сохранились. Речь идет о части районов Волгоградской области, которые в годы Великой Отечественной войны подверглись оккупации. Документы погибли там при отступлении Красной Армии или во время эвакуации архивов в восточные районы страны. Возможно, были и другие причины.

    Таким образом, документы архивов ЗАГС представляют собой массив источников, содержащих ценную информацию о естественном движении сельского населения в рассматриваемый период. Чтобы получить ее, была использована следующая методика.

    Территориально архивы ЗАГС выбирались с расчетом, чтобы охватить всю территорию региона в 1932-1933 гг., пораженную голодом. Для восстановления общей картины демографической ситуации в голодающей деревне были исследованы архивы ЗАГС, расположенные в разных географических точках. Границы, в которых осуществлялось выборочное изучение архивов ЗАГС, проходили по бывшим пограничным районам Нижне-Волжского и Средне-Волжского краев, граничащих ныне с территорией Ка

    захстана, а также районами, не охваченными массовым голодом в 1932-1933 гг. Крайними точками на Севере региона стали Никольский район Пензенской области, Челно-Вершинский район Самарской области, Шарлынский район Оренбургской области, на Юге — Иловлинский район Волгоградской области, на Западе — Тамалинский район Пензенской области, Турковский и Романовский районы Саратовской области, Ново-Аннинский и Суровикинский районы Волгоградской области, на Востоке — Но-воорский и Домбаровский районы Оренбургской области. В пределах обозначенных границ выбор районов для изучения архивов ЗАГС осуществлялся по принципу равномерного охвата всей территории исследуемой области. В связи с этим следует пояснить причины разного количества районов областей, в которых было проведено исследование архивов ЗАГС.

    Как уже отмечалось, были изучены документы 5 архивов ЗАГС районных администраций Пензенской области, 8 — Самарской, 15 — Волгоградской, 8 — Оренбургской, 25 — Саратовской. Такая ситуация с разным числом исследованных ЗАГС объясняется тем, что в начале поисковой работы было трудно выбрать оптимальное число архивов для получения наиболее полной картины демографической ситуации в деревне в 1932-1933 гг. Теоретически идеальным было бы полное исследование всех архивов ЗАГС, расположенных в сельских районах Нижней и Средней Волги. Однако такой возможностью мы не располагали. Кроме того, в этом не было необходимости с научной точки зрения. В исторической науке уже был апробирован выборочный метод исследования архивных материалов, который позволяет достаточно глубоко изучить ту или иную научную проблему. Поэтому в нашем случае необходимо было прежде всего определить репрезентативность архивных фондов ЗАГС для исследования, то есть выбрать их оптимальное число. Для этого было решено на примере одной из областей Поволжья, пережившей в 1932-1933 гг. голод, выяснить, в какой степени во время голода демографическая ситуация различалась в отдельных сельских районах этой области. Это давало возможность определить примерное число районов области, исследование которых будет достаточным для получения общей картины характера изменений демографической ситуации во время голода на ее территории.

    Такой эксперимент был проведен в Саратовской области, где в 25 районах из 38 существующих были изучены районные отделы архивов ЗАГС. Эксперимент показал, что уровень смертности и

    рождаемости в сельских районах, входивших в начале 1930-х гг. в состав Нижне-Волжского края и Республики немцев Поволжья, существенно различался не в единичных районах области, а в отдельных ее частях. И мера этих различий могла быть установлена не анализом всей группы районов, составлявших эти части, а анализом нескольких районов или даже одного. То есть выборка могла производиться не по принципу сплошного, а равномерного охвата всей территории исследуемой области. И результаты ненамного бы разошлись с результатами сплошного обследования всех районов. Поэтому в других областях региона пришлось исходить из этого вывода, полученного на материалах Саратовской области. Кроме того, выбор района для изучения документов архива ЗАГС определялся и полученной информацией о положении в нем в 1932-1933 гг. из других источников. Например, если становилось известно из архивных материалов, что какой-то конкретный район особенно пострадал от хлебозаготовок и коллективизации, там в первую очередь исследовался местный архив ЗАГС.

    Основываясь на опыте работы в архивах ЗАГС Саратовской области в других областях (Волгоградской, Самарской и Оренбургской), было выбрано вполне репрезентативное количество районов для изучения указанных архивов. Это позволило восстановить наиболее вероятную динамику смертности и рождаемости в сельской местности во время голода. Избранные районы были распределены равномерно по всем географическим и экономическим частям региона. То есть исследованием оказались охвачены основные части Нижней и Средней Волги (Правобережье, Левобережье, лесная, лесостепная, степная зоны).

    Основной акцент в ходе работы с документами ЗАГС был сделан на районные архивы, а не на областные потому, что в областных архивах, как уже отмечалось, вторые экземпляры актовых записей в количественном отношении сильно уступали первым, хранящимся в районных архивах ЗАГС. Кроме того, они содержали отрывочные сведения о состоянии смертности и рождаемости в рассматриваемый период. Если бы пришлось ограничиться только их анализом, то тогда бы не удалось получить объективной картины демографической ситуации в поволжской деревне в 1932-1933 гг. В то же время документы областных архивов ЗАГС также использовались при изучении демографической ситуации. Они использовались прежде всего для сопоставления и уточнения полученных в районных архивах сведений о масштабах смертности и рождаемости в голодающих районах, интенсивности голода и гра

    ницах его распространения. В частности, на основе анализа отрывочных сведений, содержащихся во вторых экземплярах актовых записей, стало возможным уточнить районы Нижней и Средней Волги, где в 1932-1933 гг. наблюдалась смертность крестьян от голода и связанных с ним причин. Но, как уже говорилось, основу для определения размеров демографического потрясения поволжской деревни в 1932-1933 гг. составили первые экземпляры актовых записей районных отделов ЗАГС. В настоящей книге на примере Поволжья с помощью документов архивов ЗАГС показана география голода 1932-1933 гг., его интенсивность, определены примерные людские потери.

    Важным источником настоящего исследования стали свидетельства очевидцев. На рубеже 1980-1990-х гг. в России стало набирать силу новое направление в исторической науке — устная история («Ога1 History*). Самыми активными его проводниками стали молодые исследователи. Так, например, на Первой Всесоюзной конференции молодых историков, посвященной проблеме устной истории в СССР, состоявшейся в Кирове 28-29 ноября 1989 г., было заявлено, что «целостная, достоверная история прошлого невозможна без многих устных рассказов — воспоминаний наших соотечественников. Живая коллективная память народа — это национальное богатство, величайшая культурная ценность общества»131.

    В 1990-е гг. появилось немало публикаций, посвященных аграрной проблематике, источниковую базу которых частично или полностью составляли материалы устных опросов и социологических обследований. Наиболее ценными из них, на наш взгляд, стали публикации результатов социологического обследования российских деревень, проведенного в рамках российско-британского научного проекта Московской высшей школы социально-экономических наук132.

    Не смогли обойти исследователи и одну из ключевых тем аграрной истории России XX в. — коллективизацию и неразрывно связанный с ней голод 1932-1933 гг. На эту тему появилось немало интересных публикаций133. Учитывая данное обстоятельство, а также будучи активными приверженцами «устной истории» в своей исследовательской работе, автор данной книги расширил ее источниковую базу за счет привлечения свидетельств очевидцев. На ее страницах предоставлено слово не только архивным документам, но и живым свидетелям эпохи, крестьянам, непосредственно пережившим голод.

    В частности, важным источником исследования стали материалы проведенного автором в сельских районах Поволжья и Южного Урала анкетирования и опроса свидетелей голода 1932— 1933 гг. В 80 деревнях и 22 сельских районных центрах Пензенской, Самарской, Оренбургской, Саратовской и Волгоградской областей с помощью специально составленной анкеты и магнитофонной записи были проинтервьюированы 617 очевидцев, переживших в Поволжье голод 1932-1933 гг., записаны их воспоминания134. Запись воспоминаний очевидцев событий 1932-1933 гг. в деревнях Нижней, Средней Волги и Южного Урала была осуществлена в 1987-1990 гг. (см. приложение). Тогда ставилась задача провести социологический опрос населения на всей территории Поволжья, оказавшейся в 1932-1933 гг. пораженной голодом. Однако в полной мере осуществить ее не удалось вследствие огромной территории региона. Тем не менее, несмотря на это обстоятельство, была проведена определенная работа в данном направлении. Удалось охватить обследованием значительное число селений и опросить проживавших там свидетелей голода 1932-1933 гг.

    Принципы выбора конкретных районов и населенных пунктов Поволжья для сбора воспоминаний были теми же, что и при выборе районов региона для исследования местных архивов ЗАГС. Основным средством извлечения информации из памяти сотен старожилов поволжских и южноуральских деревень стало анкетирование. Вопросы анкеты, с помощью которых оно проводилось, были составлены на основе изучения проблемы голода в отечественной историографии. Это позволило сформировать в общих чертах представление о том, что такое голод и какие основные параметры его характеризуют. Основываясь на полученных знаниях, в целях создания как можно более полной картины событий 1932-1933 гг. в поволжской деревне вопросы анкеты были составлены таким образом, чтобы выяснить те параметры, которые были характерны для голода в Поволжье в предшествующий период. Это давало возможность установить их наличие или отсутствие в регионе в 1932-1933 гг. и определить, с одной стороны, общие черты голода 1932-1933 гг. с другими голодными годами в истории Поволжья, а с другой — его характерные особенности. При составлении вопросов анкеты было уделено внимание такому аспекту проблемы, как отражение голода 1932-1933 гг. в Поволжье в народном фольклоре (поговорках, пословицах и т. д.), поскольку он является важнейшим источником истории поволжской деревни рассматриваемого периода, «зеркалом» крестьянского менталитета.

    Анкета «Свидетеля голода 1932-1933 годов в деревне Поволжья» включала в себя три группы вопросов: причины голода, положение голодающего населения, последствия голода. Их содержание было следующим:

    — Фамилия, имя, отчество.

    — Год рождения.

    — Национальность.

    — Партийность.

    — Назовите населенный пункт, где вы проживали в 1932-1933 гг. (деревня, район, область, край).

    — Каково было ваше семейное положение в 1932-1933 гг. (назвать членов семьи, с которыми проживали в указанное время)?

    — Каково было ваше и членов вашей семьи социальное положение в 1932-1933 гг. (состояли в колхозе, были единоличниками, работали в совхозе, МТС, сельском Совете, в партийных органах и т. д.)?

    — Каковы были погодные условия летом и осенью 1932 г. накануне голода?

    — Повторились ли на вашей памяти подобные погодные условия позднее? Если да, то примерно в какие годы?

    — Принимались ли какие-либо меры руководством колхоза, сельсоветом, МТС и т. д. по борьбе с засухой в вашей деревне накануне голода? Да или нет? Если да, то какие? Если нет, то почему?

    — Достаточным ли был урожай зерновых, собранный крестьянами вашего села накануне голода, чтобы обеспечить их семьи хлебом до следующего урожая и не голодать, или этот урожай полностью или частично погиб вследствие засухи и других причин?

    — Весь ли урожай зерновых, выращенный крестьянами вашего села накануне голода, был убран с полей или его убрали не весь по каким-то причинам?

    — Каким образом руководство колхоза, совхоза, МТС оплатило вам, членам вашей семьи ваш труд в 1932 г. накануне голода (сколько примерно на человека, или на всю семью, получили зерна и т. д.)?

    — Повлияли ли хлебозаготовки или другие государственные поставки сельскохозяйственной продукции 1932 г. на продовольственное положение вашей семьи? Да или нет? Если да, то каким образом? Если нет, то почему?

    — Кого вы можете вспомнить из тех, кто руководил хлебозаготовками в вашей деревне в 1932 г., накануне голода (назвать Ф.И.О., должность)?

    — Какие методы использовали организаторы хлебозаготовок в вашей деревне для изъятия у крестьян хлеба и других сельскохозяйственных продуктов в счет госпоставок?

    — Как организаторы хлебозаготовок (руководство колхоза, работники сельсовета, различные уполномоченные) объясняли крестьянам вашей деревни необходимость изъятия у них хлеба?

    — Были ли в вашей деревне факты недовольства хлебозаготовками? Да или нет? Если да, то какие? Если нет, то почему?

    — Высказывали ли вы, члены вашей семьи, жители вашей деревни недовольство руководству колхоза, работникам сельсовета, различным уполномоченным наступившим в деревне голодом? Да или нет? Если да, то кому конкретно и как они реагировали на это? Если нет, то почему?

    — Была ли оказана какая-либо помощь вам, членам вашей семьи во время голода руководством колхоза, сельским Советом, МТС и т. д.? Да или нет? Если да, то какая? Если нет, то почему?

    — Болели ли вы, члены вашей семьи во время голода? Да или нет? Если да, то кто именно и чем?

    — Была ли в вашей деревне больница в 1932-1933 гг.? Работала ли она во время голода?

    — Была ли оказана вам или членам вашей семьи какая-либо помощь во время голода медицинскими работниками (сельскими или районными врачами)? Да или нет? Если да, то какая? Если нет, то почему?

    — Делали ли вам, членам вашей семьи прививки от оспы, холеры, тифа, малярии и других болезней накануне и во время голода? Да или нет? Если да, то кому конкретно и от чего? Если нет, то почему?

    — Помогало ли руководство колхоза, совхоза и т. д. голодающим детям в вашей деревне, в вашей семье? Да или нет? Если да, то каким образом? Если нет, то почему?

    — Чем питались вы и члены вашей семьи во время голода? Из чего и как готовилась пища?

    — Была ли у вашей семьи корова, другая живность накануне и во время голода? Да или нет? Если да, то какая? Если нет, то почему?

    — Были ли вы, члены вашей семьи на заработках в районе, городе во время голода? Да или нет? Если да, то на каких и помогли ли они вам и вашей семье во время голода? Если нет, то почему?

    — Каковы были условия работы в колхозе, совхозе и т. д. во время голода?

    — Бежали ли вы, члены вашей семьи, соседи из деревни в город, другие районы страны от голода? Да или нет? Если да, то кто именно и куда? Если нет, то почему?

    — Ходили ли вы, члены вашей семьи, соседи собирать милостыню во время голода? Да или нет?

    — Сколько в вашей семье было человек в 1932-1933 гг.? Все ли пережили голод? Если не все, то кто умер и почему?

    — Сколько примерно крестьян проживало в вашей деревне накануне голода?

    — Сколько примерно умерло от голода?

    — Где и как в вашей деревне хоронили умерших от голода?

    — Выписывались ли в сельском Совете справки на умерших от голода?

    — Известны ли вам факты людоедства или поедания трупов во время голода в вашей или соседних деревнях? Да или нет?

    — Отпевали ли умерших от голода жителей вашей деревни? Да или нет?

    — Были ли в вашей деревне случаи воровства продуктов у соседей, из колхозных амбаров и т. п.? Да или нет?

    — Был ли голод в 1932-1933 гг. в соседних деревнях? Да или нет? Если да, то в каких конкретно? Если нет, то почему?

    — Помните ли вы частушки, пословицы, поговорки, анекдоты о коллективизации и голоде 1932-1933 гг.? Да или нет? Если да, то какие? Если нет, то сочинял ли их народ тогда и знали ли их в вашей деревне?

    — Каковы были причины голода 1932-1933 гг. в вашей деревне?

    — Нужно ли знать полную правду о голоде 1932-1933 гг. современникам? Да или нет? Если да, то почему? Если нет, то почему?

    Дата заполнения анкеты; Подпись

    Печать сельского Совета135.

    Выбор свидетелей голода осуществляется с таким расчетом, чтобы получить оценку событий 1932-1933 гг. в голодающих деревнях Нижней и Средней Волги от представителей различных социальных групп сельского населения: простых колхозников, руководства колхозов, сельсоветов, единоличников, членов КПСС, занимавших данное социальное положение в 1932-1933 гг.

    Результаты проведенного опроса старожилов поволжских и южноуральских деревень позволили уточнить и конкретизировать различные факты из истории событий 1932-1933 гг., выявленные в документах центральных и местных архивов страны.

    С их помощью появилась возможность в мельчайших деталях и подробностях увидеть реальную картину трагедии 1932-1933 гг. в российской деревне.

    В качестве источниковой базы монографии были использованы опубликованные в конце 1920-х — 1930-е гг. ЦСУ СССР, Госпланом СССР и РСФСР статистические сборники, в которых нашли отражение показатели развития основных отраслей сельского хозяйства регионов в рассматриваемый период. К группе архивных материалов примыкают издания центральной и местной периодической печати.

    В работе использованы свидетельства западных журналистов, специалистов-аграрников, представителей левого движения, работавших в СССР в 1930-е гг. или посещавших страну с краткими визитами136.

    Важным источником, характеризующим позицию сталинского руководства в начале 1930-х гг., были опубликованные в последние годы сборники документов, содержащие официальные документы и переписку личного характера его главных представителей (И. В. Сталина, В. М. Молотова, Л. М. Кагановича). Большой интерес для понимания мотивов политических решений сталинского руководства в 1932-1933 гг. представляют интервью Молотова и Кагановича, данные ими уже в последующие годы писателю Феликсу Чуеву137. Именно они ближе всего стояли к Сталину и принимали самое непосредственное участие в выработке его политического курса, поэтому их мнение позволяет лучше понять истинные мотивы сталинских действий в 1932—1933 гг.

    В монографии также используются воспоминания очевидцев голода из числа советских эмигрантов, оказавшихся в Канаде и США после окончания Второй мировой войны138.

    Практически ни один сюжет в изучении голода не бесспорен и не политизирован, в том числе само понятие «голод». В российской историографии данный феномен, на наш взгляд, получил наиболее точное осмысление в работах П. А. Сорокина, который выявил формы голода и рассмотрел его влияние на поведение людей и социальную организацию139. П. А. Сорокин дал собственную типологию голода, определив его качественную и количественную стороны. Так, он считает, что нехватка в пище необходимых для жизнедеятельности человека веществ вызывает качественное голодание, а недостаточное поступление пищи в организм — количественное голодание. Количественная сторона пищи, по мнению ученого, измеряется ее калорийностью, а качественная — наличи

    ем в ней белков, жиров, углеводов, витаминов. П. А. Сорокин качественно-количественное голодание определяет как состояние хронического недоедания, белкового и витаминного голодания. Основываясь на данной типологии голода, российские ученые ввели в научный оборот такие понятия, как «голодовка» и «латентный голод». «Голодовка» трактуется как «локальное проявление абсолютного голода или относительного количественного голодания». Под «латентным голодом» подразумевается хроническое недоедание140.

    Важное значение для исследователей голода, в том числе 1932-1933 гг. в советской деревне, имеют идеи видного российского историка В. Т. Пашуто, высказанные им в докладе на Пятом межреспубликанском симпозиуме по аграрной истории141. Пашуто отметил, что проблема голода лежит в сфере контактов естественных и общественных наук. Это положение и другая его идея — о необходимости выяснения степени влияния естественно-географических условий на сельское хозяйство накануне и в период голодных лет — нацеливают исследователей на всесторонний анализ погодных условий, географической среды и производительных сил деревни.

    В западной литературе наиболее часто цитируемое определение голода принадлежит Амартья Сену. Он проводит резкое разграничение между постоянным голоданием и «сильными вспышками голода». В последнем случае он определяет голод следующим образом: «Чрезвычайная и длительная нехватка продуктов, приводящая к повсеместному и постоянному голоду, сопровождающемуся потерей веса тела и истощением и увеличением уровня смертности от голодания или болезней, возникших в результате ослабленного состояния населения»142. Выделение Амартья Сеном в качестве главной характеристики голода смертности населения оспаривается рядом ученых, разделяющих разные политические взгляды143.

    Так, например, Александр де Вааль выступает против того, чтобы связывать голод только с резко увеличивающимся уровнем смертности. Он считает, что это слишком «прямолинейная позиция», обусловленная «западным» видением проблемы в «позитивистском» ракурсе. По его мнению, голод — более сложное понятие, определяемое конкретно-исторической ситуацией, и должно включать в себя такие явления, как нищета, социальный упадок, а не только голодную смертность как главный критерий голода144.

    Такая позиция также оказалась недостаточно убедительной, по мнению некоторых исследователей. В частности, Эндрю Нэтсиос

    обвинил Александра де Вааля в слишком «упрощенном», на его взгляд, подходе к данному вопросу. Он подверг критике стремление де Вааля стереть различие между настоящим голодом и «обычным недоеданием»145. Причем подобная позиция основывалась на личном опыте Эндрю Нэтсиоса в период его работы на посту вице-президента «World Vision». Находясь на этом посту, он занимался ситуацией в Северной Корее, где факт голода в конце XX в. требовалось доказать международным благотворительным организациям. Он считал, что средства этих организаций следует направлять на поддержку стран, действительно оказавшихся в катастрофическом положении, а не тратить их на «бедняков, которые всегда с нами»146.

    Еще одним критиком определения Амартья Сена является Амрита Рангасами. В ее собственном определении голод — это «процесс, во время которого давление или сила (экономическая, военная, политическая, социальная, психологическая) влияет на общество-жертву, постепенно усиливаясь до тех пор, пока пораженные им не лишаются всего, что имеют, включая способность работать». Амрита Рангасами выделяет три основных периода протекания голода в нарастающей прогрессии: нехватка продуктов, когда у людей еще теплится надежда «вернуться к своей привычной бедности»; голодание, когда угроза смерти возникает реально и предпринимаются различные уловки, чтобы избежать ее; стадия заболевания, характеризующаяся «потерей всего, что есть у жертвы, включая способность работать»147. Данный подход Рангасами к понятию «голод» получил поддержку в научной литературе, в том числе среди наиболее авторитетных в этой области ученых148, а также автора данной монографии.

    События 1932-1933 гг. в советской деревне соответствуют всем критериям понятия «голод», существующим в науке, включая перечисленные выше примеры149. Поэтому данная тема и оказалась в центре внимания настоящего исследования.

    В чем особенность авторского подхода к заявленной проблеме? Прежде всего она состоит в попытке рассмотреть ее не только в узких рамках событий 1932-1933 гг. в зерновых районах СССР, но и в контексте всемирной истории голодных бедствий. Предпринята попытка проанализировать влияние геополитических интересов на выбор сталинским руководством модели политического поведения в условиях кризиса начала 1930-х гг., сравнить его с политикой доимпериалистических, империалистических и постсоциалистических режимов в период голода на подвластных им территориях. Кроме того, в монографии поднимается вопрос

    об альтернативах сталинскому решению проблемы голода 1932-1933 гг. в СССР. Причем задача состояла не в том, чтобы оправдать или обвинить сталинский режим, а в том, чтобы разобраться, насколько адекватно ситуации действовал он.

    В монографии осуществлена попытка сравнительного анализа советского голода 1932-1933 гг. с голодными бедствиями в других странах. Она правомерна, поскольку «стереотип российской исключительности» (так же, как и немецкой, африканской и т. д.) довлеет над российскими исследователями и не дает им выйти за его рамки, что не всегда способствует объективному осмыслению исследуемых проблем.

    Предлагаемый в монографии сравнительный анализ допустим, поскольку он дает возможность поставить вопрос об альтернативах сталинской политики в период голодного кризиса. В этой связи утверждение Марка Таугера о том, что Советское правительство сделало все возможное, чтобы облегчить голод, возникший вследствие низкого урожая 1932 г., может быть проанализировано в более широком контексте150.

    Еще одна особенность предложенного подхода к проблеме состоит в том, что она рассматривается в рамках социальной истории, где центральной фигурой является человек. В настоящей книге — это крестьянин и казак Поволжья, Дона и Кубани. Как они воспринимали события? Что двигало ими, когда они шли на «игру в итальянку» с Советским правительством? Что думали они о своей судьбе и власти, зажатые в тисках голода, запертые в своих деревнях сталинским режимом в 1933 г.? Эти и другие вопросы нуждаются в ответах. Поэтому в монографии представлена крестьянская точка зрения, которая не всегда совпадает с оценками ученых, но которая, по нашему глубокому убеждению, имеет право на существование и не может не учитываться.

    Предлагаемое издание основано не только на архивных источниках, но и, как уже отмечалось, на материалах «устной истории». В этой связи хотелось бы заострить внимание на одном важном аспекте. Ряд западных историков (например, Р. Конквест) справедливо критикуют коллеги за их чрезмерную увлеченность данным видом источников. И следует напомнить об излишней эмоциональности свидетельств очевидцев, особенно в вопросе об ответственности власти за наступление голода. Но переживших трагедию людей можно понять. Можно понять и политиков, использующих историю ради своих конъюнктурных интересов, в том числе голод (ирландский, советский и т. д.). Однако для спе-

    циалистов, поставивших перед собой задачу добиться истины, такая позиция неприемлема. Они должны критически воспринимать содержащуюся в воспоминаниях очевидцев информацию, проверять ее по другим источникам151. Нами не отрицается ценность свидетельств очевидцев, особенно в нравственном отношении. Следует с огромным уважением относиться к людям, пережившим ужас 1932-1933 гг.. Но с научной точки зрения возможности данного источника в плане получения взвешенной и объективной оценки основных событий 1932-1933 гг. в советской деревне все же ограниченны. Поэтому в данной книге свидетельства очевидцев являются важным источником, но не единственным в своем роде. Они использованы в комплексе с другими, не менее значимыми. В то же время главное его предназначение — высветить крестьянскую позицию, в дополнение с архивными материалами сделать ее более достоверной. Благодаря ему можно лучше услышать и понять голос крестьян из далекого 1933 г.

    В данной монографии проблема голода 1932-1933 гг. рассматривается в региональном разрезе, прежде всего на материалах Поволжья, Дона и Кубани — крупнейших аграрных районов России. В центре внимания оказались огромные многонациональные регионы, в начале 1930-х гг. территориально объединенные границами Северо-Кавказского, Нижне-Волжского и Средне-Волжского краев. В настоящее время бывшие районы Северо-Кавказского края входят в состав Ростовской области, Краснодарского и Ставропольского краев, республик Дагестан, Адыгея, Чечня, Ингушетия, Карачаево-Черкесия, Северная Осетия, Кабардино-Балкария. В Поволжье территория бывших Нижне-Волжского и Средне-Волжского краев разделена между Пензенской, Самарской, Саратовской, Ульяновской, Волгоградской, Оренбургской, Астраханской областями, республиками Мордовия и Калмыкия152. Это огромная территория, превосходящая по площади территории крупнейших европейских государств. Данный район многонационален. Русские, мордва, татары, ингуши и другие народы проживали тогда и проживают в настоящее время в указанных регионах России. В то же время в настоящей работе делается акцент на русское население Поволжья, Дона и Кубани, поскольку именно оно исторически оказалось связано с зерновым хозяйством и стало поэтому первоочередным объектом сталинской насильственной коллективизации. В отдельных случаях в монографии приводится материал и по другим регионам России, а также и по Украине в рамках сравнительно-исторического анализа.

    Глава 2

    1930-1931 годы: ПРЕДПОСЫЛКИ ОБЩЕКРЕСТЬЯНСКОЙ ТРАГЕДИИ

    § 1. Голод в истории дореволюционной России и менталитете российского крестьянства

    Голод — социальное бедствие, сопутствующее человечеству на протяжении всей его истории. Он проявляется в двух формах: явной (абсолютный голод) и скрытой (относительный голод: недоедание, отсутствие жизненно важных компонентов в рационе питания). Подлинной трагедией для государств, в том числе России, всегда был явный, абсолютный голод. Он поражал как отдельные местности, так и обширные районы страны, сопровождался массовой смертностью населения на почве голода, всеми присущими ему ужасами (людоедством и т. п.). Именно в этом смысле, как социальное бедствие, и следует понимать голод в истории дореволюционной России.

    Всего за период XI-XX вв. на Европейской части России зафиксировано свыше 350 голодных лет, наиболее сильные голодовки отмечены в 1024, 1070, 1126-1128, 1214-1215, 1230-1231, 1279, 1420-1422,1601-1603,1732-1734,1785-1789,1833-1834,1873-1874, 1891-1892,1896-1898,1901-1902,1906-1907,1911-1912,1921-1922, 1924-1925,1932-1933,1946-1947 гг.1

    Голод в России как социальное бедствие возникал в результате действия комплекса причин. Первую их группу составляли причины естественно-географического характера, связанные с воздействием непреодолимых сил природы (засуха, наводнение и т. п.), влекущие за собой невозможность сельскохозяйственного производства продуктов питания. К этой же группе причин относились военные нашествия внешних врагов, лишавшие население запасов продовольствия и возможностей его производства. Дру

    гую группу причин определяли явления общественно-экономического и политического порядка (социальное устройство общества, формы личной или общественной зависимости, политика государственной власти и т. п.). Соотношение причин естественно-географического и общественно-политического характера не было равнозначным в различные исторические эпохи; существовали принципиальные различия в причинах и масштабах голода до и после начала в России индустриальной модернизации, до второй половины XIX в. Голодовки периода раннего и позднего Средневековья всегда были результатом природных катаклизмов (засух, града, нашествия саранчи и пр.) и войн и лишь в незначительной мере определялись политикой власти, как правило, действовавшей недостаточно эффективно в момент ликвидации их последствий.

    Первое летописное известие о голоде, в Суздальской земле, относится к 1024 г. «Повесть временных лет» сообщает, что народ умирал и волновался, возбуждаемый волхвами и кудесниками, которые утверждали, что в голоде повинны старухи и чадь, сделавшиеся поэтому жертвами суеверия; реальной причиной голода был неурожай вследствие засухи: голод не закончился, пока из Булгарии не привезли хлеб. Другой случай голода относится к 1070 г. — в Ростовской земле. Здесь также его виновниками были объявлены волхвы. До начала XVII столетия на каждый век приходилось по 8 неурожаев, которые повторялись примерно через 13 лет; жестоких же голодов, характеризовавшихся массовой смертностью, по данным А. В. Романовича-Славатинского, за это время было 15. Особенно выделялись: новгородский голод 1214-1215 гг., о котором летописец сказал, что «такого голода никогда не бывало», 1230-1231, 1279 и 1570 г., когда «бысть глад во всю русскую землю, и много людей помроша». Наиболее трагичным по своим масштабам и последствиям был голод 1601-1603 гг. при Борисе Годунове. По свидетельствам современников, такого голода не помнили ни деды, ни прадеды. Люди уподоблялись голодным зверям и пожирали друг друга. По всей России от голода умерло около 500 тыс. человек. Голода повторились и в 1605, и 1608 г. При царе Михаиле Федоровиче сильные голода были в 1630 и 1636 г. Из множества неурожаев, которыми изобиловало царствование Алексея Михайловича, особенно заметен голод 1650 г., вызвавший бунт в Пскове, когда голодный народ жег помещичьи усадьбы, убивая их владельцев. XVIII век не избавил Россию от голодных бедствий2.

    Довольно часто голода бывали при Петре I, особенно сильные в 1716 и 1722 гг. Из 34 неурожаев XVIII в. не менее семи пришлось на время царствования Екатерины II. Наиболее известным тогда был голод 1781 г., охвативший 16 губерний. В XIX в. специалист по изучению неурожаев в России, священник Словцов, только до 1854 г. установил 34 неурожайных года. Из них некоторые приводили к сильным голодовкам, особенно в 1833-1834 гг. В эти годы неурожай поразил территорию страны от Карпатских гор до Кавказа. В его эпицентре оказались земли Войска Донского, Юг Украины и России, Воронежская, Тамбовская, Саратовская губернии. В меньших размерах неурожай наблюдался в центральных губерниях и Белоруссии. В общей сложности голодало более 14 млн человек. В пятидесятые годы неурожайными стали 1850 г. и особенно 1859 г., поразивший голодом 26 губерний. В 1860-1870-е гг. выделились по неурожаю 1867-1868 гг., но особенно памятным был «Самарский голод» 1873 г.3

    Вторая половина XIX — начало XX в., период активного проведения политики индустриальной модернизации, которая осуществлялась за счет мобилизации внутренних ресурсов страны, прежде всего сельского хозяйства, ознаменовался небывалыми ранее голодовками. Причем эпицентр голода (традиционно северные и северо-западные губернии России) переместился на юго-восток и восток, захватив начиная с 1890-х гг. и черноземный центр; голодовки поразили районы зернового производства. По сравнению с предшествующим периодом большинство из них носило масштабный общероссийский характер и сопровождалось массовой голодной смертностью населения. Несмотря на то что сельское хозяйство России за пореформенный период достигло несомненных успехов (почти на 1/2 увеличились посевы основных зерновых хлебов, валовые сборы выросли к 1913 г., по сравнению с 1880-1890 гг., в 1,9 раза — с 2,24 до 4,26 млрд пудов, почти на 1/3 повысилась товарность зернового производства, ежегодно экспортировалось от 13 до 18 % собранного урожая зерна), положение основной массы крестьянства, проживавшей как раз в зонах товарного зернового производства, существенно не изменилось. По оценке специалистов, в Европейской России в конце XIX в. больше половины всех крестьянских хозяйств своей земледельческой деятельностью не могли заработать необходимых средств пропитания. В урожайные годы большинство крестьянских семей лишь сводило концы с концами. Вовлечение крестьянских хозяйств в рыночные отношения происходило под давлением обстоятельств: необ

    ходимости выплаты налогов, выкупных и арендных платежей за землю, погашения банковских кредитов. Чтобы заплатить налоги и всевозможные обязательные платежи, крестьяне были вынуждены продавать хлеб в ущерб своим собственным интересам. Массовый голод наступал из-за того, что у подавляющего большинства крестьянских хозяйств не оставалось никаких запасов зерна4.

    Типичен в данном случае голод 1891-1892 гг. — первый в истории России общероссийский масштабный голод, получивший у современников название «Царь-голод». Он поразил 29 из 97 губерний Российской империи, основные зернопроизводящие районы черноземного центра, с населением 35 млн чел. (до него голода носили локальный характер и не имели столь трагических последствий, за исключением голода 1601-1603 гг.)5. Одним из основных факторов его возникновения была экономическая политика правительства. С целью накопления золотого запаса и укрепления национальной валюты (рубля) министром финансов И. А. Выш-неградским были увеличены налоги (прямые и косвенные) на крестьян и приняты меры по стимулированию хлебного экспорта, для наращивания которого в 1880-1890-е гг. в Европейской России создавалась железнодорожная сеть и одновременно осуществлялось государственное регулирование железнодорожных тарифов (вводились поощрительные тарифы для хлебных перевозок). Активизации хлебного экспорта способствовал повышенный спрос на зерно в Европе вследствие неурожаев (экспорт хлеба в 1887-1891 гг. составил 441,8 млн пудов, что было в 2,2 раза выше, чем в 1881 г.). Налоговая политика и потребности хлебного экспорта создали ситуацию, при которой из основных зернопроизводящих районов вывозились не только излишки хлеба, но и хлеб, необходимый для внутреннего потребления. Товаропроизводители стремились выбросить на рынок как можно больше хлеба: одни (крупные помещичьи хозяйства) — для получения прибыли, другие, составляющие большинство (крестьянские хозяйства), — чтобы выплатить налоги и расплатиться с многочисленными долгами (на 1 января 1892 г. недоимки крестьян 18 неурожайных губерний по государственному поземельному налогу и выкупным платежам составили около 62 млн руб.). В результате основная масса крестьянских хозяйств осталась без страховых запасов в условиях засухи 1891 г. Недород зерновых хлебов в эпицентрах засухи оказался повсеместным; не уродились также овощные культуры. Например, в Воронежской губернии в 1891 г. недобор хлебов на душу населения составил 3/i обычного сбора. Ситуация усугубилась

    действиями перекупщиков и хлеботорговцев: зная о планах правительства ограничить и даже запретить экспорт хлеба, они стремились как можно скорее вывезти все накопленные запасы за границу (в 1892 г. экспортировано 172 млн пудов). Жертвами голода 1891-1892 гг. стали от 400 до 600 тыс. человек6.

    В начале XX в. неурожайными, голодными годами были 1901-1902,1906-1907,1911-1912 гг. Особенно заметным был голод 1911— 1912 гг. Он возник как следствие гибели урожая на огромной территории в результате сильнейшей засухи при отсутствии страховых запасов зерна, которое на протяжении предшествующих лет уходило на рынок. В эпицентре неурожая оказалось 26 губерний, из них полному неурожаю подверглись 20 губерний и областей юго-востока Европейской России и Западной Сибири7.

    Государство стремилось противодействовать угрозе голода и его последствиям различными мерами. В истории России наступление голода всегда было тяжелейшим потрясением прежде всего для крестьянства. Массовая смертность крестьян от голода и вызванных им болезней, гибель скота подрывали сельскохозяйственное производство, нередко приводили к опустошению целых районов. Поэтому главные усилия государства по борьбе с голодом были направлены на облегчение положения голодающего крестьянства. В эпоху крепостного права забота о поддержке крестьян возлагалась государством на помещиков: от них требовалась благотворительная помощь, они должны были следить за созданием силами крестьян так называемых сельских запасных магазинов, где хранился запас зерна на случай недорода. Боярский приговор 1606 г., подтвержденный статьями 41 и 42 Уложения 1649 г. и Указом Алексея Михайловича 1663 г., обязывал господ кормить своих холопов под угрозой дарования последним свободы8. Однако на практике во время голода крестьяне, как правило, оказывались предоставлены самим себе, и случаи благотворительной помощи были редкими (не случайно князь М. М. Щербатов во время голода 1787 г. советовал награждать орденами тех лиц, которые будут жертвовать хлеб для голодающих). После отмены крепостного права обязанности помещиков опекать своих крепостных в неурожайные годы отпали; устройство и содержание сельских запасных магазинов было отнесено к числу обязательных мирских повинностей, а назначение ссуд из этих магазинов предоставлено сельским сходам с разрешения местного начальства9.

    Государство также пыталось предпринимать меры, способные если не предотвратить голод, то хотя бы ослабить его воздействие

    и преодолеть последствия. Предметом особого внимания власти продовольственное дело стало при Петре I. Указом царя от 16 февраля 1723 г. на случай голода устанавливалась реквизиция — «опись у зажиточных лишнего хлеба, для раздачи неимущим в займы под расписки». Другим указом Петра I от 20 января 1724 г. повелевалось учредить казенные хлебные магазины в Петербурге, Риге, по Днепру, Дону, в Смоленске и Астрахани. Однако этот указ не был исполнен10. Мысль Петра о запасных хлебных магазинах возродилась при Елизавете Петровне и получила практическое осуществление при Екатерине II, повелевшей указом от 20 августа 1762 г. «завести магазины во всех городах, дабы цена хлеба в моих руках была». Хлебные магазины в городах должны были иметь годовой запас хлеба11.

    В первой половине XIX в. деятельность всех органов власти в условиях голода стала регламентироваться законом. Была законодательно упорядочена уже сложившаяся практика борьбы с последствиями неурожаев. С этой целью были приняты специальные Продовольственные уставы (1822, 1834, 1836). На основании Устава от 14 апреля 1822 г. в 40 губерниях создавались запасные сельские хлебные магазины, а в 12 собирались денежные капиталы для оказания помощи голодающим12. Голод 1833-1834 гг. выявил недостатки Устава 1822 г.: определенные им запасы — хлебные и денежные — оказались далеко не соответствующими потребностям неурожайных районов. 5 июля 1834 г. принимается новый Продовольственный устав, по которому предусматривалось создание запасных хлебных магазинов и денежных капиталов во всех губерниях13. Вопросами продовольствия в губерниях должны были заниматься специальные комиссии продовольствия, подконтрольные губернатору. Данную систему подтверждал и Устав 1836 г. В пореформенной России к делу борьбы с голодом оказались привлечены земства, в компетенцию которых входил сбор средств для оказания помощи голодающим, а также закупка семян для организации посевной в недородных районах.

    Наряду с вышеназванными одним из средств борьбы с голодом была организация общественных работ (впервые использовано Борисом Годуновым: колокольня Ивана Великого в Москве сооружена руками голодающих в 1601-1602 гг.; во время голода 1839-1840 гг. правительство также прибегло к организации общественных работ на строительстве «броварского шоссе». Помощь голодающим рассматривалась как моральный долг правящего класса. Так, в голодные 1867-1868 гг. был учрежден Особый комитет для

    сбора пожертвований под председательством наследника престола. Однако результаты подобных мер были минимальными14. Государственная поддержка во время голода всегда запаздывала по срокам и была недостаточной по размерам для избежания голодной смертности сельского населения.

    Особенно очевидным этот факт стал для российской общественности в 1891-1892 гг., во время «Царя-голода». В 1891-1892 гг. государство оказалось не готово адекватно отреагировать на угрозу голода и принять своевременные меры по его ликвидации. Губернские власти скрывали масштабы бедствия, препятствовали развитию общественной инициативы и деятельности земств в организации помощи голодающим. Неэффективно действовали сами земства: конкурируя друг с другом в закупке хлеба, они взвинтили цены, записав за крестьянами ссуды по повышенным ценам. Продовольственные и семенные ссуды, выданные правительством голодающим крестьянам (151,4 млн руб.), увеличили их долги государству; на 15 марта 1892 г. продовольственные долги крестьян 18 неурожайных губерний составили около 129 млн руб. Власти стремились не допустить случаев голодной смерти, однако в 1892 г. в голодающих губерниях на каждую тысячу жителей умерло около 50 человек15.

    Малоэффективные действия власти, попытки «замолчать» масштабы голода обусловили активное участие различных общественных сил в благотворительной деятельности в целях борьбы с голодом. По всей России представителями либеральной и демократической интеллигенции, деятелями культуры и науки был организован сбор средств, в котором принимали участие в том числе Л. Н. Толстой, А. П. Чехов, В. Г. Короленко, В. О. Ключевский. На благотворительные средства было открыто 8 тыс. столовых и 1,5 тыс. пекарен, которые кормили свыше 5,5 млн человек. Голод 1891-1892 гг. дал толчок общественно-политической мысли. Вопиющие факты голода и связанных с ним правительственных злоупотреблений использовали теоретики и практики революционного движения (народники, социал-демократы) для выработки своих программ и тактики ведения антиправительственной агитации16.

    После голода 1891-1892 гг. правительство наметило ряд мер по улучшению продовольственного дела: строительство элеваторов, мелиорационные мероприятия, развитие кредитной системы, упорядочение хлеботорговли, страхование посевов, регулирование цен на зерно и др. Однако эти меры не привели к ожидаемому ре

    зультату, о чем свидетельствуют новые голодные годы конца XIX — начала XX в.

    В крестьянском менталитете понятие «голод» занимало важнейшее место, поскольку для крестьянства проблема обеспечения средств к существованию всегда остается первостепенной проблемой. Принцип «главное — выжить», обеспечить безопасное существование, избежать голода лежит в основе хозяйственной деятельности любой крестьянской семьи, определяет ее мотивацию. Страх перед голодом, его трагические последствия влияют на различные стороны жизни традиционного крестьянского общества, определяют многие особенности его экономической, социальной и моральной организации, формируют поведенческие стереотипы крестьян17.

    Для российского крестьянства голод был старинным и жестоким врагом. В течение столетий у него сформировался особый менталитет (представления и поведенческие стереотипы) в отношении голода. Основные его черты можно охарактеризовать следующим образом18.

    Угроза неурожая была постоянным спутником российской деревни из-за неблагоприятных природно-климатических условий на территории исторического центра Российского государства и в его черноземных районах. Они обусловили необычайно короткий цикл сельскохозяйственных работ (125 — 130 рабочих дней, с середины апреля до середины октября по старому стилю) и потребовали от российского крестьянства огромного трудолюбия, которое отнюдь не гарантировало ему стабильных урожаев19. В этих условиях крестьяне всеми силами стремились обеспечить устойчивость своего хозяйства. С этой целью они изучали особенности погодных условий в местности своего проживания, пытались их прогнозировать. Горький опыт неурожайных лет отложился в крестьянском земледельческом календаре. В нем были запримечены почти каждый день в году и почти каждый час в течение дня, объяснено появление каждого облака, дождя, снега, их свойства, вид. Использование земледельческого календаря позволяло проводить сельскохозяйственные работы исходя из агроклиматических условий каждой конкретной местности. Это снижало вероятность неурожая и ослабляло, таким образом, угрозу голода20. Вплоть до создания колхозного строя крестьянская Россия пахала, сеяла и убирала хлеб, основываясь прежде всего на земледельческом опыте предков.

    Знание природных примет и трудолюбие не всегда могли оградить крестьянские посевы от недорода, поскольку силы природы

    все же были не подвластны крестьянину. Нередко засуха иссушала его ниву, буквально политую потом, — и крестьянские семьи оставались без хлеба. В крестьянском сознании сформировалось устойчивое представление о том, что могущество природы связано с божественной силой, от воли которой зависит, будет ли обильный урожай на полях, или на них падет засуха и обрушатся полчища саранчи и грызунов. «Прогневали Бога, видно, за грехи наши», — говорили в русских деревнях во время засухи. «Господь захочет, так хлеб уродится и при поздней пахоте», — утверждали старожилы. Крестьянин обращался к Богу, сверхъестественным силам и духам природы с просьбами об урожае, надеясь умилостивить их молитвами, заклинаниями, жертвоприношениями и таким образом избежать недорода и голода. Этому служили ставшие традиционными в жизни российской деревни аграрные праздники, календарные песни, заказные молебны о дожде во время засухи, обрядовые игрища и увеселения21.

    О голоде в крестьянском менталитете наиболее объективное представление дает устное народное творчество, народный фольклор — зеркало крестьянского менталитета. Народ сложил немало пословиц и поговорок о голоде. В крестьянском сознании голод ассоциируется с тяжелейшим потрясением, рассматривается как одно из самых трагических событий в жизни человека. Ему придается мистическое значение: «Царь-голод», то есть, всемогущий и беспощадный. В то же время в народных пословицах и поговорках нет панического страха перед голодом, скорее бесстрашие и лукавство: «Голод не тетка, заставит работать», «Голодной куме хлеб на уме», «Голодный праздник не считает». Народный фольклор досоветского периода российской истории связывает голод с бедностью крестьянства, ее широким распространением в дореволюционной России: «Работаешь в год — нечего класть в рот», «Ребята! Бери счеты — пойдем считать, сколько нищеты». В народных пословицах и поговорках доказывается необходимость трудолюбия как главного средства обеспечения материального благополучия крестьянской семьи: «Наездом хлеба не напашешь», «Деньги водом, добрые люди родом, а урожай хлеба годом», «Иглой да бороной деревня стоит»22.

    Точно так же в народном фольклоре нашел отражение и голод 1932-1933 гг. Собранные пословицы, поговорки, частушки, слухи о голоде 1932-1933 гг. и его причинах дали оценку этой трагической страницы в истории России как бы снизу, с народной точки зрения. В них запечатлены масштабы голода: «В тридцать третьем

    году всю поели лебеду. Руки, ноги опухали, умирали на ходу». Его наступление связывается с насильственным созданием в России колхозного строя: «Не боюся я морозу, не боюся холоду, а боюся я колхоза, уморят там с голоду», «Вставай, Ленин, умри, Сталин, мы в колхозе жить не станем». В народном фольклоре указывается на ответственность сталинского руководства за искусственно организованный голодомор 1933 г. в России: «Когда Ленин жил, нас кормили. Когда Сталин поступил, нас голодом морили»23.

    Страх перед голодом и его трагические уроки были важнейшим мотивом консолидации крестьян в рамках традиционной крестьянской поземельной общины. В течение столетий, в условиях налогового гнета государства, помещичьей кабалы, община обеспечивала минимальное приложение трудовых сил своих членов, удерживала массу крестьянских хозяйств от быстрого разорения. Бедняк и средний крестьянин могли существовать, лишь ухватившись за общину24. Особенно очевидным это стало во второй половине XIX в., когда в результате развития рыночных отношений начался кризис натурально-потребительского, продовольственного крестьянского хозяйства и соответственно усилилась угроза голода.

    Как уже отмечалось, вовлечение подавляющего большинства крестьянских хозяйств в рыночные отношения происходило под давлением обстоятельств: необходимости выплаты налогов, выкупных и арендных платежей за землю, погашения банковских кредитов. Коммерциализации сельскохозяйственного производства способствовало строительство железных дорог. Чтобы заплатить налоги и всевозможные обязательные платежи, крестьяне были вынуждены продавать хлеб в ущерб своим собственным интересам. По оценке специалистов, в Европейской России в конце XIX в. больше половины всех крестьянских хозяйств своей земледельческой деятельностью не могли заработать необходимых средств для пропитания. В то же время они были вынуждены продавать урожай на рынок. Экспорт русского хлеба основывался на голодании миллионов крестьянских семей и справедливо назывался современниками «голодным экспортом»25. В условиях малоземелья, обострявшегося в связи с ростом численности крестьянского населения при сохранении архаичных орудий труда, все большего истощения почвы, вынужденного отчуждения хлеба на рынок, система коллективной безопасности в русской поземельной общине была пусть слабой, но все же гарантией для среднего и беднейшего крестьянина на случай голода. Так, например, система

    земельных переделов общинной земли при существовавшем малоземелье позволяла распределять землю по качеству, череспо-лосно, а не сводить ее в одну полосу, в отруб. Это давало возможность обеспечить за каждым двором ежегодный средний урожай, так как в засушливый год участок, расположенный в низине, мог дать вполне сносный урожай, в то время как участки, сведенные в отруб, расположенные на пригорке, могли полностью выгореть26.

    Следует оговориться, что для российского казачества ситуация была несколько иной. Получив от царя за службу самые плодородные земли, казаки имели возможность жить зажиточно и не испытывали тех затруднений, которые выпадали на долю крестьян помещичьих губерний. Их земли располагались в более благоприятных климатических зонах и давали прекрасные урожаи. Дон и Кубань были традиционными житницами Российской державы. Поэтому восприятие казаками голода неадекватно восприятию поволжского крестьянина, живущего в условиях малоземелья, привыкшего к нужде вследствие постоянных недородов и поборов со стороны государства и помещика. В то же время и в крестьянской, и в казачьей общине было много сходного в плане взаимопомощи в трудное время.

    Моральная организация крестьянской и казачьей общины гарантировала для ее членов систему взаимоподдержки в случае голодного бедствия или других обстоятельств, обусловивших тяжелое материальное положение казака или крестьянина. Общественным мнением было освящено выживание слабейших в экономическом отношении семей. Во время голода члены общины сообща искали пути выхода из голодного кризиса (например, посылали на лучших лошадях за семенами, направляли ходоков в различные инстанции просить помощи и т. д.).

    В истории России наступление голода всегда было тяжелейшим потрясением для крестьянства. Массовая смертность крестьян от голода и вызванных им болезней, гибель скота подрывали сельскохозяйственное производство, нередко приводили к опустошению целых районов. При том что крестьянское общество постоянно стремилось избежать голода, факт увеличения числа неурожайных, голодных лет в России в конце XIX — начале XX в. (1891, 1892, 1897, 1898, 1901, 1905, 1906, 1907, 1911, 1915 г.), огромные масштабы голодовок (число голодающих крестьян исчислялось миллионами) свидетельствовали о серьезной опасности, нависшей над крестьянством в данный период. Под влиянием рыночных отношений происходило разрушение крестьянского

    натурально-потребительского хозяйства, а следовательно, шел процесс раскрестьянивания крестьянства, его уничтожение как класса. Одновременно шел процесс изменения менталитета российского крестьянства, которое постепенно осознавало нависшую над ним опасность. Подтверждением этого стало его массовое революционное движение в начале XX в., без которого крестьянская Россия прожила четыре пореформенных десятилетия27. Неурожай

    1901 г. стал одним из основных поводов крестьянских волнений

    1902 г. В 1905 г. крестьянские выступления происходили под лозунгами земли и хлеба28.

    Угроза голода и сам факт его наступления вызывали массовое крестьянское движение лишь при определенных обстоятельствах29. История России знает немало примеров, когда крестьяне безропотно переносили ужасы голода и не поддерживали революционные партии, пытавшиеся использовать фактор голода в своих революционных целях (голод 1872-1873 гг., «хождение в народ», голод 1891-1892 гг.)30. Современники голода в России 1891-1892, 1897-1898 гг. отмечали примиренческое, фаталистическое отношение крестьян к своему положению. «Хлеб в Божьей воле», а неурожай и голод «Бог наводит на каждую страну по грехам ея», — говорили в голодающих деревнях31. В начале XX в. ситуация резко изменилась. В России началась аграрно-крестьянская революция. Огромным по масштабам голодовкам 1921-1922, 1932— 1933 гг. предшествовали массовые крестьянские выступления32.

    Страх перед голодом и сам его факт лишь тогда становятся мощным катализатором крестьянского движения, когда ставятся под угрозу коренные интересы крестьянства, возникает опасность его существования как класса. Такая ситуация сложилась в российской деревне к началу XX в. Обнищание крестьянства в пореформенный период вследствие непомерных государственных платежей, резкое увеличение в конце 90-х годов XIX в. арендных цен на землю в условиях малоземелья и аграрного перенаселения деревни поставили основную массу крестьян перед реальной угрозой разорения, пауперизации и голода. Защитной реакцией крестьянства вполне закономерно и стало массовое революционное движение33.

    В данном случае речь идет прежде всего о районах традиционного помещичьего землевладения. В Сибири и на Юге России, в том числе на Дону и Кубани, а также в зонах, свободных от крупного частновладельческого землепользования ситуация была несколько иной. Там и не было того страшного голода, который Россия познала во второй половине XIX — начале XX в.

    В годы Гражданской войны и коллективизации крестьянство также всеми доступными средствами и методами активно боролось с государством за свои коренные интересы, так как продовольственная разверстка, насильственное насаждение коммун и колхозов, раскулачивание подрывали основы крестьянского хозяйства, обрекали деревню на голод34.

    Хроническое недоедание в пореформенный период миллионов крестьян, периодически повторяющиеся и увеличивающиеся по масштабам голодовки способствовали формированию у беднейшей, пауперизирующейся части крестьянского населения России идеологии, основанной на уравнительных, коммунистически-социалистических принципах. В их осуществлении она увидела для себя путь избавления от нищеты и голода. Именно поэтому часть крестьянства, в основном из беднейших слоев, оказалась готова к восприятию идеологии большевизма и стала социальной базой в деревне для большевистской революции и сталинской коллективизации35.

    Опыт многих поколений сформировал в крестьянском менталитете поведенческие стереотипы во время голода. Они не всегда гуманны, но глубоко рациональны, так как направлены на выживание, сохранение наиболее дееспособных членов семьи, способных к продолжению хозяйственной деятельности. Эта стратегия выживания сводится к следующим правилам, обычно проявляющимся в период голодного бедствия. Во время наступления голода трудоспособные мужчины покидали голодающие семьи и уходили на поиски заработков и продовольствия в районы, не пораженные голодом. Спешно распродавали скот и имущество для получения средств на покупку хлеба. В последнюю очередь продавали корову — главную надежду семьи во время голода — и рабочую лошадь. Женщины, старики и дети занимались нищенством. Оставшиеся в голодающей деревне члены крестьянской семьи использовали в пищу различные суррогаты (заменители хлеба), рецепты приготовления которых передавались из поколения в поколение. В пищу употреблялось и мясо павших животных. Для прокорма рабочей лошади и коровы нередко разбирали соломенные крыши крестьянских изб. Родственники старались помогать друг другу.

    Наиболее отчаявшиеся и смелые крестьяне начинали заниматься воровством продуктов и скота у своих соседей и в других селениях. В доколхозной деревне воровство сурово осуждалось общественным мнением общины. Пойманных с поличным воров

    нередко забивали до смерти всем миром. Воровство получило распространение в годы насильственной коллективизации. В колхозной деревне воровство общественного зерна не осуждалось подавляющим большинством колхозников и единоличников, поскольку Советское государство в ходе хлебозаготовок грабило их не хуже любого вора.

    В крестьянских семьях во время голода в первую очередь умирали от истощения старики и малые дети. Нередко их переставали кормить, чтобы сохранить пищу для старших детей и взрослых членов семьи: детей запирали в чуланах, амбарах и не кормили, старики иногда сами уходили из семьи умирать. В крестьянской семье больше страдали от голода дети жены от первого брака, нелюбимые члены семьи, которых кормили меньше или вовсе переставали кормить. Вместе с тем матери всеми силами стремились спасти своих детей от голода и смерти и лишь в исключительных обстоятельствах шли на изложенные выше суровые меры. В большинстве же случаев они стремились использовать все средства, чтобы сохранить жизнь своим детям. Например, специально не открывали в избе целый день ставни, чтобы обмануть голодных детей. Мол, ночь, и поэтому рано кушать. Кульминация голода наступала, как правило, в конце зимы — весной, когда все запасы были съедены, а до новых еще было далеко. Поэтому в этот период смертность от голода достигала наивысших размеров, люди сходили с ума, вплоть до случаев людоедства. Весной, с началом полевых работ, все сколько-нибудь способные держаться на ногах взрослые члены семьи и подростки выходили в поле, чтобы заложить основу будущего урожая36.

    Сложившимся в течение многих столетий стереотипом поведения российского крестьянства во время голода было ожидание помощи со стороны государства, а также действия, направленные на ее получение. В голодные годы крестьяне всегда обращались к представителям государственной власти на местах с просьбами об оказании помощи. Типичной картиной во время голода и в досоветский и в советский периоды российской истории были группы крестьян, как правило, женщин, стариков и детей, собравшихся у волостных правлений, сельских Советов и райисполкомов, просящих хлеба. На сельских сходах составлялись приговоры, в которых от имени общества в вышестоящие органы государственной власти направлялись просьбы об оказании помощи. Грамотные крестьяне, от себя лично и по поручению общества, писали письма, в которых просили чиновников и руководителей государства

    о помощи. Крестьяне с благодарностью относились к деятельности во время голода российской общественности, всех добрых людей, помогавших им в лихую голодную годину. Например, в Поволжье и на Южном Урале, как показали результаты проведенного нами анкетирования, старожилы с благодарностью вспоминали благотворительную деятельность в их деревнях во время голода 1921-1922 гг. так называемой АРА (Американской администрации помощи Г. Гувера).

    > Источники указывают, что государственная поддержка российских крестьян во время голода всегда запаздывала по срокам и была недостаточной по размерам для избежания голодной смертности в деревне. Государство предоставляло зерновые ссуды крестьянам не безвозмездно, а в долг. Целью государственной поддержки крестьян во время голода было стремление не допустить полного развала сельского хозяйства, возможного в случае срыва посевной кампании в голодающей деревне. Государство стремилось оттянуть предоставление помощи крестьянам до начала посевных работ. Помощь оказывалась уже умирающей деревне, хотя о масштабах предстоящего бедствия государственных чиновников информировали заранее37.

    В народной памяти голодные годы оставляют неизгладимый след. В том числе такой след оставил и голод 1932-1933 гг. Например, в исследованных нами поволжских и южно-уральских деревнях старожилы хорошо помнили все пережитые ими в советское время голодовки. В их перечне голод 1932-1933 гг. занял особое место. И путь к нему проложила сталинская «революция сверху» — насильственная коллективизация крестьянских хозяйств. Поволжье, Дон и Кубань наряду с другими зерновыми районами страны стали ее первоочередными мишенями. Разразившийся в СССР в начале 1930-х гг. голод был новым явлением в череде многочисленных голодных лет в истории России.

    § 2. Коллективизация. Раскулачивание. Хлебозаготовки

    Сплошная коллективизация крестьянских хозяйств начала осуществляться в основных зерновых районах СССР в начале 1930 г. На Северном Кавказе, Украине, в Поволжье и в других традиционных житницах страны принудительно насаждались новые формы организации сельскохозяйственного производства — колхозы. В соответствии с постановлением ЦК ВКП(б) от 5 января 1930 г. «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхоз

    ному строительству» завершение коллективизации в зерновых районах страны предусматривалось к весне 1931 г.38 Уже к концу 1930 г. Республика немцев Поволжья (АССР НП) первой в СССР завершила в основном сплошную коллективизацию39. В остальных зернопроизводящих регионах она была закончена к началу 1932 г. На Украине было коллективизировано 72 % крестьянских хозяйств, на Нижней Волге — 84,7, на Средней Волге — 64,4, в Северо-Кавказском крае — 81,5 %40. Колхозы объединили большинство сельского населения и стали основными производителями сельскохозяйственной продукции в указанных регионах.

    Сами по себе колхозы как форма общественной организации производства не могли нести крестьянам разорения и голода. Напротив, кооперирование крестьянства, в том числе производственное, могло существенно поднять уровень их жизни и одновременно решить проблему подъема сельского хозяйства на современный уровень. Именно через кооперацию основатель Советского государства В. И. Ленин предлагал в многомиллионной крестьянской стране приобщить крестьян к социалистическому строительству. В развитии всех ее видов он видел путь избавления миллионов крестьян от нищеты и кулацкой кабалы41.

    Идея коллективного труда на земле не была утопией для советской деревни в конце 1920-х гг. Она основывалась, с одной стороны, на традициях, восходящих к дореволюционной крестьянской общине, с другой — на практическом опыте доколхозной деревни, где имели место не только социальное расслоение, но и традиционное сотрудничество крестьянских семей в решении общих хозяйственных проблем42. Вполне закономерно поэтому выдающиеся русские экономисты А. В. Чаянов, Н. Д. Кондратьев и другие именно в развитии кооперации на селе видели для российского крестьянства путь к зажиточной жизни, а для государства — безболезненный способ включения в современную экономику огромной массы мелких крестьянских хозяйств43.

    Новая экономическая политика, при всей непоследовательности и противоречивости ее замыслов и осуществления, была все же серьезной и результативной попыткой назревшего социально-экономического реформирования сельского хозяйства на основе постепенного и всестороннего его кооперирования, предоставления большей самостоятельности мелким земельным собственникам, внедрения элементов товарно-денежных отношений, самоокупаемости и т. д. Были достигнуты, причем в короткие сроки, впечатляющие результаты в восстановлении сельскохозяйствен

    ного производства, в укреплении крестьянских хозяйств, развитии сельскохозяйственной кооперации44.

    Ситуация стала резко меняться с конца 1920-х гг. По инициативе И. В. Сталина провозглашается курс на массовую коллективизацию крестьянсих хозяйств, не имеющую ничего общего с обозначенным в решениях XV съезда ВКП(б) планом развития в СССР колхозного движения. Этот курс официально закрепляется в конце 1929 г. на ноябрьском пленуме ЦК партии, в выступлениях Сталина 3 и 27 декабря, а затем конкретизируется в постановлениях ЦК ВКП(б) от 5 и 30 января 1930 г. и ряде последующих45.

    Вместо добровольного кооперирования крестьянства по мере создания для этого необходимых условий, вариант которого отстаивали в конце 1920-х гг. Н. И. Бухарин, А. И. Рыков и их сторонники и который был отражен в первоначальном плане первой пятилетки46, страна пошла по пути сталинской насильственной коллективизации, не имеющей ничего общего ни с ленинским кооперативным планом, ни с идеями выдающихся русских экономистов. Подобный исход стал прямым результатом победы сталинского большинства в коммунистической партии, отбросившего вариант постепенной индустриальной модернизации страны, предлагаемый оппозицией, и взявшего курс на ее форсированное проведение административно-командными методами за счет безжалостной эксплуатации деревни47. Созданная в годы нэпа разветвленная многообразная сеть кооперативов была окончательно ликвидирована или огосударствлена, развернулось безудержное форсирование коллективизации на основе насилия и массовых репрессий48.

    Главной целью сплошной коллективизации стало стремление сталинского режима в самые сжатые сроки решить зерновую проблему. С помощью насильственного насаждения колхозов в основных зерновых районах страны сталинское руководство рассчитывало резко повысить товарность зерновых культур с целью расширения их экспорта. Так, первый пятилетний план предусматривал рост производства зерна с 731 млн ц в 1927-1928 годах до 1058 млн ц в 1932-1933 гг., то есть от 36 до 45 % среднегодового роста49. Колхозная деревня рассматривалась главным источником накопления средств для осуществления форсированной индустриализации. И если колхозы и кооперативы 1920-х гг., при всех их недостатках, объединявшие в основном энтузиастов общественного хозяйствования, не несли крестьянам никаких бед, то сталинские колхозы, создаваемые методами принуждения, ввергли деревню и всю страну в тяжелейшие испытания с самым трагическим исходом.

    Антикрестьянский характер начавшейся «революции сверху» сразу же стал очевиден для подавляющей массы крестьянства. Поэтому первая половина 1930 г. ознаменовалась повсеместными антиколхозными выступлениями в районах сплошной коллективизации. В закрытом письме ЦК ВКП(б) от 2 апреля 1930 г. «О задачах колхозного движения в связи с борьбой с искривлениями партийной линии» ситуация оценивалась следующим образом: «Поступившие в феврале месяце в Центральный Комитет сведения о массовых выступлениях крестьян в ЦЧО, на Украине, в Казахстане, Сибири, Московской области вскрыли положение, которое нельзя назвать иначе, как угрожающим. Если бы не были тогда немедленно приняты меры против искривлений партлинии, мы имели бы теперь широкую волну повстанческих крестьянских выступлений, добрая половина наших "низовых" работников была бы перебита крестьянами, был бы сорван сев, было бы подорвано колхозное строительство и было бы поставлено под угрозу наше внутреннее и внешнее положение»50. По сути, речь шла уже не об угрозе, а о начале крестьянской войны против насильственной коллективизации, коммунистической партии и Советской власти.

    Сталинскому режиму пришлось временно отступить. Грубейшие «ошибки и искривления», допущенные якобы только местными работниками и вопреки «правильной линии» партии, были тотчас же признаны, и приняты меры по их исправлению. Их первый результат — массовые выходы крестьян из ненавистных колхозов, резкое снижение уровня коллективизации к концу лета 1930 г. почти на 2/3 (по СССР - до 21,4 %, по РСФСР - до 19,9 %)51.

    Затем наступило кратковременное «затишье», своеобразная стабилизация, когда «низы» добровольно не хотели возвращаться в колхозы, а тем более создавать новые, а временно растерявшиеся «верхи» на местах не решались начинать новое наступление на крестьян. Однако уже в сентябре 1930 года ЦК ВКП(б) в закрытом письме «О коллективизации», направленном местным партийным органам, резко осудил пассивное отношение к «новому приливу» в колхозы и потребовал «добиться нового мощного подъема колхозного движения». Подкреплением этой директивы было утверждение Декабрьским (1930 г.) пленумом ЦК и ЦКК ВКП(б), а затем третьей сессией ЦИК СССР (январь 1931 г.) жестких заданий («контрольных цифр») по коллективизации на 1931 г. для всех регионов страны. Речь шла о «полной возможности» коллективизировать в течение года «не менее половины» всех крестьянских хозяйств страны, а по главным зерновым районам — не менее 80 %,

    что означало для них «завершение в основном сплошной коллективизации и ликвидации кулачества как класса»52.

    Установление таких сроков для крестьянских хозяйств в огромной стране, а тем более придание им силы закона само по себе означало грубое попрание таких элементарных принципов кооперирования, как постепенность этого процесса, строгая добровольность вступления в кооперативы и т. д. Более того, местным партийным организациям не только не возбранялось, а настоятельно рекомендовалось «перевыполнять задания по коллективизации». Таким образом, курс на ее всемерное форсирование был продолжен, началось новое наступление на крестьянство.

    Уже первый год коллективизации ясно показал те цели, ради которых она осуществлялась. В 1930 г. государственные заготовки зерна, по сравнению с 1928 г., выросли в два раза. Из деревень в счет хлебозаготовок было вывезено рекордное за все годы Советской власти количество зерна (221,4 млн ц)53. В основных зерновых районах заготовки составили в среднем 35-40 %. В 1928 г. они колебались в пределах 20-25 %, а в целом по стране равнялись 28,7 % собранного урожая54. Так, например, в 1930 г. в Северо-Кавказском крае валовой сбор зерна вырос до 60,1 млн ц, по сравнению с 49,3 млн ц в 1928 г. В то же время в счет хлебозаготовок было изъято 22,9 млн ц, по сравнению с 10,7 млн ц в 1928 году, то есть на 107 % больше. Причем Северный Кавказ выполнил не только первоначальный план, но и дополнительный, сдав в счет хлебозаготовок часть посевного материала, фуражного и продовольственного зерна55. В результате некоторые районы Северо-Кавказского края весной 1931 г. испытывали серьезные продовольственные трудности, и в них пришлось завозить семена для засева колхозных полей56. Таким образом, главной целью насаждения колхозного строя был товарный хлеб.

    Изучение экспортных планов СССР показало, что в хлебозаготовительные кампании 1930 — 1931 гг. в счет экспорта зерновых планировалось направить до половины заготовленного зерна, особенно пшеницы. Причем ситуация усугубилась мировым экономическим кризисом, который привел к падению цен на зерно и потребовал увеличения его экспорта. На это прямо указал в своем выступлении на Октябрьском 1931 г. пленуме ЦК ВКП(б) нарком снабжения СССР А. И. Микоян: «Конечно, зерновую проблему мы разрешили. Но нам пришлось увеличить против первоначального плана экспорт хлеба в силу потребности в валюте на оборудование для индустрии. Мировой кризис привел к резкому падению цен на

    с/х продукты, в том числе и на наш экспорт»57. Таким образом, очевидна неразрывная связь коллективизации, хлебозаготовок и индустриализации страны.

    Причем высокая товарность колхозного хлеба была обеспечена не за счет преимуществ новой организации сельскохозяйственного производства, а в результате благоприятного стечения обстоятельств. 1930 год оказался чрезвычайно благоприятным для сельского хозяйства в погодном отношении. Такой мягкой весны и лета давно не переживали основные зерновые районы СССР58. Именно погодный фактор стал решающим в получении в 1930 г. повышенного («рекордного») урожая в основных зернопроизводящих районах страны (по официальным данным — 835,4 млн ц, в действительности же — не более 772 млн ц)59.

    Что же касается состояния колхозного производства, то уже в первую колхозную страду, летом 1930 г., в полной мере проявились его очевидные недостатки. Повсеместно наблюдались огромные потери зерна при уборке урожая, составив по СССР, по данным НК РКИ, 177 млн ц (22 % валового сбора). Происходило это вследствие применения в период уборки так называемого конвеерного метода, целью которого было стремление власти вывезти из деревни как можно больше хлеба для государственных нужд, то есть обеспечить выполнение «первой заповеди» колхоза. «Конвейерный метод» применялся с целью «спасения» скошенного хлеба от расхитителей. Для этого зерно запрещалось скирдовать. Его сразу обмолачивали и, минуя колхозные амбары, свозили на заготовительные пункты. Но на практике «конвейер» все время буксовал, а разбросанный по всему полю хлеб портился и гнил в ожидании обмолота. Отсюда и огромные потери.

    Для крестьян такой подход означал одно: главная цель коллективизации — это снабжение государства хлебом вне зависимости от учета интересов его непосредственных производителей. Попытки противодействовать спущенному сверху «конвейеру» заканчивались для них весьма плачевно. «В прошлом году, — говорил на Июньском (1931 г.) пленуме ЦК ВКП(б) председатель Колхозцен-тра Т. А. Юркин, — мы бросились на знаменитый газетный клич "конвеер" без разума и головы, до тех пор, пока не погиб хлеб». «Разум и голова» были тут ни при чем: противников «конвейера», как пояснил далее Юркин, обвинили в правом уклоне60.

    Между тем Сталин исходя из сравнительно неплохого урожая 1930 г., даже не дожидаясь, когда зерно будет убрано в амбары, в докладе на XVI съезде партии заявил об огромных преимуществах

    колхозного строя, благодаря которому успешно разрешается зерновая проблема61. Руководствуясь данной оценкой, директивные органы увеличили государственные планы хлебозаготовок на 1930 и 1931 гг. более чем в два раза по сравнению с 1928 г. Выполнение их означало искусственное завышение товарности колхозов и совхозов, подрывало основы зернового хозяйства страны и материального благосостояния производителей. Мало того, широкое распространение в этот период получили дополнительные («встречные») планы, предъявляемые хлеборобам после выполнения основных. В таких условиях вполне естественным становилось противодействие крестьян хлебозаготовительным органам, утаивание от них части выращенного урожая, его расхищение. Поэтому «рост товарности зернового производства» обеспечивался с помощью принуждения и насилия, применявшихся в отношении колхозов и единоличных хозяйств, не выполнявших планы хлебозаготовок.

    Уже первый год сплошной коллективизации начался в условиях серьезных продовольственных трудностей, обусловленных последствиями самой коллективизации, а также прошедшими в 1928—1929 гг. хлебозаготовками, усугубленных плохим урожаем вследствие засухи в основных зернопроизводящих районах страны. Колхозцентр был завален сообщениями о фактах голода крестьян в Казахстане, Сибири, на Средней и Нижней Волге, в Татарии, Башкирии, на Северном Кавказе, в ряде районов Украины. Например, в Семипалатинском, Актюбинском, Павлодарском округах было учтено 109,8 тыс. голодающих; в восьми районах Балашовского, Аткарского, Сталинградского округов Поволжья не имели хлеба более 147 тыс. крестьянских хозяйств62. В Шахтинском, Черноморском и Ставропольском округах Северо-Кавказского края в города на заработки и в поисках продуктов ушло 10-17 % населения. Из-за отказа колхозников работать до выдачи продовольствия пришлось распустить ряд колхозов63.

    В телеграммах и записках на имя зампредседателя ОГПУ Г. Г. Ягоды также сообщалось о голоде крестьян в Сибири, Казахстане, Поволжье, на Северном Кавказе, Украине. Крестьяне даже просили забрать у них весь хлеб и посадить на такой же паек, как в городе; требовали: «верните кулаков, они нас накормят»64. Так, например, о продзатруднениях в Сталинградском округе Нижне-Волжского края указывалось в докладной записке полномочного представителя ОГПУ по НВК Каширина и начальника информа

    ционного отдела (ИНФО) ПП ОГПУ Илистанова от 28 января

    1930 г.65 Об этом же шла речь в датированной 3 апреля 1930 г.

    спецсводке № 27 ИНФО ПП ОГПУ по Средне-Волжскому краю66.

    Положение еще больше ухудшилось к началу мая 1930 г. В это время, по сообщениям информаторов ОГПУ, в ряде районов Пугачевского, Камышинского, Вольского округов Нижне-Волжского края, в Республике немцев Поволжья (АССР НП), а также в Мордовской области и Оренбургском округе Средне-Волжского края на почве голода были «отмечены случаи опухания детей и взрослых». Более того, в Пензенском округе СВК наблюдались «отдельные случаи голодной смерти детей»67.

    Не лучше складывалась ситуация в Северо-Кавказском крае. О •«продовольственных и кормовых затруднениях» в крае также сообщалось в многочисленных сводках ОГПУ68. В этом плане показательной является справка ИНФО ОГПУ о продовольственных затруднениях на Северном Кавказе и в других регионах страны от 18 июня 1930 г. В ней говорилось, что на Северном Кавказе продовольственные затруднения «приобретают все большее распространение, особенно в неурожайных районах Ставрополья, Сальского и Кубанского округов», где на «почве питания суррогатами» зарегистрированы многочисленные случаи опухания от голода и отдельные случаи голодной смерти»69.

    Продовольственные трудности стали одним из важнейших факторов крестьянского сопротивления коллективизации в начале 1930 г., заставившего власть пойти на временные уступки70.

    Так же голодно, несмотря на, казалось, достаточные запасы хлеба в стране вследствие хорошего урожая 1930 г., начинался 1931 год. Из многих районов шли тревожные сигналы о серьезных продовольственных трудностях сельского населения. Так, в начале

    1931 г. в секретной телеграмме руководства Средне-Волжского

    края Сталину и В. М. Молотову было сообщено о голоде, насту-

    пившем в ряде районов края. В другой телеграмме, датированной

    февралем 1931 г., направленной Молотову и наркому Наркомата

    снабжения СССР А. И. Микояну, указывалось, что в шести лево-

    бережных районах края и в Ипатьевском районе Мордовской авто-

    номной области «в результате, с одной стороны, большого недоро-

    да, а с другой стороны, проведенных хлебозаготовок» положение

    оказалось «чрезвычайно тяжелым». «Во всех этих районах, — го-

    ворилось в телеграмме, — в половине сел население [...] употребля-

    ет в пищу разные суррогаты. В отдельных районах, особенно в

    Мордовской области (Ипатьевский район), на почве недоедания

    развиваются эпидемии тифа и других болезней, и в настоящее время больницы переполнены больными»71.

    В редакции центральных газет шли многочисленные письма колхозников о тяжелом продовольственном положении, сложившемся в деревне в начале 1931 г. Вот выдержка из одного из них, полученного в марте 1931 г. редакцией газеты «Социалистическое земледелие» из села Алгай Новоузенского района Нижней Волги: «Вы хорошо пишете обо всем. У нас, дескать, в СССР все хорошо, строятся заводы, растет сельское хозяйство, крепнут колхозы и совхозы, но мы просим взглянуть во внутрь всего этого. Мы находимся в колхозе второй год. Был у нас недород, и сейчас толпы оборванных, полуголодных людей весь день толпятся и просят одежды и хлеба. Находясь уже в колхозе, мы добили скотину, много подохло от бескормицы, остальная взята на мясозаготовки. Никто этого почему-то не замечает... Мы видим, как у крестьян бедняков и середняков отнимают последнюю овцу, а потом ее губят. Твердые задания дают беднякам, тащат последнюю телку. Люди дышат огнем, проклинают самого т. Сталина, который создал эту скорбь»72.

    Основными причинами возникших трудностей в других, подобных этому крестьянских письмах назывались хлебозаготовки, массовая гибель скота в колхозах и единоличных хозяйствах из-за «перегибов» в коллективизации. Причем, как следует из приведенного отрывка, нередко ответственность за это возлагалась крестьянами на руководство страны и лично И. В. Сталина.

    1931 год стал годом вовлечения в колхозы основной массы крестьянских хозяйств: в зерновых районах — до 78 %, в целом по СССР — более 50 %73. Главными причинами, толкавшими единоличников в колхозы, обусловивших «новый подъем» колхозного строительства, были непосильные, фактически разорявшие их хозяйства налоги и задания по поставкам сельскохозяйственной продукции, а также страх перед раскулачиванием. Налоги, госпоставки, раскулачивание составляли единую цепь, с помощью которой затаскивали крестьян в колхозы, лишая их какой-либо альтернативы.

    Раскулачивание, или так называемая политика «ликвидации кулачества как класса», стало одним из самых тяжких преступлений сталинского режима, в значительной степени обусловившим трагедию 1933 г. Как известно, призыв к политике «ликвидации кулачества как класса» был провозглашен Сталиным в декабре 1929 г. в речи на конференции аграрников-марксистов, объявившей о «настоящем наступлении на кулачество»74. К этому времени,

    накануне сплошной коллективизации, 21 мая 1929 г. СНК СССР определил признаки кулацких хозяйств, достаточно расплывчатые и неопределенные, которые были несколько уточнены при разработке Закона о едином сельскохозяйственном налоге на 1930 г.75

    Политика ликвидации кулачества, наиболее активно проводившаяся в начале 1930 г., привела к тому, что большинство кулацких хозяйств (если даже исходить из признаков, обозначенных в постановлении ЦК), прекратили свое существование. В таких условиях выявление новых кулацких хозяйств становилось нелегкой задачей для финансовых органов, которым перешла пальма первенства при определении социальной принадлежности крестьянских дворов. Однако термин «раскулачивание» применительно к периоду после февраля 1930 г. неправомерен, поскольку кулака в деревне после массовой чистки начала 1930 г. уже не было не только как класса, но и как социального слоя. В 1931 г. «раскулачивали» и ликвидировали, как правило, зажиточных крестьян и середняков, даже некоторых бедняков, заподозренных в сочувствии кулакам и противодействии властям, получивших ярлык «подкулачников».

    В конце 1930 г. ЦИК и правительство сделали попытку в Законе о едином сельскохозяйственном налоге на 1931 г. по-новому определить признаки кулацких хозяйств. Однако, по свидетельству М. И. Калинина, они не увенчались успехом, так как «старые признаки кулачества почти отпали, новые не появились, чтобы их можно было зафиксировать»76. Поэтому выход из этого тупика был найден такой: постановлением ЦИК и СНК СССР от 23 декабря 1930 г. местным Советам предписывалось самим устанавливать признаки кулацких хозяйств «применительно к местным условиям»77. Типичным в этой связи является постановление Северо-Кавказского крайисполкома от 1 января 1931 г., дополнившего признаки кулацких хозяйств такими, как получение дохода от занятия извозом, содержание постоялого двора и чайного заведения и т. п.78 При таком подходе социальные грани между кулачеством и зажиточными слоями крестьянства размывались, на первый план выступали имущественные различия.

    По указанию правительства, Наркомфин СССР и его органы на местах устанавливали численность и удельный вес крестьянских хозяйств, подлежащих «индивидуальному обложению» (то есть кулацких). Постановлением СНК СССР от 23 декабря 1930 г. было дано указание районам, не завершившим сплошную коллективи

    зацию, выявить не менее 3 % таких хозяйств79. Руководители районов, отстававших в выявлении кулацких хозяйств, обвинялись в проведении «правооппортунистической линии», а нередко и отдавались под суд. На всем протяжении 1931 года финансовые органы продолжали ревностно «выявлять» и «довыявлять» кулацкие хозяйства. По данным весенней переписи колхозов 1931 г., 26,6 % всех колхозов страны исключили «кулацкие хозяйства», в том числе в Нижне-Волжском крае — 68,9 %, в Средне-Волжском крае — 45,3, на Северном Кавказе — 21,5 % колхозов80. Причем с юридической точки зрения это были уже бывшие кулацкие хозяйства.

    Исключенные хозяйства немедленно облагались индивидуальным налогом, а если они не в состоянии были его уплатить, против них применялись репрессивные меры, вплоть до выселения в отдаленные районы страны. В 1931 г. было выявлено и обложено индивидуальным налогом 272,1 тыс. крестьянских хозяйств, в первой половине 1932 г. — 80 тыс.81

    Осенью 1930 г. возобновилось выселение раскулаченных крестьян. Общее руководство и контроль осуществляла созданная в марте 1931 г. Комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) во главе с А. А. Андреевым. В целом по СССР на протяжении 1930 г. было раскулачено и выслано в отдаленные районы страны 115 231 крестьянская семья, в 1931 г. — 265 795, а всего за два года — 381 026 семей. Основная часть спецпереселенцев направлялась в малонаселенные, часто почти не пригодные для жизни районы. К январю 1932 г. в этих районах было расселено около 1,4 млн человек, в том числе на Урале — 540 тыс., в Сибири — 375 тыс., в Казахстане — более 190 тыс., в Северном крае — свыше 130 тыс.82 Среди депортированных оказались и многие крестьянские хозяйства, отнесенные к третьей категории (подлежащие расселению в пределах районов проживания), поскольку в ряде случаев не было возможности выделить им землю вне колхозных полей. Большинство из них работали на лесоповале, в горнодобывающей промышленности, меньшая часть использовалась в сельском хозяйстве. По примерным оценкам, от четверти до трети депортированных крестьян погибли в «кулацкой ссылке»...83

    Политика «ликвидации кулачества как класса» была важнейшим фактором осуществления сплошной коллективизации. Причем осуществлялась она не на основе сплошной коллективизации, как утверждал Сталин, а значительно опережала ее, стимулируя последнюю экономически и психологически. В частности, эконо

    мически раскулачивание «укрепляло» материальную базу колхозов, так как средства производства и имущество раскулаченных семей поступали в колхозный фонд или даже отдельным бедняцко-середняцким хозяйствам. Психологически оно являлось фактором «последнего предупреждения» и устрашения единоличников.

    Политика раскулачивания нанесла колоссальный урон сельскому хозяйству, лишив деревню тысяч самых опытных хлеборобов-тружеников. Как очень верно и образно выразился А. И. Солженицын, искореняли «самых трудолюбивых, распорядливых, смышленых крестьян, тех, кто и несли в себе устойчивость русской нации»84. В общей сложности искоренили около 6 млн человек. Из них более 400 тыс. были высланы в отдаленные районы страны, большинство остальных «самораскулачились» — бросив все имущество, перебрались в город85.

    Нажим на крестьян был столь силен, что задания по коллективизации, установленные Декабрьским пленумом 1930 г. и Январской 1931 г. сессией ЦИК на весь 1931 г., были выполнены уже весной. «В итоге весны 1931 года, — отмечалось в резолюции Июньского пленума ЦК ВКП(б) 1931 года, — коллективное движение одержало решающие победы в большинстве районов и областей по основным отраслям сельского хозяйства СССР»86. «Завершена коллективизация в основных зерновых районах [...], колхозное крестьянство уже превратилось в центральную фигуру земледелия, колхозы стали основными производителями не только в области зерна, но и важнейшего сельскохозяйственного зерна», — оптимистически звучало в данной резолюции87.

    О том, что подобный результат стал следствием административного нажима на крестьян, свидетельствуют многочисленные документы, в том числе факты, приведенные в докладе инструктора ЦИК СССР Н. И. Короткова. Побывав в Сосновском районе ЦЧО в связи с проверкой жалоб крестьян, посланных на имя Калинина, он пришел к следующему выводу: «По своему характеру и глубине ошибки превосходят даже ошибки 1929-1930 гг. [...] Сплошная коллективизация, как правило, проводилась в жизнь независимо от результатов голосования крестьян. В селе Зеленом почти все единоличники при голосовании воздержались, никто не голосовал ни за, ни против коллективизации». Тем не менее президиум собрания объявил: «Раз голосующих против нет, сплошная коллективизация принимается». Если же единоличники упорствовали, применялись «всевозможные репрессии» — под разны

    ми предлогами у них отбирали лошадей, коров, фураж, вплоть до усадебной земли. По мнению инструктора, во всех сельсоветах Со-сновского района не было создано никаких предпосылок для коллективизации. И тем не менее партийные ячейки проводили курс «на 100 % коллективизацию»88. Точно такая же ситуация была зафиксирована национальным бюро Колхозцентра в ряде районов Казахстана, Татарской АССР, автономных областей и республик Поволжья и Северного Кавказа89.

    Наспех созданные колхозы оказались в чрезвычайно сложном положении. В них была слаба организация производства, не отлажен механизм учета и распределения труда. В результате раскулачивания деревня лишилась наиболее умелых, знающих хлеборобное дело крестьян, способных возглавить колхозы. Поставленные сверху взамен этих потенциальных руководителей и специалистов общественного хозяйства так называемые рабо-чие-двадцатипятитясячники умели лишь давать команды и слепо проводить спущенные сверху директивы. Такая ситуация была вполне закономерна, так как городские жители в силу объективных причин не могли научить крестьян лучше, чем они могут сами, сеять и убирать хлеб, работать на земле. Показательно в этом плане свидетельство старожила села Солодушино Николаевского района Волгоградской области В. Н. Литвинова. «Были двадцатипятитысячники, они ничего не разбирали. Спрашивали: "Почему просо сеете, а почему сразу пшено не сеете"», — вспоминал он90. Не только двадцатипятитысячники руководили колхозами, но и выдвиженцы из числа бедноты, партийно-комсомольского актива. Их подбор осуществлялся партийными органами по принципу политической благонадежности и способности кандидатов беспрекословно исполнять распоряжения сверху. Причем способность председателя колхоза обеспечить выполнение директив вышестоящих органов была главным критерием оценки его деятельности. А поскольку главная задача любого новоиспеченного председателя — выполнение колхозом государственных поставок сельхозпродукции, то их положение было незавидным. Их безжалостно снимали с работы в случае невыполнения колхозом плана и на их место назначали других, более решительных. Поэтому в первые годы колхозной жизни текучесть кадров была массовым явлением во всех регионах страны. Так, например, по сообщению инструктора Президиума ВЦИК М. И. Чинчевого, в 1931 г. по Репьевскому сельскому Совету Сердобского района Нижне-Волжского края за год сменилось 24 председателя и 15 председателей сельсовета91.

    В ходе сельскохозяйственных кампаний 1931 г. основная ставка местным руководством была сделана на административное принуждение колхозников. Насильно загнав большинство из них в колхозы, местные руководители нередко вели себя по отношению к ним как самые настоящие помещики-крепостники. Трудно в это поверить, но в 1931 г. в период весенней посевной в советских колхозах пороли крестьян, как в незапамятные времена крепостного права! Такие факты имели место в Колышлейском, Романовском, Турковском, Бековском, Самойловском и других районах Нижне-Волжского края. Порки колхозников организовывали состоявшие из местных активистов так называемые «Союзы для борьбы за дисциплину». Пользуясь безнаказанностью и попустительством со стороны вышестоящего районного руководства, активисты «Союзов» пороли колхозников за опоздание на работу, за огрехи в пахоте, за поломку инвентаря, за плохой уход за лошадьми, за то, что «отбил чужую жену», пришел на работу в валенках, просто «гулял на улице» и т. д. Порка, как указывают документы, обычно происходила следующим образом: «Присужденного силой клали на землю и били ладонью, ложкой, а чаще вожжами, ремнем, прутьями [...], били мужчин и женщин»92. Наряду с порками отдельные сельские активисты куражились над людьми и другими способами. Например, в колхозе села Колычеве Турковского района Нижне-Волжского края женщин-колхозниц принуждали целоваться с дурачком, которого предварительно «заставляли целовать лошадь»93. Конечно, все эти факты были проявлением крайности и местного самодурства, и их организаторы привлекались к ответственности. Но они передают ту атмосферу административного произвола и бесправия, которая царила в колхозной деревне в рассматриваемый период.

    Трагическим по своим последствиям стало еще одно нововведение — принудительное обобществление коров и личного скота колхозников. Источником этого беззакония стало постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 30 июля 1931 г. «О развертывании социалистического животноводства», в котором выдвигалась «центральная задача ближайшего времени в области сельского хозяйства» — добиться в 1931-1932 гг. решительного перелома в развитии животноводства путем создания колхозных ферм и увеличения поголовья скота в совхозах94. Таким образом была разработана и стала проводиться в жизнь авантюристическая программа «большого скачка» в животноводстве, нацеленная на то, чтобы за один-два года на базе общественного хозяйства решить живот

    новодческую проблему. На практике все это вылилось в банальную реквизицию скота с крестьянских подворий. Повсеместно у отказывавшихся обобществлять скот колхозников его отбирали силой: взламывали замки на скотных дворах, загоняли на общий двор коров колхозников, пасшихся вместе с общественными. Когда же колхозники требовали вернуть отобранный скот, им выдавали квитанции о том, что скот обобществлен или сдан заготовителям95. Все эти акции были грубейшим нарушением 4-й статьи примерного Устава сельскохозяйственной артели.

    Ответом на такого рода действия стали массовые выходы крестьян из колхозов с требованием вернуть им скот, инвентарь, часть посевов. Крестьяне уничтожали скот, подрывая тем самым основы не только животноводства, но и продовольственной безопасности. По данным Наркомзема СССР, в колхозной деревне повсеместно происходил «массовый убой молочного скота и разбазаривание рабочих лошадей». Базары и городские рынки были переполнены рогатым скотом и лошадьми. Были зарегистрированы случаи «оставления лошадей на постоялых дворах в уплату за ночлег». Не продав на базаре и не желая просто так отдать скот колхозу, крестьяне нередко бросали его на дороге, в поле, прикрепляя к брошенным лошадям и быкам надписи: «Ничьи, кому нужно — берите»96.

    «Новый подъем» колхозного движения едва дотянул до осени 1931 г. С конца года повсеместно начались массовые выходы из колхозов, а пик их пришелся на начало 1932 г., когда число коллективизированных хозяйств в РСФСР сократилось на 1370,8 тыс., а на Украине — на 41,2 тыс.97

    Важнейшим фактором спада колхозного движения в конце 1931 — начале 1932 гг. наряду с авантюрным обобществлением скота стала хлебозаготовительная кампания, еще более жесткая и циничная, чем все предшествующие. Именно ее результаты в значительной степени предопределили ситуацию 1932 г. и голодомор 1933 г.

    1931 год выдался не совсем благоприятным по погодным условиям. Хотя не такая сильная, как в 1921 г., но все же засуха поразила пять основных районов Северо-Востока страны (Зауралье, Башкирию, Западную Сибирь, Поволжье, Казахстан). Это самым негативным образом сказалось на урожайности и валовых сборах зерновых хлебов. В 1931 г. был получен пониженный урожай зерновых, 690 млн ц (в 1930 году — 772 млн ц)98. Однако государственные заготовки хлеба не только не были сокращены по сравне

    нию с урожайным 1930 г., но даже повышены. В частности, предусматривалось изъятие из деревни 227 млн ц зерна по сравнению с 221,4 млн ц в 1930 г." Например, для пораженных засухой Нижне-Волжского и Средне-Волжского краев план хлебозаготовок составил соответственно 145 млн пудов и 125 млн пудов (в 1930 г. они равнялись 100,8 млн пудов и 88,6 млн пудов)100.

    Таким образом, не считаясь с тяжелым организационно-хозяйственным состоянием колхозов, усугубившимся недородом, сталинское руководство установило рекордные планы хлебозаготовок за все годы Советской власти. Загнав крестьян в колхозы, он рассчитывало теперь выжать из них как можно больше хлеба.

    Хлебозаготовки 1931 г. оказали важнейшее влияние на темпы сплошной коллективизации в основных зерновых районах СССР. Для единоличных хозяйств устанавливались повышенные («твердые») задания по обязательной сдаче государству хлеба. За невыполнение их широко применялось раскулачивание. У единоличников конфисковывали имущество, выселяли за пределы района и края, осуждали по ст. 61 УК РСФСР101. В этих условиях вступление в колхоз было едва ли не единственным способом избежать раскулачивания и репрессий. Причем местные власти не скрывали того, что политика хлебозаготовок и политика коллективизации неразрывно связаны между собой и стимулируют друг друга. Например, в постановлении президиума Нижне-Волжского крайисполкома от 31 июля 1931 г. говорилось: «Хлебозаготовки должны на деле обеспечить дальнейшее закрепление коллективизации, поднять ее на высшую ступень, содействовать полному завершению коллективизации и окончательной ликвидации кулачества как класса»102.

    Начавшаяся уборочная кампания 1931 г. сразу же показала, что спущенные сверху планы были завышены и нереальны для выполнения, наносили огромный ущерб интересам колхозов. Например, в Республике немцев Поволжья, по сообщению ОГПУ АССРНП, планы оказались «выше обмолоченного хлеба»103. Завышенный характер хлебозаготовительных планов особенно очевидным был для руководителей колхозов и различных уполномоченных районного и более высокого звена. Им сразу стало ясно, что в случае выполнения плана их хозяйства останутся без продовольственного и семенного зерна. Поэтому многие из них сразу же стали сигнализировать в вышестоящие органы о нереальности планов, а в ряде случаев и противодействовать их выполнению. Например, в селе Воскресенка Федоровского кантона Республи

    ки немцев Поволжья колхозное правление во главе с председателем Гусевым «активно противодействовали сдаче хлеба». «План селу дан нереальный, хлеба больше сдавать не будем, иначе население помрет с голоду», — заявляли они104.

    В то же время планирование хлебозаготовительных планов осуществлялось на основе данных о размерах посевных площадей, которые направлялись региональной властью в вышестоящие органы планирования. И здесь свою негативную роль сыграла политика «подстегивания» коллективизации, когда местные власти в угоду Центру стремились «отрапортовать об успехах» и нередко, чтобы удержаться на своих постах, шли на прямой обман и приписки. Так, например, в письме писателя В. П. Ставского в редакцию газеты «Известия», датированном 28 марта 1931 г., о посевной кампании на Северном Кавказе приводились следующие факты: «По данным крайфинуправления приписки посевных площадей составили 900 тысяч га. [...] Край «наврал Центру!». [...] эти данные, преувеличенные, легли в основу всех дальнейших расчетов, в частности хлебозаготовительных... На самом деле рост посевов в крае был 7-9 %. Так же было и в других областях, скажем, на ЦЧО или Нижней Волге»105.

    У многих участников хлебозаготовительной кампании 1931 г. возникало сомнение, что такие планы могли быть одобрены центральной властью. Уж больно они были похожи на происки классового врага, решившего развалить молодые колхозы. В этой связи в августе 1931 г. на слете районного актива в г. Балашове Нижне-Волжского края районный уполномоченный по хлебозаготовкам Н. С. Чиркунов в своем выступлении представил цифры, убедительно подтверждающие нереальность плана хлебозаготовок в закрепленных за ним колхозах. Он прямо заявил, что эти планы больше похожи на «грабеж крестьянства», так как после их выполнения колхозы останутся без хлеба, семян и фуража, что приведет к срыву весенней посевной. Такое планирование, по его мнению, могли осуществить только вредители. Чиркунова исключили из партии и сняли с должности заведующего Балашовского педагогического техникума106. Все попытки председателей колхозов и других низовых советских и партийных работников оспаривать перед краевым руководством планы хлебозаготовок заканчивались в лучшем случае строгим предупреждением, в большинстве же — снятием с работы и исключением из партии. На уровне местного районного и сельского руководства все разговоры о нереальности планов были запрещены. А нарушители запрета, как правило,

    объявлялись «оппортунистами» и «проводниками антипартийной кулацкой линии». В официальных заявлениях региональные руководители не ставили под сомнение контрольные цифры хлебозаготовок. Местным советским и партийным органам следовало выполнять их невзирая на погоду.

    В то же время краевые и республиканские власти, решительно пресекая все движения снизу, осознавали сложность ситуации и пытались доказать ее перед ЦК партии и Советским правительством. В частности, руководство Нижне-Волжского и Средне-Волжского краев неоднократно обращалось в ЦК ВКП(б) и СНК СССР с просьбами снизить план хлебозаготовок, мотивируя эти просьбы резко ухудшившимися в процессе уборки климатическими условиями, а также катастрофическим положением с тяглом107. Подобные же просьбы шли и из других регионов. В этом плане типична докладная записка секретаря Средне-Волжского крайкома ВКП(б) М. М. Хатаевича и председателя крайисполкома Брыкова в Наркомснаб и Наркомзем СССР от 26 августа 1931 г. В ней говорилось: «В 23-х из 35 районов Левобережной части нашего края полностью в текущем году погибли от засухи и суховея все посевы овса. <...> Состояние живой тягловой силы в левобережной части нашего края в данный момент крайне тяжелое. Вследствие истощения, вызываемого очень большой загрузкой и крайним недостатком концентрированных кормов, от 15 до 25 % лошадей по Левобережью в данный момент не может быть использовано ни на какой работе. Сильно увеличился падеж лошадей от менингита... являющегося результатом крайнего истощения, вызванного перегрузкой и недостатком питания...»108

    О реакции Сталина на просьбы региональных руководителей о снижении плана хлебозаготовок можно судить по его репликам и выступлениям на проходивших в это время пленумах ЦК партии, директивам местным партийным органам в связи с хлебозаготовками.

    Так, например, 30—31 октября 1931 г. состоялся пленум ЦК ВКП(б), на котором заслушивались сообщения секретарей местных партийных организаций (С. В. Косиора, Б. П. Шеболдаева, И. М. Варейкиса, М. М. Хатаевича, В. В. Птухи и др.) о ходе выполнения плана хлебозаготовок. Просьбы секретарей Средне-Волжского и Нижне-Волжского крайкомов о сокращении хлебозаготовок в связи с недородом (при этом приводились конкретные данные об урожайности) Сталин отверг в резкой форме, поиронизировав над тем, «какими точными в последнее время» стали се

    кретари, приводя данные об урожайности. А присутствующий на пленуме нарком Микоян, непосредственно отвечавший за снабжение населения продуктами питания, подводя итоги заслушанным сообщениям, подчеркнул: «Вопрос не в нормах, сколько останется на еду и пр., главное в том, чтобы сказать колхозам: "в первую очередь выполни государственный план, а потом удовлетворяй свой план"»109.

    Вскоре после Октябрьского пленума первоначальные планы хлебозаготовок были несколько снижены. Но это снижение не было принципиальным, планы по-прежнему оставались чрезвычайно напряженными110. Они должны были выполняться, невзирая ни на какие причины. Виновных в срыве хлебозаготовок ожидали самые суровые меры наказания. Об этом прямо было указано в телеграмме Сталина и Молотова крайкомам и обкомам партии от 5 декабря 1931 г. В ней к колхозам, не выполнившим план хлебозаготовок, предписывалось применять такие репрессивные меры, как досрочное взыскание всех кредитов, прекращение обслуживания МТС, принудительное изъятие имеющегося зерна, включая семенное, «не останавливаясь перед продажей государству всех фондов таких колхозов»111. Таким образом, давление на колхозную деревню шло с самого верха. Сталин и его ближайшее окружение несли личную ответственность за все действия местных властей по реализации решений и их трагические последствия.

    А то, что эти решения обрекали деревню на голод, — было очевидно. И одним из примеров, подтверждающих эту мысль, стало дело бывшего секретаря Челно-Вершинского райкома партии Средне-Волжского края Ткачева. По его указанию в районной газете была опубликована та самая секретная телеграмма Сталина и Молотова от 5 декабря 1931 г. о хлебозаготовках. Этим необычным шагом секретарь райкома решил объяснить районному активу и рядовым колхозникам причины, вынуждавшие руководство района «фактически подчистую выгребать хлеб из деревни». Он не желал, чтобы колхозники посчитали его «вредителем», по вине которого в колхозах берут хлеб «до основания». Он не виноват в этом! Такая директива дана району ЦК ВКП(б) и Советским правительством. Поэтому секретарь райкома снимает с себя ответственность за все последствия, которые возникнут в районе после выполнения плана хлебозаготовок. Решением бюро Средне-Волжского крайкома партии от 16 декабря 1931 г. Ткачева за попытку «перевалить в глазах колхозников Челно-Вершинского района ответ

    ственность за серьезные меры нажима, которые надо было в районе принять в целях усиления хлебозаготовок, на партию в целом и на ее Центральный комитет» сняли с занимаемой должности и исключили из партии112.

    14 января 1932 г. Политбюро ЦК ВКП(б) принимает постановление, которое требует от регионов проведения сверхплановых хлебозаготовок: «Обязать нац. ЦК, крайкомы и обкомы по выполнении установленного для области (края, республики) годового плана хлебозаготовок продолжать заготовки сверх плана... Весь хлеб, заготовленный сверх годового плана, за исключением 40 %-го отчисления, зачислять в централизованные ресурсы»113.

    Подобные директивы центра не оставляли местной власти выбора в применении средств для их выполнения. Поскольку к декабрю 1931 г. в счет хлебозаготовок был вывезен уже весь хлеб, то их продолжение означало изъятие у колхозов хлеба, выданного на трудодни в качестве аванса или оставленного на семена. Подобная акция могла иметь успех лишь при условии широкого применения принудительных и репрессивных мер. Так и случилось. Зимой 1931-1932 гг. повсеместное распространение получили обыски, проводимые сельскими активистами, уполномоченными по хлебозаготовкам в домах колхозников и единоличников. Специально составленные из их числа так называемые штурмовые бригады, нередко с участием «милиционера с винтовкой», «днем и ночью» производили обыски, «не разбираясь, бедняк, середняк или зажиточный» и забирали обнаруженное зерно114. Так, например, по сообщению работника ОГПУ, в селе Н. Буяне Красноярского района Средне-Волжского края «председатель колхоза Тамбовцев и председатель сельсовета арестовали 8 колхозников». В том числе была арестована «беднячка-колхозница» Шерстнева, мать шести детей, у которой в ходе обыска был «отобран последний хлеб». В колхозе Ново-Котласского сельсовета Чаадаевского района того же края председатель колхоза Зотов избил, арестовал на трое суток и оштрафовал на 30 рублей колхозника Казакова за то, что он осмелился просить хлеба «за выработанные трудодни». Хлеба не было, так как он ушел в счет хлебозаготовок115.

    Принудительный характер хлебозаготовок не мог не вызвать негативной реакции со стороны крестьян. Они прекрасно понимали, что эти хлебозаготовки оставят их без хлеба. Показательно в этом плане донесение начальника ОГПУ Республики немцев Поволжья Адамовича в центр о настроениях крестьян Немецкой республики осенью 1931 г. «Голод будет еще хуже, чем в 1921 году.

    У крестьянина нет ничего, хлеб весь сдали, скотину тоже забрали», — шли разговоры в селениях АССРНП116.

    Осознавая последствия, крестьяне пытались противодействовать хлебозаготовкам имеющимися в их распоряжении средствами. В ходе хлебозаготовительной кампании 1931 г. на почве недовольства хлебозаготовками, продовольственным положением и принудительным обобществлением скота во всех регионах страны имели место факты массовых выступлений, так называемых «волынок». Средством защиты своих интересов стало неорганизованное отходничество, убой и продажа скота, отказ единоличников от засева полей под новый урожай. Особенно активными эти выступления стали с осени 1931 г., когда в полной мере проявились негативные последствия хлебозаготовок и коллективизации в целом. Именно с этого времени в деревне резко усиливается недовольство крестьян своим материальным положением117. Например, в селе Воскресенка Федоровского кантона АССРНП 26 сентября 1931 г. женщины-колхозницы попытались помешать вывезти из колхоза хлеб. Около 100 человек сбежались к колхозному амбару, где шла погрузка хлеба на фуры и в категоричной форме заявили: «Мы вывозить хлеб не дадим, вы хотите нас поморить с голоду!» Женщины также потребовали освободить арестованных за невыполнение плана хлебозаготовок председателя колхоза и председателя сельского Совета. Выступление было разогнано с помощью милиции, инициаторы и активные участники подверглись аресту118.

    Массовым явлением в зерновых районах стали факты укрытия зерна единоличниками, их бегство из селений, отказ от выполнения плана засева своих участков зерновыми культурами. Вот л ишь несколько примеров из уже упомянутой докладной записки начальника ОГПУ Республики немцев Поволжья Адамовича о положении в республике осенью 1931 г. Так, в докладной записке сообщалось, что в Золотовском кантоне массовым явлением было «укрывательство хлеба», который крестьяне прятали «в разных местах, чтобы нашли не всё». В селе Лапоть этого кантона, где 40 % населения составляли единоличники, почти все их дома «были заколочены наглухо», сами они, «чтобы не беспокоили разные комиссии», днем находились «в садах, в лесу, в поле», а на ночь заходили в дом «черным ходом» или влезали в окно, ночевали в сараях, спали «в забитом доме и под замком». Ежедневно из селений Золо-товского кантона выезжало «по 100 — 200 хозяйств». В другом кантоне республики, Мариентальском, как сообщалось в записке, настроение населения было «паническое». Единоличники, бедняки,

    середняки прятали хлеб, «боясь, что отберут весь», не хотели больше сеять, отдельные семейства «без ведома сельсовета» оставляли дом, инвентарь и уезжали119.

    Судя по документам, изъятия зерна «под гребенку» зимой 1931-1932 гг. вызывали протест не только у рядовых колхозников и единоличников, но и районных руководителей, озабоченных за положение вверенного им в управление населения. Чтобы не допустить голода, они пытались оставить часть зерна на внутреннее потребление, санкционируя его раздачу колхозникам в счет заработанных ими трудодней. Кроме того, они руководствовались положением об оставлении в районе 40 % зерна из заготовленного сверх плана. Результаты данных действий хорошо видны на примере Нехаевского района Нижне-Волжского края. 3 февраля 1932 г. бюро ВКП(б) и президиума крайисполкома НВК исключило из партии и отдало под суд секретаря Нехаевского райкома Мартынова, председателя райисполкома Родионова и председателя райколхозсоюза Гудко «за обман партии и государства», выразившийся в срыве плана хлебозаготовок из-за «оппортунистической практики» «авансирования колхозников»120.

    План хлебозаготовок 1931 г. силами уполномоченных и местных активистов, организовавших «хлебозаготовительные штурмы», с помощью принуждения и репрессий был выполнен в большинстве регионов СССР. Несмотря на то что в 1931 г. по сравнению с 1930 г. хлебозаготовки уменьшились (например, в Нижне-Волжском крае — на 13,4 %, в Средне-Волжском крае — на 12 %), из деревень было вывезено огромное количество хлеба по отношению к валовым сборам. На Нижней Волге, например, в счет хлебозаготовок отправили половину урожая, на Средней Волге — почти 40 %. В то же время сами валовые сборы зерновых снизились по сравнению с 1930 г., соответственно на 27,8 и на 22,4 %121.

    Это означало, что в заготовки ушел хлеб, предназначенный для продовольственного обеспечения крестьянских семей и на семена. Оставшийся в деревне хлеб не мог обеспечить необходимых минимальных потребностей в нем миллионов крестьян до нового урожая. Например, по официальным отчетам колхозов Нижне-Волжского края, составлявших 65 % общего их числа в крае, в 1931 г. на одно хозяйство было выдано 450 кг хлеба122. Всего в колхозах края в 1931 г., поданным сельскохозяйственного налога, насчитывалось 605 409 хозяйств с населением в 2698,2 тыс. человек. Если рассчитать на все колхозное население Нижней Волги количество хлеба, выданного ему в 1931 г. за работу в колхозах, исходя из отчетных

    данных 65 % колхозов края, то окажется, что на одного человека могло быть выдано не более 101 кг зерна. Это значит, что до следующего урожая каждый член колхозной семьи мог употребить в сутки всего 280 г хлеба. По принятым же нормам хлебного потребления на одного сельского жителя региона в 1920-е гг. приходилось в среднем 210 кг зерна в год, или 575 г в сутки123.

    Следует отметить, что хлеб, оставленный в колхозных деревнях в счет оплаты заработанных колхозниками трудодней, включил в себя количество хлеба, израсходованного на общественное питание во время полевых работ. Это означает, что на руки колхозникам выдали из указанного в колхозных отчетах хлеба еще меньше или вообще не выдали, так как он уже был съеден в ходе уборочной кампании. Кроме того, часть этого заработанного на трудодни хлеба вернулась в государственные закрома в ходе кампании по засыпке семян под урожай 1932 г. Особенно это касается единоличников, которых принудительно заставляли создавать семенные фонды в ущерб продовольственным запасам семьи. В 1931 г. в ходе хлебозаготовительной кампании колхозы и единоличные хозяйства свезли на элеваторы не только товарное, но и значительную часть продовольственного зерна. Попытки местного руководства протестовать против подобной практики и завышенных планов хлебозаготовок оказались безрезультатными из-за жесткой позиции Сталина и его ближайшего окружения. Итогом всего этого стали серьезные продовольственные трудности и местами голод в основных аграрных районах страны зимой 1931-1932 гг.

    О том, что произошло именно так, свидетельствуют многочисленные письма крестьян, адресованные Сталину и другим руководителям государства. Приведем некоторые из них, наиболее типичные.

    Колхозник П. Е. Хромоножкин из села Шумейковка Покровского района Средне-Волжского края писал в ноябре 1931 г. Сталину: «В нашем колхозе около 400 членов с семьями, а хлеба намолотили всего около 90 тыс. пуд. Задание по хлебозаготовкам — 85 тыс. пуд. Правление колхоза поставило в известность исполком, но тот предписал безоговорочно выполнять план. Когда сдали 50 % плана, председатель колхоза, видя, что хлеба остается только для собственного потребления, заявил, что колхоз больше не может сдавать хлеб. Исполком снимает этого председателя. Второй председатель сдавал хлеб до тех пор, пока осталось только семенное зерно, а потом отказался. Назначили третьего, который вывез весь хлеб... Колхозникам стали давать 400 г хлеба в день и больше

    ничего. А ведь у колхозника есть и семья, которая сидит дома без куска хлеба [...] Дорогой тов. Сталин, Вы должны взгреть тех, кто подрывает авторитет и доверие к партии и Советской власти»124.

    Из письма рабочего А. П. Никишина Калинину о положении в колхозе имени рабочих завода Фрунзе Екатериновского сельского Совета Приволжского района Средне-Волжского края: «Под 1931 год была земля вся запахана и весной засеяна, и урожай был ничего, хороший. Пришла уборка хлеба, колхозники урожай сняли благополучно [...], но стали возить государству и вывезли весь хлеб. И в настоящее время колхозники с малыми детьми пропадают с голоду [...]. Народ стал пухнуть с голоду. Колхозники с большим трудом добывают денег, бросают семьи и малых ребят и сами скрываются. И весь мужской пол разъехался, несмотря на то, что в скором будущем наступит весенний посев. Конная сила почти вся пала, на 360 домохозяев осталось 80 лошадей, и те, нынче-завтра, смотрят в могилу. И колхозники, не нынче-завтра, ожидают гибели от голода»125.

    «Тов. Сталин, я прошу Вас посмотреть, как в колхозе живут колхозники, — писал колхозник из Татищевского района Нижне-Волжского края. — У нас в Николаевском колхозе колхозники голодают. Хлеба не дают, а заставляют колхозников работать. Несмотря на голод, колхозники все же идут на работу. На общих собраниях нельзя говорить, если станешь говорить, то скажут, что ты — оппортунист»126.

    В письме председателя Курганского сельского Совета Ртищев-ского района Нижне-Волжского края Калинину сообщалось: «Согласно плану хлебозаготовок, который был дан более всего валового сбора всех культур в колхозе, сейчас из колхоза вывезен весь хлеб и даже не оставлено ни фунта на площадь в 2305 га семян и фуража для лошадей. Хлеба более месяца не выдавали хорошим колхозникам, пенсионерам и семьям красноармейцев, отчего сейчас даже примерные колхозники, у кого много трудодней, сидят с детьми более двух месяцев на одном картофеле. От этого все бросают на произвол судьбы и разбегаются в разные стороны только для того, чтобы спасти от голодной смерти себя и детей»127.

    Вопиющие факты тяжелейшего положения колхозников, с одной стороны, и циничного отношения к ним местных руководителей с другой, были приведены в коллективном письме Калинину 62 членов колхоза имени Блюхера Каменского сельского Совета Самойловского района Нижне-Волжского края: «Колхоз не имеет семенного материала ни одного килограмма [...], на питание не

    имеется ни зерна [...], питание колхозников заключается в следующем: корнеплоды, то есть картофель и свекла. И такое питание не у каждого [...]. Некоторые питаются от голода падалью лошадей и свиней, несмотря на то, от какой боли животное погибло. Несколько раз было предупреждено колхозникам, чтобы падаль не ели, но отвечали: "Все равно нам помирать от голода, а употреблять падаль будем, хотя бы и заразная скотина. Или же нас расстреливайте, нам жизнь не нужна". На каждом заседании просим правление ходатайствовать о питании, хотя бы по 100 граммов на едока в день, у кого имеется большое количество трудодней. Но правление посмеется, а особенно предправления с жандармским криком отвечает: "Спасайся, кто может! Хотя бы померли несколько человек, от этого социализм не пострадает"»128.

    Если Поволжье и другие районы страны поразила засуха, то совсем иная ситуация сложилась в Северо-Кавказском крае. В 1931 г. урожай побил там все рекорды урожайности за годы Советской власти. Он составил приблизительно 69,7 млн ц. Из них государству было сдано 30,6 млн ц, что составило порядка 43 % и втрое превысило показатель 1928 г.129 Но для крестьян радости от такого достижения было мало. В результате выполнения хлебозаготовок оставшегося зерна оказалось недостаточно, чтобы удовлетворить минимальные потребности крестьян в хлебопродуктах, а скот в фураже130. Для Северного Кавказа сложилась необычная ситуация. Впервые на Кубани, получившей приличный урожай, к началу весны колхозники остались без хлеба. «Мы работаем, но понятия не имеем за что», — заявил в связи с этим один из делегатов Третьей краевой конференции колхозников. «Мы работали целый год, и все, что мы получили за наши труды, — одни трудодни», — замечали другие колхозники131. Многочисленные источники засвидетельствовали факты заболеваний колхозников в начале 1932 г. в районах Дона и Кубани на почве недоедания132.

    О начавшемся в 1932 г. голоде на Кубани и в Поволжье шли письма крестьян не только непосредственно «вождям», но и в центральные газеты, в надежде донести до руководства страны трагизм своего положения. Но и эти письма не публиковались и в большинстве своем не рассматривались. Они откладывались в «бюро читки» редакций центральных газет, а затем включались в так называемые «политические сводки неопубликованных писем». Среди них сводки газеты «Известия ЦИК» за февраль — март 1932 г. Приведем некоторые выдержки из них о ситуации в деревне в начале 1932 г:

    Аноним:

    «Положение Немреспублики нужно признать критическим. В Марксистском кантоне, села Золопурт, Гатунг, Шенень, осталось 20 % населения. Крестьяне оставляют постройки и уходят на заработки, чтобы никогда не возвратиться. У колхозников и единоличников все отобрали, мы не сможем засеять поля, не сможем увеличить стада. Москва должна взять на буксир Немреспублику, накормить население и наказать всех вредителей, которые с плодородной Немреспублики сделали пустыню»133.

    Ст. Чамлыкская Северо-Кавказского края, колхозник, красноармеец В.М. Ковальчук:

    «Я пишу не как пасующий перед трудностями, не как враг Советской власти, а как человек, который ее завоевал.

    В Чамлыкском районе есть один колхоз, по величине второй в крае, выполняющий 300 тыс. пуд. хлебозаготовок, но беда в том, что это социалистическое хозяйство тает, как весенний снег, люди из колхоза бегут кто куда. В колхозе забрали весь хлеб и оставили немножко кукурузы, которой и люди питаются. Это и есть результат неизбежного развала колхоза...»134

    Новочеркасский район Северо-Кавказского края. Без подписи.

    «Газета "Известия", ответь на вопрос — правда ли, что есть распоряжение, чтоб колхозники все на производство, а на их место поселить иностранцев? Поэтому будто бы власть забирает весь хлеб и не оставляет на пропитание и на посев, чтобы колхозники сами побросали колхозы и ушли на производство...

    Мы, колхозники, не верим, чтоб высшая власть забрала у нас весь хлеб, даже семенной... Газета "Известия", не отнимай ты у нас веру в то, что колхозы ведут нас не к погибели, а к лучшей жизни, и что если мы голодаем, не виновата власть, а местные заправилы. Газета "Известия", хочь для грудных бы детей пшеничного хлебушка, хотя бы поесть, а то еще хуже будет»135.

    Наступивший в 1932 г. голод в Поволжье и Северо-Кавказском крае зафиксировали информационные службы ОГПУ.

    Из спецсправки Секретно-политического отдела ОГПУ не ранее апреля 1932 г.:

    «Средне-Волжский край:

    Продзатруднения начали проявляться с января месяца 1932 года, главным образом, по районам Левобережья Средне-Волжского края, причем в марте месяце продзатруднения еще более усилились, увеличились случаи употребления в пищу суррогата (желуди, картофельная кожура, травы, листья и т. д.) и павших живот

    ных. За последнее время зарегистрированы опухания и два случая смерти на почве голода...»136 «Нижне-Волжский край:

    Продзатруднения по Нижне-Волжскому краю начали проявляться с декабря месяца прошлого года. Так, в декабре учтено 45 колхозов по 20 районам, преимущественно северной части края, где 1230 семей испытывали острые продзатруднения. Отмечено было на этой почве 3 случая смертности, одно покушение на самоубийство, случаев опухания — 20, употребление в пищу павших животных и разных суррогатов...»137

    «Северо-Кавказский край:

    Продзатруднениями охвачены 5 районов СКК: Лабинский, Миллеровский, Краснодарский, Тарасовский и Майкопский. На 4 апреля в этих районах зарегистрировано смертей от голода — 6, опуханий — 6 случаев, употребления в пищу падали и суррогатов — 45 случаев, заболеваний — 1100 случаев, покушений на самоубийства — 2 случая, голодающих — 1869 чел.»138

    Таким образом, в результате хлебозаготовок 1931 г. пострадали и районы, пораженные засухой (Поволжье), и районы, где погода была нормальной (Севро-Кавказский край). Хлеб вывезли, не считаясь с положением колхозов и колхозников и невзирая на погоду.

    Куда был вывезен хлеб, несмотря на, казалось бы, очевидные негативные последствия такой акции для сельского населения и колхозов? Конечно, основная его часть направлялась на удовлетворение внутренних потребностей страны (для нужд городского населения, армии и т.д), в 1930/31 г. на эти цели из поступившего в результате хлебозаготовок хлеба ушло — 62,5 %, в 1931/32 г. соответственно 71,4 %. В то же время, несмотря на то, что в 1931 г. валовой сбор зерновых хлебов оказался на 77,2 млн ц ниже, чем в 1930 г., на экспорт было отправлено 47,9 млн ц (21 % всего поступившего хлеба), лишь на 10,6 млн ц меньше, чем в урожайном 1930 г. (в этом году экспорт составил 58,4 млн ц)139. Именно этого хлеба и не хватило, чтобы не допустить продовольственных трудностей и голода в деревне в начале 1932 г. С колхозников и единоличников государство сняло «сверхналог» в форме экспорта зерна, а полученная в связи с этим валюта использовалась на закупки промышленного оборудования, осуществлявшейся на основе договоров с западными фирмами. «Голодный экспорт» снова вернулся в Советскую Россию. Новым режимом в новых исторических условиях начала реализовываться известная формула царского министра Вышне-градского: «Не доедим, но вывезем». Крестьянская Россия стала

    заложником форсированных планов индустриализации новых реформаторов, и в 1932 г. в полной мере испытала на себе последствия их антикрестьянской политики.

    Таким образом, в 1930-1931 гг. складывались предпосылки общекрестьянской трагедии — голодного мора 1933 г. В чем же они состояли? Прежде всего в 1930-1931 гг. казаки и крестьяне получили горький опыт реальной, а не декларируемой сталинской пропагандой жизни в колхозах. Главный урок первых двух колхозных лет состоял в том, что государство рассматривало колхозы лишь как источник для выкачивания средств на нужды индустриализации, не считаясь при этом с интересами крестьянства. Сами колхозы оказались экономически слабыми, созданными методами принуждения, ценой раскулачивания самых трудолюбивых крестьян и превращения остальных в крепостных государства. Неоспоримым свидетельством этого стала хлебозаготовительная кампания 1931 г., когда в условиях недорода был вывезен из деревни необходимый хлеб. В 1931 г. за работу в колхозах подавляющее большинство колхозников ничего не получило. Ситуация усугубилась бездумным обобществлением личного скота, еще больше ухудшившим положение крестьян. Эти факты оказали несомненное воздействие на психологическое состояние деревни. Поскольку в колхозах не платили за труд, и они на практике становились, как об этом точно стали говорить в деревнях, «вторым крепостным правом большевиков» — формулировка дана по буквам названия коммунистической партии — ВКП(б), добросовестный труд для большинства колхозников становился бессмысленным. В условиях бесхлебия зимы 1931-1932 гг. неизбежным становилась массовая гибель скота от бескормицы и некачественного ухода за ним в колхозах. К этому следует добавить реальный голод, наступивший уже в основных зерновых районах страны. Все эти факторы не могли не отразиться на ситуации 1932 г. в колхозной деревне.

    Глава 3

    1932 ГОД: ХЛЕБОЗАГОТОВИТЕЛЬНЫЙ БЕСПРЕДЕЛ

    § 1. Урожай 1932 года. Вырастили, но не убрали

    В 1932 г. в полной мере проявились негативные последствия насильственной коллективизации и хлебозаготовок. Прежде всего они сказались на состоянии колхозного производства и настроениях крестьян. Как уже говорилось, первый колхозный урожай

    1930 г. в силу благоприятных погодных условий оказался богатым.

    Это утвердило Сталина в мысли, что зерновая проблема в стране

    может быть решена в ближайшей перспективе. И самое главное,

    обильный урожай 1930 г. уверил вождя в преимуществах так на-

    зываемого социалистического земледелия над мелким крестьян-

    ским хозяйством. Поэтому в 1930-1931 гг. в несколько раз был уве-

    личен экспорт зерновых культур, а в 1931-1932 гг. даны колхозам и

    другим секторам аграрной экономики огромные планы обязатель-

    ных зернопоставок. Но в 1932 г. произошел существенный спад

    урожайности зерновых хлебов, и режим столкнулся с серьезней-

    шими трудностями в период хлебозаготовительной кампании.

    В конечном итоге логика развернувшихся событий привела к тра-

    гедии 1933 г. Тому, как это было, и посвящается настоящая глава.

    * » *

    В феврале-мае 1932 г. на проведение посевной кампании Центром были выделены семенные и продовольственные ссуды1. Официальным поводом для данной акции была названа засуха

    1931 г., резко понизившая урожайность зерновых хлебов.

    Первые решения об оказании помощи недородным районам

    СССР были приняты Политбюро ЦК ВКП(б) 3-8 февраля 1932 г. Беспроцентная семенная ссуда предоставлялась колхозам районов, подвергшихся засухе, на условиях возврата осенью натурой и составляла 27 млн 250 тыс. пудов. Из них Нижняя Волга получала

    2 млн пудов, Средняя Волга — 5,8 млн пудов. Кроме того, колхозам районов, «пострадавших от засухи», отпускалась «продовольственная помощь» в размере 6 млн пудов ржи (в порядке ссуды с возвратом осенью натурой), в том числе: Средней Волге — 1500 тыс., Нижней Волге — 300 тыс. Особое внимание было уделено зерновым и семенным совхозам. Им для посева выделялось 6 млн 750 тыс. пудов зерна, в том числе Нижней Волге 500 тыс. пудов пшеницы, Средней Волге — 600 тыс. пудов пшеницы и 100 тыс. пудов овса. Отпуск производился в порядке беспроцентной ссуды с возвратом осенью натурой2.

    7 марта 1932 г. вышло очередное постановление Политбюро «О семенной ссуде», которое основывалось на осознании властью факта более серьезных последствий недорода 1931 г., чем представлялось ранее. Оно предусматривало выдачу колхозам недородных районов дополнительной семссуды в количестве 13 850 тыс. пуд., в том числе для НВК — 2350 тыс. пуд, для СВК — 2300 тыс. пуд. При этом оговаривалось, что помощь дается при условии «обязательного выполнения посевного плана Наркомзема»3.

    Зерно для организации посевной изыскивалось не только из государственных резервов, но за счет его внутреннего перераспределения. В частности, для Нижней Волги его следовало получить с Дона. Об этом прямо указывалось в шифрограмме секретаря Нижневолжского крайкома В. В. Птухи из Москвы в Саратов 7 марта 1932 г.: «Необходимо немедленно мобилизовать машины тракторцентра и организовать вывоз пшеницы с Дона, командировав специальных уполномоченных»4. Подобная мера не способствовала улучшению положения в донских районах, поскольку они лишались 2 млн 350 тыс. пудов хлеба, который мог бы уйти на продовольственные нужды населения.

    Выделение продовольственных и семенных ссуд происходило под личным контролем И.В. Сталина и его ближайшего окружения. Так, например, 29 мая 1932 г., ознакомившись с шифротеле-граммой секретаря Нижне-Волжского края В. В. Птухи с просьбой об отпуске дополнительной продовольственной и семенной ссуды колхозам края, Сталин вынес резолюцию: «Нужно дать»5.

    Документы свидетельствуют об осознании сталинским руководством сложной ситуации, сложившейся в сельском хозяйстве СССР в начале 1932 г. По-другому нельзя объяснить постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 8 января 1932 г. «О закупке семян заграницей» (в США, Европе и Северной Африке) на сумму 550 тыс. руб., а также пункт постановления ПБ от 7 марта 1932 г. о

    прекращении отгрузки «на экспорт продовольственных культур (85 тыс. т)»6.

    Выделенные ссуды не покрывали потребностей весенней посевной. Например, в Нижне-Волжском крае дефицит семян оставался в пределах 75 %, в Средне-Волжском крае — 79 %. Оставшуюся часть зерна изыскивали на местах7.

    > Продовольственные ссуды также были минимальными с точки зрения потребностей деревни. Например, в Поволжье в 1932 г. трудоспособное население, работавшее в колхозах, составляло приблизительно 2 444 ООО человек8. Весенняя посевная в среднем продолжалась месяц и чуть больше. На указанное число колхозников из выданной продовольственной ссуды должно было идти ежесуточно примерно 300 граммов зерна на человека. Полученные зерновые ссуды в самой незначительной степени улучшили положение крестьян. И это улучшение они ощутили лишь в апреле, с началом посевной, когда государственное зерно стали выдавать выходившим на работу в поле колхозникам. На неработающих колхозников и единоличников данные ссуды не распространялись.

    Таким образом, до начала посевной 1932 г. никакой продовольственной помощи колхозам Поволжья, Дона и Кубани Советским правительством оказано не было. Напротив, как уже говорилось, в селениях активно проводилась кампания по засыпке семян под урожай 1932 г. В соответствии с постановлением СНК СССР от 7 февраля 1932 г. основная часть семян, предназначенных на посевную, должна была быть собрана в колхозах. И местное руководство приняло все меры к выполнению данного решения правительства. К этому времени часть семян уже была заготовлена из урожая 1931 г. Однако значительное количество зерна, необходимого для семян, ушло в счет государственной хлебосдачи. Поэтому получить оставшуюся его часть, запланированную на посев, было возможно только за счет изъятия зерна у колхозников и единоличников.

    Колхозникам было объявлено, что Советское правительство решило оказать им «помощь», но для этого оно ожидает и встречных шагов от них. Например, в постановлении бюро Нижне-Волжского крайкома ВКП(б) от 22 февраля 1932 г. указывалось, что в «ответ на решение ЦК и СНК о семенной помощи», колхозники должны организовать «встречную волну по засыпке семян»9. Поскольку продовольственное положение большинства из них было тяжелым, то взять хлеб у крестьян можно было только с помощью административного давления и прямого насилия. Боль

    шинство местных партийных органов вынуждено было пойти именно по этому пути. Так, например, Мало-Сердобинским райкомом партии Нижне-Волжского края была дана установка на «изъятие в семфонды хлеба сверх полутора пудов на едока»10. На деле во многих колхозах активисты производили конфискации всего найденного у крестьян продовольственного зерна. Местные власти принимали решения о возвращении так называемого переполученного хлеба на трудодни за 1931 г. «лодырями и рвачами», что позволяло подвести под это понятие широкую массу колхозников11. Его «возвращали» как от «лодырей», так и от колхозников-ударников.

    Кампания по засыпке семян под урожай 1932 г. значительно ухудшила положение сельского населения, так как в ходе ее проведения было изъято значительное количество зерна, предназначенного на пропитание крестьянских семей и прокорм скота. Весной 1932 г. на поля вышли ослабленные недоеданием колхозники. Продовольственная ссуда, выдаваемая колхозам за выполнение плана посевных работ, не могла досыта накормить работавших в поле. Это не могло не отразиться на качестве полевых работ.

    Вступая в третью колхозную весну, краевое руководство на основании распоряжений ЦК ВКП(б), Советского правительства, государственных органов управления сельским хозяйством принимало решения, направленные на организацию успешного проведения посевной кампании. Основной упор в колхозах предполагалось сделать на создание производственных бригад с постоянным числом колхозников, с закреплением за ними рабочего скота, сельхозинвентаря, производственного участка12. Для усиления партийного влияния на производстве предусматривалось создание в колхозных бригадах партийного звена из числа колхозников-коммунистов13. На места давались директивы, чтобы при составлении производственно-финансовых планов колхозов на 1932 г. планировалось за счет сокращения других расходов увеличение натуральной и денежной стоимости трудодня. Колхозные производственные бригады призывались к борьбе за достижение урожая выше среднего по колхозу. За это обещалась добавочная выдача премий натурой и деньгами. Предлагалось вывешивать специальные плакаты на колхозных станах с конкретными указаниями размеров премий. Партийные органы принимали решения о развертывании в деревне социалистического соревнования за успешное проведение полевых работ14. В центральной и местной печати публиковали статьи, в которых напоминалось крестьянам о причинах «временных трудностей» колхозного стро

    ительства. В конечном итоге они сводились к вредительской деятельности «кулака», который открыто или тайно вредил колхозному производству. Однако данные меры не привели к ожидаемому результату. Весенняя и уборочная кампании прошли крайне неудачно. Возник кризис хлебозаготовок, а в 1933 г. наступил ужасный голод.

    Важнейшая проблема истории советской деревни начала 1930-х гг. — вопрос о размерах урожая 1932 г. В какой мере он повлиял на наступление голода? Для этого необходимо проанализировать ход основных сельскохозяйственных работ в 1932 г., влияние на них объективных и субъективных факторов. Важнейшим из них традиционно был природно-климатический фактор. И вопрос о погоде в 1932 г. и размерах выращенного урожая является ключевым для рассматриваемой темы. По этому вопросу, как отмечалось в историографическом обзоре, существуют разные мнения специалистов15. Попытаемся разобраться в нем на основе изученных архивных и других источников.

    Итак, какой же в действительности была погода в 1932 г. в Поволжье, на Дону и Кубани? На этот счет имеются очень важные свидетельства специалистов, непосредственно наблюдавших за погодой и урожаем 1932 г. в зерновых районах СССР. Приведем наиболее важные из них. Комиссия президиума ЦИК по изучению хода советского, экономического и культурного строительства на территории Северного Кавказа в отчетном докладе, написанном в январе 1933 г., затрагивая вопрос об урожае 1932 г., заключила, что окончательные цифры урожайности каждой зерновой культуры (за исключением ржи) показывают, что валовой сбор с гектара был значительно ниже в 1932 г., по сравнению с 1931 г. В докладе названы многочисленные причины пониженной урожайности в 1932 г., кроме погодных условий. Комиссия посчитала, что погодный фактор не заслуживал внимания с точки зрения его включения в итоговый отчет16.

    Другим, на наш взгляд, наиболее объективным наблюдателем урожая зерновых культур 1932 г. в момент их созревания был Эндрю Кэрнс, шотландско-канадский специалист по пшенице, который провел около трех месяцев в СССР — с 10 мая по 22 августа 1932 г., объезжая основные сельскохозяйственные районы, включая Поволжье и Северный Кавказ. Кэрнс считал, что, путешествуя по стране, он сможет получить более объективное представление, нежели если бы он оставался в Москве и полагался на официальные источники17. Кэрнс был высококвалифицированным специалистом в области агрономии, имел большой опыт работы. Поэтому

    он вполне объективно мог оценить урожайность пшеницы в тех районах, где ему удалось побывать. В этом ему помогало и хорошее знание русского языка. Кэрнс мог сравнить ситуацию с 1930 г., поскольку тогда он также наблюдал выращенный урожай18.

    В 1932 г. большую часть созревавших хлебов Кэрнс увидел через окна поезда, в которые он непрерывно смотрел, пока имелась такая возможность во время его путешествия по стране. Кроме того, он совершил автомобильные поездки из нескольких городов в деревни, расположенные неподалеку от образцовых колхозов, которые ему специально показывали. Он активно использовал свои знания русского языка, беседуя с людьми или слушая их разговоры. Нередко он рано поутру уходил без сопровождения советских чиновников, чтобы повращаться среди крестьян и рабочих на городских рынках19. Так вот, в итоговом отчете, написанном в августе 1932 г., Кэрнс акцентировал внимание на многих факторах, но ни один из них не имел отношения к погоде. Более того, он указал на проходившие дожди и не привел никаких сведений о природных катаклизмах типа засух, наводнений и т. д.20

    Оценивая значение погодных условий в 1932 г., следует напомнить, что плохие урожаи необязательно связаны с погодой. Их размеры могут определять и другими факторы, в том числе политические, например прямые военные действия (Греция, 1941), вражеская блокада (Индия, 1943) и т. д. Кэрнс отмечал, что, хотя зерновые хлеба вокруг Киева и Днепропетровска были довольно бедными, цвет пшеницы говорил о том, что она вовремя получила необходимое количество осадков. В Днепропетровске он заметил прекрасную пшеницу там, где земля была хорошо обработана21.

    Известно, что расположенные рядом земли при одинаковых погодных условиях, но разной обработке посевов дают урожаи, резко отличающиеся друг от друга по качеству. Аналогичную ситуацию наблюдал Кэрнс на Кубани в 1932 г.. В пятидесяти километрах от станицы Кавказская располагалась совместная немецко-российская семеноводческая кампания, созданная на условиях концессии в середине 1920-х гг., известная как «Друсаг». Ею управляли немецкие специалисты, которые нанимали на работу местных крестьян и переселенцев, в том числе бывших кулаков, занимавших должности бригадиров. Кэрнс имел возможность сравнить посевы пшеницы «Друсага» и расположенные рядом с кампанией посевы пшеницы соседнего совхоза. Контраст был разителен, поскольку поля располагались по разные стороны дороги. На стороне «Друсага», по словам Кэрнса, было «великолепное поле пшеницы».

    Издали казалось, что оно даст урожай не менее 20 ц с гектара. Совершенно иная картина открывалась по другую сторону. Там простиралось красивое поле чертополоха вперемежку с пшеничными колосьями, способное дать урожай в пределах 1-2 ц22. В Саратове на экспериментальной станции Института зерна урожай пшеницы в 1932 г. в среднем составил 15 ц с гектара, в то время как самое лучшее хозяйство во всем Поволжье дало в этом году урожайность 6 ц с гектара23.

    Однако идеальной погода никогда не была для всех районов Дона, Кубани или Поволжья. Даже в благоприятные годы хотя бы одна какая-то часть регионов страдала от несвоевременных дождей или продолжительной засухи24.

    В 1932 г. на Северном Кавказе были отдельные районы, пострадавшие от одного или действовавших в комплексе нескольких природных бедствий: суровый ноябрьский мороз (Сальск, 1931), летняя засуха в нескольких районах Кубани, 10-20 дней непрерывного дождя в период уборки урожая (Морозовск, Вешенская, Сальск)25. В то же время на снижение урожайности зерновых хлебов в 1932 г. оказали влияние не столько данные климатические факторы, сколько иные, о которых пойдет речь дальше. Например, в упомянутом Вешенском районе, несмотря на дожди, непрерывно шедшие три недели, в 1932 г. было собрано 57 тыс. тонн зерна, почти столько же, сколько в 1931 г.26 На Украине, за исключением жарких сухих ветров на юге центральной части, погода в 1932 г. была в основном благоприятной для урожая зерновых культур27.

    Особое значение для урожая зерновых хлебов имеет погода в Поволжье. До начала 1930-х гг. наступление голода в регионе всегда обусловливалось засухой и недородом. И это неудивительно. Засуха в Поволжье — явление обычное. В естественно-историческом отношении значительная часть Нижней и Средней Волги характеризуется резкой континентальностью климата, малым количеством выпадающих осадков, высокой температурой летом. Большая часть территории Поволжья располагается в центре засушливой области и часто подвержена засухам, резкому снижению, а иногда и полному уничтожению урожая. Засухи и недороды нередко обусловливали наступление массового голода в поволжских деревнях.

    По принятой в климатологии и метеорологии классификации, засухи подразделяются на три вида: очень сильная, сильная и средняя засуха. Сильная и средняя засухи вызывают частичный недород. Засухи в Поволжье 1890-1891,1921 г., приводившие к гибели урожая и массовому голоду, относились к числу очень силь

    ных засух. В 1931—1933 гг. специалистами-метеорологами установлена следующая характеристика погоды в весенне-летний период, определяющий созревание сельскохозяйственных культур. 1931 г. — средняя засуха в районе городов Саратова и Сталинграда, сильная — в районе г. Безенчука. В 1932 г. — засухи нет. По мнению специалистов, этот год можно охарактеризовать, как «благоприятный для урожая всех полевых культур». 1933 г. — очень сильная засуха в районе г. Безенчука, в остальных районах Нижней и Средней Волги погода нормальная28.

    Известными российскими исследователями засух В. Ф. Ко-зельцевой и Д. А. Педью по 40 метеостанциям, расположенным в Европейской части страны, в том числе и в рассматриваемых регионах, был рассчитан индекс засушливости, характеризующий интенсивность атмосферной засушливости за май — август 1900-1979 гг. Было установлено, что в 1931 г. индекс атмосферной засушливости в районе городов Саратова, Оренбурга, Астрахани был значительно слабее, чем в 1921,1924 гг. В 1932 г. индекс атмосферной засушливости не показывал засухи в Поволжье, на Дону и Кубани. На несильную по интенсивности засуху индекс засушливости указал в 1933 г. в районе г. Оренбурга29.

    В бывшем Всесоюзном научно-исследовательском институте сельскохозяйственной метеорологии по методике, разработанной доктором физико-математических наук О. Д. Сиротенко, сотрудницей института В. Н. Павловой с помощью математического моделирования была определена урожайность одной из основных зерновых культур Поволжья — яровой пшеницы за период с 1890 по 1990 г. исходя из агроклиматических условий данных лет30. Гипотетически был определен средний уровень урожайности яровой пшеницы за 100 лет и ее отклонения от этого уровня за каждый из данных 100 лет31.

    Было установлено, что в 1931 г. на территории Нижне-Волжского и Средне-Волжского краев должно было произойти существенное снижение урожайности яровой пшеницы вследствие засухи. В частности, в сельской местности современной Волгоградской области урожайность яровой пшеницы должна была понизиться на 20 % по сравнению со средней урожайностью за период с 1890 по 1990 г., Саратовской области — на 30 %, Самарской — на 50, Оренбургской — на 40, Ульяновской — на 30 %. В 1932 г. ситуация уже складывалась по-другому. Гипотетически урожайность яровой пшеницы должна была равняться средней за 100 лет в сельских районах современных Волгоградской и Ульяновской областей, незначительно снизиться в современных районах Сара

    товской (на 30 %) и Самарской (на 10 %) областей и более серьезно упасть в Оренбургской области (на 40 %). В 1933 г. в Волгоградской области она должна была увеличиться по сравнению со средней урожайностью за 100 лет на 60 %, в Саратовской — на 10 %. В то же время в Самарской и Оренбургской областях урожайность яровой пшеницы в 1933 г. понизилась бы соответственно на 40 %32.

    Для того чтобы представить реальное влияние погоды на урожайность в 1931-1933 гг., мы сравнили ее с 1921 г., во время которого наблюдалась засуха, действительно погубившая урожай (см. таблицу).

    Таблица

    Гипотетическое отклонение урожайности яровой пшеницы в Средне-Волжском и Нижне-Волжском краях в 1931-1933 гг. от ее средней нормы за период с 1890 по 1990 г. (в процентах)

    Из таблицы видно, что урожайность яровой пшеницы в 1931— 1931 гг. в Поволжье и на Южном Урале хотя и должна была снизиться по сравнению со средней за 100 лет (за исключением 1932 г.), особенно в 1931 г. и в 1933 г. в Самарской и Оренбургской областях, но все же это снижение не могло идти ни в какое сравнение с 1921 г., породившем «Царь-голод».

    В ходе социологического обследования деревень Поволжья и Южного Урала старожилам был задан вопрос, касающийся влияния погодных условий на наступление голода. В составленной анкете он звучал следующим образом: «Достаточным ли был урожай зерновых, собранный крестьянами вашего села накануне голода, чтобы обеспечить их семьи хлебом до следующего урожая, или этот урожай полностью или частично погиб вследствие засухи?» Из 617 опрошенных человек уверенно ответить смогли 293 человека. Из них 206 ответили утвердительно и 87 — отрицательно. То есть из числа сумевших дать ответ на указанный вопрос преобладающее большинство свидетелей событий 1932-1933 гг. в Ниж-не-Волжском и Средне-Волжском краях (70,2 %) не признали влияния погодных условий на наступление голода. В то же время почти 30 % заняли иную позицию. Но здесь следует оговориться, что и эти 30 % не отрицали негативных последствий хлебозаготовок для судеб крестьянства и подчеркивали, что хлеб вывезли из деревни, несмотря на засуху33. Таким образом, очевидцы рассматриваемых событий подтвердили данные других источников о характере погодных условий в Поволжье в 1932 г.

    В целом можно заключить, что в 1931—1933 гг. погода в Поволжье была не совсем благоприятной для сельского хозяйства. Однако при сохранении существовавшего уровня агротехники она не могла вызвать в регионе массового недорода, подобного 1890-1891, 1921, 1946 г. Как таковая засуха не могла стать причиной страшного «голодомора 1933 г.», цоскольку в 1932 г. большая часть территории Нижней и Средней Волги вообще не была поражена ею. Еще более благоприятной была погода на Дону и Кубани. О том, что все было именно так, свидетельствует шифротелеграм-ма Л. М. Кагановича И. В. Сталину от 4 июля 1932 г., где приводится текст сообщения заместителя наркома земледелия А. М. Мар-кевича о видах на урожай в СССР по данным на 20 июня 1932 г. Эти виды Маркевич определял как «среднее» состояние. Он считал, что ожидаемый сбор с гектара по Союзу составит 46 пудов против фактической урожайности с гектара прошлого года 41 пуд. В целом, по его мнению, валовой сбор урожая зерновых должен

    быть на 380 млн пудов выше фактического сбора 1931 г. Маркевич привел следующие виды на урожай по отдельным краям и областям: Московская область, Башкирская АССР, Средне-Волжский край, ЦЧО — «выше среднего», по всем прочим краям и областям — «среднее»34.

    Таким образом, причины голода следует искать не в «воле Божьей», а в «руке человеческой». И если быть точнее: в «руководящей и направляющей руке» существовавшего в России политического режима. Впервые в истории России голод не был обусловлен естественными причинами. Данный фактор не играл существенной роли. В 1932 г. в зерновых районах страны не было засухи, аналогичной по своей интенсивности и границам распространения засухам XIX — первой половины XX в., приводившим к повсеместной гибели посевов.

    Почему же тогда в 1932 г. пониженная урожайность зерновых хлебов стала свершившимся фактом? Причины, приведшие к этому, следует искать не в природных явлениях, а в сложившейся в 1932 г. ситуации в колхозной деревне.

    Самым очевидным фактором снижения валового сбора зерновых стало сокращение засеянных площадей в 1932 г. Оценки незасеянной площади в 1932 г. по отношению к 1931 г. колебались от 14 до 25 %. Кэрнса постоянно поражало количество необработанной земли на Украине и Северном Кавказе, «ранее бывшей под урожаем»35.

    Другой причиной пониженного урожая стало то, что поля оказались засеяны меньшим количеством зерна на гектар, чем это предусматривалось нормой36. В Вешенском районе Северо-Кавказского края, как подметил Шолохов, весной 1932 г. колхозники высеяли лишь часть зерна, предназначенного на посев. Остальное зерно было просто разворовано. Этот факт признал на ноябрьском совещании директор Глубокинского совхоза, констатировав, что его работники весной 1932 г. стащили значительную часть посевного зерна. Количество недосеянного зерна на гектар посева в ряде случаев достигало 40 %37.

    Третьим фактором низкого урожая в 1932 г. стала долгая весенняя посевная кампания. В России, в силу ее климатических усло-вияй, весенняя посевная всегда была короткой по срокам, обычно неделю или чуть больше. В 1932 г., согласно отчету комиссии ВЦИК, на Северном Кавказе она растянулась на 30-45 дней. В совхозе «Верблюд» Сальского района, по признанию канадского друга Кэрнса Мак Дауэлла, на проведение посевных работ потре

    бовалось четыре недели вместо обычных двух. На Украине впечатление Кэрнса, что яровая пшеница была посажена с большим запозданием, подтвердила случайно увиденная им на столе председателя отделения колхозцентра таблица с цифрами о темпах весенней посевной. В ней указывалось, что на 15 июня 1932 г. план посевных работ был выполнен лишь на 72,7 %38. Данное обстоятельство имело чрезвычайно негативные последствия для вызревания урожая. Кэрнс, как опытный специалист, узнав о реальном положении дел, с сожалением констатировал, что «пшеница, засеянная позднее конца мая», даже при нормальных погодных условиях «даст очень низкий урожай». Более того, чем позже засеяна пшеница (и яровая, и озимая), тем она более уязвима ранними морозами и августовскими дождями. В «Друсаге», например, где озимая пшеница была посеяна вовремя, ноябрьские морозы не погубили ее39.

    Имеющаяся в источниках оперативная информация позволяет говорить о большом опоздании с началом весеннего сева в 1932 г. во всех зерновых районах СССР. Например, на Украине только 8 млн гектаров было засеяно к 15 мая 1932 г. (для сравнения: 15,9 млн в 1930 г. и 12,3 в 1931 г.). В 1931-1932 гг. ход сева яровых на Украине проходил намного хуже, чем в 1930 г. Если в 1930 г. к 15 мая там было засеяно 85,4 % площадей, то в 1932 г. — всего 48,8 %40. На крайне неудовлетворительные темпы весенних полевых работ, на низкое их качество указывалось в многочисленных решениях бюро крайкомов Нижней и Средней Волги. Во время посевной имели место огрехи, просевы, сознательное уменьшение норм высева, хищение семян, невыходы на работу, безобразное отношение к рабочему скоту и сельхозинвентарю41.

    Четвертой причиной пониженной урожайности в 1932 г., как отметил Кэрнс и вышеупомянутая комиссия ВЦИК, было необычайно высокое засилье сорняков на полях, засеянных хлебами. Этот фактор в решающей степени способствовал уменьшению валового сбора зерна. В 1932 г. сорняки просто съедали урожай. Данный факт признавался многими специалистами, работавшими тогда на селе, и самими крестьянами42. Например, в зоне Ново-Деревенской МТС Старо-Минского района в 1933 г. сумели получить по 12-14 ц зерна с гектара, поскольку четырежды проводили прополку посевов. В то же время с участков, прополотых всего один раз, урожайность оказалась в пределах 5-7 ц с гектара. Начальник политотдела Больше-Орловской МТС Васильев свидетельствовал, что даже старожилы не помнили такого количества

    сорняков на полях, по крайней мере за последние 15 лет. О том значении, которое придавали крестьяне борьбе с сорняками, можно судить по ситуации в 1933 г. в Больше-Орловском колхозе. Даже опухшие от голода колхозники из последних сил выходили на поля, чтобы несколько раз прополоть посевы. Как указывал начальник политотдела МТС Васильев, они не желали «снова остаться без хлеба»43. Такие действия были необходимы, чтобы обеспечить высокую калорийность зерна (сорняки забирают питательные вещества у зерновых злаков), а также не допустить затяжки уборочной из-за засилья сорной травы. Некоторые виды сорняков, вырастая, становились очень высокими и толстыми. В результате при уборке ломались серпы и забивались уборочные механизмы комбайнов. Типичной в этом плане была в 1932 г. ситуация в одном из лучших в СССР совхозов «Гигант», где в период уборочной практически все комбайны остановились, поскольку оказались забиты сорняками44.

    О повсеместной засоренности полей в 1932 г. сорняками и широком распространении различных болезней растений было хорошо известно высшему руководству страны, в том числе Сталину. 26 июля 1932 г. ему было направлено письмо К. Е. Ворошилова следующего содержания: «Дорогой Коба, здравствуй! Я тебе рассказывал о своих впечатлениях от виденного из окна вагона на пшеничных полях Северо-Кавказского края [...] тяжелейшую картину безобразной засоренности хлебов [...]. Северный Кавказ переживает величайшее бедствие: я смею утверждать, что в этом году только по С. К. сорняки сожрали у нас не меньше 120-150 млн пудов, если не все 200! Климатические (метеорологические) условия текущей весны и лета на С.К. были исключительно благоприятны. Мы должны получить превосходный урожай, а получили в лучшем случае средний, если не хуже»45. В многочисленных информационных сводках НКЗ СССР шла речь о появлении на полевых и огородных площадях разного рода вредителей (саранчи, мотылька и т. д.), уничтожавших большие массивы посевов. Например, 20 августа 1932 года Крайколхозсоюзу было сообщено с Нижней Волги, что «развитие спорыньи ржи принимает угрожающие размеры»46. В спецсводках ОГПУ указывалось, что основной причиной гибели хлебов и понижения урожайности было низкое качество сева и слабое внедрение агрокультурных мероприятий. Некоторые колхозы производили посев на явно негодной земле, заросшей сорняками, семена не протравливались, не высевались нормы. Из-за срыва прополочных работ всходы глушились сорняками.

    Другим фактором, повлиявшим на урожайность 1932 г., было повсеместное сокращение поголовья рабочего скота, создавшее серьезнейшие трудности для проведения сезонных сельскохозяйственных работ. Из-за недостатка фуража, обусловленного последствиями хлебозаготовок, зимой 1931/32 г. произошло самое резкое сокращение поголовья рабочего и продуктивного скота с начала коллективизации: пало 6,6 млн. лошадей — четвертая часть из еще оставшегося тяглового скота, остальной скот был крайне истощен. Общее поголовье рабочих лошадей и быков сократилось в СССР с 27,4 млн в 1928 г. до 17,9 млн в 1932 г.47 В Нижне-Волжском и Средне-Волжском краях в 1932 г. наблюдалась аналогичная картина. Произошло самое большое за все годы коллективизации сокращение поголовья скота. Если в 1931 г. по сравнению с 1930 г. на Нижней Волге численность лошадей сократилось на 117,0 тыс., на Средней Волге — на 128,0 тыс., то в 1932 г. по сравнению с 1931 г. этот показатель на Нижней Волге составил 333 тыс. лошадей, на Средней Волге — 300 тыс.48

    Частично это сокращение восполнялось быстрым ростом количества тракторов, совокупная мощность которых увеличилась в СССР с 0,27 млн л.с. в 1928 г. до 2,1 млн в 1932 г. Одна тракторная л.с. эквивалентна более чем одной рабочей лошади. Но даже с учетом этого совокупная тягловая сила в 1932 г. составляла лишь порядка 21-22 млн л.с. в сравнении с 28 млн в 1928 г.

    Поэтому, по данным Наркомзема СССР, в весеннюю посевную кампанию 1932 г., например, в Нижне-Волжском крае нагрузка на одну рабочую лошадь в среднем составила 23 га, в левобережных районах Средне-Волжского края — 18 га (вместо, соответственно, 10 и 7 га до начала коллективизации)49. В частности, в таких районах Нижне-Волжского края, как Сердобский, Ртищевский, Вязовский, Петровский, нагрузка на одну рабочую лошадь колебалась в пределах от 24 до 27 га50. И хотя в 1932 г. на Нижнюю Волгу было завезено 2845 тракторов, а на Среднюю Волгу — 2069, они не могли компенсировать колоссальные потери деревни в рабочих лошадях. Именно в результате этих потерь в 1932 г. произошло снижение качества основных полевых работ в колхозах региона.

    Таким образом, к началу посевной 1932 года стал очевиден тот невосполнимый урон, который понесло животноводство в результате коллективизации. Страна лишилась половины поголовья, потеряв примерно столько же животноводческой продукции. Только в 1958 г. в СССР был превышен уровень 1928 г. по основным видам поголовья скота51.

    Массовая миграция наиболее здоровых и молодых крестьян в города сначала от страха перед раскулачиванием, а затем из колхозов в поисках лучшей доли также существенно ослабила производственный потенциал деревни в 1932 г. Вследствие тяжелого продовольственного положения зимой 1931/32 г. из сельской местности началось бегство в города и на заработки наиболее активной части колхозников и единоличников, прежде всего мужчин трудоспособного возраста. Значительная часть колхозников пыталась выйти из колхозов и вернуться к единоличному хозяйствованию. Пик массовых выходов пришелся на первое полугодие 1932 г., когда число коллективизированных хозяйств в РСФСР сократилось на 1370,8 тыс., на Украине на 41,2 тыс.52

    Ситуация, сложившаяся в начале 1932 г. в нижневолжских и средневолжских деревнях, оказала самое негативное влияние на состояние сельскохозяйственного производства в регионе. Пережив тяжелую зиму, многие крестьянские семьи стали выходить из колхозов. Основной причиной выходов было их нежелание еще один год испытывать судьбу, оставаться в колхозе и голодать. Единоличное хозяйство могло обеспечить им лучшую жизнь. Прежде всего выходили крестьяне, вступившие в колхозы в 1931 г.

    В специальной докладной записке «Об отливах из колхозов за период октября 1931 — февраля 1932 года», подготовленной инструкторами ВЦИК, сообщалось, что в Нижне-Волжском крае в начале 1932 г. «наблюдается бегство из колхозов [...]. В Хвалынском районе самотеком ушло 6000 человек». В данной записке были проанализированы основные причины, вынуждавшие крестьян уходить из деревни. Среди них были названы «перегибы в вопросах обобществления скота (последняя корова)», «обезличка и уравниловка в распределении доходов», «погоня за дутыми цифрами коллективизации». Например, в колхозе Карельско-Полянском Сердобского района Нижне-Волжского края в 1931 г. «распределения доходов в колхозе не было, и кто сколько заработал, никто не знает»53.

    В указанной выше записке сообщалось о причинах массового выхода из колхозов зимой 1931-1932 гг. колхозников Республики немцев Поволжья. В ней говорилось, что в ноябре—декабре 1931 г. из колхозов вышла «часть колхозников, мало выработавшая трудодней и не обеспечившая себя хлебом», остальная часть колхозников в начале следующего года «вышла по причине, что мало получила при распределении доходов»54.

    Местное руководство всячески препятствовало выходам: не отдавало лошадей, сельскохозяйственный инвентарь. Поэтому нередко они проходили, как указывалось в документах Саракташского райкома партии Средне-Волжского края, «с самовольным растаскиванием лошадей, сельхозинвентаря, с побоями и оскорблениями колхозного актива»55. Особенно активными выходы крестьян из колхозов были после постановления ЦК ВКП(б) от 26 марта 1932 г., осудившего такой перегиб коллективизации, как принудительное обобществление скота. С 1 мая по 1 июня 1932 г. из колхозов Нижне-Волжского края вышло 7,4 тыс. крестьянских хозяйств, из колхозов Средне-Волжского края — 14,6 тыс.56 Но все же основная масса колхозников, рассчитывая на государственную помощь, опасаясь репрессий, и по другим причинам вынуждена была оставаться в колхозах. Тем не менее 1932 г. стал годом самого резкого сокращения численности сельского населения в регионе за годы первой пятилетки. В Нижне-Волжском крае она сократилась на 430,6 тыс. чел., в Средне-Волжском крае — на 38,0 тыс. чел., в АССРНП - на 66,0 тыс. чел.57

    Особенно тяжелым в начале 1932 г. было положение сельского населения Республики немцев Поволжья. В 1931 г. АССРНП сдала в счет хлебозаготовок 50,6 % зерна от полученного валового сбора. Оставшись без хлеба, крестьяне республики устремились в соседние районы Поволжья на поиски продовольствия. На начало 1932 г. за пределы АССРНП выехало 60 тыс. чел., составляющих 32 % трудоспособного населения58.

    Таким образом, к началу весенней посевной 1932 г. советская деревня подошла с подорванным животноводством и тяжелым продовольственным положением населения. Поэтому посевная кампания по объективным причинам не могла быть проведена качественно и в срок. Недостаток тягловой силы и нарушения правил агротехники в ходе сельскохозяйственной кампании 1932 г. были предопределены последствиями пагубной для сельскохозяйственного производства аграрной политики сталинского руководства. Так, сокращение тягловой силы привело к серьезным затяжкам всех основных полевых работ, снижению их качества. Упорные усилия власти по расширению посевных площадей зерновых культур для роста их товарности, без введения прогрессивных севооборотов, внесения достаточного количества навоза и удобрений, неизбежно вели к истощению земли, падению урожайности, росту заболеваемости растений. Огромное сокращение тягловой силы при одновременном увеличении посевных площадей

    не могло не иметь своим результатом ухудшение качества вспашки, засева и уборки, а следовательно, снижение урожайности и увеличение потерь.

    Тем не менее, по оценкам источников и свидетельствам очевидцев, в 1932 г. урожай был выращен средний по сравнению с предыдущими годами и вполне достаточный, чтобы не допустить массового голода. Но убрать его своевременно и без потерь не удалось59. Только по данным годовых отчетов колхозов и совхозов потери зерна при уборке в 1932 г. достигали 50 млн т, то есть почти 30 % выращенного урожая60.

    В конечном итоге урожай 1932 г. оказался хуже, чем в 1931 г., хотя официальные цифры свидетельствуют об обратном. В начале 1930-х гг. они основывались на биологических оценках урожайности (69 млн т в 1931 г., 67,1 млн т в 1932 г.)60. При исчислении валовых сборов в основу расчетов бралась биологическая (видовая) урожайность, а не фактически собранное зерно. В этом заключалась «большая политика». Необходимо было показать рост сельскохозяйственного производства и скрыть провалы коллективизации. Так, 9 октября 1932 г. СНК СССР приняло секретное постановление за № 1551, предписавшее ЦУНХУ и Наркомзему СССР «прекратить дискуссию о размерах посевных площадей

    1931 и 1932 годов, публикуя в качестве официальных данных о

    посевных площадях цифры, показанные в посевных сводках

    НКЗема СССР, опубликованных в печати»61. Было запрещено пу-

    бликовать какие-либо данные без разрешения вышестоящего ру-

    ководства.

    Специалисты пришли к выводу, что система биологических урожаев завышала истинный урожай не меньше чем на 20 %. Это значит, что валовой сбор 1932 г. составлял примерно 53-58 млн ц, а не 69,87 млн, как утверждал Сталин на XVII партийном съезде62. В частности, С. Уиткрофт рассчитал, что реальный урожай в

    1932 г., убранный колхозами, совхозами и единоличными хозяй-

    ствами, составил приблизительно 566 млн ц.63 Это значит, что к

    1932 г. вместо 1058 млн ц, запланированных первым пятилетним

    планом накануне сплошной коллективизации, собрали почти в

    2 раза меньше и даже в 1,3 раза меньше, чем до начала коллективи-

    зации (731 млн ц в 1927-1928 г.)64.

    В этой связи становится понятным тот огромный дефицит зерна в стране после окончания уборки и хлебозаготовительной кампании 1932 г. Но возник он не из-за погодных условий, а в силу объективных и субъективных обстоятельств.

    Если к объективным причинам можно отнести последствия двух лет коллективизации, сказавшиеся на уровне агротехники в 1932 г., то субъективными причинами стало, во-первых, крестьянское сопротивление хлебозаготовкам и, во-вторых, сталинская политика хлебозаготовок. В полной мере это проявилось в ходе уборочных работ 1932 г. Фактор крестьянского противодействия хлебозаготовкам наложился на объективные трудности, связанные с недостатком тягла, рабочих рук, последствиями некачественного ухода за посевами, и обусловил получение в ходе уборочных работ пониженного урожая.

    Уборочная страда 1932 г., как и посевная и прополочная кампании, прошла крайне неудовлетворительно с точки зрения соблюдения правил агротехники. Срывы сроков уборки, качество молотильных работ и небрежная перевозка убранного хлеба обусловливали огромные потери урожая65. Если в 1931 г., по данным НК РКИ, при уборке было потеряно более 150 млн ц (около 20 %) валового сбора зерновых, то в 1932 г. потери урожая оказались еще большими66. Например, на Украине они колебались от 100 до 200 млн пудов. По данным годовых отчетов колхозов и совхозов, потери зерна от засухи и при уборке в 1932 г. достигали 50 млн т, то есть почти 30 % выращенного урожая67. В целом по стране не менее половины выращенного урожая осталось в поле68. История поволжской деревни не помнила, чтобы до начала коллективизации во время уборки урожая на полях было потеряно столько хлеба, сколько в 1932 г. На Нижней и Средней Волге при наличии минимально необходимого количества рабочих рук и в целом нормальных погодных условий (без страшных засух и суховеев) во время уборки 1932 г. было потеряно просто огромное количество зерна. На Июньском 1933 г. пленуме Нижне-Волжского крайкома ВКП(б) была названа цифра потерь в 72 млн пудов, то есть 35,6 % всего валового сбора зерновых в крае в 1932 г. Если бы эти потери были сокращены хотя бы наполовину, то в нижневолжской деревне осталось бы достаточно хлеба, чтобы, по принятым нормам потребления хлебных продуктов, накормить до нового урожая 2,5 млн чел. На Средней Волге потери при уборке урожая 1932 г. составили примерно 60 млн пудов, или 21,2 % валового урожая зерновых. Сокращение наполовину данных потерь накормило бы хлебом до нового урожая 2 млн чел.69

    Многочисленные источники рисуют крайне негативную картину хода уборочных работ 1932 г. Так, в информационной сводке НКЗ СССР от 24 июля 1932 г. сообщалось, что на Северном Кавка

    зе «есть колхозы, которые ни одного гектара не скосили, несмотря на все возможности»70. Сводки ОГПУ фиксировали как повсеместное явление разрыв между косьбой и скирдованием, когда убранный хлеб почти повсюду не скирдовался. Вследствие несвоевременного покоса отмечались факты перестаивания созревшего зерна и осыпания его на корню. Кроме того, плохо заскирдованная рожь начинала прорастать. Одновременно наблюдались массовые хищения колхозного урожая. Так, например, по УССР на 5 августа 1932 г. было заскирдовано 13,5 % скошенного хлеба, по Татарии — 11,7, по Западной области — на 10 августа — 23,7 %71.

    Почему так случилось? Как могли земледельцы, испокон веков бережно относящиеся к земле-кормилице, нарушить эту традицию и допустить противоестественную крестьянской природе ситуацию в 1932 г.? Ответ на этот вопрос очевиден. Все нарушения агротехники — результат насильственной коллективизации, политики сталинского руководства, проводимой в деревне в начале 1930-х гг.

    Связь между коллективизацией, пониженной урожайностью зерновых хлебов и голодом 1933 г. самая тесная. Именно в основных районах сплошной коллективизации, являвшихся главными житницами страны, в полной мере сказались ее негативные последствия. Главными из них, с точки зрения сельскохозяйственного производства, были два. Во-первых, это крестьянское неприятие колхозов, их активное сопротивление политике коллективизации и хлебозаготовок. Во-вторых, это разрушение основных производительных сил аграрного сектора экономики: подрыв животноводческой отрасли, массовая гибель рабочего и продуктивного скота, сокращение трудовых резервов села вследствие миграции и раскулачивания. Вторая причина была неразрывно связана с первой, но обе вытекали из сталинской насильственной коллективизации.

    Мы уже говорили об антикрестьянском характере коллективизации. Поэтому хотелось бы обратить внимание лишь на один ее аспект. Почему крестьяне не восприняли саму идею коллективного труда в предложенном сталинским режимом варианте? Ведь его суть состояла в создании крупного механизированного сельского хозяйства, более оптимальной формы производственной организации по сравнению с мелким крестьянским хозяйством. Произошло это не потому, что крестьяне по натуре были косными и невосприимчивыми к техническому прогрессу людьми. Как раз наоборот, они поддерживали в период нэпа курс партии на меха

    низацию и тракторизацию сельского труда, внедрение в крестьянскую среду агрономических знаний72. В принципе они не были и против идеи коллективного труда, но при одном условии — в результате перехода на новые формы организации производства их жизнь должна была измениться в лучшую сторону. Поэтому главной ошибкой инициаторов коллективизации были ее поспешность и принудительный характер проведения. Крестьяне Поволжья, Дона и Кубани сопротивлялись коллективизации прежде всего потому, что жизненные условия в колхозах оказались хуже, чем при единоличном хозяйствовании. Кроме того, им претило превращение в бесправные винтики, слепое подчинение новым хозяевам, требовавшим от них добросовестного труда при нищенской оплате. И лучшим аргументом в пользу их негативного отношения к колхозам была хлебозаготовительная политика Советского государства. Поэтому крестьянское противодействие коллективизации стало важнейшей причиной нарушения традиционных правил агротехники, о которых шла речь выше.

    Самым печальным последствием разочарования крестьян, вступивших в колхозы, было их безразличное и нередко даже враждебное отношение к колхозной собственности, в том числе сельскохозяйственным орудиям и скоту. Буквально за несколько дней после принудительного вступления в колхоз они теряли прежние навыки и превращались в отпетых лодырей. Осенью 1932 г. типичными становились следующие картины колхозного быта: «Большое количество инвентаря и машинного оборудования, с которыми когда-то их владельцы обращались, как с драгоценностями, лежали разбросанными под открытым небом, грязные, ржавеющие, требующие ремонта [...] лошади стояли по колено в грязи, скот в стойлах без корма»73.

    Изменившееся отношение крестьян к выполнению основных сельскохозяйственных работ в 1932 г. — красноречивое свидетельство произошедшей перемены в крестьянской психологии в результате коллективизации. В 1928 г., когда многим казакам Дона и Кубани было запрещено работать на своих полях, пока они не выполнят нормы государственной хлебосдачи зерна, они искренне переживали, что пшеница на полях зарастала сорняками, в то время когда был дорог каждый день. В начале 1930-х гг., когда большинство из них загнали в колхозы, ситуация была принципиально иной. Так, например, в мае 1930 г. студенты Новочеркасской сельскохозяйственной академии, побывавшие на практике в ста

    нице Воронежской, наблюдали, что пока некоторые взрослые работали в своих садах, большинство слонялись без дела. В хорошие солнечные дни, когда сотни гектаров зарастали высокими сорняками, совершенно здоровые люди с удочками в руках тянулись вдоль берегов Кубани74.

    Основная масса колхозников и единоличников, имея крайне негативный опыт 1931 г., когда в результате выполнения хлебозаготовок они остались без хлеба и вынуждены были пережить голодную зиму, не желала и, в силу объективных условий (недостатка тягла прежде всего), не могла добросовестно работать в колхозах и своих хозяйствах. Колхозники предпочитали работе в колхозе любые другие заработки: в личном хозяйстве, совхозах, городе.

    Уже весной 1932 г. по стране прокатились так называемые «волынки» — коллективные отказы от работы в колхозах. В этих условиях, чтобы заинтересовать крестьян в своевременной уборке урожая, в мае 1932 года выходят постановления СНК, ЦИК СССР и ЦК ВКП(б), согласно которым сокращается государственный план хлебозаготовок и после их выполнения (с 15 января) разрешается свободная торговля хлебом и мясом (в случае регулярного выполнения поставок в централизованные фонды). В весенние и летние месяцы 1932 г. следуют постановления о недопустимости ликвидации личных подсобных хозяйств колхозников, о возвращении им ранее реквизированного для общественных ферм скота, о соблюдении законности и прекращении беззаконий в деревне75. Секретарь ЦК КП(б)У М. М. Хатаевич, так же как и другие региональные руководители, рассматривал эти постановления как попытку партии повысить производительность труда колхозников76.

    Однако все эти меры так называемого «неонэпа» не могли дать результата, поскольку они были приняты слишком поздно. В частности, постановление о «свободной торговле», на которое рассчитывало Советское правительство, не сработало, так как на начало мая 1932 г. у колхозников просто не осталось хлеба для его продажи на рынок. Его не хватало для собственного потребления77. Не случайно поэтому даже иностранные наблюдатели понимали, что это постановление вышло слишком поздно, чтобы дать результат. Голодавшими крестьянами владела одна мысль: как пережить зиму и весну. Задавленные многолетним произволом казаки и крестьяне уже не верили власти, и после четырех лет обманутых обещаний изменить ситуацию, то есть восстановить доверие кре

    стьян, могло только «долгосрочное и неуклонное следование этому курсу»78.

    Казаки и крестьяне меньше всего думали о судьбе урожая на колхозных полях. И если они на что-то рассчитывали, так это на сокращение планов обязательной поставки государству производимой ими продукции. Они надеялись, что это позволит им улучшить свое материальное положение. Например, М. А. Шолохов сообщал, что колхозники Вешенского района пребывали в ожидании получения пониженного плана хлебосдачи, обещанного партией79.

    Но эти надежды не оправдались. Поэтому летом 1932 г. с начала уборочной кампании в колхозах получили повсеместное распространение небывалое ранее воровство колхозного зерна с полей, массовый уход из деревень трудоспособного населения на заработки. Продолжались самороспуски колхозов, сопровождавшиеся, как говорилось в сводках ОГПУ, «разбором скота, имущества и с/х инвентаря», «самочинным захватом и разделом в единоличное пользование земли и посевов». Колхозники и единоличники отказывались работать в поле без обеспеченности общественным питанием. В ряде мест вспыхивали массовые волнения, которые власти подавляли вооруженной силой80.

    В 1930 и особенно в 1931 г. непосильными хлебозаготовками и перегибами в коллективизации была подорвана вера многих крестьян в колхозное производство. Большинство из них увидели бесполезность добросовестной работы в колхозах. Весной 1932 г. колхозники выходили на посевную и выполняли объемы полевых работ в зависимости от выдачи общественного питания. Только продовольственная ссуда удерживала большинство из них от бегства из деревни. Именно поэтому в 1932 г. в случае прекращения выдачи общественного питания во время посевной и других сельскохозяйственных работ в нижневолжских и средневолжских колхозах повсеместно наблюдались факты отказа крестьян от работ и ухода из деревень. Особенно характерными они были для районов с наивысшими показателями коллективизированных крестьянских хозяйств, что еще раз доказывает нашу мысль о неразрывной связи пониженной урожайности, хлебозаготовок, голода с насильственной коллективизацией.

    Изучение порайонной динамики коллективизации в Нижне-Волжском и Средне-Волжском краях в 1931-1932 г. показало, что в 1931 г. наибольший процент коллективизации был достигнут в Республике немцев Поволжья, правобережных районах Ниж

    не-Волжского края и левобережных районах Средне-Волжского края. Например, в таких кантонах Республики немцев Поволжья, как Зельманский, Марксштадский, в 1931 г. было коллективизировано более 90 % крестьянских хозяйств. В среднем 80-85 % составил в 1931 г. уровень коллективизации в правобережных районах Нижней и левобережных районах Средней Волги81. Именно в тех районах, где был самый высокий уровень коллективизации крестьянских хозяйств, зимой 1931-1932 гг. произошло наиболее резкое сокращение поголовья скота. В большинстве из них в 1931 г. в колхозах имели место факты принудительного обобществления скота и издевательств над колхозниками в виде порок, арестов и других подобных действий. Вследствие этого в 1932 г. в данных районах намного хуже, чем в остальных районах региона, были проведены все основные сельскохозяйственные работы. В указанных районах были самые низкие темпы посевной, уборочной кампаний, самое низкое качество полевых работ.

    Но коллективизация сама по себе, при всех указанных недостатках, все же не привела бы к такому трагическому результату, если бы не начавшаяся хлебозаготовительная кампания. Она с первых же дней подтвердила самые худшие опасения крестьян. Государству был нужен хлеб любой ценой, и оно так же, как и в 1930— 1931 гг., использовало всю мощь своего репрессивного аппарата, чтобы взять его из деревни, не считаясь с интересами его производителей — колхозников и единоличников. Фактически сталинский режим объявил войну за хлеб со всеми вытекающими последствиями.

    Исходя из вышеизложенного можно заключить, что пониженный урожай 1932 г. определила совокупность объективных и субъективных причин. Их соотношение не было равнозначным на протяжении всего года. Весной 1932 г. доминирующими были объективные факторы — последствия насильственной коллективизации и хлебозаготовок, обусловившие нарушения агротехники в период посевных и прополочных работ. Хотя и субъективный фактор — нежелание крестьян добросовестно работать — тоже проявлялся. Однако во многом он определялся объективными обстоятельствами (продовольственными трудностями, сокращением тягла, рабочих рук и т. д.). С началом же уборочных работ доминирующим стал субъективный фактор — крестьянское сопротивление хлебозаготовкам. Крестьяне не желали добросовестно убирать урожай в страхе перед голодом, который усиливался по

    мере развертывания хлебозаготовительной кампании. Но и здесь объективные причины те же, что и в период посевных и прополочных работ, давали о себе знать. В основе совокупности перечисленных обстоятельств лежала сталинская политика коллективизации, проводившаяся осознанно и решительно. Поэтому главная вина за аграрный кризис 1932 г. лежит на политическом руководстве страны. Именно оно породило кризис и несет основную ответственность за последующие события. Поэтому можно говорить, что пониженный урожай 1932 г. стал результатом действия субъективного фактора — политики форсированной модернизации, осуществляемой сталинским режимом за счет безжалостной эксплуатации деревни. Самым зримым ее проявлением в 1932 г. были принудительные хлебозаготовки и как ответная реакция на них — крестьянское сопротивление.

    § 2. Колхозная -«итальянка»-: сопротивление хлебозаготовкам82

    Сразу же после объявления планов хлебозаготовок сталинское руководство взяло курс на их безоговорочное выполнение, всячески подстегивая в этом местные власти. Главной проблемой, с которой столкнулся Центр, стало несогласие региональных руководителей с размерами спущенных регионам планов. В той или иной форме они пытались донести эту мысль до сознания высшего руководства страны, и при этом речь не шла о каких-то поблажках. Просто на местах были очевидны те издержки коллективизации и предшествующих хлебозаготовок, которые не позволяли надеяться на выполнение явно завышенных хлебозаготовительных планов. Поэтому начало хлебозаготовительной кампании ознаменовалось потоком просьб с мест в ЦК о снижении этих планов. Реакция ЦК была резко отрицательной: ни о каком снижении речь не могла идти, поскольку виды на урожай были вполне оптимистическими, не сравнимыми с засушливым 1931 г.

    Так, например, 24 августа 1932 г. Л. М. Каганович сообщил И. В. Сталину, что Политбюро приняло постановление о хлебозаготовках на Северном Кавказе, в котором решительно отвергались попытки руководства СКК добиться сокращения их плана на 10-15 млн пудов. ЦК предложило крайкому «немедленно принять все необходимые меры к решительному устранению демобилизационных настроений»83.

    Одновременно ЦК выступил с резкой критикой любых действий региональной власти, в ряде случаев пытавшейся часть заготавливаемого хлеба направлять на местные нужды. Ни о каком одновременном выполнении хлебозаготовительного плана и создании различных продовольственных фондов местного значения также не могло быть и речи.

    В этом случае показательна ситуация на Нижней Волге, где краевое руководство в июне 1932 г. дало распоряжение на места произвести «расчеты плана хлебозаготовок и полного возврата семенной, продовольственной ссуды колхозно-крестьянского сектора», «исходя из определившихся видов урожая». Учитывая сложное положение в крае, Нижне-Волжский крайком ВКП(б) принял решение об оставлении в колхозах «ориентировочно 15-18 пудов в среднем на едока», в зависимости от «успешности выполнения плана сева, качества обработки». Кроме того, колхозам, выполнившим план сева, предусматривалось оставление 3-4 % зерна от валового сбора для его реализации на рынке84.

    Данные действия руководства Нижней Волги были резко негативно восприняты в Центре, поскольку Нижне-Волжский край срывал установленный график выполнения плана хлебозаготовок. 1 сентября 1932 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло соответствующее постановление на эту тему — «О неправильных директивах Нижне-Волжского крайкома по вопросам хлебозаготовок». Секретарь крайкома В. В. Птуха должен был «немедленно» прибыть в Москву «для объяснений» комиссии «в составе т.т. Сталина, Постышева и Куйбышева»85.8 сентября 1932 г. Политбюро ЦК еще раз вернулось к этому вопросу и в присутствии В. В. Птухи постановило на своем заседании считать «абсолютно неправильной» и «политически ошибочной директивную телеграмму секретаря Нижне-Волжского крайкома тов. Птухи от 13 июня партийным организациям края». Нижне-Волжскому крайкому было указано, что «первейшей обязанностью партийной организации края является полное выполнение хлебозаготовительного плана». Политбюро приняло к сведению «заявление т. Птухи, что хлебозаготовительный план по краю будет безусловно выполнен». Учитывая важность этого дела и его типичность с точки зрения поведения многих местных руководителей, в постановление Политбюро ЦК от 8 сентября был включен специальный пункт, обязывающий «все краевые (областные) комитеты и ЦК нацкомпартий копии всех своих постановлений и директив, относящихся к хлебозаготовкам, сообщать сразу после принятия в ЦК и Комитет заготовок»86.

    В целях «подстегивания» темпов хлебозаготовок ЦК ВКП(б) пошел на беспрецедентную меру, объявив региональным руководителям о своем решении не оказывать колхозам никакой помощи семенами при проведении озимого и ярового сева87. Об этом было заявлено в постановлении СНК СССР и ЦК ВКП(б), подписанном Сталиным и Молотовым 23 сентября 1932 г.

    Оно гласило: «Ряд местных организаций обращается в СНК и ЦК за семенной ссудой для совхозов и колхозов. Ввиду того что урожай настоящего года является удовлетворительным, а правительством установлен для колхозов уменьшенный план государственных заготовок, который должен быть выполнен полностью, СНК и ЦК постановляют:

    1. Отклонить все предложения о выдаче семенной ссуды.

    2. Предупредить, что в текущем году ни совхозам, ни колхозам семссуда не будет выдаваться ни для озимого, ни для ярового сева.

    3. Возложить на председателей колхозов, директоров МТС и директоров совхозов ответственность за выделение полностью семенных фондов к яровому севу в установленные СНК и ЦК сроки (не позднее 15 января 1933 г.) и за их полную сохранность»88.

    Местные власти, столкнувшись с непоколебимой позицией Центра в отношении спущенных им планов хлебозаготовок, были вынуждены использовать все доступные им средства, чтобы добиться их выполнения. И доминирующим из них стало прямое насилие над крестьянством.

    Само объявление планов хлебозаготовок 1932 г. сразу же вызвало глубокую трещину во взаимоотношениях крестьянства и партии. Секретари райкомов, лично выезжавшие в колхозы, не согласные с предписанными цифрами плана, столкнулись не только с «бешеным» сопротивлением «со стороны кулацко-зажиточной части и единоличного сектора», но также и с «сопротивлением» со стороны «наших колхозов»89. В августе 1932 г. в русских районах Северо-Кавказского края произошло от 40 до 60 «массовых выступлений» «на почве хлебозаготовок»90. Резкие выступления против плана, категорические отказы добровольно выполнять их особенно получилираспространениевБелогнинском,Тихорецком, Петровском, Кропоткинском, Отрадненском и Сальском районах. На многолюдных колхозных собраниях предложения об отказе выполнять план, как правило, сопровождались «бурными аплодисментами». Так, например, в партячейке колхоза имени Ленина Белогнинского сельского совета на закрытом собрании коммуни

    стами, несмотря на настойчивые призывы его организатора, «все четыре раза выносилось решение о нереальности плана и отказе в его выполнении»91. То же самое происходило в Поволжье. Например, в д. Юматовка Мало-Сердобинского района Нижне-Волжского края группа колхозников подошла к правлению колхоза и стала требовать созыва общего собрания по вопросу о выдаче хлеба. Из среды пришедших раздавались выкрики: «Вы вывозите весь хлеб, а нам придется голодать, не надо больше вывозить хлеб» и т. д. Как отмечается в спецсводке ОГПУ, после «разъяснения колхозники разошлись»92.

    В Северо-Кавказском крае особым фактором дестабилизации обстановки стал украинский фактор. Объявление планов хлебозаготовок породило панические настроения в казачьей и крестьянской среде, поскольку они почувствовали реальную угрозу голода, аналогичного наступившему в 1932 г. на Украине. А на Украине он уже приобретал характер общенационального бедствия, о чем становилось известно не только крестьянам Дона и Кубани, но и высшему руководству страны93. На 21 июня 1932 г., по подсчетам ЦК ВКП(б)У, по меньшей мере четыре области Украины отчаянно нуждались в экстренной продовольственной помощи94. Среди них была и Винницкая область. О положении там в июне 1932 г. приводились следующие факты в докладной записке спецкора газеты «За пищевую индустрию» наркому земледелия Яковлеву: «Из районов Винницкой области в исключительно тяжелом положении находятся два района — Уманский и Бабанский. [...]. Села и деревни пусты. Нельзя услышать даже собачьего лая, ибо собаки уничтожены — съедены. [...]. На этой почве [голода] нередки убийства: за два пуда муки зарезали сторожа; чтобы утащить курицу, убили 13-летнего парнишку, за овцу вырезали семью и т. д. Дошло до того, что один колхозник убил своего двухлетнего ребенка, сварил и съел его. [...]. От голода умирали и умирают ежедневно в большом количестве: например, в Городнице ежедневно умирает 12 человек голодной смертью. В Умани за май умерло 400 человек, т.е. столько, сколько за весь прошлый год. Ежедневно на улицах Умани по утрам поднимают трупы умерших от голода, пришедших из деревни крестьян. Опухло от голода свыше трети населения на селе»95. В письме Сталину 20 августа 1932 г. Шеболдаев отметил, что почти повсеместно крестьяне открыто говорят о том, что Северный Кавказ ожидает то, что произошло на Украине (голод)96. Типичными в этом смысле были слова председателя Медведковского сельского совета, обсуждавшего вопрос об утвер

    ждении спущенного сверху плана хлебозаготовок: «Голод такой же, как на Украине, придется пережить и Медведке»97.

    На наш взгляд, данное обстоятельство сыграло очень важную роль в изменении направления политики сталинского руководства в деревне в период хлебозаготовок. В начале 1932 г. Сталин полагал, что главная вина за возникшие на селе трудности лежала на местном руководстве. Именно этот факт заострялся Центральным Комитетом в начале лета 1932 г. В частности, Каганович действия украинских властей, допустивших голодание колхозников, назвал «скандальным позором». В своем письме Сталину 12 июня 1932 г. он указывал, что председатель Всеу-краинского ЦИК Г. И. Петровский и председатель СНК УССР В. Я. Чубарь не поставили перед ЦК ВКП(б) «своевременно и честно все их вопросы»98. Находясь на отдыхе в Сочи, Сталин определил две главные причины голода на Украине. Во-первых, указал он, «главная ошибка нашей хлебозаготовительной работы в истекшем году, особенно на Украине и Урале, состоит в том, что план хлебозаготовок был разверстан по районам и колхозам и проводился не в организованном порядке, а стихийно, по "принципу" уравниловки, проводился механически, без учета положения в каждом отдельном районе, без учета положения в каждом отдельном колхозе». Второй ошибкой, по мнению Сталина, было то, что «ряд первых секретарей (Украина, Урал, отчасти Нижегородский край) увлекся гигантами промышленности и не уделил должного внимания сельскому хозяйству, забыв, что без систематического подъема сельского хозяйства не может быть у нас и подъема промышленности»99. Как видим, Сталин, признавая факт голода на Украине, ни словом не обмолвился о «плохой погоде» как его причине. Кроме того, нехватку зерновых ресурсов он не связывал и с крестьянским поведением. Не случайно поэтому 5 июня 1932 г. Политбюро «решило увеличить план завоза хлеба на Украину сверх ранее утвержденных 6,5 млн пудов на 1,6 млн пудов за счет вывоза из Средней Азии»100.

    Однако 15 июня Сталин уже начинал думать, что Украине «дано больше, чем следует». В письме Кагановичу он заключил: «Дать еще хлеб незачем и неоткуда»101. Его настроение еще больше ухудшилось после получения писем от Петровского и Чубаря, в «антибольшевистской манере» поднявших вопрос о выделении Украине дополнительных зерновых ссуд. Петровский, как писал Каганович Сталину, «с первых же строк начинает сваливать вину на ЦК ВКП(б)»102. Это было нетерпимо с точки зрения сложившейся

    практики. Местные руководители должны были прежде всего самостоятельно решать проблемы, а уж затем апеллировать к центру. В упомянутом письме Кагановичу от 15 июня 1932 г. Сталин заметил по этому поводу: «Чубарь ошибается, если он думает, что самокритика нужна не для мобилизации сил и средств Украины, а для получения "помощи" извне»103. Тем не менее 16 июня 1932 г. Политбюро «рассмотрело заявление В.Я. Чубаря и приняло решение отпустить Украине 2 тыс. т овса на продовольственные нужды из неиспользованной семссуды, 100 тыс. пудов кукурузы на продовольственные нужды из отпущенной на посев для Одесской области, но не использованной по назначению, 70 тыс. пудов хлеба для свекловичных совхозов на продовольственные нужды и 230 тыс. пудов хлеба для колхозов свекловичных районов Украины на продовольственные нужды»104. 18 июня 1932 г. Сталин уже располагал информацией, что «несколько десятков тысяч украинских колхозников все еще разъезжают по всей Европейской части СССР и разлагают [...] колхозы своими жалобами и нытьем»105. С этого времени его подход к голодному бедствию на Украине (а затем и в других регионах) начинает принципиально меняться. От практики предоставления продовольственных ссуд он переходит к политике установления жесткого контроля над сельским населением. 21 июня Сталин и Молотов направляют телеграмму ЦК КП(б)У, в которой предупреждают украинское руководство о необходимости быть готовыми к проведению хлебозаготовительной кампании106.23 июня Политбюро отказывает Косиору в просьбе о дополнительной помощи Украине107. Исключение было сделано лишь для отдельных, «особо пострадавших районов», в которых предполагалось, по словам Сталина, «скостить» колхозам «половину плана, а индивидуалам треть»108. Но в целом сталинский поворот в сторону ужесточения политики в деревне становился необратимым. И он утвердится окончательно по мере усиления крестьянского противодействия хлебозаготовкам, поскольку страх казаков и крестьян перед голодом пересилил все остальные факторы, в том числе деятельность власти по стабилизации положения в основных зерновых районах страны.

    К сожалению, многочисленные слухи о фактах каннибализма и самоубийств на почве голода в украинских селениях дошли быстрее до казачьих станиц Дона и Кубани, чем сведения о весьма скромных усилиях Советского правительства по оказанию помощи голодающим. Даже бывшие красные партизаны во многих районах Северо-Кавказского края были уверены, что голод на Украине

    в 1932 г. был умышленным государственным актом. Поэтому, обсуждая полученные планы хлебозаготовок, они с тревогой говорили: «План очень большой, невозможный для выполнения... Очень жаль, что они хотят и у нас сделать то же самое, что и на Украине»109. Хотя источники информации о настроениях казаков и крестьян были не всегда достоверными, тем не менее они верно подметили, что даже в просоветских селениях сторонники власти (красные партизаны и другие активисты) в 1932 г. допускали, что партия может нарушить свои обещания. У колхозников уже был накоплен достаточный опыт для подобных скептических настроений. В кубанских станицах говорили на этот счет, что «прошедший год научил их», теперь они голодают, несмотря на то, что сдали государству весь хлеб110. Основываясь на опыте 1930 и 1931 гг., руководство колхозов и колхозники уже не верили в обещания власти111. Пример Украины стоял перед их глазами.

    Точно такая же напряженная ситуация сложилась в Поволжье. Несмотря на то что руководству страны было известно, в каком затруднительном положении оказались колхозы Нижней и Средней Волги в 1932 г., тем не менее Нижне-Волжскому и Средне-Волжскому краям были спущены явно завышенные планы хлебозаготовок. Для Нижне-Волжского края план хлебозаготовок 1932 г. был установлен ЦК ВКП(б) и Советским правительством в размере 77 млн пудов зерна, для Средне-Волжского края — 72 млн пудов112. Эти планы лишь в самой незначительной степени отличались от планов хлебозаготовок 1931 г. По сравнению с 1931 г. для Нижне-Волжского края план хлебозаготовок был снижен на 12 % (И млн пудов), для Средне-Волжского края — на 7 % (на 5 млн пудов). Планы хлебозаготовок 1932 г. были завышены прежде всего с точки зрения тогдашнего уровня производства зерновых в большинстве колхозов Нижней и Средней Волги. В конце июля — начале августа 1932 г. краевое партийное руководство Нижней и Средней Волги сообщило на места в районы цифры плана хлебосдачи государству исходя из урожая текущего года113. По мере развертывания уборочной кампании становилось ясно, что для многих районов и колхозов установленные планы хлебозаготовок оказались нереальными для выполнения. Из-за низкой организации труда в колхозах, а также ухудшившихся погодных условий в ряде левобережных районов региона первоначальные виды на урожай не оправдались. В райкомы и крайкомы партии стали поступать с мест массовые просьбы председателей колхозов и сельсоветов о снижении плана хлебозаготовок. На январском

    1933 г. пленуме Нижне-Волжского крайкома ВКП(б) в речи секретаря крайкома партии Птухи было отмечено, что в 1931 г. «секретари райкомов боялись заикаться о плане хлебозаготовок», а в 1932 г. наблюдался «поток, наводнение разговоров о плане»114. На колхозных и партийных собраниях коммунисты и рядовые колхозники активно обсуждали спущенные сверху планы и приходили к выводу об их нереальности. Так, например, председатель Тамалеевского колхоза «Труд» Средне-Волжского края Туров на партийном собрании колхозников-коммунистов заявил: «Выполнить план — это значит оставить колхозников без хлеба»115. Работники ОГПУ сообщали о появлении в ряде районов Средне-Волжского края антиколхозных и антисоветских листовок. В одной из них говорилось: «Товарищи, довольно время проводить нам, мы видим гибель нам и скотине. Предстоит голод и холод. Пусть погибнет звание колхоза. Да здравствует единоличное хозяйство. Нужно покончить с колхозом, приступить к хлебной уборке, хлеб делить на год, излишки — государству»116. В другой листовке, обнаруженной в селе Водопьяново Еланского района Нижне-Волжского края, указывалось: «Товарищи села Водопьяново, перед вами голодная смерть, над вами жестоко расправляется Советская власть. За это отомстит озверелый народ, находящийся под игом Советской власти. Долой Советскую власть и ее палачей»117. Органами ОГПУ было зарегистрировано появление в нижневолжских деревнях во время уборочной кампании многочисленных нищих, «распространяющих слухи о роспуске колхозов, что в Средне-Волжском крае все колхозы распались и выходцам вернули все обобществленное имущество»118.

    Местные члены партии, убедившиеся в нереальности хлебозаготовительных квот, стали настойчиво «организовывать делегации из представителей колхозов с жалобами центру на беззаконные действия районных организаций»119. Такие же делегации создавались простыми колхозниками и единоличниками. Например, в Петровском районе Северо-Кавказского края объединились колхозники и единоличники в стремлении получить «формальное разрешение местной парторганизации для посылки в ЦК [делегации] с жалобой на непосильность плана хлебосдачи»120. Однако, как показывал предшествующий опыт, в партийной практике местных комитетов последовательно проводилась линия на волокиту и задержку подобных петиций, поскольку они противоречили курсу партии на мобилизацию всех ресурсов страны и подрывали их престиж. Хотя, конечно, были и отдельные исключения,

    как, например, с последователями толстовского учения, которым разрешили обратиться с петицией к Калинину об амнистии, но при этом данный факт не получил огласки, и за просителями было установлено негласное наблюдение121. Но в целом в казачьей среде сложилось мнение, что «Москва знает только один ответ — отвергнуть». Поэтому если было наоборот, то весть об этом мгновенно распространялась по всем селениям, как, например, в 1928 г. в Армавирском районе122. В 1932 г. в Морозовском районе колхозное руководство, минуя райком партии, отправляло ходатайства о снижении плана хлебозаготовок прямо в секретариат Сталина, откуда все они были возвращены обратно местному райкому с предписанием «немедленно проверить эти ходатайства»123.

    Сталинское руководство пошло на уменьшение планов хлебозаготовок, но при этом заняло позицию, усугубившую ситуацию. Именно эта позиция в значительной степени обусловила пониженный урожай 1932 г. в Поволжье, на Дону и Кубани. Принятые постановления о некотором снижении запланированных квот были засекречены и не дошли до основной массы земледельцев. Так, например, 18 июня 1932 г. в письме из Сочи Кагановичу и Молотову Сталин указал, что хотя ЦК ВКП(б) и СНК СССР приняли постановление о некотором сокращении плана хлебозаготовок, но до села сниженный план доводить не надо; необходимо использовать разницу между первоначальным планом, который должен выполняться на местах, и сокращенным планом «исключительно для стимулирования посевной кампании»125. Подобная линия должна была нацелить колхозы на выполнение плана любой ценой. И если они не выполнят «официальный план», то реальный, пониженный план будет выполнен. По этому поводу Сталин указал: «Допустить надбавку к плану в 4-5 %, чтобы создать тем самым возможность перекрытия неизбежных ошибок в учете и выполнить самый план во что бы то ни стало»126.

    При этом о дальнейшем понижении планов региональные руководители должны были забыть и неукоснительно выполнять основной план. Секретарь Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) Шеболдаев неоднократно просил Сталина об уменьшении квоты краю на 10-15 млн пудов. Все его просьбы были отклонены127. Так, например, когда в конце октября 1932 г. он попытался добиться в Москве существенного снижения плана хлебозаготовок, Сталин в грубой форме отверг его просьбы, разъяснив, что крайком не дает должного отпора «кулацкому саботажу»128. Вот как об этом Шеболдаев рассказал делегатам Азово-Черноморской парт

    конференции в начале 1934 г. «Тов. Сталин, — отметил он, — отверг все разговоры о семенах и совершенно правильно указал на то, что у нас неблагополучно с политикой в крае и что все наше отставание, все недостатки нашего сельского хозяйства прежде всего происходят из-за того, что мы допустили, что кулачество сумело организовать саботаж»129.

    Почему Сталин занял двусмысленную позицию по вопросу о размерах планов хлебозаготовок? Неужели нельзя было сказать правду земледельцам? Может быть, тогда они не стали бы так активно противодействовать хлебозаготовкам и урожай был бы убран с меньшими потерями? Причина этого, на наш взгляд, коренилась в сталинском отношении к крестьянину, который для него был коварным и хитрым противником, основой мелкобуржуазной стихии, порождающей капитализм130. Точно так же думали и многие коммунисты. Они считали, что колхозники и единоличники только и думают, как им надуть социалистическое государство. Например, Сталин в телеграмме Кагановичу из Сочи 15 августа 1932 г. указал на опасность превращения МТС в «богадельни и средство для систематического обмана государства» со стороны колхозников из-за нерешенности вопроса оплаты их услуг131. Точно такое же недоверие крестьянину-единоличнику было высказано Молотовым в телеграмме Косиору 20 ноября 1932 г.: «Единоличник нас здорово надувает (по всем заготовкам, по подписке на заем, на рынке и т. д.). На колхозы мы нажимаем, единоличник здорово выкручивается»132. Именно поэтому планы обязательных госпоставок сельскохозяйственной продукции составлялись с учетом данного фактора. В ряде случаев ситуация доходила до абсурда. На Украине крестьяне получили план по заготовке яиц, согласно которому его выполнение было возможным, если бы каждая курица откладывала по одному яйцу в день. Вице-консул Италии в Харькове заинтересовался этим вопросом и обратился за разъяснением к компетентным источникам. Ему было откровенно сказано, что на каждую подсчитанную курицу исходя из логики крестьянского поведения приходится как минимум две, укрытые крестьянами от учета133.

    В сложившихся условиях местные власти были вынуждены не только скрывать от колхозов реальные цифры плана, но и повышать уже объявленные для районов, где имелась возможность выкачать больше хлеба. Например, в Вешенском районе план был увеличен на 250 %. Когда Шолохов попытался упрекнуть группу казаков, отдыхающих в разгар уборочной страды, одна из казачек

    в оправдание ответила ему, что уж слишком тяжелый план дан их колхозу134.

    Сталинская стратегия «подстраховки от крестьянской хитрости» дала совершенно иной результат. Об этом не побоялся указать Сталину Хатаевич в письме от 27 декабря 1932 г.: «...план хлебозаготовок в 425 млн пудов (после снижения — 315 млн), который вначале получила Украина, не содействовал созданию должной мобилизованности в борьбе за хлеб. Многие были уверены в его невыполнимости и ничего не делали. Если бы вначале Украина получила 350 млн — скорее бы выполнила»135. В Северо-Кавказском крае и в Поволжье, как только известие о планах хлебозаготовок дошло до селений, казаки и крестьяне начали срочно прятать сохранившиеся у них скудные запасы зерна и приготовились к решительной борьбе с государством за хлеб.

    Когда попытки земледельцев добиться существенного снижения планов хлебозаготовок не увенчались успехом, они избрали другой путь защиты своих интересов — сопротивление вывозу из деревень выращенного их руками хлеба. В этой борьбе с государством за хлеб приняли участие и рядовые колхозники, и сельские активисты, в том числе члены партии. В кубанских станицах говорили: «В этом году мы должны быть уверены, что наши нужды будут удовлетворены», «прошлый год научил нас, что надо делать, чтобы не голодать», «какое зерно останется, то и сдадим государству»136.

    Формы крестьянского противодействия хлебозаготовкам были разнообразными, но суть сводилась к одному — не выпустить из деревни хлеб. Крестьяне выставляли специальную охрану близ хранилищ зерна, чтобы не дать начальству тайно вывезти его из деревни. Один из характерных документов того времени гласил: «Правление колхоза "Искра социализма", боясь говорить о размерах плана колхозникам, намеревалось вывезти три подводы хлеба на элеватор под предлогом его перемола на мельнице. Этот маневр не удался, группа колхозников, узнав действительное назначение хлеба, задержала подводы»137. В Васильевском сельском совете Сальского округа Северо-Кавказского края колхозные активисты «мобилизовали колхозников, которые не допускали даже председателей партийных и советских организаций в колхоз, заявляя, что если кто-нибудь посмеет войти в колхозный амбар, мы с этим элементом рассчитаемся». К 2 ноября 1932 г., даже несмотря на осуждение к трехлетнему тюремному заключению председателя колхоза и его заместителя, колхозом было выполнено только 43 %

    годового плана. В Белогнинском районе прибывшие за зерном автомашины «в течение 5 часов простояли, не имея возможности погрузить хлеб из-за протестов коммунистов». Причем нередко за идущими по району порожняком грузовыми машинами устанавливалось пристальное наблюдение со стороны крестьян. В Петровском районе колхозники с вилами в руках «воспрепятствовали вывозу хлеба на элеватор». Наблюдались случаи, когда казаки нападали на машины с зерном. Например, в Мечетинском районе Северо-Кавказского края «публика» «вскакивала на грузовую машину», едущую под горку, «сваливала мешки» и «убирала их в кусты»138.

    В ряде деревень Нижней и Средней Волги особую активность в противодействии хлебозаготовкам оказали вышедшие из колхозов единоличники. Происходило это потому, что им не были возвращены их прежние земельные участки, уже засеянные и давшие урожай. В условиях начавшейся хлебозаготовительной кампании они в первую очередь оставались без хлеба и были обречены на голод139. Против крестьян, вышедших из колхозов и осмелившихся убирать выращенный их руками хлеб, местные власти направляли вооруженные отряды милиции, решительно подавлявшие эти «контрреволюционные выступления». Так, в спецсводке ОГПУ от 5 августа 1932 г. сообщалось, что «на собрании 130 выходцев села Щербаково Саранского района Средне-Волжского края было принято решение о самовольном разделе и уборке колхозных посевов. На собрании говорилось: Советская власть не даст погибнуть с голоду и оставить неубранный посев, пулеметы и винтовки не пошлет на нас. Если местная власть будет убирать посев другими силами, мы вилами и топорами не дадим сделать этого, все равно умирать с голоду. Под влиянием этой "агитации" 18 июля толпа женщин и мужчин до 150 человек с серпами вышла в поле жать рожь. Высланным отрядом милиции самоуправные действия толпы приостановлены»140.

    Хотя почти все источники по крестьянскому сопротивлению хлебозаготовкам написаны или связаны с партийными работниками, им можно верить. В сложной ситуации крестьянского противодействия хлебозаготовкам, обращаясь в своих отчетах и докладных записках к деталям этой ситуации, они таким образом подчеркивали собственные заслуги в деле выполнения плана или проведении связанных с ним организационных мероприятий. Успешное выполнение плана было для них предметом особой гордости. Следует напомнить, что местные партийные органы несли

    непосредственную ответственность за выполнение директив ЦК. Они хорошо осознавали причины крестьянского сопротивления политике хлебозаготовок. Но этот факт не мог служить оправданием для них в случае провала хлебозаготовительной кампании. С точки зрения сталинистов, невыполнение директив Центра свидетельствовало бы лишь о плохой работе и слабости местного руководства, не сумевшего обуздать «наглых» крестьян, исподтишка нападавших на обозы с хлебом. Местные власти должны были действовать решительно, а не уповать на трудности. Как аналогию можно вспомнить зерновые транспорты, шедшие с предназначенным на экспорт зерном через голодающие Ирландию и Индию в ближайшие порты под вооруженной охраной141.

    В 1932 г. в Поволжье, на Дону и Кубани казаки и крестьяне в полной мере воспользовались традиционным крестьянским «оружием слабых». Это скрытые формы пассивного, повседневного сопротивления. Они широко применялись крестьянством, когда открытые выступления были невозможны из-за неминуемого возмездия со стороны репрессивного аппарата государственной власти. В 1932 г. такими формами протеста земледельцев стали «волынки», забастовки, или, как тогда было принято говорить, «итальянки». Земледельцы Дона, Кубани и Поволжья оказались не оригинальны. Они проявили себя в данной ситуации так же, как и миллионы крестьян в других странах, отстаивающие свои жизненные права перед натиском государственной власти, решающей за их счет модернизационные задачи. Прежде чем охарактеризовать их действия в 1932 г., целесообразно напомнить о том, что такое «оружие слабых» и в чем значение повседневного сопротивления крестьян государственной политике, ущемляющей их права.

    Об этом очень точно высказался один из основателей современного крестьяноведения Джеймс Скотт. Формами повседневного крестьянского сопротивления он назвал «прозаическую, но постоянную борьбу между крестьянством и теми, кто стремится отнять у них труд, еду, содрать с них налоги, ренту и процент»142. Большинство форм этой борьбы очень далеко от открытого коллективного выступления. Обычно они проявляются в таких явлениях, как волокита, симулирование, дезертирство, притворная угодливость, воровство, мнимое неведение, клевета, поджоги, саботаж и т. п. Эти — в духе Брехта и Швейка — формы классовой борьбы имеют некоторые общие черты. Они вообще не требуют или требуют незначительной координации действий; в них используются

    тайные сговоры и скрытые сети информации; часто они представляют собой определенную форму взаимопомощи; как правило, в такой борьбе избегают какого-либо прямого, явного столкновения с властями. Разобраться в этих обычных формах сопротивления — значит многое понять в том, что на протяжении многих веков делали крестьяне для защиты своих интересов как от консервативных, так и от прогрессивных порядков. Такого рода сопротивление в долгосрочном плане часто оказывалось наиболее значительным и эффективным. Так, Марк Блок, историк феодализма, отметил, что великие мессианские движения были «бурей в стакане воды» по сравнению с «терпеливой, молчаливой борьбой, которую упорно ведут сельские общины» для того, чтобы избежать покушений на излишки и отстоять свои права на средства производства, например пашню, лес, пастбища143. Почти такой же подход возможен при анализе феномена рабства в «Новом Свете». Скотт очень тонко подметил, что «героические и безнадежные выступления Ната Тэрнера и Джона Брауна были редки и просто не годятся в качестве примеров борьбы между рабами и их хозяевами». Образец, по его мнению, может быть найден, скорее, в постоянных мелких конфликтах по поводу работы, съестного, права на самостоятельность, ритуалов, то есть в повседневных формах сопротивления. Как хорошо видно на примере стран «третьего мира», крестьяне редко рискуют идти на прямой конфликт с властями из-за налогов, навязываемой им структуры земледелия, политики или обременительных новых законов. Вместо этого они предпочитают постепенно разрушать данные меры путем неподчинения, отлынивания, жульничества. Например, разделу земли они предпочитают постепенное расселение; открытому мятежу — уклонение от действий; нападению на государственные или частные зернохранилища — растаскивание по мелочам. Когда крестьяне отказываются от такой стратегии и совершают открытые выступления в форме бунта, то это всегда знак крайнего отчаяния. То есть на открытые выступления они идут лишь в крайне исключительных случаях.

    «Оружие слабых» соответствует социальной структуре крестьянства как класса, который рассредоточен в сельской местности, не имеет формальной организации и располагает всем необходимым для продолжительной партизанской оборонительной войны на истощение. Индивидуально осуществляемые крестьянами акты волокиты и уклонения, поддерживаемые высокочтимой народной культурой сопротивления и помноженные на тысячи слу

    чаев, могут в конце концов полностью разрушить меры, задуманные государством против крестьян. Скотт писал: «Повседневные формы сопротивления не привлекают внимания газет. Но подобно тому как миллионы полипов-антозоанов создают, как бы там ни было, коралловый риф, так и многочисленные акты крестьянского неподчинения и уклонения создают собственные рифы политических и экономических препятствий. И продолжает сравнение: «...когда корабль государства напарывается на такие рифы, внимание всегда бывает направлено на само крушение, а не на большое скопление мелких актов, сделавших его возможным. Именно по этой причине представляется важным постичь крестьянскую стихию квиетистских и анонимных действий»144. Таким образом, избранный крестьянами и казаками Поволжья, Дона и Кубани в 1932 г. метод пассивного сопротивления был в традициях крестьянских общин всего мира145.

    В данном контексте важнейшей формой крестьянского сопротивления, активно применяемой крестьянами и казаками в период летних и осенних полевых работ 1932 г., был отказ от выполнения производственных заданий до удовлетворения выдвинутых руководству требований. Иногда это происходило в индивидуальном порядке, в ряде случаев без предварительной организации и в небольших масштабах. Для обозначения этого явления мы используем термин «забастовка», взятый из городской практики рабочего движения, под которым имеется в виду открытый отказ от выполнения работы в колхозе более чем одного человека до выполнения ясно изложенных «бастующими» требований. Хотя сами казаки и крестьяне обычно действовали спонтанно и не обсуждали вопросов терминологии, термины «забастовка», «бастовать» точно передают суть происходивших событий146. В сообщениях агентов ОГПУ о крестьянском сопротивлении в 1932 г. фигурируют и варьируются понятия «волынка» и «забастовка»147. Соотношение бастующих колхозников и работающих на полях, несмотря ни на какие обстоятельства, было примерно равное, половина на половину, или, если быть точнее, то число работающих колхозников иногда составляло менее 54 %148. Коллективные забастовки часто развивались при активном участии бригадиров, которые выступали перед начальством от имени колхозников149. Например, в Богородитском сельсовете Сальского района Северо-Кавказского края местный бригадир собрал вокруг себя колхозников и выдвинул коллективный ультиматум председателю колхоза. До его выполнения возглавляемая им бригада ушла с поля по домам150.

    Аналогичные события происходили на Нижней и Средней Волге. В колхозах резко падает трудовая дисциплина, свидетельством чему становятся многочисленные факты недобросовестной уборки урожая. Так, выступая 29 августа 1932 г. на бюро Ма-ло-Сердобинского райкома партии Нижне-Волжского края, начальник районной милиции Аброськин обратил внимание районного руководства на факты прямого «саботажа хлебозаготовок» в ряде колхозов района, который осуществлялся путем «умышленного пуска зерна в мякину, недоброкачественного обмолота, затяжки обмолота, затяжки перевеивания, затяжки в вывозе хлеба, преувеличении авансирования и общественного питания»151. После того как крестьяне узнали, что новые хлебозаготовки, как и в 1931 г., обрекают их на возможный голод, во многих колхозах и районах участились случаи полного отказа от уборки урожая. Так, в специальной сводке ОГПУ сообщалось, что в Ачинском колхозе Ко-тельниковского района Ниже-Волжского края колхозник Миронов, выступая перед другими колхозниками, заявил: «Колхозникам хлеба не дадут. Советская власть хочет нас с голода поморить, а коммунисты нанялись брехать нам [...] сами коммунисты жрут по горло, а народ морят с голода, пусть сами коммунисты работают, давайте не ходить на работу». В результате этого выступления, как сообщили работники ОГПУ, 10 колхозников бросили работу и ушли с поля152. В Нижне-Волжском крае особенно распространенными стали факты падения трудовой дисциплины, хищений колхозного зерна в колхозах Котельниковского, Нижне-Чирского, Клетского, Ольховского, Нехаевского, Николаевского, Самойлов-ского, Мало-Сердобинского районов. Происходило это потому, что для колхозов этих районов были установлены в 1932 г. огромные планы хлебозаготовок. Так, если в 1931 г. план хлебосдачи для Клетского района был установлен в 17,9 тыс. т, то в 1932 г. он составил 36 тыс. т. Нижне-Чирскому району в 1932 г. установили план хлебозаготовок в 52 тыс. т, в 5,1 раза больше, чем в 1931 г. Такое резкое повышение хлебозаготовительных планов было обусловлено благоприятными погодными условиями 1932 г., которые в этих районах позволяли вырастить хорошие урожаи зерновых культур. Именно страх крестьян перед огромными размерами установленных для их колхозов планов хлебозаготовок тормозил ход уборки урожая.

    Отказы от выполнения полевых работ в колхозах Дона и Кубани получили широкое распространение в период с июля по октябрь 1932 г. — наиболее важный в сезонном сельскохозяйственном ци

    кле, так как именно в это время происходит уборка урожая и засеваются озимые культуры153. По крайней мере в пяти богатейших казачьих станицах Ейского района в сентябре 1932 г. «волынки» оказались наиболее массовыми. Причем они попали в поле зрения Ворошилова во время его поездки по Северо-Кавказскому краю, и он установил, что отказы от участия в молотьбе и скирдовании происходили «на почве невыдачи колхозникам печеного хлеба»154. Массовый невыход на работу в начале сентября 1932 г. в колхозах Северо-Кавказского края стал ответной реакцией колхозников на отмену общественного питания в поле. В итоге краевые власти, оказавшись перед угрозой срыва уборочных работ, «восстановили выдачу хлеба на общественное питание»155.

    Наряду с открытыми и массовыми забастовками происходили и другие, на первый взгляд, незаметные, но оказывавшие крайне негативное влияние на ход полевых работ. Это скрытые, замедленные забастовки, когда колхозники выходили на работу, но выполняли свои задания спустя рукава, ни шатко ни валко, то есть очень медленно и небрежно. Колхозники отказывались прилежно работать принципиально, поскольку, как сказал один из них, «качество работы» должно было соответствовать «качеству заработанного продукта»156. Именно поэтому они сквозь пальцы смотрели на потери зерна при уборке. Так, например, Шолохову в Вешенском районе одна из колхозниц, подбиравшая оставшиеся после уборки колосья, показывая на лежащее на полях зерно, сказала: «Наше зерно не принадлежит загранице. Мы сами его съедим»157.

    Вскоре после обильных дождей в начале августа Шолохов решил объехать на лошади земли Чукаринского колхоза, где надеялся увидеть колхозников, активно работающих на полях. Но вместо этого перед ним открылась совсем иная картина. Писатель увидел пустынные поля, где примерно до 50 мужчин и женщин откровенно бездельничали. Одни дремали, другие пели, и никто не работал158. По сообщениям ОГПУ, подобные явления наблюдались не только в Вешенском районе, но и в колхозах Украины, Поволжья, Крыма и Казахстана159.

    Следует отметить, что по крайней мере некоторые действия казаков и крестьян, расцененные режимом как преднамеренное сопротивление, на самом деле были результатом голодного истощения, которое и обусловило крестьянскую «лень» во время работы в колхозе. То есть не всегда отказ колхозников от работы или недобросовестное ее выполнение было показателем «саботажа». Американский репортер Юджин Лионе сравнил крестьян

    ское сопротивление с «ленивым безнадежным манифестом безразличия, лени и пренебрежения», который «никто не замечает»160. Заведующий здравотделом Ейского района объяснил причины неудачного хода осенних сельскохозяйственных работ «вспышкой малярии в Ейском районе»161. Но партийные активисты, работавшие в колхозах Ейского района, были убеждены в другом: вместо болезни имели место ее «симуляции» с целью освобождения от работы162.

    Было бы ошибкой характеризовать все случаи невыхода крестьян на работу в поле, их некачественного труда в колхозе лишь как симуляцию болезни. Хотя и это было, но данные случаи не могут поставить под сомнение сам факт крестьянского пассивного сопротивления в 1932 г. Так, например, Шиллер, часто наблюдая в июне 1932 г. голодные толпы, сообщал Кэрнсу о содержании разговоров, которые вели между собой голодающие. «Я очень удивлен услышанными в дороге разговорами людей, они не озабочены тем, чтобы их услышали. Я никогда не слышал, чтобы люди говорили так много, так горько и так открыто раньше», — указывал он. В Самаре Кэрнс был свидетелем, когда «весь день крестьяне говорили о пассивном сопротивлении, которое они оказывали»163. Если в сообщениях ОГПУ содержатся упоминания о единичных случаях прикованных к постели больных колхозников весной 1932 и 1934 гг., то подобных сведений в этих сообщениях за лето 1932 г. не обнаружено164. Хорошо известно, что множество голодающих крестьян Украины все же нашли силы, чтобы летом 1932 г. добраться до городских улиц и сельских районов соседней Белоруссии165. Так что факт крестьянского сопротивления был реальностью, и об этом свидетельствуют события 1933 г.

    В частности, после разгрома стачки подавляющее большинство колхозников, хотя и с тяжелым настроением, но все же вышли на колхозные поля весной и летом 1933 г.166 И голодающие колхозники, нередко опухшие и на грани смерти, участвовали в трех-четырех прополках полей, в то время как в предыдущее лето их не пропалывали и два раза!167 Начальники политотделов МТС Ейского района, одного из самых разоренных за годы коллективизации и хлебозаготовок, в декабре 1933 г. сообщали: «Половина из всего личного состава колхозников убирали урожай и обработали площадь, на 20-25 % превосходящую уровень прошлого года. Какое замечательное достижение!»168, «Среди колхозников нередки случаи, когда колхозники работают день и ночь, чтобы справиться с той колоссальной нагрузкой на транспортные средства и тягло»169.

    Изменения в настроениях крестьян в 1933 г. по сравнению с 1932 г. были очевидными и связаны с последствиями голода, желанием получить государственную помощь, выдаваемую лишь тем, кто выходил в поле. В Вешенском районе, где, по подсчетам Шолохова, голодали от 49 тыс. до 50 тыс. человек, краевые власти выделили 22 тыс. пудов (или 359 тыс. 920 кг) на трехмесячный период. В соответствии с этой «помощью» на каждого человека приходилось приблизительно по 2 килограмма170. Украина получила 80 тыс. т пищевых продуктов, которые, по расчетам Н. А. Ивницкого, распределялись примерно по 3 килограмма на человека171. Таким образом, по сравнению с 1932 г. в 1933 г. произошли существенные изменения в казачьей и крестьянской психологии. Эти изменения, по мнению партийных комментаторов, были в лучшую для власти сторону. В 1932 г. ситуация была принципиально иной.

    Поскольку хлебозаготовки 1932 г. лишали колхозников и единоличников необходимого им для пропитания хлеба, они нашли еще один метод «компенсации за неоплаченный труд» — воровство общественного зерна. В соответствии с сообщениями ОГПУ и милиции, большинство правонарушений в 1932 г. со стороны «непокорных крестьян» было связано именно с этим преступлением, причем расхищали зерно как индивидуально, так и большими группами. «Незаконное расхищение» зерна, предназначенного для государственных закромов, подобно эпидемии, поразило деревню на протяжении всего 1932 г.172 Крестьяне обычно по ночам ножницами, серпами и косами срезали колосья, уносили с полей скошенные снопы пшеницы и ржи, воровали зерно из-под молотилок. На косьбе, скирдовании и обмолоте они тайком насыпали зерно в специально пришитые к одежде карманы173. Органы ОГПУ сообщали руководству страны о фактах «организованных нападений на колхозные поля», доходивших в отдельных случаях «до открытых столкновений с охраной»174.

    Чтобы представить масштабы явления, можно напомнить, что в августе 1932 г. в сельских районах Северо-Кавказского края за 10 дней было поймано 830 человек за спекуляцию зерном и его воровство на колхозных полях, в октябре того же года эта цифра выросла до 1133 человек175. В ноябре 1932 г. только в Шахтинском районе инциденты, связанные с воровством зерна, утроились176. За период с 1 ноября по 10 декабря 1932 г. в сельских районах Северо-Кавказского края было обнаружено «4764 ямы и 238 "черных амбаров", из которых изъято зерна 93108 цент[неров]»177. Как было засвидетельствовано секретарями райкомов партии перед

    Кагановичем и Микояном в ноябре 1932 г., в сокрытии зерна были уличены не только рядовые колхозники и единоличники, но и очень часто секретари местных партячеек, председатели колхозов и бригадиры. Так, например, широкий резонанс получило дело 29-летнего секретаря партийной организации станицы Отрадной Тихорецкого района Н. В. Котова, уроженца Дона, героя Гражданской войны. Он приостановил выполнение плана хлебозаготовок и проавансировал колхозников зерном в размере, превышающем установленную норму. Котов и его ближайшие помощники были приговорены к расстрелу178. В этом же ряду были широко распространенные в колхозах Поволжья, Дона и Кубани факты использования собранного хлеба на общественное питание колхозников. В колхозах стремились как можно больше пустить зерна на общественное питание и выдать авансом на трудодни.

    Сталинское руководство оправданно считало, что в 1932 г. воровство «социалистической собственности» приобрело масштаб подлинной эпидемии. И у историков нет сомнений на этот счет. Даже самые критически настроенные к сталинистам и симпатизирующие земледельцам исследователи признают достоверность содержащихся в официальных источниках сведений о воровстве в колхозах. Они верно заключают, что данный факт стал закономерным ответом казаков и крестьян государству на его трехлетнюю политику принудительных хлебозаготовок179. Крестьянское воровство расценивается ими как оправданное средство «самообороны» от голода. В частности, противодействие местных руководителей хлебозаготовкам И. Е. Зеленин вполне справедливо определяет как «естественное стремление» не допустить голода180. Еще одним важным источником наряду с докладами агентов ОГПУ, партийных работников, начальников политотделов МТС, подтверждающим идею о крестьянском воровстве зерна как способе самозащиты перед надвигающейся голодной катастрофой, являются свидетельства очевидцев. В них содержится немало примеров отчаянной борьбы казаков и крестьян за хлеб, чтобы избежать, по меткому выражению одного из свидетелей, «казни голодом»181. Их достоинство состоит в том, что они сообщают мельчайшие подробности самой «техники воровства», иной раз даже с оттенком гордости за проявленную смекалку (протаскивание зерна в дом, внешне закрытый наглухо, и т. д.)182. Единственный момент, который менее ясен исследователям в данном сюжете, это каков был процент «государственного зерна», захваченного крестьянами в 1932 г. в результате вышеизложенных действий. Таким образом, факт массо

    вого расхищения крестьянами предназначенного в счет выполнения плана хлебозаготовок зерна не может вызывать сомнений.

    Когда «секретариат тов. Сталина» поручил Морозовскому райкому расследовать обстоятельства направленных на его имя жалоб местных колхозных лидеров на завышенный характер хлебозаготовительных планов, он развернул кампанию против жалобщиков и других колхозных руководителей, инкриминируя им воровство общественного зерна. Созданная комиссия проводила обыски в домах заподозренных активистов и находила там хлеб. Чтобы оправдаться перед вышестоящим руководством за инцидент с бывшим секретарем партячейки станицы Отрадной Н. В. Котовым, расстрелянным за противодействие хлебозаготовкам и пользовавшегося огромным авторитетом у колхозников, райкомом была проведена специальная акция по его развенчанию. Документы свидетельствуют: «Приняли семью Котова... Семья буквально пухлая от голода. Когда обработали его сынишку шестнадцати лет, он одну ямку показал, ровно 49 пудов 20 фунтов, и другую ямку, в степи, за 18 километров от станицы, еще урожая тридцать первого года. Ячмень чистый, как золото, и ямки во дворе чистой пшеницы 105 килограммов»183. О данных фактах население района было широко оповещено по радио.

    Секретари райкомов партии Северо-Кавказского края, собранные в ноябре 1932 г. на совещание с участием Кагановича, Микояна и Шеболдаева, имели возможность оправдаться за допущенные срывы в выполнении планов хлебозаготовок ссылкой на массовое воровство колхозников. Но после четырех лет хлебозаготовительных кампаний им было трудно делать это, так как они уже были обязаны учитывать данное обстоятельство заранее и принимать в кратчайший срок соответствующие меры. В ситуации 1932 г. им было легче свалить вину за невыполнение хлебозаготовок на плохую погоду, чем на собственные промахи или действия вверенных им колхозников.

    В начале марта 1933 г. секретари райкомов и начальники политотделов МТС собрались снова, чтобы обсудить меры по активизации работы по поиску разворованного зерна. При этом они руководствовались установкой сверху о необходимости борьбы буквально за каждое зернышко, которое пойдет на семена или общественное питание работникам на колхозных и совхозных полях.

    Весной 1933 г. местные партийные кадры прежде всего резко негативно смотрели на единоличников, которые, на их взгляд, в первую очередь были замешаны в воровстве общественного зерна.

    Типичным в этом плане было мнение одного их активистов Ейского округа, выступившего против приема в колхоз единоличников, изъявивших подобное желание. «У нас имеется значительное количество единоличников и значительное число исключенных из колхозов, которые ведут паразитический образ жизни, которые занимались грабежом, воровством», — указывал он184. Все источники убедительно подтверждают, что весной 1933 г. в эпицентрах голода именно семьи единоличных крестьян умирали в первую очередь.

    То, что единоличники воровали зерно, не вызывает сомнений, точно так же, как и воровство колхозников. И здесь не было ничего сверхординарного, тем более связанного со статусом колхозника или единоличника. Воровство в период голода — веками освященный, универсальный метод выживания крестьянских семей. Например, в 1921-1922 гг. оно получило повсеместное распространение185. Голодающие люди во всем мире, особенно изнуренные матери, идут на риск воровства у таких же, как они, несчастных соседей, когда они и их дети оказываются между жизнью и смертью, достигнув критической черты. Нередко они платятся за это жизнью, поскольку застигнутых на месте воров, как правило, калечили и забивали до смерти.

    Особенностью Северо-Кавказского края, в отличие от Украины и Поволжья, было наличие там особой сельской категории населения — иногородних. Именно из них, как правило, были укомплектованы кадры местных ОГПУ, партийных органов. В большинстве своем они предвзято относились к казачеству, помня старые обиды, свое неравноправное положение в дореволюционный период186. Многие из местных партийных активистов, выходцев из иногородних, согласились бы с председателем сельского совета Майкопского района, заявившим в 1925 г., что призыв партии повернуться «лицом к казачеству» есть «большая ошибка». В июне 1925 г. в антисоветски настроенном Сулинском округе несколько партийных активистов приняли совместное решение, что «новый аграрный курс не касается нашего района». В этом же году секретарь сельской партячейки Кубанского района подытожил отклики коммунистов — неказаков, работающих в казацкой твердыне: «Мы не для того боролись семь лет, чтобы сдаться теперь»187. Еще более резко высказался другой активист, Югаров, на состоявшейся в июне 1925 г. конференции по обсуждению казачьего вопроса: «Если бы это зависело от меня, то я бы отправил их всех как бесполезных элементов в Мурманск. Иначе они будут продолжать

    дальше осложнять нашу работу»188. Некоторые активисты были недовольны наказаниями, которые были назначены казакам в 1928 г. за невыполнение государственных налоговых обязательств. Один из кубанских активистов заметил по этому поводу: «Очень жаль, что не вызвали меня свидетелем. Я бы предложил тогда дать им не менее пяти лет. Некоторых из них следовало бы расстрелять, чтобы и духу их не было в нашей станице»189. В конце января 1933 г. агенту ОГПУ было поручено наблюдение за одной казачьей семьей с целью выяснения, действительно ли она находится в затруднительном положении, а не симулирует его. Агент жил с семьей в течение пяти дней, и в это время «семья ничего не ела». Когда же на шестой день он решил внезапно нагрянуть с проверкой, то обнаружил «в доме свежий печеный хлеб», что, по мнению сталинистов, подтвердило факт умышленного и организованного сопротивления казачества политике партии190. Таким образом, особая предвзятость партийного актива из числа иногородних к казачеству наложила свой отпечаток на характер хлебозаготовительной кампании 1932 г. и дальнейших действий в голодающих станицах Дона и Кубани.

    Доклады ОГПУ пестрят многочисленными точными цифрами изъятого у колхозников зерна в ходе проведенных операций, типа: «по данным на 14 часов 5 ноября [...] в результате оргмероприятий райаппаратов и опергрупп по 9 районам Кубани обнаружено, изъято укрытого хлеба 2335,6 центнера»191. Возможно, что конкретные цифры конфискованного зерна, привлеченных к ответственности за спекуляцию или за обнаружение скрытых ям с зерном крестьян несколько преуменьшены. Сюда следует включить и зерно, расхищенное в период уборочной страды и хлебозаготовительной кампании. Но и эти цифры дают представление о масштабах данного явления и проделанной работы официальных властных органов. Тщательный анализ количества конфискованного зерна в контексте 1932-1933 гг. был вполне закономерен. Чтобы выполнить план, необходимо было учесть «все до зернышка». Поэтому весной 1933 г. при перевозке семенного материала зерно дважды взвешивалось — до его отправки и по прибытии к месту назначения. Учитывался каждый килограмм, потерянный при перевозке.

    Начальники политотделов МТС в своих докладах указывали на факт массового воровства зерна в колхозах как на одно из серьезных препятствий, которое преодолевалось с большевистской решимостью192. Они подробно описывали методы, использованные для борьбы с ним, в том числе вознаграждение гражданам,

    указавшим на ямы с зерном и т. д. Подобно агентам ОГПУ, они детально освещали в своих итоговых докладах сроки проведенных операций по поиску ям, приводили точные цифры обнаруженного зерна, его сорт. Начальники политотделов пытались представить себя как последовательных сталинистов, решительно борющихся с расхитителями общественной собственности.

    Во время уборочной 1932 г. факты хищений зерна и «саботажа» полевых работ в первую очередь получили распространение в тех колхозах, где в 1931 — начале 1932 г. имели место наибольшие перегибы в коллективизации и хлебозаготовках, то есть принудительное обобществление скота, конфискации имущества и продовольствия за невыполнение плана хлебозаготовок и засыпки семян, выселения, раскулачивание. Данная ситуация сложилась в большинстве кантонов Республики немцев Поволжья, правобережных районах Нижне-Волжского края и левобережных районах Средне-Волжского края, а также в основных зерновых районах Дона и Кубани. В 1931 г., например, на Нижней и Средней Волге в колхозах, оказавшихся в зоне засухи, хлеб, предназначенный на оплату трудодней колхозников, ушел в хлебозаготовки и на семена, и зимой 1931—1932 гг. там сложилось самое напряженное положение. В колхозах этих районов в зимние месяцы погибло самое большое количество скота, и наибольшим был отток из деревень трудоспособного населения. Не сумев из-за недостатка тягла, напряженного продовольственного положения, слабой организации труда, не совсем благоприятных погодных условий, усугубивших ситуацию, качественно провести сев, а затем и другие полевые работы, данные колхозы вполне закономерно в итоге получили низкие урожаи. Так, например, в Самойловском районе Нижне-Волжского края, по сообщению инструктора президиума ВЦИК Шутова, весенний сев 1932 г. в силу указанных выше причин продолжался в течение 64 дней вместо 10-15 по плану. «Сеяли только для того, чтобы посеять, не обращая внимания на то, что получится в результате позднего сева. Преступное замедление весеннего сева потянуло за собой всю цепь летне-осенних работ к позорному срыву. Уборка проводилась через пень-колоду, с большими потерями. Хлеб убирали до 26 декабря», — констатировал Шутов193.

    Для ослабленных в 1931 г. колхозов спущенные сверху планы хлебозаготовок 1932 г. должны были изъять от ожидаемых валовых сборов зерновых в среднем 40-50 % зерна и на оплату трудодней в самом лучшем случае, при условии качественной уборки, должно было остаться примерно до 1 килограмма зерна на трудо

    день. Чтобы получить этот хлеб, колхозникам необходимо было напряженно и добросовестно работать. Но у них не было уверенности, что даже это небольшое количество хлеба они получат на трудодни. Пример 1931 г. с ударниками, заработавшими сотни трудодней и голодавшими затем зимой 1931-1932 гг. наравне со всеми остальными колхозниками, отчетливо стоял перед глазами. Поэтому более верным расчетом, более надежным, чем добросовестный труд за палочки и крохи хлеба, было хищение колхозного зерна во время его уборки. Таким образом, в период уборочной 1932 г. наиболее явные факты хищений общественного зерна и нежелание добросовестно убирать хлеб получили распространение в тех районах и колхозах, где оказались наиболее сильны издержки коллективизации и в наибольшей степени проявились последствия хлебозаготовок 1931 г. Реакция подавляющего большинства колхозов Поволжья, Дона и Кубани в отношении спущенных сверху планов хлебозаготовок была резко отрицательной и адекватной с точки зрения имеющихся в распоряжении крестьян возможностей.

    § 3. Хлебозаготовки по принципу продразверстки

    Поскольку планы хлебозаготовок были чрезвычайно напряженными и их выполнение натолкнулось на массовое крестьянское сопротивление, основным средством решения данной проблемы для сталинского руководства стало государственное насилие. Подавление крестьянского протеста всей мощью репрессивного аппарата Советского государства — таков путь, избранный им в 1932 г. в ходе хлебозаготовительной кампании. Хлебозаготовки 1932 г. проводились по принципу продразверстки, то есть решительно и любой ценой194.

    Для пресечения массового воровства колхозного зерна в распоряжение местной власти было предоставлено мощное средство.

    7 августа 1932 г. ЦИК СССР принял написанный Сталиным закон «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной социалистической собственности», названный в народе законом «о пяти колосках»195.

    8 докладе на I Всесоюзном съезде колхозников-ударников Каганович назвал его «великим законом». Он подчеркнул, что, опираясь на него, «мы показали, что государство тот хлеб, который оно намечает по плану, заготовит»196. Сталинский ответ крестьянским «парикмахерам», как называли тогда в прессе расхитителей кол

    хозного зерна, предусматривал за хищения колхозного имущества высшую меру наказания — расстрел, а при смягчающих обстоятельствах — его замену лишением свободы на срок не менее 10 лет. Амнистия по этим делам запрещалась197. Сразу же в сельских районах начались судебные процессы над пойманными ворами. Местная печать публиковала фамилии крестьян, приговоренных к расстрелу и 10 годам тюремного заключения за воровство колхозного хлеба с полей198. Вместе с тем нередко наблюдались случаи отказа судей выносить подобные приговоры пойманным с горстями колхозного зерна крестьянам. Таких судей местная и центральная печать клеймила позором, поскольку они «своей пра-вооппортунистической практикой» помогали «кулаку»199.

    Старожилы поволжских деревень вспоминали, как пойманных с горстью зерна голодающих крестьян безжалостно осуждали по сталинскому закону «о пяти колосках». «Вон он, вон он задержался. Вон он, вон он побежал. Десять лет ему дадите, колоски он собирал», — родилась невеселая поговорка, запечатлевшая в народном сознании этот трагический факт в истории российской деревни200. Очевидцы вспоминали, что были случаи, когда, после осуждения взрослых по Закону от 7 августа 1932 г., оставшиеся без родителей дети умирали от голода201. На 1 января 1933 г. по РСФСР по этому закону осуждены 54 645 человек, из них 2100 человек расстреляны202.

    Перед местным руководством встала задача переломить настроения части партийно-хозяйственного актива, сомневающегося в реальности спущенных сверху планов. Необходимо было заменить тех работников, которые пытались противодействовать их выполнению, а также проявляющих нерешительность в использовании насильственных мер в деревне. В краевой печати развернулась активная пропагандистская кампания против коммунистов, руководителей колхозов, сельсоветов, сомневающихся в реальности плана хлебозаготовок. На первые полосы газет выносились призывы типа: «Кто не выполняет плана хлебозаготовок, тот действует на руку врагам партии и революции»203. В отношении руководящих работников районов, колхозов, сельсоветов, не обеспечивавших выполнение плана хлебозаготовок, стали широко применяться репрессивные меры. Их снимали с должностей, исключали из партии и, как правило, отдавали под суд204. Особенно решительно пресекались все попытки использовать хлеб собранного урожая на внутриколхозные нужды. Например, постановлением бюро Лопатинского РК ВКП(б) Нижне-Волжского края от 21 ок

    тября 1932 г. предложено «фракции РИКа отменить вынесенное РИКом решение о полном создании школьных фондов за счет колхоза как политически неправильное и направленное против хлебозаготовок»205.

    На Северном Кавказе апробирована такая мера «воздействия» на «саботажников» хлебозаготовок, как занесение селений на «черную доску». В этом случае немедленно прекращался подвоз товаров в селение, а также кооперативная и государственная торговля, все наличные товары вывозили из соответствующих кооперативных и государственных лавок. Запрещалась и колхозная торговля как для колхозов и колхозников, так и для единоличников. Одновременно приостанавливалось всякого рода кредитование и проводилось досрочное взыскание кредитов и других финансовых обязательств колхозов, колхозников и единоличников. Кроме того, соответствующие органы должны были провести «проверку и очистку» «кооперативных и государственных аппаратов от всякого рода чуждых и враждебных элементов», «организаторов срыва хлебозаготовок», с их «изъятием из села как контрреволюционных элементов». Например, 10 декабря 1932 г. уполномоченный по хлебозаготовкам в Каневском районе Северо-Кавказского края сообщал секретарю крайкома Б. П. Шебол-даеву, что благодаря его активности «все колхозы вывезли все наличие зерна». К саботажникам, в том числе к райпрокурору, проводившему «оппортунистическую политику», по его инициативе приняты «необходимые меры»: 9 человек приговорены к расстрелу «за воровство хлеба», одна станица занесена на черную доску. В сообщении приводились факты изъятия у колхозников не только зерна, но и продукции, выращенной на огородах206.

    Хотя Центральный Комитет ВКП(б) внимательно следил за ходом хлебозаготовок и постоянно подталкивал местное руководство к более решительным действиям, план хлебозаготовок все-таки не выполнялся, как в Поволжье, так и на Дону и Кубани. Поэтому в ноябре и особенно в декабре 1932 г. ЦК инициировал в эпицентрах крестьянского сопротивления новый нажим на крестьянство.

    Основным проводником массовых репрессий в деревне, их надежным механизмом стали чрезвычайные комиссии, направленные осенью 1932 г. в основные зерновые районы. Решение об их создании на Украине и Северном Кавказе принято Политбюро ЦК ВКП(б) 22 октября 1932 г. «в целях усиления хлебозаготовок»; первую из них возглавил Молотов, вторую — Каганович. Персо

    нальный состав северокавказской комиссии был определен в начале ноября; в нее вошли: М. А. Чернов (комитет заготовок), Т. А. Юркин (наркомат совхозов), А. И. Микоян (наркомат снабжения), Я. Б. Гамарник (политуправление РККА), М. Ф. Шкиря-тов (ЦК ВКП(б), Г. Г. Ягода (ОГПУ), А. В. Косарев (ЦК ВЛКСМ). Персональный состав комиссии Молотова не был установлен, фактически в ее работе принимал участие Каганович — секретарь ЦК ВКП(б), а с декабря 1932 г. — и заведующий сельскохозяйственным отделом ЦК ВКП (б). В конце ноября 1932 г. для поездки в Поволжье создана комиссия во главе с секретарем ЦК ВКП(б) и КП(б)У П. П. Постышевым, в состав которой вошли также Зыков, Гольдин и Шкляр207.

    Сигналом к новой атаке на деревню стало постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 14 декабря 1932 г. «О хлебозаготовках на Украине, Северном Кавказе и в Западной области». В нем открыто заявлено о главной причине невыполнения плана хлебозаготовок — «кулацком саботаже контрреволюционных элементов».

    Постановление предусматривало под личную ответственность первых секретарей Украины, Северного Кавказа и Западной области завершить выполнение плана хлебозаготовок в течение января 1933 г. Для этого следовало развернуть активные репрессивные меры против «саботажников хлебозаготовок», к числу которых были отнесены кулаки, бывшие офицеры, петлюровцы, сторонники Кубанской Рады и т. д. По мнению Центра, они «засели» в районных парторганах и в руководстве колхозов и «саботировали» хлебозаготовки. Поэтому, чтобы «сломить саботаж», к ним необходимо применить все предусмотренные законом меры, в том числе «заключение в концлагерь», и высшую меру наказания «к наиболее злостным из них»208.

    Постановление содержало пункт о выселении «в кратчайший срок в северные области СССР из станицы Полтавской, "как наиболее контрреволюционной", всех жителей, за исключением действительно преданных Советской власти и не замешанных в саботаже хлебозаготовок колхозников и единоличников». После выселения предполагалось заселить эту станицу Северо-Кавказского края «добросовестными колхозниками-красноармейцами». Автором этой дикой меры был Л. М. Каганович, возглавлявший чрезвычайную комиссию по хлебозаготовкам на Северном Кавказе.

    Кроме того, согласно постановлению, выселению «в северные области наравне с кулаками» подлежали коммунисты, осужденные «за саботаж хлебозаготовок и сева».

    В постановлении причиной невыполнения хлебозаготовительных планов ЦК ВКП(б) впервые названа «легкомысленная, не вытекающая из культурных интересов населения, небольшевистская "украинизация" почти половины районов Северного Кавказа», происшедшая по вине краевых органов. Она якобы и дала «легальную форму врагам Советской власти для организации сопротивления мероприятиям и заданиям Советской власти со стороны кулаков, офицеров, реэмигрантов-казаков, участников Кубанской Рады и т. д.» Чтобы искоренить ее и разгромить «сопротивление хлебозаготовкам кулацких элементов и их "партийных" и беспартийных прислужников», постановление требовало от местных властей немедленного перевода на Северном Кавказе делопроизводства советских и кооперативных органов «украинизированных» районов, а также всех издающихся газет и журналов с украинского языка на русский, «как более понятный для кубанцев», а также подготовить и к осени «перевести преподавание в школах на русский язык»209.

    16 декабря 1932 г. бюро Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) утвердило конкретные меры по выполнению вышеназванного постановления ЦК и СНК. В принятом постановлении «О ходе хлебозаготовок» фактически санкционировались сверхплановые дозаготовки в крае, что означало очередной виток массовых репрессий крестьянства и казачества. Согласно постановлению выполнившим план колхозам, станицам вменялось «продолжать хлебозаготовки до выполнения плана хлебозаготовок по району в целом». При этом единоличники подлежали высылке за пределы края в случае невыполнения ими хлебозаготовительного плана. Постановление санкционировало решение ЦК и СНК о выселении жителей станицы Полтавской «за саботаж хозяйственных мероприятий Советской власти». За срыв хлебозаготовок данным постановлением бюро крайкома снимались со своих постов и исключались из партии четыре секретаря райкомов (Леоно-Калитвенского, Невинномысского, Армавирского, Ейского).

    Пункты постановления санкционировали полный беспредел местных активистов и уполномоченных в деле выколачивания из села продовольственных запасов. Например, пункт 4 обязывал районные организации, «у которых особо широко было распространено хищение хлеба с полей, развернуть широкую работу по сбору и выявлению расхищенного колхозниками и единоличниками хлеба и сдаче его государству в счет плана хлебозаготовок, доводя в необходимых случаях обязательные задания до бригады и

    применяя меры репрессий (в частности, натуральный штраф мясом в размере мясных поставок и др.), вплоть до исключения из колхозов и предания суду лодырей и расхитителей, злостно разворовывавших и упорно скрывающих хлеб, не выполняющих задания бригады по сдаче хлеба, взыскивая с исключенных из колхозов все обязательства государству и задания по хлебу как с единоличников».

    Пункт 5, с одной стороны, запрещал районам, не выполнившим план хлебозаготовок, образовывать какие-либо фонды, а с другой — им вменялось в «обязательном порядке» провести «дополнительные» (сверх плана) заготовки «по отдельным районам и колхозам, выполнившим план».

    Следуя букве постановления ЦК и СНК от 14 декабря 1932 г., крайком констатировал факт существования на Кубани «организованного кулачеством контрреволюционного саботажа» и потребовал от всей краевой парторганизации» проведения «беспощадной борьбы» с организаторами «контрреволюционного саботажа и срывщиками мероприятий по хлебозаготовкам». Для этого в деревню направлялись 300 уполномоченных. Репрессии должны были коснуться 5-7 % колхозников, которых «за саботаж хлебозаготовок» следовало исключать из колхоза и применять к ним пункт 4 настоящего постановления210.

    Самым трагическим фактом «хлебозаготовительного беспредела» в Северо-Кавказском крае стало поголовное выселение (депортация) жителей трех казачьих станиц (Полтавской, Мед-ведовской и Урупской), «участвовавших в саботаже», на Север и заселение их колхозниками с Севера и демобилизованными красноармейцами. В них проживали 47,5 тыс. человек, а были высланы — 45,6 тыс. человек. После депортации станица Полтавская была переименована в Красноармейскую, а Урупская — в Советскую. Всего же на «черную доску» было занесено 15 казачьих станиц211.

    Подобные меры в значительной степени определялись традиционной неприязнью большевиков к казачеству. И это следует особо подчеркнуть. Помня об активном участии большинства кубанских, донских и терских казаков в белом движении в годы Гражданской войны, сталинское руководство усматривало в казачьих станицах гнезда «кулацко-казачьей контрреволюции», отождествляя казачество с кулачеством. При этом особое внимание уделялось ситуации на Кубани. Подавление развернувшегося там казачье-крестьянского сопротивления имело для сталинистов большое символическое значение. Именно на Кубани это сопро

    тивление приобрело наиболее активный характер. Причем его участниками были в большинстве своем бывшие «белоказаки». И это сопротивление проходило, несмотря на то что на Кубань, в гораздо большем количестве, чем на Дон, были завезены трактора, а также созданы там многочисленные машинно-тракторные станции212. С точки зрения сталинистов, Кубань была как бы показательным полигоном, где испытывалась на прочность Советская власть. На нее «смотрела вся страна»213. Поэтому направленный туда «сталинский апостол» Каганович энергично нацеливал местное руководство на применение самых крайних мер против казаков — «саботажников хлебозаготовок»214.

    Когда он приехал в Северо-Кавказский край, то во всех выступлениях, касаясь вопроса «кулацкого саботажа» хлебозаготовок, прежде всего обращал внимание на казачьи станицы. Например, в речи на совещании секретарей РК ВКП(б) 2 ноября 1932 г. он открыто пригрозил кубанскому казачеству репрессиями, подчеркнув: «Надо, чтобы все кубанские казаки знали, как в 1921 году терских казаков переселяли, которые сопротивлялись Советской власти. Так и сейчас — мы не можем, чтобы кубанские земли, земли золотые, чтобы они не засевались, а засорялись, чтобы на них плевали, чтобы с ними не считались [...] вам не нравится здесь работать, мы переселим вас»215. Эта угроза не осталась декларацией. Уже на том же совещании 2 ноября, когда решено наиболее отстававшие в хлебозаготовках станицы заносить на «черную доску» и оказывать на их население особенно сильный нажим, Каганович услышал чей-то голос с места о том, что «на Северном Кавказе самая тяжелая станица Полтавская, самая контрреволюционная, откуда все исходит». Имелось в виду, что многие ее жители в прошлом были активными участниками белоказачьего движения, а после окончания Гражданской войны продолжали вооруженную борьбу с Советской властью. Именно в этой станице в конце 1931 г. за срыв плана хлебозаготовок был распущен колхоз «Черный прапор».

    Через три недели, 24 ноября, на заседании бюро крайкома Каганович узнал, что в казачьей станице Полтавской план хлебозаготовок так и не выполнен, за что она и была занесена на «черную доску». Когда же выяснилось, что и к середине декабря Полтавская по-прежнему среди отстающих, по инициативе Кагановича Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение о поголовном выселении жителей этой казачьей станицы на Север. Вслед за этим, как отмечалось, последовало выселение казаков из кубанских станиц Медведовс

    кой, Урупской, Уманской и др. Началось массовое переселение казачества и крестьянства в отдаленные районы Севера216.

    Таким образом, в ходе хлебозаготовок на Северном Кавказе удар направлялся в целом против крестьянства, но прежде всего против казачества. Этим и объясняется, что в 1933 г. в наиболее тяжелом положении оказались казачьи районы Кубани, Дона и Ставрополья.

    Масштабы репрессий в ходе хлебозаготовительной кампании регулировали лично И. В. Сталин. Так, например, 29 ноября

    1932 г. он направил шифрограмму ПП ОГПУ Украины, Севкав-края, Средней и Нижней Волги, Западной Сибири, Урала, Западной и Московской областям с предложением от имени ЦК «немедленно выслать в секретный отдел ЦК копии тех допросов и сообщений о саботаже хлебозаготовок, вредительстве в колхозах и расхищении общественного и государственного имущества в колхозах и совхозах, какие представляют интерес с точки зрения извлечения поучительных выводов»217. Именно по указанию Сталина принято 14 декабря 1932 г. совместное постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР «О хлебозаготовках на Украине, Северном Кавказе и в Западной Сибири», определившее жесткие сроки (к 10-15 января

    1933 г.) завершения хлебозаготовок, «не останавливаясь перед применением высшей меры наказания» к их «саботажникам»218.

    О том, как и какими методами выполнялись директивы Центра, к каким чудовищным репрессиям прибегали хлебозаготовители и уполномоченные по хлебозаготовкам, чтобы обеспечить выполнение плана, можно судить по письмам М. А. Шолохова Сталину весной 1933 г. Остановимся на одном из них, отправленном из станицы Вешенской 4 апреля 1933 г. и не случайно ставшем достоянием российских историков только в условиях гласности. Писатель информировал Сталина, что Вешенский район Северо-Кавказского края, как и многие другие, не выполнил (по объективным причинам) плана хлебозаготовок и не засыпал семена. Районная комиссия значительно завысила урожайность (до 82 тыс. тонн вместо фактической 56-57 тыс. т). К тому же в августе в течение трех недель шли дожди, погубившие десятки тысяч центнеров хлеба. К середине ноября удалось выполнить план хлебозаготовок на 82 %. Крайком партии в этой связи направил в Вешенский район своего уполномоченного Г. Ф. Овчинникова, который дал установку «Хлеб надо взять любой ценой! Будем давить так, что кровь брызнет! Дров наломать, но хлеб взять!». Начались массовые обыски с изъятием всего обнаруженного хлеба, в том числе и получен

    ного крестьянами на трудодни в счет 15-процентного аванса. Ночью колхозников по одному вызывали в Комитет содействия хлебозаготовок (Комсод) для «допроса с пристрастием», чтобы выяснить, где спрятан хлеб. «Применяли пытки, — писал Шолохов, — между пальцев клали карандаш и ломали суставы, а затем надевали на шею веревочную петлю и вели к проруби в Дону топить». «В Грачевском колхозе уполномоченный РК подвешивал колхозниц за шею к потолку, продолжая допрашивать полузадушенных, потом тащил на ремне к реке, избивал по дороге ногами, ставил на льдину на колени и продолжал допрос».

    И далее: «Людей пытали, как во времена средневековья, и не только пытали в Комсодах, превращенных буквально в застенки, но и издевались над теми, кого пытали». За несдачу хлеба колхозников выселяли из домов, распродавали за бесценок все имущество. «Было официально и строжайше воспрещено остальным колхозникам пускать в свои дома ночевать или греться выселенных [...]». «Население было предупреждено: кто пустит выселенную семью — будет сам выселен с семьей. И выселяли только за то, что какой-нибудь колхозник, тронутый ревом замерзших детишек, пускал своего выселенного соседа погреться. 1090 семей при 20-градусном морозе изо дня в день круглые сутки жили на улице [...]. Представители сельских советов и секретари ячеек посылали по улицам патрули, которые шарили по сараям и выгоняли семьи выкинутых из домов колхозников на улицы. Я видел такое, что нельзя забыть до смерти: в хуторе Волоховском Лебяжеского колхоза, ночью, на лютом ветру, на морозе, когда даже собаки прячутся от холода, семьи выкинутых из домов жгли на проулках костры и сидели возле огня. Детей заворачивали в лохмотья и клали на оттаявшую от огня землю. Сплошной детский крик стоял над проулками. Да разве можно так издеваться над людьми?»

    «В конце января или в начале февраля в Вешенскую приехал секретарь Крайкома Н. Н. Зимин... После этого по району взяли линию еще круче. И выселенные стали замерзать. В Базковском колхозе выселили женщину с грудным ребенком. Всю ночь она ходила по хутору и просила, чтобы ее пустили с ребенком погреться. Не пустили, боясь, как бы самих не выселили. Под утро ребенок замерз на руках матери». «Число замерзших не установлено, так как этой статистикой никто не интересуется; точно так же, как никто не интересуется количеством умерших от голода. Бесспорно одно: огромное количество взрослых и "цветов жизни" после двухмесячной зимовки на улице, после ночевок на снегу уйдут из этой

    жизни с последним снегом. А те, которые останутся в живых, будут полукалеками».

    «Но выселение еще не самое главное», — писал Шолохов. И после этого перечислил 16 способов пыток колхозников, при помощи которых было добыто 593 т хлеба. «Примеры эти можно бесконечно умножать. Это — не отдельные случаи загибов, — утверждал писатель, — это указанный в районном масштабе "метод" проведения хлебозаготовок. Об этих фактах я либо слышал от коммунистов, либо от самих колхозников, которые испытали все эти "методы" на себе и после приходили ко мне с просьбами "прописать про это в газету"».

    Аналогичные методы, по словам Шолохова, применялись и в Верхне-Донском районе, где уполномоченным крайкома был тот же Овчинников, «являющийся идейным вдохновителем этих жутких издевательств». И конечный результат тоже одинаков: «В Вешенском районе, — писал Шолохов, — как и в других, сейчас умирают от голода колхозники и единоличники, [...] 99 процентов трудящегося населения терпят страшное бедствие»219.

    На Нижней и Средней Волге события разворачивались примерно по тому же сценарию, что и на Северном Кавказе, но лишь с небольшим отличием.

    Сталинское руководство оказывало давление на местные партийные органы Поволжья и с помощью информации о принятых им мерах на Кубани. В частности, в начале ноября 1932 г. Сталин и Молотов направили в Средне-Волжский крайком ВКП(б) телеграмму, в которой подробно излагались действия на Кубани комиссии ЦК партии, возглавлявшейся секретарем ЦК Кагановичем. В ней сообщалось о репрессиях, предпринятых на Кубани этой комиссией в отношении не выполнивших планы хлебозаготовок кубанских станиц. В телеграмме говорилось, что «ЦК и СНК обязывает Вас (то есть крайком) немедля предупредить названных в вашей телеграмме секретарей и предрайисполкомов отстающих районов, что в случае неприятия ими срочных мер по поднятию хлебозаготовок в продолжение первой половины ноября, ЦК и СНК будут вынуждены поставить вопрос об их исключении из партии»220. Тогда же, в начале ноября 1932 г., подобного содержания телеграмма была направлена ЦК ВКП(б) руководству Нижне-Волжского края. Ее содержание было сообщено всем райкомам партии. В ней, в частности, говорилось: «ЦК и СНК предупреждает крайком, что ссылки на цифры об урожайности, как причину невыполнения установленного плана, не могут быть приняты во

    внимание, так как эти цифры явно преуменьшены и рассчитаны на обман государства [...] если в кратчайший срок не будет организован в крае действительный перелом в хлебосдаче», ЦК и СНК «будут вынуждены прибегнуть к мерам репрессий, аналогичным репрессиям на Северном Кавказе». В телеграмме особо указывалось на необходимость выполнения плана хлебозаготовок по пшенице. В ней предупреждались руководители отстающих районов, фамилии которых были сообщены Центральному Комитету решением крайкома партии от 26 октября 1932 г. В телеграмме говорилось также, что в случае неприятия ими срочных мер по активизации хлебозаготовок «ЦК и СНК будут вынуждены поставить вопрос об их исключении из партии»221.

    В ответ на указанную телеграмму, желая показать свое стремление твердо и решительно выполнять установки партии, бюро Нижне-Волжского крайкома ВКП(б) 10 ноября 1932 г. приняло специальное постановление «О ходе хлебозаготовок». В нем отмечалось, что «ввиду позорного срыва выполнения планов» Нижне-Чирскому, Клетскому, Мало-Сердобинскому районам объявлялся экономический бойкот. В районы полностью прекращался завоз товаров. Их руководство объявлялось «чуждыми и вредными элементами» и подвергалось репрессиям. В эти и другие районы для ускорения выполнения плана хлебозаготовок направлялись 38 уполномоченных крайкома и крайисполкома222.

    Аналогичным постановлением на Средней Волге «за медлительность в организации выполнения планов хлебозаготовок» серьезные партийные взыскания получили секретари Кузнецкого, Николо-Пестровского, Пономаревского и Нижне-Ломовского райкомов партии. Крайсуду и крайпрокуратуре предписывалось выслать в эти районы выездные сессии для проведения показательных судов над виновными в срыве хлебозаготовок223. Решительные меры применялись к тем руководителям колхозов, сельсоветов, которые пытались распределять хлеб собранного урожая в первую очередь на внутриколхозные нужды. Их снимали с работы, исключали из партии и отдавали под суд224.

    Широкое распространение получили насаждаемые сверху райкомами и райисполкомами «встречные планы», когда колхозы, выполнившие план, должны были организовать «красные обозы» со сверхплановым хлебом. Руководство некоторых колхозов выступало против «встречных планов», за что председателей колхозов, сельсоветов исключали из партии и судили225. Местные газеты пестрели призывами: «Поднять ярость колхозных масс про

    тив зажимщиков хлеба»226. Крайкомы партии давали директивы судебным органам в трехдневный срок рассматривать дела о невыполнении колхозами и единоличными хозяйствами планов хлебозаготовок.

    Масштабы развернувшихся репрессий и насилия не могли не вызвать сомнений и колебаний у части партийного и советского актива, рядовых комсомольцев и коммунистов в правильности политики партии, проводившейся в деревне. Развеять эти сомнения и укрепить веру коммунистов, руководящего состава районов, колхозов, сельсоветов в правильности партийной линии в деревне призвана статья секретаря ЦК ВКП(б) Постышева, опубликованная 11 ноября 1932 г. в «Поволжской правде», посвященная 15-летней годовщине Октябрьской революции. В ней автор обратился к кадрам с разъяснением причин «временных трудностей», которые возникли в стране в 1932 г. Он указал, что эти трудности были «трудностями роста и трудностями классовой борьбы». «Кулацким элементам, — писал Постышев, — удалось повести за собой часть единоличников и колхозников». Однако «нельзя поддаваться унынию и сомневаться в необходимости классовой борьбы и коллективизации». «Без этого не удастся индустриализация, на основе которой будет укреплена обороноспособность и техническая реконструкция сельского хозяйства»227. Таким образом, в этой статье секретарь ЦК ВКП(б) призвал партийно-хозяйственный актив отбросить все сомнения, не поддаваться унынию, бороться против «кулака» — главного виновника всех бед, во имя высоких целей индустриализации страны. В статье фактически дано идеологическое обоснование сталинской политики хлебозаготовок. В ней разъяснялась необходимость использования принуждения в борьбе за выполнение плана хлебозаготовок, поскольку только таким образом было возможно сломить «сопротивление кулака», организовавшего их «саботаж» и тем самым поставившего под угрозу осуществление грандиозных планов индустриализации страны.

    В Поволжье наиболее сложная ситуация с выполнением плана хлебозаготовок сложилась в Нижне-Волжском крае. Несмотря на все усилия, предпринимаемые партийными и советскими органами, он так и не был выполнен. Октябрьский и ноябрьский «штурмы хлебозаготовок», во время которых широко применялись методы принуждения и репрессий к руководителям колхозов, посылались «штурмовые бригады» в отстающие колхозы и т. д., результатов не дали. И это несмотря на то, что «в отдельных рай

    онах» Нижне-Волжского края выполнение плана хлебозаготовок проходило «почти исключительно за счет принудительного изъятия»228. К этому времени 20 сельских советов (колхозов) семи районов НВК (Урюпинского, Нехаевского, Нижне-Чирского, Клетского, Котельниковского, Самойловского, Мало-Сердобинс-кого) было занесено на «черную доску». Только Республика немцев Поволжья 25 ноября 1932 г. смогла выполнить годовой план. 26 ноября «Поволжская правда» опубликовала рапорт руководства республики, в котором заявлялось о стопроцентном выполнении АССРНП плана хлебозаготовок 1932 г.229

    В конце ноября ситуация с выполнением плановых заданий по хлебосдаче государству в большинстве районов Нижне-Волжского края, не входящих в состав Республики немцев Поволжья, еще более обострилась. По состоянию на 6 декабря 1932 г., по данным спецсводки №8 СПО ОГПУ, план хлебозаготовок в НВК был выполнен на 77,1 %230. В районах не был закончен обмолот зерна. Большое количество зерна лежало неубранным на полях и гнило под непрекращающимися дождями. Как уже отмечалось, попытки краевого руководства Нижней Волги в течение октября — ноября 1932 г. с помощью широкого применения репрессий против местного партийно-хозяйственного актива, не обеспечившего выполнения государственных хлебозаготовок, превосходивших по своему размаху аналогичные меры 1931 г., добиться выполнения плана не дали ожидаемых результатов. Дело в том, что в условиях хищений, некачественной уборки урожая в колхозах края местные партийные и советские органы объективно не могли ничего поделать. Они и так делали все возможное: гнали зерно из-под молотилок на элеваторы, перевеивали мякину, приостановили выдачу зерна в счет заработанных колхозниками трудодней. Единственным средством получения дополнительного зерна для выполнения плана хлебозаготовок могло стать его изъятие из той части, которую колхозники получили в начальный период уборки на авансирование трудодней. Кроме того, в ряде колхозов, где организация производства была выше и которые поэтому смогли выполнить первоначальный план и выдать колхозникам какое-то количество зерна на трудодни, также существовал небольшой резерв для выполнения плана. Однако пойти на это — означало бы лишить колхозников минимальных норм хлеба, необходимых для пропитания их семей.

    И на такие меры руководство Нижней Волги было вынуждено пойти после приезда в край в начале декабря 1932 г. вышеупо

    мянутой комиссии ЦК ВКП(б) по вопросам хлебозаготовок во главе с секретарем ЦК партии Постышевым. ЦК и СНК внимательно следили за действиями краевого руководства и всячески подстегивали его активность в направлении использования репрессивных мер по отношению к «саботажникам хлебозаготовок». Так, например, 11 декабря 1932 г. Сталин и Молотов направили в Нижне-Волжский крайком и крайисполком шифрограмму, в которой потребовали арестовать, немедленно судить и «дать пять, лучше десять лет тюремного заключения» председателю Алексе-евского райисполкома Макарову, председателю колхозсоюза Суворову, председателю райснаба Решетникову и заведующему райЗО Сиволапову за то, что они «разъезжали по колхозам и давали распоряжения прекратить хлебосдачу». При этом приговор с мотивировкой следовало «опубликовать в печати»231.

    Особую роль в трагических событиях на Нижней Волге в 1933 г. сыграл секретарь ЦК ВКП(б) П. П. Постышев. Прибыв на Нижнюю Волгу по личному указанию Сталина, он охарактеризовал позицию руководства Нижне-Волжского края «либеральной» в борьбе за хлеб. Было указано, что одной из основных причин невыполнения плана хлебозаготовок стало неправильное решение крайкома партии о выдаче колхозникам в счет аванса в период обмолота по 1-1,5 кг зерна на трудодень232. По мнению Постышева, до приезда комиссии ЦК партии хлебозаготовки в Нижне-Волжском крае «находились в руках классового врага»233. Решениями бюро Нижне-Волжского крайкома ВКП(б), на заседаниях которого присутствовали члены комиссии ЦК Постышев, Зыков, Гольдин, за невыполнение плана хлебозаготовок были сняты с занимаемых должностей 9 секретарей райкомов партии и 3 председателя райисполкома234. За неумелое руководство хлебозаготовками освобождается от занимаемой должности секретарь Нижне-Волжского крайкома ВКП(б) Кенинг. Бюро крайкома партии, на котором присутствовал Постышев, принимает решение о направлении в отстающие по выполнению планов хлебозаготовок районы Нижней Волги выездных сессий крайсуда. Уполномоченные крайкома партии и крайисполкома получают право «снимать с работы, отдавать под суд работников, не обеспечивающих выполнение плана»235. Устанавливалась уголовная ответственность для председателей колхозов, директоров МТС за невыполнение плана хлебозаготовок236. 5 декабря предписывается всем районным прокурорам и народным судам «применять ко всем злостным срывщикам выполнения плана хлебозаготовок [...] максимальные меры репрес

    сий, в особенности в отстающих районах — с обязательным применением конфискации всего имущества, а в необходимых случаях и ссылки по ст. 61 УК». Местные органы прокуратуры и суда обязывались «производить немедленное изъятие всего обнаруженного хлеба»237. Им давалось право привлекать по ст. 131 УК РСФСР с применением предельной нормы — 10 лет тюремного заключения с конфискацией имущества не только самих «злостных несдатчиков», но и их «пособников»238. В местной краевой и районной печати появились призывы типа: «Каленым железом выжечь из практики хлебозаготовок примиренчество, попустительство кулацкого саботажа хлебозаготовок, отсутствие личной ответственности за порученное дело»239.

    Комиссия ЦК ВКП(б) в декабре 1932 г. провела несколько совещаний с партийно-хозяйственным активом Нижне-Волжского края по вопросам хлебозаготовок. Участником одного из таких совещаний в г. Балашове был И. А. Никулин (житель г. Балашова Саратовской области). Он вспоминал: «На совещании выступил Постышев. "Любыми средствами выполнить план хлебозаготовок", — заявил он собравшимся на встречу секретарям райкомов, представителям колхозов. Слово взял секретарь Романовского райкома (на самом деле Турковского. — В. К.): "Товарищ Постышев, мы не сможем выполнить план потому, что мы перевеяли мякину, перемололи очень много соломы, но до плана далеко. Больше нам нечего перемалывать и перевеивать". — "Разве это секретарь райкома партии?" — обратился к залу Постышев в ответ на эти слова. — "Есть предложение освободить его от должности секретаря!" И — его освобождают. Затем выступил другой секретарь райкома. Он сказал: "У нас некоторые колхозы выполнили план, а другие нет. Мы думаем за счет тех, которые выполнили план, взять хлеб". — "Партия не позволит этого делать, чтобы за счет нерадивых трогать хорошие колхозы", — возразил на это Постышев. Но это была фарисейская позиция»240.

    Секретарь ЦК партии Постышев в своих выступлениях в местной печати призывал партийные и советские органы усилить организаторскую работу в колхозах. В борьбе за выполнение плана хлебозаготовок им следовало больше опираться на колхозный актив. Он указывал на необходимость продолжать заготовки в тех колхозах, которые еще не выполнили план и, на словах, выступал против того, чтобы брать хлеб у выполнивших план колхозов241. Однако реальность была такова, что взять хлеб можно было как раз в колхозах, выполнивших план и засыпавших семена, и прежде

    всего у колхозников, получивших его на трудодни. За позицией Постышева, на словах не допускавшего возможности продолжения хлебозаготовок в выполнивших план колхозах, стояло очень жесткое отношение к тем руководителям, чьи районы, колхозы и совхозы не выполняли план, заставлявшее их идти на крайние меры. Так, П. М. Тырин, еще один свидетель пребывания Постышева в г. Балашове Нижне-Волжского края (житель с. Тростянка Балашовского района Саратовской области), работавший в 1932 г. председателем Болыне-Меликского сельсовета Балашовского района НВК, вспоминал: «При мне за саботаж хлебозаготовок вызвали председателя колхоза П. Ф. Бурмистрова, члена партии с 1924 года. У него было четыре процента невыполнения плана. Постышев у него спросил: "Почему не выполняете план? Это саботаж! Идите вон в ту дверь". Там стояли работники ОГПУ. Его арестовали и посадили. Четыре месяца он сидел в подвале»242.

    Вопрос о положении с хлебозаготовками на Нижней Волге был рассмотрен Политбюро ЦК 17 декабря 1932 г. в присутствии секретаря НВК В. В. Птухи. В этот же день ЦК ВКП(б) принял специальное постановление, в котором указывалось, что Нижне-Волжский крайком оказался не в состоянии обеспечить выполнение плана хлебозаготовок, поскольку дезориентировал колхозы своим указанием о необходимости создания хлебных фондов для проведения колхозной торговли после завершения хлебозаготовительной кампании. В результате колхозы снизили темпы хлебосдачи и поставили под угрозу выполнение самого плана. Постановление вменяло в обязанность руководству НВК «закончить выполнение годового плана хлебозаготовок к 1 января 1933 года»243.

    Конкретные меры по выполнению данного постановления Политбюро определены 18 декабря 1932 г. на расширенном заседании бюро Нижне-Волжского крайкома ВКЩб) с участием членов комиссии ЦК Постышева, Зыкова, Гольдина, Шкляра. Так же как и на Северном Кавказе, они вызвали новый виток репрессий в деревне. В частности, было определено 20 районов, отстающих по выполнению плана хлебозаготовок. В них районное руководство должно было «во что бы то ни стало обеспечить такой ход хлебозаготовок», при котором краевой план был бы выполнен в установленный ЦК ВКП(б) срок, то есть до 1 января 1933 г. В пятом пункте крайком не возражал «против мер изъятия излишков, находящихся на руках у колхозников, или получивших его незаконно». В постановлении по инициативе секретаря ЦК ВКП(б) Постышева указывалось на недопустимость перегибов и огульного примене

    ния репрессивных мер к колхозам и колхозникам, которым следовало, например, вернуть распроданных за невыполнение гособязательств лошадей, волов и т. д.244 Но, как уже отмечалось выше, это были лишь слова. О том, что именно Постышев — организатор голода на Нижней Волге, указано в датированной не позднее 22 марта 1933 г. выписке из рабоче-оперативной сводки № 5 Хвалынского райотделения ПП ОГПУ Нижне-Волжского края. В ней приводился факт возмущения работника Наркомснаба СССР Осовского «разорением края по вине его руководителей и уполномоченного ЦК П. Постышева»245.

    Среди районов Нижне-Волжского края особенно напряженное положение с выполнением плана хлебозаготовок сложилось в Нижне-Чирском и Котельниковском районах. По сравнению с 1931 г., в 1932 г. им были установлены огромные задания по государственной хлебосдаче. Казачье население станиц и хуторов этих районов, отличавшееся традиционно особым старанием и умением работать на земле, тем не менее допускало при уборке огромные потери. В колхозах данных районов, как и в большинстве других районах края, в завышенных нормах пускалось зерно на общественное питание и авансирование трудодней. Во время уборочной, особенно осенью, в районах начались сильные дожди, которые значительно препятствовали колхозникам высокими темпами, без потерь убирать хлеб. Безусловно, и в этих районах казаки и крестьяне не слишком добросовестно, в силу указанных нами выше причин объективного и субъективного плана, работали на уборке хлебов, стремясь прежде всего оставить его как можно больше в колхозе. Однако их действия не давали оснований для применения к ним огульных репрессий, которые были осуществлены в этих районах в результате работы там комиссии ЦК ВКП(б) по вопросам хлебозаготовок. Ознакомившись с положением в Нижне-Чирском и Котельниковском районах, комиссия ЦК партии и лично Постышев пришли к выводу, что главная причина срыва хлебозаготовок в данных районах заключалась в позиции руководства районов, колхозов и сельсоветов, «саботирующих» их выполнение. У комиссии не возникало сомнений относительно правильности спущенных для этих районов планов хлебозаготовок. Она решительно расправлялась с «саботажниками».

    Свидетелем работы комиссии Постышева в декабре 1932 г. в Нижне-Чирском районе Нижне-Волжского края был Е. А. Папа-дейкин, занимавший тогда должность председателя колхоза «Путь Ленина» Бурасского сельсовета Нижне-Чирского района. Он

    вспоминал: «Приехал Постышев — уполномоченный. Он много наших партизан Гражданской войны порубил. В саботаж наш район поставил, много людей пересажал. Ночью ездил "черный ворон" и подбирал. Я за Гражданскую войну имел орден Красного Знамени. Его хотели снять. Говорили, что мой колхоз не выполнил план хлебозаготовок. Меня арестовали и конвоировали в Нижний Чир, но не посадили, потому что план был выполнен на 80 процентов. Постышев очень много председателей колхозов, сельсоветов, бывших красных партизан пересажал. А мы были не виноваты. Дожди шли, гнило все на полях. Что мы могли сделать? А он считал — саботаж»246.

    Результатом работы комиссии Постышева в казачьих районах Нижней Волги стало постановление ЦК ВКП(б) от 30 декабря 1932 г. по Нижне-Чирскому и Котельниковскому районам. Все районное руководство за невыполнение плана хлебозаготовок было подвергнуто репрессиям247. Руководство краевого ОГПУ в специальной телеграмме в Москву сообщило Постышеву о конкретных репрессивных мерах, принятых ОГПУ в отношении местного партийно-хозяйственного актива Нижне-Чирского района, среди которых аресты председателей колхозов, колхозников, отказавшихся выходить в поле и убирать необмолоченный заскирдованный хлеб и другие248. На Нижней Волге, по указанию Постышева, на «черную доску» в декабре 1932 г. занесены 19 сельсоветов семи районов и нескольких колхозов со всеми вытекающими отсюда последствиями249. По казачьим станицам и хуторам Нижне-Волжского края ходили слухи, что жесткие меры к казакам приняты из-за ненависти Сталина к казачеству. Старожилы вспоминали: «Сталин особенно казачество ненавидел. Поэтому свирепствовали. Раскулачивание и голод организовали» (Бирюков О. Е. и Бирюкова А. Е., жители с. Первая Берзовка Ново-Анинского района Волгоградской области).

    Под давлением комиссии ЦК партии руководство Нижне-Волжского края, нацеленное на выполнение плана любой ценой, использовало все средства для того, чтобы хлебозаготовки проходили успешнее. На пленуме Нижне-Волжского крайкома ВКП(б) 12 июня 1933 г. секретарь крайкома Птуха заявил: «Если бы не помощь секретаря тов. Постышева, Нижне-Волжский край не справился и не выполнил бы плана хлебозаготовок»250. Полученный на Нижней Волге опыт секретарь ЦК ВКП(б) Постышев, охарактеризованный одним из источников как неглупый, но равнодушный к чувствам окружающих человек, использовал затем на Украине,

    где, по словам Конквеста, «стал последним и наиболее твердым сталинским эмиссаром в украинской кампании»251.

    В конце декабря 1932 г. — начале января 1933 г. на Нижней Волге резко усилились меры принуждения в отношении колхозов и единоличных хозяйств, не выполнявших планы хлебозаготовок. Центральный комитет партии был информирован о характере этих мер и санкционировал их применение. Так, например, 23 декабря 1932 г. на заседании Политбюро ЦК партии была удовлетворена просьба Нижне-Волжского крайкома ВКП(б) о высылке 300-400 семей единоличников, не выполнявших планы государственной, обязательной хлебосдачи за пределы края. Политбюро ЦК ВКП(б) разрешило крайкому партии в местностях «массового хищения зерна» объявить колхозникам и единоличникам, что при добровольной сдаче хлеба они не будут подвергаться репрессиям. Данное решение было обсуждено на бюро крайкома партии 24 декабря и принято к исполнению252. 16 декабря 1932 г. секретарь Нижне-Волжского крайкома ВКП(б) Птуха вызывался на заседания Политбюро ЦК, где отчитывался перед высшей партийной властью о ходе хлебозаготовок в крае. 23 декабря 1932 г. за подписями Сталина и Молотова в Нижне-Волжский край направлена телеграмма, в которой до сведения местного партийного руководства доводились факты «о саботаже хлебозаготовок в Харьковской и Днепропетровской области и внутриколхозной вредительской группировке на Кубани»253.

    Именно давление центра, прежде всего ЦК ВКП(б), заставило краевое руководство Нижней Волги принимать самые жесткие решения для обеспечения выполнения государственных хлебозаготовок 1932 г. Страх перед репрессиями, широко применявшимися в 1932 г. сталинскими эмиссарами и ЦК ВКП(б) в отношении партийно-хозяйственного руководства основных зерновых районов страны, был главным фактором, определявшим характер мер, использованных партийными и советскими органами Нижне-Волжского края в конце 1932 г. О том, что данное обстоятельство действительно было реальностью, свидетельствует тот факт, что в конце 1932 г. в Центре возникал вопрос о необходимости развертывания массовых репрессий в Нижне-Волжском крае, аналогичных принятым на Северном Кавказе и Украине во время хлебозаготовительной кампании 1932 г. Об этом, например, говорилось в выступлении на закрытом заседании коллегии Народного комиссариата юстиции РСФСР 29 декабря 1932 г. и в выступлении на коллегии Наркомата РСФСР 19 января 1933 г. народного комиссара Крыленко254.

    В последних числах декабря 1932 — начале 1933 г. Нижне-Волжский крайком ВКП(б) принимает самые радикальные с начала хлебозаготовительной кампании решения, обеспечившие выполнение плана хлебозаготовок 1932 г. Так, местному районному руководству разрешено начать проверку «расхищенного» колхозниками и единоличниками хлеба255. В постановлении бюро крайкома ВКП(б) от 24 декабря 1932 г. местным партийным и советским органам предписывалось усилить «репрессии в отношении злостных хищников хлеба» в колхозах. Они должны добиваться того, чтобы «те колхозники, которые добровольно сдают расхищенный хлеб, одновременно указывали на злостных расхитителей хлеба и места хранения ими хлеба»256.

    4 января 1933 г. бюро крайкома ВКП(б) принимает постановление «о дополнительных заданиях колхозам, выполнившим план хлебозаготовок», фактически санкционирующее право местных партийных и советских органов использовать все возможные средства для выполнения хлебозаготовительных планов. В нем указывалось: «Крайком и крайисполком требуют от райисполкомов и райкомов районов, сорвавших план, безусловного выполнения плана хлебозаготовок к 5 января, не останавливаясь перед дополнительными заготовками в колхозах, выполнивших план, допуская частичный возврат от колхозников»257. На места были посланы соответствующие телеграммы. Так, например, в телеграмме секретарю Преображенского райкома указывалось: «Ответ ваш считаем неудовлетворительным. Предлагаем всеми имеющимися в районе возможностями, в том числе из ресурсов колхозов, выполнивших план, обеспечить полное выполнение пятидневного задания»258.

    О том, каким образом в нижневолжских деревнях выполнялась эта и другие приведенные выше директивы партийных органов, могут поведать многочисленные свидетельства очевидцев, подтверждающиеся архивными документами. В ходе хлебозаготовок у крестьян отбирали хлеб, заработанный ими на трудодни в колхозе и оставшийся еще с прошлых лет, не выдавался хлеб на трудодни за работу в колхозе, а шел государству, вывозился семенной хлеб. Нередко применялось насилие над крестьянами. Так, например, в селе Боцманово Турковского района уполномоченный по хлебозаготовкам из Балашова некий Шевченко, чтобы выбить из крестьян хлеб, посадил в амбар под замок почти все село (Дубровин М. Е., житель р.п. Турки Саратовской области). «Приходили, хлеб силком забирали и увозили», «Дали, а потом отбирали», «Ходили по домам, забирали хлеб и картошку. Тех, кто противился, —

    сажали на ночь в амбар», «Из печки вытаскивали», — вспоминали старожилы саратовских, пензенских, волгоградских деревень259.

    Многие уполномоченные по хлебозаготовкам, сельские активисты, коммунисты и комсомольцы, выполнявшие указания партийных органов, наделенные всеми правами и непосредственно осуществлявшие политику ЦК, искренне верили в необходимость насилия над крестьянами. Они полагали, что только таким образом можно построить новую счастливую жизнь — социализм. В большинстве своем выходцы из беднейших слоев, знавшие в до-колхозной деревне и голод, и кулацкую кабалу, они с энтузиазмом восприняли идею коллективизации и активно ее проводили. Работая не покладая рук на колхозных полях, изо всех сил стремясь организовать общественное хозяйство, они видели, как основная масса односельчан недобросовестно относится к колхозному труду, как многие из них воруют колхозное зерно, нередко в самый напряженный период полевых работ бросают всё и уходят из деревни. Ведь именно они, как правило, перевыполняли нормы в несколько раз, нередко полуголодные вытягивали в колхозе все основные сельскохозяйственные работы. Поэтому для них выполнение жестких директив районного руководства с помощью методов принуждения психологически не было трудным. Кроме того, у них имелся уже подобный опыт работы в период массового раскулачивания и хлебозаготовок 1929-1931 гг. Важным моментом был страх перед репрессиями, толкавший их на крайние меры.

    Были среди них и такие, которые, опьяненные властью и безнаказанностью, находили удовольствие в демонстрации этой власти и ради этого открыто издевались над людьми, доводя до абсурда методы выполнения спущенных руководством директив. К сожалению, их было немало. Так, например, А. А. Афонин (житель с. Новое Зубово Тамалинского района Пензенской области) вспоминал о деятельности в его селе во время хлебозаготовок уполномоченного Мазякина. Когда во время изъятия у его семьи хлеба, заработанного в колхозе на трудодни, он спросил уполномоченного: «Чем же теперь кормить детей, народ? — Мазякин ответил: "Вам землю дали, землей кормите"»260. Желая выполнить план хлебозаготовок и засыпать семена в колхозные амбары, многие уполномоченные и сельские активисты готовы были ради этого на всё. Так, на колхозном собрании колхоза «13-й год Октября» Бала-шовского района Нижне-Волжского края уполномоченный райкома партии Степанов, выступая по вопросу засыпки семян, заявил: «Мы по трупам пройдем, а хлеб у крестьян найдем»261.

    Более благоприятной, по сравнению с СКК и НВК, ситуация с хлебозаготовками развивалась в Средне-Волжском крае, который смог успешно выполнить краевой план по колхозно-крестьянскому сектору. Но это не означало, что край оказался в выигрышном положении и мог избежать надвигающейся голодной катастрофы. 28 декабря 1932 г. Политбюро ЦК ВКП(б) отклонило просьбу секретаря Средне-Волжского крайкома В. П. Шубрикова о развертывании в крае колхозной торговли хлебом с 1 января 1933 г., поскольку установленный план хлебозаготовок еще не выполнили совхозы. Крайком должен был до 5 января 1933 г. устранить данное препятствие с помощью применения в отношении директоров совхозов и других ответственных лиц «строжайших мер», вплоть до их ареста, а также «проверки наличия хлеба в совхозах силами ГПУ и их изъятия»262.

    ЦК ВКП(б) не позволило руководству Средне-Волжского края использовать имеющиеся в регионе излишки хлеба на внутренние нужды, хотя край и выполнил основной план хлебосдачи. Все излишки должны были направляться в распоряжение Центра. В данном случае в какой-то мере, но лишь чуть позже, повторилась ситуация с Нижне-Волжским краем, руководство которого в июне 1932 г. попыталось учесть краевые интересы, но было наказано за это ЦК.

    В начале января 1933 г. председатель СТО СССР В. В. Куйбышев сообщил Сталину о факте «децентрализованных заготовок в Средне-Волжском крае». По его сведениям, основанным на имеющихся в Комитете заготовок СТО и Заготзерно данным, в Средне-Волжском крае наряду с централизованными заготовками хлеба производились и заготовки в децентрализованном порядке. Только по восьми районам Средней Волги было заготовлено около 10,5 тыс. центнеров. Полученный хлеб краевое руководство не передало в централизованные ресурсы, несмотря на соответствующее указание Комитета заготовок263.

    Реакция последовала незамедлительно. 6 января 1933 г. в шифрограмме Сталина и Молотова в Самару, крайком ВКП(б) и крайисполком указывали: «В связи с установленными фактами децентрализованных заготовок хлеба в ряде районов, в частности — Больше-Глушицком, Кинель-Черкасском, Бугурусланс-ком, Челно-Вершинском, Андреевском, Барановском, Сызранском, Бузулукском, ЦК предлагает: первое — расследовать, по чьим распоряжениям велись эти заготовки, привлечь виновных к партийной и судебной ответственности, второе — установить, в каких

    районах велись эти заготовки, сколько заготовлено, и третье — передать в трехдневный срок весь заготовленный хлеб Заготзерно, в централизованные ресурсы»264.

    12 января 1933 г., когда из селений Поволжья, Дона и Кубани чрезвычайные комиссии и различные уполномоченные выгребали последнее зерно, последовало постановление Политбюро ЦК ВКП(б) об уменьшении плана хлебозаготовок из урожая

    1932 г. Украине, Северо-Кавказскому краю, Уральской области и

    Казахстану. На Северном Кавказе, например, он был уменьшен —

    на 2 млн пудов и составил 112,4 млн пудов. И он выполнялся «во

    что бы то ни стало»...265

    С помощью массовых репрессий в отношении представителей партийно-хозяйственного актива, рядовых колхозников и единоличников, сопротивлявшихся выполнению планов хлебозаготовок, необходимый государству хлеб был изъят. В Поволжье, на Дону и Кубани из скудных амбаров его удалось выгрести вплоть «до последнего зерна» и тем самым сделать неизбежным наступление голода в этих житницах страны.

    Однако полностью выполнить план хлебозаготовок удалось только Нижне-Волжскому и Средне-Волжскому краям266. На Украине же он «был провален», что зафиксировано в постановлении ЦК ВКП(б) от 24 января 1933 г. и на Февральском (1933 г.) пленуме ЦК Компартии Украины. На Северном Кавказе, как отмечалось в решении крайкома партии, план «был выполнен к 15 января

    1933 г.», но при этом «в выполнение плана внесен весь собранный

    краевой семфонд»267.

    Фактическим продолжением хлебозаготовок 1932 г. стала кампания по засыпке семян под урожай 1933 г., активизировавшаяся сразу же после окончания хлебозаготовительной кампании. Она еще больше усугубила ситуацию, поскольку выгребла из колхозов остатки заготовленного зерна. Засыпку семян проводили теми же методами, что и хлебозаготовки. Вот лишь некоторые факты.

    3 февраля 1933 г. Политбюро ЦК ВКП(б) принимает постановление, в котором соглашается с предложением Нижне-Волжского крайкома о «высылке на Север через ОГПУ коммунистов-колхозников», отказывающихся от выполнения заданий по засыпке семян268. 20 февраля 1933 г. следует еще одно аналогичное решение: «Выселить за пределы края две тысячи домохозяйств с семьями единоличников, также колхозников, исключенных из колхоза за злостный саботаж выполнения задания по засыпке семян»269.

    В ходе кампании по засыпке семян зерно отбирали не только у нерадивых колхозов, но и у тех, кто обеспечивал себя семенами в предшествующий период. Так, например, 23 февраля 1933 г. бюро Нижне-Волжского крайкома ВКП(б) дало санкцию на места организовывать «займы части семян» у «других колхозов района, обеспеченных семенами». Одновременно райкомы должны были разоблачать «новый кулацкий маневр в борьбе против сбора семян, пускания слушков о голоде», искать «организаторов и вдохновителей этого дела» и привлекать их «к строжайшей ответственности»270.

    15 марта 1933 г. Политбюро ЦК ВКП(б) санкционировало очередную акцию выселении за пределы Нижне-Волжского края 3 тыс. «прежде раскулаченных кулацких хозяйств»271.

    Такая же картина в период осуществления семенной кампании и проведения весенних полевых работ наблюдалась и в Средне-Волжском крае. 15 апреля 1933 г. Политбюро приняло предложение Средне-Волжского крайкома: провести изъятие и выселение за пределы края в течение мая-июня с.г. не менее 6 тысяч кулацких хозяйств и 1 тыс. хозяйств наиболее разложившихся единоличников272.

    В среднем по зерновым районам СССР в счет хлебозаготовок ушло не менее 40 % хлеба убранного урожая, не считая семенного зерна273, изъятие которого будет продолжаться вплоть до начала посевной 1933 г. Подобные изъятия означали для крестьянства наступление массового голода со всеми присущими ему ужасами.

    * * *

    Изложенный в настоящей главе материал позволяет сделать следующие выводы принципиального значения.

    Пониженный урожай 1932 г. — результат совокупности действовавших факторов объективного и субъективного характера. Он ни в коей мере не был обусловлен погодными условиями. Неблагоприятная погода лишь усугубила ситуацию в ряде районов, но не оказала принципиального влияния на ситуацию в целом. Урожай был выращен вполне достаточный, чтобы не допустить массового голода, но не убран без потерь вследствие негативных последствий коллективизации и крестьянского сопротивления хлебозаготовкам. Анализ многочисленных источников дает основание заключить, что колхозники Северо-Кавказского края, Нижней и Средней Волги не желали и по объективным причинам не могли добросовестно убирать урожай. Они понимали, что его

    снова, как и в 1930-1931 гг., вывезут государству. Работать в поте лица за мизерное количество зерна, которое им могут выдать на трудодни, а могут и не выдать, — было неразумно. Из опыта 1931 г. они знали, что даже ударники, заработавшие по нескольку сотен трудодней, кроме морального поощрения (публикации в прессе, почетные грамоты и т. д.), ничего не получили за свой труд и зимой 1931-1932 г., наравне с «лодырями», переносили тяготы голода. Они видели, что в деревне погибал скот — важнейший источник существования крестьянских семей в голодные годы. Три года коллективизации и особенно зима 1931-1932 г. настолько подорвали животноводство, что многие крестьянские семьи лишились коров — последней надежды спастись от смерти в случае голодного бедствия.

    В Поволжье, на Дону, Кубани и в других районах страны земледелец всегда стремился сделать запас хлеба на случай недорода. К этому подталкивал его горький опыт предыдущих голодовок, в том числе совсем недавних. Особенно нагляден пример голода 1921-1922 гг. Накануне его, в 1920 г., в результате продразверстки из селений был вывезен хлеб, а в 1921 г. из-за засухи он не уродился. В итоге в Поволжье и других зерновых районах наступил страшный голод274. Схожая ситуация сложилась в 1932 г. Принудительные хлебозаготовки 1930-1931 гг. не прошли бесследно для донских, кубанских, поволжскихселений. Земледельцы уже не имели запасов хлеба, которые бы в случае голода обеспечили их пропитанием до нового урожая. Они запомнили, что в 1930-1932 гг. местное районное и сельское начальство не смогло позаботиться о них. Поэтому они вполне оправданно рассуждали, что в случае голода им придется перебиваться до весны, когда государство предоставит им хлеб за выполнение полевых работ в колхозе. Так что никаких запасов у них не было.

    В 1930-1931 гг. большинство колхозников воочию убедились в неэффективности того колхозного производства, которое насильно навязывалось им сталинским режимом. Неразбериха, отсутствие порядка, бесхозяйственность в большинстве колхозов укрепляли в них веру в недолговечность существования колхозов. Отсюда было их стремление к выходу из колхозов, к осознанному противодействию их «организационно-хозяйственного укрепления».

    Главное, что определяло нежелание казаков и крестьян добросовестно убирать хлеб, — это стремление любой ценой оставить в деревне как можно больше хлеба. Фактически — это была борьба

    за выживание. Они прекрасно понимали, что в случае повторения хлебозаготовок 1931 г., многим из них уже не дожить до нового урожая. Страх перед хлебозаготовками — вот чем прежде всего объяснялись те негативные моменты в уборочной страде 1932 г., которые имели тогда место. Они определялись и общим упадком сельского хозяйства регионов в результате коллективизации, факт которого стал очевиден в 1932 г. Гибель скота, отток из деревни во время полевых работ и накануне их значительного количества трудоспособного населения, низкая организация колхозного производства значительно затруднили качественное проведение уборки урожая. Неблагоприятная погода в ряде районов Поволжья, как уже отмечалось, лишь еще больше усугубила ситуацию, но не создала ее как таковую. Она здесь была ни при чем.

    Общее положение, сложившееся в коллективизированных районах Поволжья, Дона и Кубани в 1932 г., свидетельствовало не просто о возникновении «определенных трудностей» в системе колхозного производства, а о кризисе сталинской политики насильственной коллективизации. Проводимая без учета объективных условий, она оказалась способна лишь на разрушение старой системы производственных отношений в деревне. Но создать взамен хотя бы равную ей по своей эффективности она не смогла. Сталинское руководство не решило главную задачу, от которой и зависела эффективность колхозного производства. Оно не могло заинтересовать крестьян в добросовестном труде в колхозах, доказать их полезность им.

    В 1932 г. в период основных сельскохозяйственных работ, и особенно во время уборочной, этот факт стал реальностью. Крестьяне и казаки Поволжья, Дона и Кубани не желали в угоду грандиозным планам индустриализации страны в полурабских условиях, на грани голода, с полной отдачей работать в колхозах. Как уже говорилось, они не могли это сделать и в силу чисто объективных причин — из-за того огромного ущерба, который был нанесен сельскому хозяйству регионов во время коллективизации. Катастрофическое сокращение численности скота, уход из сельской местности сотен тысяч тружеников в результате резкого ухудшения продовольственного положения, выселение из деревни в ходе раскулачивания самой лучшей ее части — наиболее опытных, знающих хлеборобное дело казаков и крестьян, бесхозяйственность в колхозах не оставляли шансов для достижения колхозами Поволжья, Дона и Кубани высоких производственных показателей, на которые рассчитывала партия.

    Характер мер, предпринятых сталинским режимом во время хлебозаготовительной кампании, убедительно свидетельствует, что он решал не только задачу обеспечения государства хлебом, но и преследовал цель наказать крестьян за их нежелание добросовестно работать в колхозах, сопротивление политике коллективизации. В подтверждение сказанному можно привести следующие факты. Во время хлебозаготовок хлеб принудительно был вывезен прежде всего из тех колхозов, где в наибольшей степени проявились элементы «кулацкого саботажа» (хищения зерна, невыходы на работу, некачественное выполнение основных работ и т. д.). В 1933 г. помощь оказывалась лишь тем колхозникам, кто выходил в поле и выполнял установленные нормы выработки. Данные мотивы признавали и сами организаторы хлебозаготовок, в том числе на региональном уровне. Так, например, выступая в июне 1933 г. на пленуме Нижне-Волжского крайкома ВКП(б) один из его участников, Лукоянов, недвусмысленно заявил: «Хлебозаготовки являются тем рычагом, при помощи которого мы добиваемся социалистического перевоспитания колхозника. Мы его приучаем по-иному мыслить, мыслить не как собственника хлеба, а мыслить как участника социалистического соревнования, сознательно, дисциплинированно относящегося к своим обязанностям перед пролетарским государством. Хлебозаготовки являются той нашей работой, которой мы учитываем колхозника [...] укладываем крестьянина в русло пролетарской дисциплины»275.

    Насильственный характер хлебозаготовок в зерновых районах Поволжья, Дона и Кубани в определенной степени был обусловлен и экспортными интересами Советского государства. Аргументировать данное заключение можно на примере Нижне-Волжского края.

    На Нижней Волге, прежде всего в Республике немцев Поволжья, выращивались одни из лучших сортов экспортной пшеницы. В 1932 г. удельный вес яровой пшеницы в зерновом клине Нижне-Волжского края составил 59 % (в Средне-Волжском крае — 35 %). Во всем пшеничном клине страны по размерам посевных площадей Нижняя Волга занимала третье место, уступая лишь Украине и Северному Кавказу276. Если в 1931 г. план экспорта пшеницы из Нижне-Волжского края в удельном весе союзного значения составлял 16 %, то в 1932 г. предусматривалось вывезти из региона за границу 683 тыс. тонн, или 37,9 %, зерна к состоявшемуся союзному экспорту этого года. По размерам экспорта зерновых Нижне-Волжский край уступал только Украине и Северному Кавказу.

    В хлебозаготовках 1931-1932 г. в Нижне-Волжском крае доля плановых экспортных заданий занимала около 60 %. По плану экспорта предполагалось вывезти за границу до половины урожая 1931-1932 г.277 Это означало, что вся пшеница, сдаваемая в данные годы в счет плана хлебозаготовок, должна была уходить на экспорт. А его невыполнение означало нанесение серьезного ущерба всей государственной экспортной политике, неразрывно связанной с программой форсированной индустриализации страны.

    Хлебозаготовки 1932 г. стали непосредственной причиной голода, так как они лишили деревню хлеба, необходимого для жизнеобеспечения миллионов крестьянских семей. Но сами они были неотъемлемой частью политики коллективизации. Поэтому наступивший в 1933 г. голодомор — прямое следствие этой политики, а не одних хлебозаготовок как таковых.

    В этой связи нельзя не сказать о факторе внешней угрозы, который не могло не учитывать сталинское руководство, осуществляя свою политику в деревне в 1932 г. Более того, именно он во многом предопределил бескомпромиссный характер противоборства сталинистов и крестьянства в период хлебозаготовительной кампании.

    Многим «большим патриотам» России всегда казалось, что, за исключением периода «холодной войны», так называемая империалистическая угроза была идеологической роскошью, реальностью лишь для народов «третьего мира». И России не следовало придавать ей чересчур уж важное значение, растрачивая на нее свои ресурсы278. Но в 1930-е гг. сталинисты были единодушны во мнении, что вопрос борьбы с империализмом — это вопрос выживания Советского государства279. Молотов, например, так и остался до конца своих дней убежденным в том, что империализм был и останется главной проблемой советских граждан, граждан социалистических стран и народов развивающихся стран, несмотря на крушение колониальной системы. «Уничтожение империализма, — подчеркивал он, — всегда было главной задачей СССР»280. И основания у него для этого были, в том числе применительно к периоду 1932 — 1933 гг.

    Еще в декабре 1931 г. на сессии ЦИК Молотов в сильных выражениях говорил о «растущей опасности военной интервенции против СССР»281. Ситуация не изменилась в лучшую сторону и в следующем году. С лета 1932 г. и в течение всего 1933 г. сталинское руководство действовало в условиях обостряющейся международной обстановки, которая не могла не оказывать на него своего

    влияния282. Так, например, в 1932 г. произошли вполне реальные события, свидетельствующие о приближении империалистической атаки, к которой страна еще не была подготовлена в должной мере. В частности, еще в сентябре 1931 г. Япония оккупировала Маньчжурию, взяв под свой контроль богатейшую провинцию Китая, в которой Россия имела традиционные коммерческие интересы283. В руках у Японии оказалось «русское чудо» — Китайско-Восточная железная дорога, построенная Россией в начале XX в. для закрепления своего экономического влияния в Северо-Восточном Китае и развития русского Дальнего Востока284. 13 декабря 1932 г. Япония с пренебрежением отвергла предложенный СССР в декабре 1931 г. пакт о ненападении. В начале 1933 г. она продолжила свое наступление в Китае, захватив город Жехе во Внутренней Монголии. Сталинское руководство с тревогой ожидало дальнейших ее шагов, которые могли быть направлены не только в сторону Пекина и Внешней Монголии, но и в сторону советского Дальнего Востока285. Сталин полностью осознавал значение японской угрозы и предпринимал срочные меры для усиления дальневосточных границ СССР286. В данной ситуации предпринятые им действия в отношении крестьян в 1932 г. не могли не иметь цели укрепления режима перед угрозой империалистической атаки, которая уже обозначилась на Дальнем Востоке именно в это время.

    Другая угроза начинала вырисовываться в Европе. И ее контуры четко определились именно в 1932-1933 гг. Победившие в Германии нацисты не скрывали своих антикоммунистических и антироссийских настроений. При этом следует помнить, что Россия имела негативный опыт войн в XX в. Каганович подчеркивал в связи с этим, что царизм мог лишь проигрывать войны287. Это только в XXI в. стала маловероятной империалистическая политика захвата чужих территорий с помощью военной силы. В 1930-е гг. все было по-другому. Сталинисты не питали иллюзий относительно отношения к ним западных стран, и в первую очередь Германии. Как известно, германские империалистические амбиции зародились еще в первой половине XIX в., и Россия занимала в них далеко не самое последнее место. Намного ранее 1917 г., задолго до утверждения в России большевистской власти, идеологи германского нацизма в своих планах уже готовили ей участь германской колонии, где должны были найти себе «спокойную и зажиточную жизнь» немецкие крестьяне и ветераны «победоносных империалистических войн»288. Сталинисты по

    нимали это. «Мы могли бы стать колонией», — заметил по этому поводу Каганович289. Таким образом, внешний фактор сыграл свою роль в выработке сталинским руководством линии поведения в 1932-1933 гг. в советской деревне. Без учета этого фактора нельзя давать оценку сталинской политике в период хлебозаготовок и голода.

    А как оценили события 1932 г. их непосредственные очевидцы спустя более полувека? Насколько они расходятся с изложенными нами фактами, в большинстве своем основанными на архивных документах?

    Старожилы поволжских и южноуральских деревень говорили, что, хотя организаторы хлебозаготовок объясняли крестьянам, что хлеб заготавливается для рабочего класса и Красной Армии, в деревне ходили упорные слухи, что на самом деле хлеб отбирают для того, чтобы вывезти его за границу и искусственно организовать голод с целью выкачки из населения золота. Именно тогда, по их воспоминаниям, в деревне появляются поговорки на эту тему: «Рожь, пшеницу отправили за границу, а цыганку, лебеду — колхозникам на еду», «Дранку, барду, кукурузу — Советскому Союзу, а рожь, пшеницу отправили на [...] за границу», «Наша горелка хлебородная. Хлеб отдала — сама голодная». Хлебозаготовки и наступивший голод, отмечали старожилы, многие крестьяне связывали с именами Сталина и Калинина. «В 1932 году Сталин сделал запись, поэтому и наступил голод», — говорили в деревнях. В 1932-1933 гг. в поволжских деревнях ходил слух, что идет «сталинская выкачка золота». Голодовка создана для того, чтобы через магазины торгсина за бесценок, в обмен на продукты питания, выкачать из населения для нужд индустриализации ценные вещи: золото, серебро и др. Само слово «Торгсин» расшифровывалось следующим образом: «Товарищи! Опомнитесь! Россия гибнет! Сталин истребляет народ!» Организацию голода с помощью хлебозаготовок крестьяне объясняли стремлением Калинина наказать их за нежелание добросовестно работать в сталинских колхозах. В поволжской деревне в 1933 г. ходила молва, что голод искусственно организовал Калинин, чтобы приучить крестьян к колхозам. Подобно тому как известный русский дрессировщик Дуров голодом приучал животных к повиновению, не кормил их, а потом они за кусок сахара делали все, что ему хотелось, так и Калинин решил колхозников приучить к колхозам голодом. Когда они перенесут голод, то уже навсегда привыкнут к колхозам, будут лучше там работать и ценить колхозную жизнь290.

    Вот лишь некоторые, наиболее типичные суждения непосредственных очевидцев о причинах голода 1932-1933 гг. в советской деревне в той редакции, в которой они были записаны в ходе анкетирования.

    «В 1929 году кулаков — самых хлеборобов, забрали и вывезли. Стала коллективизация. Порядка не было. Сеять, плохо сеяли. Голодуха специально была организована Сталиным. Он кулаков, самых хозяев, забрал, а беднота ничего не умела. Им надо было только командовать. Они разорили все» (В. Н. Литвинов, житель села Солодушино Николаевского района Волгоградской области).

    «Главная причина голода в организации производства, а потом уже засуха. С людьми не стали говорить, как положено, и люди, когда стали убирать хлеб, стали его себе брать. Люди голодные работать не будут. Когда обыски провели, хлеб весь отобрали, поэтому и наступил голод» (Ф. И. Мордынский, житель районного поселка Саракташ Оренбургской области).

    «В 1933 году голод был потому, что хлеб государству сдали». (В. А. Скворцов, житель села Тамбовка Болыпе-Глушицкого района Самарской области).

    «Хлеб весь, до зерна, под метелку государству вывезли. Хлебозаготовками нас мучили» (Е. В. Колпакова, жительница села Лебяжье Камышинского района Волгоградской области).

    «В 1933 году элеваторы были полны хлеба, но хлеб этот не давали. Сталин запретил давать хлеб, и люди умерли от голода. Надо было проучить мужиков за то, что они не работали. В колхозах порядка не было» (А. А. Галяшин, житель районного поселка Сергиевск Самарской области).

    Таким образом, очевидцы событий 1932-1933 гг. наступление голода связали с коллективизацией и хлебозаготовками, то есть подтвердили наше заключение о причинах данного голода, охарактеризованных в настоящей и предыдущей главах.

    Глава 4

    ГОЛОД

    § 1. География и интенсивность голода

    Огромное горе обрушилось на советскую деревню в 1932-1933 гг. Наступил голодный мор...

    О том, что голодом было поражено большинство районов Северо-Кавказского края, свидетельствовали материалы заседания бюро крайкома партии от 22 февраля 1933 г. На заседании был признан факт массового распространения эпидемических заболеваний, прежде всего сыпного тифа во многих населенных пунктах. Рассадником заболеваний стали железнодорожные станции, переполненные голодными людьми1. Это вокзалы Грозного, Минеральных Вод, Армавира, Тихорецкой, Ростова, Каменска, Миллерово, Таганрога. Наибольшую тревогу у руководителей края вызвали районы, граничащие с Украиной: Таганрогский, Матвеево-Курганский, Каменский и Тарасовский. Таким образом, голод охватил подавляющее большинство сельских районов Северо-Кавказского края.

    ОраспространенииголодапотерриторииСеверо-Кавказского края дают представление сохранившиеся секретные документы из «особой папки» крайкома ВКП(б). На заседании бюро Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) 23 февраля 1933 года руководители края с известными оговорками вынуждены были признать, что часть сельскохозяйственного населения голодает. Однако из подготовленного хорошо информированными органами ОГПУ документа, приложенного к протоколу заседания бюро, видно, что в действительности голод охватил подавляющее большинство сельских районов края. Голодали 21 из 34 кубанских, 14 из 23 донских и 12 из 18 ставропольских районов. Таким образом, из 75 зерновых районов края голодало население 47 районов, или 63 %2.

    По степени тяжести голода крайком разделил районы на три категории: «особо неблагополучные», «неблагополучные» и «прочие».

    К «особо неблагополучным» были отнесены 13 районов, в том числе И районов Кубани: Армавирский, Ейский, Каневский, Краснодарский, Курганевский, Кореновский, Ново-Александровский, Ново-Покровский, Павловский, Старо-Минский, Тимашевский; один район Адыгейской АО — Шовгеновский и один район Ставрополья — Курсавский. К «неблагополучным» было отнесено 20 районов, в том числе кубанских — 6, донских — 7 и ставропольских — 7. К «прочим» отнесли — 15 районов, в том числе кубанских — 4, донских — 7 и ставропольских — 43.

    В «особо неблагополучных районах» голодало почти все население, исключительно высокой была смертность. Вымирало население целых кварталов и улиц. От голода люди теряли рассудок, распространились случаи людоедства и трупоедства4.

    О масштабах голода в Северо-Кавказском крае можно судить по официальной статистике зарегистрированной смертности. Так, например, в первом полугодии 1932 г. смертность в крае была обычной, не превышала естественной убыли населения. В среднем в месяц в крае умирало 8270 чел. Но начиная с июля 1932 г. смертность заметно увеличилась и во втором полугодии составила в среднем 12 247 чел.5 Это объяснялось возникшими продовольственными трудностями в связи с исчерпанием запасов хлеба и других продуктов вследствие хлебозаготовок. Данное явление было уже первым предвестником голода. Особенно резко смертность возросла с января 1933 г. и своего пика достигла в апреле — июне этого года (соответственно 59 242, 60 038, 56 062)6. Например, в мае 1933 г. в крае скончалось людей почти в семь раз больше, по сравнению со среднемесячным показателем в первом полугодии 1932 г. В последующие месяцы смертность постепенно снижалась, но до конца года так и не пришла к обычному уровню. Если учесть избыточную смертность в крае с июля 1932 г. по декабрь 1933 г., то она составила примерно 350 тыс. чел., то есть 4,4 % населения.

    Велики были масштабы голода и трагичны его последствия в сельских районах Поволжья. Такие населенные пункты Нижне-Волжского края, как деревня Ивлевка Аткарского района, село Старые Гривки Турковского района, колхоз имени Свердлова Семеновского сельсовета Федоровского кантона АССРНП почти полностью обезлюдели7. Из 617 опрошенных свидетелей голода в Поволжье и на Южном Урале у 124 во время голода погибли голод

    ной смертью близкие родственники. Например, в семье жителя села Монастырское Калининского района Саратовской области А. И. Тверскова в 1933 г. от голода умерло восемь членов семьи. Такая же трагедия произошла в семье крестьянки села Калмантай Вольского района Саратовской области П.И. Губановой.

    Нами установлено, что в 1933 г. случаи людоедства и трупоед-ства имели место в таких селах Саратовской области, как Новая Ивановка, Симоновка Калининского района, Ивлевка Аткар-ского района, Залетовка Петровского района, Огаревка, Бурасы Новобурасского района, Ново-Репное Ершовского района, Калмантай Вольского района, Шумейка Энгельсского района, Семеновка Мокроусовского района, в селе Козловка Пензенской области, в таких селах Волгоградской области, как Савинка Палласовского района, Костырево Камышинского района, Серино, Моисеево Ко-товского района, Мачеха Киквидзенского района, Етеревка Михайловского района, Отрог Фроловского района, в селе Кануевка Безенчукского района Самарской области8.

    Вот лишь одно свидетельство из сотен других, записанных в ходе социологического обследования поволжских деревень, о голоде 1932-1933 гг. в Поволжье.

    Из воспоминаний жительницы поселка Ртищево Саратовской области Филипповой Ксении Васильевны:

    «Что самое страшное-то было в жизни? Это когда голод был. Люди падали, как инкубаторские циплаки. Мы однажды с отцом купили на базаре холодец, а он, когда дома решили поесть, оказался из человечьего мяса, ноготь от пальца нашли в нем. Моя бабушка почти весь голодный год пролежала без движения. Каждый день ждали, что вот-вот отойдет. А когда зернеца дали понемногу, принесли ей махонький ломтик плюшки: "Вот, бабуля, встанешь теперь". А она этот ломтик взяла, прижала к губам и отвернулась. Поначалу мы и не поняли, а как повернули голову-то, а бабушка мертвая. Только на щеке слезу видно было. Дождалась, значит, хлебушка...»9

    Масштабы и география трагедии оказались запечатлены в донесениях начальников политотделов МТС и сотрудников ОГПУ. Приведем наиболее яркие из них, детально воспроизводящие ситуацию в конкретных населенных пунктах Поволжья и Северного Кавказа во время голода в 1933 г.

    Из информации Секретно-политического отдела (СПО) ОГПУ за 7 марта 1933 г. о голоде в районах Северо-Кавказского края (СКК):

    «Факты продзатруднений в районах: Курганском, Армавирском, Ново-Александровском, Лабинском, Невинномысском, Моздокском, Ессентукском, Крымском, Анапском, Ейском, Старо-Минском, Кушевском, Тихорецком, Медвеженском, Ново-Покровском, Каневском, Краснодарском, Павловском, Кореновском, Майкопском, Вешенском, Калмыцком, Константиновском и Тимошев-ском.

    По далеко не полным данным в этих районах учтено: опухших от голода — 1742 чел., заболевших от голода — 898 чел., умерших от голода — 740 чел., случаев людоедства-трупоедства — 10.

    В голодающих населенных пунктах имеют место случаи употребления в пищу различных суррогатов: мясо павших животных (в том числе сапных лошадей), убитых кошек, собак, крыс и т. п.»10

    * * *

    Из спецсводки ОГПУ по Нижне-Волжскому краю (НВК) от 20 марта 1933 г.:

    «Продовольственные затруднения продолжают захватывать новые районы и колхозы...

    Основным контингентом, испытывающим продзатруднения, являются:

    а) некоторые семьи добросовестных активных колхозников, ко-

    торые получили преувеличенные задания по засыпке семян и пол-

    ностью выполнили их за счет продовольственного хлеба;

    б) отдельные семьи колхозников, у которых при обысках отби-

    рались последние запасы хлеба в семенной фонд;

    в) многоедоцкие семьи колхозников при одном трудоспособ-

    ном, семьи колхозниц-вдов при наличии 3-4 малолетних детей;

    г) семьи колхозников-лодырей, а также семьи, в которых главы

    семей возвратились из отходничества (в большинстве неорганизо-

    ванного) после уборочной кампании и позднее, а потому вырабо-

    тали минимальное количество трудодней;

    д) отдельные семьи кустарей, пенсионеров, инвалидов, служа-

    щих, снятых с продснабжения, и даже ответственных работников

    (Ягодно-Полянский район);

    е) отдельные семьи единоличников, сокративших в прошлом

    году посевы;

    ж) семьи социально-чуждого элемента (бежавшие и вычищен-

    ные из колхозов кулаки, прочий преступный элемент;

    з) семьи, главы коих осуждены за хищение колхозного хлеба и

    имущества...

    На 20 марта зарегистрировано: 1) свыше 700 случаев опуханий на почве недоедания (230 по АССРНП); 2) свыше 300 случаев употребления в пищу мяса павших животных, в том числе сапных лошадей, собак, кошек и т. д... 3) 10 случаев людоедства (5 из них по АССРНП) и 2 попытки к этому; 4) 4 случая самоубийства... 5) 221 случай смертности (главным образом, АССРНП, Красноярский район, Сердобский, Ленинский, Б.-Карабулакский) и 6) 5 случаев убийств с целью ограбления (главным образом, продовольствия)...

    На почве продовольственных затруднений... по отдельным районам продолжают отмечаться тифозные заболевания (преимущественно сыпняк)... а также значительное распространение имеют острожелудочные заболевания, в связи с употреблением в пищу суррогатов»11.

    Факты смертности...

    Сердобский район. В с. Н. Студенка умерла от голода колхозница Потапова вместе с двумя детьми...

    Ягодно-Полянский район... В с. М. Скатовка на этой же почве умерло 6 детей колхозников, последние не хоронились по нескольку дней, так как взрослые члены этих семей находились в состоянии опухания...

    Энгельсский кантон АССРНП... В с. Генеральское 9 марта после употребления в пищу набранной в поле травы — репьев с примесью мучной пыли, сразу умерло трое детей (в возрасте от 7 до 13 лет) колхозника Алексеенко, сам он был направлен в больницу (имел 660 трудодней, в семье 8 чел., получил из колхоза за все время только 18 — 20 пуд. хлеба).

    ... Б. Карабулакский район. В с. Алексеевка... у колхозника Сухова в один день — 6 марта — умерло 2 сына, а через день еще один. Сам Сухов опух от недоедания и положен в больницу.

    Хвалынский район. В г. Хвалынске с 15 февраля по 1 марта обнаружено 10 трупов стариков, некоторые из них умерли от голода. Трупы вследствие одиночества не хоронились по 3-4 дня. Умерший от голода мальчик 9 лет (отец — лишенец, сбежал неизвестно куда) не был похоронен в течение 9 дней. По дороге на Волге обнаружено 3 трупа, умерших, по заключению ветфельдшера, от истощения»12.

    * * *

    Из спецсообщения СПО ОГПУ СКК края от 7 апреля 1933 г.: «Кущевский район... Вследствие значительной смертности трупы населением выбрасываются на кладбище, во дворы, сараи и пр.

    На кладбище скопилось до 100 человеческих трупов, лежащих на поверхности земли. Часть трупов зарыта в землю на глубину до 1 аршина. Умирают в большинстве дети и мужчины»13.

    Из политдонесения № 1 начальника Ново-Джерелиевской МТС СКК в политуправление НКЗ СССР за 10 апреля 1933 г.:

    «Случаи опухания, смерти от голода все увеличиваются. Так, далеко по неполным сведениям, в сельсовете не регистрируют, а прямо возят на кладбище, не закапывая ставят гробы, а то и не вывозят из дома. За январь по ст. Н. Джерелиевской умерло 18 колхозников, 10 единоличников, февраль — 24 колхозника, 10 единоличников, март — 71 колхозник, 50 единоличников. За один день 31 марта было вывезено 48 трупов. В колхозе «Ворошилова» в этот же день умерла семья из трех человек, умерло два тракториста...»14

    Из донесения № 9 политотдела Водораздельской МТС СКК в политуправление НКЗ СССР за 20 апреля 1933 г.: «Из фактов голода:

    1. В с. Алексеевке 16 апреля умер ребенок двух лет. 17 апреля мать его порубила, сварила и с остальными тремя детьми съела. На вопрос председателя сельсовета и секретаря ячейки — ответила, "что есть нечего"...

    3. В Будановском колхозе — при осмотре одного нежилого дома обнаружена мертвая женщина и рядом лежала полумертвая девочка лет восьми — дочь умершей. При приведении в чувство девочка рассказала, что мать с неизвестным мужчиной съела грудного ребенка и мальчика пяти лет, хотели съесть и ее — померла мать.

    4. В Подгорненском сельсовете единоличница ... бросила двух малолетних детей в колодец с водой, где они погибли, объясняет тем, что есть нечего...»15

    Из донесения политотдела Георгиевской МТС СКК в политуправление Наркомзема СССР от 21 апреля 1933 г.:

    «...В колхозах ст. Лысогорской продовольственное положение очень тяжелое. Сильно выросла смертность, по сравнению с 1932 годом...

    При этом надо иметь в виду, что в 1933 году на апрель было 62 смерти в течение 18 дней, а в 1932 году умерло 5 чел. за весь

    апрель месяц. Эти данные не полны, ибо не всегда смерти аккуратно регистрируются ЗАГСом (умирает одинокий, безродный старик, или умирают вне станицы, по пути в степь или в г. Геор-гиевск, в совхоз и т. д.). Умирают больше всего дети и старики, но 20 % умерших взрослые от 20 до 40 лет. Причины смертей — истощение, болезни кишок, простуда и т. д. На тысячу колхозников ст. Лысогорской имеется 60 семей опухших от голода, которым выдано по 4-5 кило муки кукурузной.

    В бригадах нет приварка, варится суп с кукурузной мукой или с пшеном (по 50 грамм на человека) без жиров. По домам варят суп со щавелем, нарванным в поле. Из ст. Лысогорской множество женщин ходят за 12 верст в ст. Незлобную и там выменивают на одежду и покупают за деньги отруби и другие отходы с мельницы и крупорушки. В поле выходят работать преимущественно девицы от 12 до 19 лет, взрослых женщин видно мало, они заняты дома или же собирают в поле щавель, либо промышляют чем-нибудь на базаре, или ушли за отрубями, за отходами в ст. Незлобную (здесь находится крупная государственная мельница и элеватор). От недоедания люди ослабели и работают вяло, как сонные мухи. В поле питаются только тем, что отпускается в порядке продссуды, обычный рацион 400 гр. кукурузного хлеба и один или два раза суп из котла с кукурузной мукой или пшеном без жиров. Несколько лучше питание тракторных бригад, они имеют через день мясо (по 100 гр. на человека), а приварок такой же, хлеба 800 гр.»16

    * * *

    Из докладной записки ПП ОГПУ по НВК о продзатруднениях в деревне от 4 мая 1933 г.:

    «Ярким показателем обострившихся продзатруднений служит увеличившаяся смертность от голода: на 20 мая был зарегистрирован 221 случай смертности, а с 20 марта по 5 мая около 1 тыс. случаев.

    Красноярский район. За апрель на почве недоедания умерло 308 чел. Колхозники ежедневно бродят по степям в поисках суррогатов... Отмечен ряд случаев истощения в поле (в Тетеревятском колхозе по дороге с поля умерло от истощения 3 чел.). Иногда умершие лежат непохороненными по 3-5 дней...

    Воскресенский район. В с. Букатовка и других трех за 13 дней апреля умерло 56 чел. 5 семей колхозников вымерло целиком. Трупы умерших лежат на квартирах по 5-7 дней непохороненными. Аналогичное положение в ряде других районов.

    ...Продзатруднения затрагивают особенно членов семьи колхозников и не работающих непосредственно в поле по различным причинам колхозников, т.к. недостаток собственных продовольственных ресурсов отдельных колхозов и отпущенная продссуда используется исключительно на общественное питание работающих в поле»17.

    * * *

    Из сводки СПО ПП ОГПУ по НВК о «продзатруднениях» в колхозах края 10 мая 1933 г.:

    «Красноярский район. Отмечается обострение продзатрудне-ний. За апрель на почве недоедания умерло 303 чел., в том числе трудоспособных 223 чел., подростков и детей 85 чел. (не все умершие зарегистрированы в сельсоветах, часть трупов зарывается прямо во дворах колхозников). Колхозники, не работающие в поле, ежедневно бродят по степям в поисках сусликов, которых употребляют в пищу. Много членов семей питаются сусликами, мышами, падалью, суррогатами, всевозможными травами и корнями, а иногда и лягушками...

    27 апреля в с. Бородочи умерло 7 колхозников на почве истощения от голода. Колхозница Супрунова просила председателя колхоза оказать содействие, похоронить умершего мужа, труп которого лежал второй день в сарае. Председатель колхоза Молтянинов заявил: "Пусть еще полежит немного, у меня сейчас колхозников дома нет, все работают в поле".

    В с. Тетеревятка на стану в полевой бригаде во время обеденного перерыва колхозник Злобин просил бригадира и парторга отпустить его с работы по болезни (имеет опухоль от голода), получив разрешение, заявил: "Что ж я пойду домой, хлеба там нет, дети голодные, я там умру, дайте мне хоть горсть пшеницы", в чем получил отказ с мотивировкой, что пшеница протравлена, после чего Злобин, упав лицом в кучу пшеницы, начал ее глотать. Отправившись домой, он сел отдохнуть около села и там же умер...

    Бальцерский кантон АССРНП. Случаи смерти от голода за декаду участились. В один день — 24 апреля — в с. Денгоф умерло 21 чел., Грим — 20 чел., Куттер — 12 чел., ст. Топовка — 18 чел., Бальцер — 25 чел. В с. Денгоф за апрель умерло 260 чел., в с. Гукк — 60 чел. В целом ряде сел наиболее крупных кантонов имеется много опухших от недоедания колхозников... Основной контингент подверженных продзатруднениям — колхозники, имеющие мало трудодней, а также единоличники — кратники, семьи репрессированных...18

    По указанию сельсовета в с. Старая Топовка ввиду участившейся смертности трупы складывались в большие могилы — на 10-15 чел., и эти могилы зарывались только по мере наполнения...

    Аткарский район. В Руднянском сельсовете ежедневно умирает от 2 до 5 чел. от истощения и различных заболеваний на почве питания суррогатами... В Ивановском сельсовете от истощения умер колхозник Казаков и его сын 18 лет. У колхозницы Никулиной умерли две дочери 6 и 12 лет. По Дарьевскому участку умерло от истощения 5 чел. Имеются колхозники, настолько ослабевшие (опухшие), что при работе в поле падают»19.

    * * *

    Из отчета политотдела Самойловской МТС Нижне-Волжского края в политуправление Наркомзема СССР о тяжелом продовольственном положении от 17 мая 1933 года:

    «В Еловатовском колхозе "Завет Ильича"... голод охватил большинство хозяйств и угрожает вымиранием колхозников. За последние 10 дней в Еловатке умерло 45 чел. (в том числе 36 колхозников в возрасте: от 1 до 10 лет — 16 чел., от 18 до 50 лет — 11 человек и старше 50 лет — 18 чел.). Были случаи, когда трупы не убирались по нескольку дней ввиду беспомощного состояния остальных членов семьи умершего и в то время, как трудоспособные колхозники находятся в поле. Обнаружены факты погребения колхозников на своих усадьбах без гробов. Имеет место случай, когда двое голодавших пошли в поле на охоту за сусликами и оттуда не вернулись и умерли у суслиных нор.

    В колхозе организовано 7 детяслей, которые обслуживают 218 чел. детей в возрасте от 1 до 7 лет. Состояние этих яслей явно нетерпимое. Детишки — грязные и голодные. Среди детей имеются с отеками и сильно истощенные. Питание явно недостаточное. Ребенку от 1 до 7 лет выдается 100 гр. суррогатного хлеба и 30 гр. кукурузной крупы или пшена на весь день. Ни жиров, ни молока, ни сахару на детясли не отпускается. Дети теряют силы и жизнеспособность, перед смертью их отправляют к родителям»20.

    * * *

    Из сводки № 5 политотдела Ягодно-Полянской МТС АССРНП от 21 мая 1933 г.:

    «На почве продовольственных затруднений имеет место много смертных случаев по целому ряду причин, а также на почве голода. По колхозу «Весткампф» с 1 января 1933 года по 20 мая 1933 года

    умерло по разным причинам ПО чел., из них колхозников — 104 и единоличников — 6 чел., по социальному составу — бедняков — 12, середняков — 98. Если взять по трудодням, то получается, что имевших до 200 трудодней умерло 25 чел., от 200 до 500 трудодней умерло 70 чел. И свыше 500 трудодней — умерло 25 чел. И характерно, что подавляющее большинство из умерших были мужчины»21.

    * * *

    Из донесения политотдела Шентальской МТС АССР немцев Поволжья в политуправление Наркомзема СССР и обком ВКП(б) о росте смертности от голода от 1 июня 1933 г.:

    «...положение с питанием населения ухудшилось: все, что было для общественного питания, небольшие фонды и отходы от чистки семян, еще до окончания сева все съедено...

    Участилась смерть от голода, имеются случаи невыхода на работу за отсутствием хлеба (с. Шенфельд). О положении с питанием населения моим заместителем по работе ГПУ собраны по сельсоветам такие данные: с 1 января по 1 мая по району МТС случаев опухания на почве голода было 1532 чел., умерло на почве голода 259 чел.»22

    * * *

    Из донесения политотдела Тамалинской МТС Нижне-Волжского края в политуправление Наркомзема СССР от 4 июня 1933 г.:

    «...значительная часть колхозников от недостаточного питания сильно ослабла. По неполным данным, в Тамалинском районе на почве недостаточного питания с января по 25 марта текущего года опухло 1028 чел., в том числе колхозников 624. За это же время умерло 725 чел., в том числе колхозников 520 чел. Во втором участке МТС с общим числом населения 2543 чел. в течение этого времени опухло 195 чел., а умерло 253 чел...

    Умирают не только дети и старики, но колхозники от 20 до 40 лет, ибо взрослые колхозники получаемый в качестве общественного питания хлеб, как правило, отдают своим детям»23.

    * * *

    Из спецсообщения ПП ОГПУ по НВК за 8 июня 1933 г.: «За последнее время в отдельных селах НВК на почве голода увеличились случаи смертности, опухания и употребления в пищу падали — сусликов, собак, кошек, ежей и т. п.

    Лысогорский район. В с. Атаевке в апреле с.г. от голода умерло 122 чел. С 1 января с.г. в этом селе вымерло 12 % к общему числу населения. В с. Шаховском в апреле от голода умерло 75 чел. В с. Липовке за апрель и май умерло от голода 52 чел. В этих селах, а также в селах Федоровке, Б. Рельня, Ключи, Б. Озеро большинство колхозников питается падалью, корнями болотных трав, сусликами и ежами. Наблюдаются отдельные случаи, когда колхозники во время работы в поле падают от истощения.

    Самойловский район. В Тюменевском колхозе на почве голода ежедневно умирают 2-3 чел. В 110 семьях имеются опухшие, из них 75 % детей...

    Петровский район. В с. Кожевино ежедневно умирают один-два человека. 9 мая умерло 4 чел. Имеются случаи, когда по 4-5 дней труп остается непохороненным. По распоряжению сельсовета начали заранее вырывать яму и назначать члена сельсовета для объезда и сбора трупов.

    Красноярский район. По Слюсаревскому колхозу наблюдается большая смертность на почве недоедания: с 1 января умерло 73 чел., некоторые семьи вымерли целиком.

    Мало-Сердобинский район. По с. Ст. Славкино смертность от голода усиливается: ежедневно умирают 10-12 чел. Трупы продолжительное время лежат на кладбище незарытыми»24.

    * * *

    Из донесения №5 политотдела Лопатинской МТС Нижне-Волжского края от 5 августа 1933 г.:

    «В селах Козловка, Суляевки и Пылкова во время ожидания нового обмолота хлеба отдельные колхозники с травы, грибов (мухомор) начали объедаться и в результате значительное количество умерло. За период с 1 января по 1 июля 1933 года выбыло около 800 чел., возрастом: от детского до 50 лет и старики, преклонные к этому.

    Случаи людоедства. В с. Козловка 24 июня у гражданки... 45 лет обнаружено было около 1 кг человечьего мяса в вареном виде. В произведенном расследовании установлено, что 8 июня умер муж вследствие недоедания. Семья, состоящая из 6 чел., в том числе 4 человека детей, оказалась без средств к существованию и без хлеба. И июня у нее умер ребенок И месяцев, которого на почве голода решила использовать в пищу... На предварительном допросе в людоедстве созналась и заявила: «Я вынуждена была пойти на это преступление в силу совершенного отсутствия средств существования хлебом»25.

    Красноречивое свидетельство развернувшейся трагедии также официальные цифры зарегистрированной загсами смертности и рождаемости сельского населения в 1932-1933 гг. В историографии распространено представление об отсутствии достоверной информации о динамике смертности в голодающих районах СССР вследствие неэффективной работы загсов. Например, В. Цаплин заявлял, что в 1933 г. «многие загсы оказались не в состоянии выполнять функцию регистрации смертей, ибо смертность носила массовый характер»26. Р. Конквест в дискуссии с крупным российским ученым В. П. Даниловым относительно общего числа жертв голода 1932-1933 гг. в СССР утверждал, что в «районах, охваченных голодом, регистрация смертей была прекращена в конце 1932 года»27. Однако такая позиция может быть скорректирована на материалах архивов загсов Поволжья и Южного Урала.

    Прежде всего, как видно из отчетных данных сектора учета населения и здравоохранения ЦУНХУ Госплана СССР за 1933 г., подавляющее большинство загсов Нижне-Волжского и Средне-Волжского краев проводили работу по учету смертей и рождений в подотчетной им сельской местности. Так, число загсов, ежемесячно представлявших в 1933 г. отчеты о естественном движении населения, к общему числу загсов, обслуживавших данную территорию, колебалось в среднем от 82,6 до 87 %28. В 1933 г. лишь 12,6 % сельского населения региона оказалось не охвачено учетом загсами.

    Проведенный анализ первичной документации 65 районных архивов загсов и четырех областных, расположенных на территории, в 1933 г. входившей в состав Нижне-Волжского и Средне-Волжского краев, убедительно доказал факт высокой смертности на почве голода и связанных с ней болезней в рассматриваемый период29. Кроме того, установлено существенное падение уровня рождаемости в 1932-1934 гг. в изученных районах Поволжья и Южного Урала. Динамика смертности и рождаемости прослежена по 895 сельским Советам 43 бывших районов Нижне-Волжского края и 19 — Средне-Волжского края. Как уже отмечалось, данные районы не сгруппированы в какой-то одной или нескольких частях региона, а равномерно распределены по всей территории, что позволило воссоздать общую картину демографической ситуации в регионе во время голода.

    Изучение содержащихся в архивах книг записей актов гражданского состояния о смерти по 895 сельским Советам за период с

    1927 по 1940 г. показало, что наибольшее количество актовых записей в этих книгах относится к 1933 г. В частности, зарегистрированный уровень смертности населения в 1933 г. в Нижне-Волж-ском крае превысил уровень 1927 г. в 3,1 раза, 1928 г. — в 3,7, 1929 г. - в 2,8,1930 г. - в 2,7,1931 г. - в 3,4,1932 г. - в 3,3, в Средне-Волжском крае соответственно 1927 г. — в 1,8, 1928 г. — в 1,9, 1929 г. - в 1,5,1930 г. - в 1,6,1931 г. - в 1,5,1932 г. - в 1,8, 1934 г. -в 2,2 раза30. Наивысшим в 1933 г. он оставался и по сравнению с последующими довоенными годами.

    Наряду с уровнем смертности в 1933 г. в сельской местности Поволжья и Южного Урала произошло резкое падение рождаемости населения. Об этом свидетельствуют данные книг записей актов гражданского состояния о рождении по тем же советам. В них также выделяется 1933 г., за который в книгах содержится наименьшее количество актовых записей о рождении, по сравнению с предшествующими годами. Например, в Нижне-Волжском крае она упала по сравнению с 1927 г. в 3,3 раза, 1928 г. — в 3,4,1929 г. — в 3,6,1930 г. - в 3,4,1931 г. - в 2,7,1932 г. - в 1,8 раза31. В 1934 г. уровень рождаемости упал еще больше, по сравнению с 1933 г. соответственно в Нижне-Волжском крае в 1,2 раза, в Средне-Волжском крае в 1,6 раза.

    На то, что резкий скачок смертности в 1933 г. и падение рождаемости сельского населения были обусловлены наступившим голодом, указывают имеющиеся в актах о смерти записи причин смерти. Они прямо или косвенно свидетельствуют о голоде.

    Прежде всего в актовых книгах о смерти имеются прямые указания на смерть крестьян в 1933 г. от голода. В частности, в графе акта о смерти «причины смерти» содержатся записи типа: умер «от голода», «истощения», «голодания» и т. п. В 65 районных архивах ЗАГС Поволжья и Южного Урала нами обнаружены 3296 записей подобного содержания. Они засвидетельствовали факты непосредственной гибели от голода крестьян, проживавших на территории 241 сельского Совета Нижне-Волжского и Средне-Волжского краев32. Например, в с. Васильевка Телегинского района Средне-Волжского края в период с января по июль 1933 г. из 66 зарегистрированных загсом случаев смерти крестьян, 60 человек записаны умершими «с голоду»33. На территории Мало-щербидинского сельсовета Романовского района Нижне-Волжского края из 151 умершего в 1933 г. 103 чел. зарегистрированы загсом как умершие от «голода», «истощенности», «истощения», «отощания» и т. д. В 1932 г. смертность на территории данного

    сельского Совета составила 18 чел., и никто из них от указанных выше причин не умер34. Актовые книги о смерти бесстрастно запечатлели на своих страницах многочисленные семейные трагедии. Так, 10 июля 1933 г. в упомянутом выше с. Васильевка Телегинского района умершими от голода записаны четырехлетний В. С. Родионов и годовалая А. С. Родионова, 15 июля — трехлетняя С. С. Родионова и восьмилетняя Т. С. Родионова35.

    В актовых книгах содержится информация о конкретных обстоятельствах гибели крестьян от голода в 1933 г. Например, в акте о смерти № 16 по с. Озерки Лысогорского района Нижне-Волжского края записано, что 3 мая 1933 г. найден «умершим в поле» крестьянин данного села36. В с. Золотом Золотовского кантона АССРНП актовые записи о смерти за 1933 г. содержат такую причину смерти многих крестьян, как «истощение в дороге»37. В селениях В. Аксеновского сельсовета Нижне-Чирского района Нижне-Волжского края в 1933 г. жители умирали, согласно записям в книгах загса о смерти, от «переутомления ходьбой в истощенном виде»38. Приведенные факты характеризуют случаи гибели голодающих крестьян во время полевых работ и передвижений по региону в поисках продуктов питания.

    О наступлении голода и степени обрушившихся на деревню тягот свидетельствуют имеющиеся в актах о смерти за 1933 г. записи о смерти крестьян от болезней органов пищеварения и болезней, связанных с голодом. В частности, в графе «причина смерти» актов о смерти широко распространены такие записи, как: «истощение желудка», «воспаление кишечника», «кровавый понос», «отравление суррогатом» и т. п. Эти причины определили большую часть зарегистрированной избыточной смертности в 1933 г. Например, в 1933 г. в с. Ново-Шаткино Русско-Камешкирского района Средне-Волжского края 15 чел. из 60 умерших за год зарегистрированы умершими «от истощения желудка». В 1932 г. такого диагноза смерти в данном селе не наблюдалось39. В с. Котово Каменского кантона Республики немцев Поволжья в 1933 г. 55 чел. умерли от «катара желудка». В предыдущем, 1932 г., смертность в селе составила 62 чел., из которых лишь пятеро скончались по этой причине40. В с. Невежкино Лысогорского района Нижне-Волжского края в 1933 г. «кровавый понос» стал причиной смерти 42 крестьян. В 1932 г. подобных причин смерти в селе зарегистрировано не было, и общее число умерших составило 38 чел.41 Как свидетельствуют актовые записи о смерти за 1933 г. по Генеральскому сельсовету Энгельсской сельскохозяйственной зоны

    АССРНП, в этом году 15 жителей умерли от «отравления суррогатом». Ранее подобных смертей в селениях Генеральского сельского Совета не случалось42. По Гончаровскому сельсовету Палласовского кантона АССРНП в 1933 г. зарегистрирована причина смерти, не встречавшаяся в актовых записях не только по данному району, но и по другим районам в предыдущие годы. В акте записано, что 45-летний мужчина умер от «отравления мясом павших животных»43. В с. Сестренки Камышинского района Нижне-Волжского края, как указывается в акте о смерти, 20 июля 1933 г. умерла девочка шести лет, которая «от истощения объелась землей»44.

    Таким образом, приведенные примеры убедительно раскрывают характерную черту голодного бедствия — смерть голодающих вследствие употребления в пищу различных суррогатов.

    Еще одним показателем трагедии стала массовая смертность населения в 1933 г. от таких болезней, как тиф, дизентерия, водянка, малярия — постоянных спутников голода. Документы архивов загсов фиксируют многочисленные факты смертей крестьян в 1933 г. от названных болезней в большинстве районов Нижне-Волжского и Средне-Волжского краев. Например, в с. Зеркло Шарлыкского района Средне-Волжского края в 1933 г. из 87 зарегистрированных умерших за год крестьян 44 чел. записаны умершими от дизентерии. В 1932 г. в селе из 68 умерших никто не умер от этой болезни45. С. Кожевино Петровского района Нижне-Волжского края в 1933 г. оказалось поражено эпидемией тифа, поскольку из 288 умерших 81 чел. был зарегистрирован как умерший от тифа46. В с. Иловатовка Старо-Полтавского кантона АССРНП в 1933 г. жители не только болели, но и умирали от цинги — еще одной страшной спутницы голода47.

    Наиболее тяжелым положение сельского населения было в районах Нижней Волги и Северного Кавказа, специализировавшихся на зерновом производстве. Здесь работали комиссии ЦК ВКП(б) по вопросам хлебозаготовок. В наибольшей степени голод коснулся отсталых колхозов, в отношении которых в период хлебозаготовок были применены самые жесткие меры48.

    В 1933 г. эпицентр голода в Поволжье и на Южном Урале находился в правобережных районах Нижне-Волжского края, в кантонах АССРНП, в левобережных районах Средне-Волжского края. Там наблюдались факты массовой смертности населения, людоедства и захоронений жертв голода в общих могилах. Среди них в Нижне-Волжском крае особенно выделялись Аткарский, Балан-динский, Базарно-Карабулакский, Балтайский, Бековский, Вос

    кресенский, Вязовский, Екатериновский, Камышинский, Колы-шлейский, Котельниковский, Лопатинский, Лысогорский, Ма-ло-Сердобинский, Ново-Бурасский, Петровский, Романовский, Нижне-Чирский, Ртивдевский, Самойловский районы, Саратовская пригородная зона, Сердобский, Тамалинский, Татищевский, Турковский, Фроловский, Черкасский, а в Республике немцев Поволжья (АССРНП) — Бальцерский, Золотовский, Каменский, Мариентальский, Марксштадтский, Покровский, Федоровский, Франкский, Ягодно-Полянский районы, Энгельсская сельскохозяйственная зона; в Средне-Волжском крае — Приволжский район.

    В целом в эпицентре голода в Поволжье и на Южном Урале находилось примерно 30 % общей территории Нижне-Волжского и Средне-Волжского краев.

    Среди голодающего населения Поволжья трагичной стала судьба откочевавших туда из Казахстана в 1932-1933 гг. казахов. В соседнем Средне-Волжскому краю Казахстане в результате форсированной коллективизации произошло массовое сокращение поголовья скота. Были подорваны основы существования казахского аула, население которого испокон века занималось скотоводством49. Десятки тысяч казахов хлынули в соседние зерновые районы Поволжья спасаться от голода, где положение было не намного лучшим. Зимой 1932-1933 г. на улицах городов левобережных районов Средне-Волжского края нередким явлением были лежавшие на улицах замерзшие трупы погибших от голода казахов.

    Местные власти пытались трудоустроить часть откочевавших казахов на различные работы в совхозах, привлечь их на новостройки. Детей казахов помещали в детские дома. Однако принимаемые меры были недостаточными ввиду отсутствия на местах средств на приобретение продуктов питания.

    Местное население в целом с состраданием относилось к голодающим пришельцам из Казахстана, по мере сил помогало им. Но были случаи и иного плана, квалифицированные Средне-Волжским крайкомом партии как «проявление великодержавного шовинизма». В ряде совхозов края рабочие, сами испытывавшие серьезные продовольственные затруднения, высказывали недовольство попытками местного руководства трудоустраивать казахов с выдачей им пайков. Имели место факты избиений казахов, снятия их с довольствия.

    Руководство Средне-Волжского края вело переговоры с руководителями Казахстана о возвращении обратно нетрудоустроенных казахов-откочевников. 11 июля 1933 г. бюро Средне-Волж

    ского крайкома ВКП(б) приняло решение о выселении с помощью милиции за пределы края всех казахов, не перешедших к оседлости и «отказавшихся от трудоустройства» в совхозы, колхозы и на предприятия края50. Людей выселяли без предоставления им необходимого в пути продовольствия, отчего многие из них умирали, так и не добравшись до места назначения. Об этом свидетельствует, в частности, шифрограмма Кагановича секретарю Средне-Волжского крайкома Шубрикову, отправленная в Самару 25 августа 1933 г.: «Из Казахстана получена следующая шифровка: Распоряжением крайкома из Сорочинского района Средне-Волжского края в административном порядке выселены на территорию Западного Казахстана 81 хозяйство в составе 391 человека, работавших в Сорочинском районе, причем при выселении этим хозяйствам не произвели расчета по месту их работы. Эти хозяйства выселены без средств и продовольствия, в силу чего в пути следования умерло 22 человека. Для устройства этих хозяйств нами командирован специальный товарищ, отпущены средства и продовольствие. Мирзоян»51.

    Как показывают изученные источники, голод в равной степени затронул селения с русским и нерусским населением и не имел «национальной специфики», то есть направленности против какого-то одного народа. Особенно убедительно данное положение иллюстрируется на примере Поволжья — одного из самых многонациональных регионов России.

    Проведенное анкетирование очевидцев голода в 80 деревнях и 22 населенных пунктах районного подчинения, расположенных на бывшей территории Нижне-Волжского и Средне-Волжского краев, в ходе которого были опрошены представители всех народов, традиционно проживавших в регионе (449 русских, 69 украинцев, 42 мордвина, 39 чувашей, 10 немцев, 7 татар, 4 казаха и 4 литовца), установлено, что степень остроты голода определялась не национальной принадлежностью села, а его территориальным расположением в регионе и экономической специализацией. В эпицентре голода оказались селения, расположенные в районах, специализировавшихся на товарном зерновом производстве52. В них последствия хлебозаготовительной кампании и форсированной коллективизации равным образом сказались на продовольственном положении населения. То есть голод в равной степени поразил русские, мордовские, украинские и другие селения.

    В связи с этим вряд ли правомерно имеющееся в историографии утверждение о том, что в Республике немцев Поволжья боль

    ше всего оказались поражены голодом немецкие поселения-". Социологическое обследование девяти населенных пунктов, расположенных на бывшей территории АССРНП, входящих в настоящее время в состав Саратовской и Волгоградской областей, указывает на то, что в действительности существенной разницы в протекании голода в селениях с чисто немецким населением и в близлежащих украинских и русских поселениях не наблюдалось. В частности, такой вывод основывается на анализе результатов опроса очевидцев голода в трех русских селах (Вознесеновке Марксовского района Саратовской области, Савинке Палласовс-кого района и Новая Полтавка Старо-Полтавского района Волгоградской области) и двух украинских (Шумейке Энгельсского района и Семеновке Мокроусовского района Саратовской области), безвыездно проживавших на данной территории, в том числе до депортации немецкого населения из Поволжья в 1941 г. Все они указали на факт сильнейшего голода в их селениях, не уступавшего по интенсивности соседним немецким поселениям54.

    С полной уверенностью можно утверждать, что в 1932-1933 гг. представители всех национальностей Поволжья, Южного Урала и Северного Кавказа в полной мере хватили лиха. Но больше всего пострадали те селения, которые находились в зоне сплошной коллективизации и специализировались на зерновом производстве.

    Голод 1932-1933 гг. стал подлинной демографической катастрофой для деревни и страны в целом. О масштабах трагедии можно судить по следующим данным: население СССР с осени 1932 г. до апреля 1933 г. сократилось со 165,7 млн чел. до 158 млн, или на 7,7 млн, причем главным образом за счет сельского населения55. В докладной записке заместителя начальника сектора населения и здравоохранения ЦУНХУ Госплана СССР от 7 июня 1934 г. указывалось, что численность населения Украины и Северного Кавказа только по состоянию на 1 января 1933 г. уменьшилась на 2,4 млн чел.56

    По подсчетам современных демографов, в 1933 г. умерло 11 450 тыс. чел. Если иметь в виду, что обычная смертность в 1927-1929 гг. равнялась примерно 4 млн чел., то на сверхнормативную смертность пришлось свыше 7 млн чел. В 1933 г. смертность превысила рождаемость на 5905 тыс. чел., а ее коэффициент поднялся примерно в 2,5 раза, «прыгнув» до невероятной величины — 71,6 %, естественный прирост дал отрицательный результат — 36,9 %57.

    Среди исследователей существуют различные оценки числа жертв данного голода. Так, Конквест считает, что не менее 1 млн чел.

    погибли в казахстанской трагедии и 7 млн — во время голода 1932-1933 гг. в других районах СССР, в том числе 5 млн — на Украине, 1 млн — на Северном Кавказе и 1 млн в остальных районах. Другой американский исследователь С. Розфильд, исходя из исчислений «избыточных смертей» в СССР во время голода, к числу его жертв относит более 5 млн крестьян. Д. Мейс считает, что только на Украине количество жертв голода достигло 5-7 млн. Таким образом, одна группа зарубежных историков и демографов определяет общее число жертв голода 1932-1933 гг. в пределах 5-7 млн.58 С ними соглашаются некоторые российские исследователи59.

    Данной позиции противостоит другая группа специалистов, вполне обоснованно критикующая своих коллег за тенденциозный, нередко идеологизированный подход к проблеме, слабую ис-точниковую базу и неубедительную методику расчетов. Например, произвольность исчислений и оценок Конквеста — Розфил ьда доказана английским историком Р. Дэвисом и австралийским С. Уиткрофтом, проведшими кропотливую работу по изучению материалов советской демографической статистики. По их мнению, число жертв голода находится в пределах 4-5 млн чел., в том числе 3-4 млн чел. на Украине. С этой точкой зрения согласны некоторые современные российские историки (В. П. Данилов и др.)60.

    Произведенные в последние годы расчеты местных, региональных специалистов, базирующиеся на достоверной источниковой базе, рисуют следующую картину демографических потрясений на территории бывшего СССР в 1932-1933 гг.

    Так, на основе анализа данных переписей 1926 и 1937 гг., а также текущего загсовского учета рассчитаны демографические потери от свирепствовавшего голода на Украине. Его прямые потери составили 3238 тыс. чел., или, с поправкой на несовершенство расчетов, они могут колебаться в диапазоне от 3 до 3,5 млн чел. С учетом недобора родившихся в 1932-1934 гг. (1268 тыс. чел.) и снижения рождаемости полные потери колеблются в интервале от 4,3 до 5 млн чел.61

    По расчетам, основанным на анализе материалов 65 архивов ЗАГС Поволжья и Южного Урала, данных центральных органов ЦУНХУ СССР, общие демографические потери сел и деревень регионов во время голода 1932-1933 гг., включавшие непосредственные жертвы голода, а также косвенные потери в результате падения рождаемости и миграции сельского населения, составили около 1 млн чел. Численность крестьян, умерших непосредственно от голода и вызванных им болезней, определилась в 200-300 тыс. чел.62

    В Северо-Кавказском крае, как уже отмечалось нами, примерное количество казаков и крестьян, непосредственно погибших от голода и вызванных им болезней, по официальным данным, исчисляется цифрой 350 тыс. чел. Однако применительно к этому региону необходимо учесть еще одно обстоятельство. В ходе хлебозаготовок, сопровождавшихся непрерывным ростом репрессий, огромный размах в крае получило массовое выселение «саботажников», то есть в основном ни в чем не повинных хлеборобов с семьями. Только из четырех «чернодосочных» кубанских станиц (Полтавской, Медведовской, Урупской, Уманской) в последней декаде декабря 1932 г. — первой половине 1933 г. было выселено в северные районы страны 51,6 тыс. чел. Из других кубанских станиц было выслано не менее 10 тыс. жителей, а всего 62 тыс. хлеборобов кубанских станиц. Общее количество высланных превысило 100 тыс. чел. Кроме того, начиная с ноября 1932 г. за два месяца и двенадцать дней хлебозаготовок под руководством Кагановича в крае было арестовано и брошено в тюрьмы около 100 тыс. чел. (из них 26 тыс. вывезено из края)63.

    Судьбу репрессированных хлеборобов Северо-Кавказского края, как уже указывалось, разделили и многие коммунисты, пытавшиеся защищать интересы крестьянства и казачества. За два последних месяца 1932 г. и в 1933 г. в краевой парторганизации исключены из партии около 40 тыс. коммунистов, большинство из них репрессированы. 30 тыс. коммунистов, не выдержав разгула насилия, разуверившись в политике партии, не снимаясь с партийного учета, покинули свои организации и бежали из края.

    Таким образом, всего лишь одна хлебозаготовительная кампания 1932 г. в Северо-Кавказском крае сопровождалась людскими потерями (жертвы голода, репрессий и депортаций) в 620 тыс. чел., то есть около 8 % населения Дона и Кубани64.

    По мнению авторитетного исследователя истории голода 1932-1933 гг. в Центрально-Черноземной области, прямые жертвы голода составили цифру 241 тыс. чел., косвенные («недород», стихийная миграция) — около 400 тыс. чел., общие — приблизительно 600 — 650 тыс. чел.65

    Демографами установлено, что в Западной Сибири рост смертности сопровождался также падением рождаемости. Население региона в 1933 г. по сути балансировало на грани депопуляции. Однако конкретные цифры трудно рассчитать из-за отсутствия достоверных сведений о численности населения66. Тем не менее

    демографами установлен факт вымирания целого района в Новосибирской области, где проживало 100 тыс. чел.

    Следовательно, только по официально зарегистрированной статистике можно утверждать, что в основных зерновых районах РСФСР (Поволжье, ЦЧО, Северном Кавказе и Южном Урале) от голода и связанных с ним болезней умерло не менее 891 тыс. чел. (Поволжье и Южный Урал - 300 тыс., СВК - 350, ЦЧО - 241 тыс.). Если согласиться с мнением начальника отдела народонаселения ЦУНХУ Курмана о том, что в 1933 г. на 2,5 млн зарегистрированных смертей, превысивших предшествующий уровень смертности, следует приплюсовать 1 млн незарегистрированных смертей67, то к цифре 891 тыс. чел. необходимо прибавить еще 500 тыс. незарегистрированных смертей. И в итоге получится цифра, равная 1391 тыс. смертей. Исходя из этого есть основания утверждать, что прямые жертвы голода 1932-1933 гг. в российских регионах составили примерно 1,5 млн человек, то есть 7 % общей численности сельского населения по переписи 1926 г. При этом не учитываются демографические потери в российских регионах в первой половине 1934 г., когда голод сохранялся на территории, пораженной сильной засухой 1933 г. Кроме этого, в расчет не берутся последствия голода в Казахстане, входившего в начале 1930-х гг. в состав РСФСР на правах автономной республики.

    По последним данным демографов Казахстана, от голода в начале 1930-х гг. в республике погибло около 2 млн коренных жителей (1798 тыс.), включая около 200 тыс. безвозвратно ушедших за рубеж — в Китай, Монголию, Афганистан, Иран, Турцию. Есть основания полагать, что значительная их часть погибла от голода и болезней. Материалы переписей 1926, 1937, 1939 гг. свидетельствуют, что численность казахского населения была восстановлена к концу 1960-х гг. Так, по данным первой переписи в республике проживало 3968,3 тыс. казахов, второй — 2862,4 тыс. (или на 1105,9 тыс. меньше), третьей — 3100,9 тыс. (или на 976,4 тыс. меньше, чем в 1926 г.). Таким образом, жертвами голода могли стать около 2 млн коренных жителей68.

    Проблема установления точного числа жертв голода 1932-1933 гг. в СССР и России нуждается в дальнейшем глубоком и всестороннем исследовании. На сегодняшний день можно утверждать по крайней мере о 5-7 млн жертв голода 1932-1933 гг. Из них около 1,5 млн чел. приходится на Поволжье, Южный Урал, Дон и Кубань. В целом по РСФСР без Казахстана от голода погибло не менее 2,5 млн чел.

    § 2. Стратегия и тактика выживания

    Причины высокой смертности населения в 1933 г. были обусловлены не только хлебозаготовками 1932 г. как таковыми. Они прямо вытекали из результатов государственной политики в деревне в предшествующие годы, которая подорвала основы жизнеобеспечения крестьянской семьи. Кроме того, эта политика разрушила традиционную систему выживания крестьян в условиях голода.

    Как известно, исторически сложились проверенные опытом многих поколений формы государственной политики в период голодовок, а также выживания сельского населения в условиях голодного кризиса. На эту тему существуют многочисленные исследования, в которых авторы признют обусловленность этих форм природно-климатической средой и макроэкономическими условиями69. Обычно они сводятся к следующим мероприятиям: профилактике голода (созданию продовольственных резервов и т. д.), миграции голодающего населения, субсидируемым государством работам и др. Причем каждая страна имеет свою специфику в данном вопросе. На эту тему уже говорилось применительно к российскому крестьянству в первой главе настоящего исследования. Теперь же представляется целесообразным более подробно остановиться на данном аспекте проблемы в контексте событий 1933-1933 гг. в Поволжье, на Дону и Кубани.

    В Новое и Новейшее время на содержание стратегий выживания населения во время голода решающее влияние оказали факторы рыночной модернизации, а для колониальных стран — политика метрополии в отношении пораженных голодом территорий70. Например, британская политика приватизации общинных земель в Индии, в ходе которой большинство крестьян лишились доступа к лесам, пастбищам и водопоям, привела к сокращению поголовья рабочего скота, свертыванию ирригационных работ. А это, в свою очередь, отразилось на продовольственном обеспечении населения, особенно в засушливые годы71.

    Выше указывалось, что масштабы голода, поразившего СССР в 1933 г., были ужасными. И подобный исход был вполне закономерен, потому что был обусловлен разрушением в СССР в период нэпа и особенно в годы насильственной коллективизации традиционной для деревни системы выживания в голодное время, а также антигуманной по отношению к голодающему населению политикой Советского государства.

    Прежде всего, к 1933 г. в колхозной деревне не оказалось никаких страховых запасов зерна на случай голода. В 1932 г. в казачьих и крестьянских семьях еще не умирали от голода во многом из-за того, что там еще оставались незначительные запасы продовольствия от единоличного хозяйства, так как основная масса их вступила в колхозы только в 1931 г.

    Данная ситуация вполне закономерна и проистекала из сути аграрной политики большевиков. Они рассматривали деревню прежде всего как основной источник получения средств для индустриализации и социалистического строительства, которое, впрочем, подразумевало и создание высокомеханизированного, прогрессивного сельского хозяйства72. Как уже говорилось, только для этих целей и предназначалось выращенное в колхозах зерно. Например, Молотов даже на закате своей жизни продолжал считать, что сталинский курс на индустриализацию и тракторизацию «любой ценой» в 1930-е гг. был абсолютно правильным73. Только благодаря ему, подчеркивал он, механизация проложила дорогу для создания максимально производительного сельского хозяйства. Таким образом, для сталинцев зерно считалось государственным достоянием.

    Но так было с точки зрения сталинского руководства. А крестьяне же, как указывает Д. Бергер, должны всегда иметь излишки хлеба, чтобы пережить неизбежные в их жизни бедствия, связанные с рискованным характером сельского труда, для которого постоянной угрозой являются бури, засухи, наводнения, сельскохозяйственные вредители, случайные катастрофы, болезни растений и домашнего скота, низкие урожаи и другие подобные явления. Кроме того, необходимость наличия минимальных продовольственных запасов определялась постоянными социальными и политическими потрясениями, которые всегда затрагивали деревню74. Поэтому, как показывает мировая практика, крестьяне даже в условиях острого голода всегда стремились любой ценой сохранить семенное зерно как гарантию будущего урожая. Например, во время голода 1921-1922 гг. на Дону были отмечены случаи «вымирания селений от голода при сохранении нетронутым семенного материала»75. Следовательно, казаки и крестьяне всегда старались иметь зерновые запасы на непредвиденный случай. И, как говорил один из донских казаков в мае 1928 г. уполномоченному по заготовкам, земледельцы, не сумевшие запасти по 15-20 пудов зерна на едока на такой случай, считались безответственными хозяевами76. Но при новой власти все получилось по-другому. Ни

    каких зерновых запасов в селениях не создавалось. Например, в 1925 г. кубанские казаки говорили, что если раньше в общественном магазине было 2 тыс. пудов зерна на случай неурожая, то с приходом к власти коммунистов «сейчас там нет ни одного зерна». В связи с этим они задавались вполне резонным вопросом: «...такое руководство партии для нас полезно или не полезно?»77 Таким образом, в 1920-е гг. практика создания в деревне государственных запасов зерна на случай голода, характерная для дореволюционного периода, была отброшена Советским государством. А в годы коллективизации об этом вообще не шла речь. Зерно, как уже говорилось, рассматривалось лишь в качестве источника получения средств для форсированной индустриализации и укрепления колхозного строя. И об этом красноречиво свидетельствуют зерновые ссуды, выданные колхозам страны в 1932-1933 гг. Причем их характер принципиально изменился в 1933 г.

    Если в 1931-1932 гг. колхозная деревня рассчитывала на помощь государства и к началу весенних полевых работ получала продовольственную и семенную ссуды, то в начале 1933 г. ситуация в зерновых районах СССР складывалась по-иному. Ее характер определился последствиями крестьянского сопротивления хлебозаготовкам и колхозному строю в 1932 г. В начале 1932 г. сталинский режим еще не предполагал, насколько серьезным будет крестьянское сопротивление его мероприятиям в ходе основных сельскохозяйственных кампаний года. Поэтому выдаваемые ссуды преследовали цель обеспечения засева запланированных посевных площадей и выдавались в зависимости от степени пора-женности региона засухой. В 1933 г. ситуация была принципиально иной. На протяжении второй половины 1932 г. казаки и крестьяне с помощью «итальянки» попытались воспрепятствовать власти в ее усилиях по изъятию из деревни хлеба в счет госпоставок. Война за хлеб привела к огромным потерям урожая во время уборки. Часть зерна была расхищена казаками и крестьянами, поэтому перед властью встала задача не только организованно провести очередную «колхозную весну», но и окончательно сломить казачье и крестьянское сопротивление. Необходимо было заставить их добросовестно выполнять государственные повинности. В этих условиях зерновые ссуды становились важным средством достижения указанной цели. Кроме того, вне зависимости от данного обстоятельства, они становились и залогом выхода деревни из голодного кризиса, так как только в хлебе нового урожая было ее спасение.

    Учитывая ситуацию 1932 г., сталинское руководство при выдаче колхозам зерновых ссуд решило проявить «твердость», чтобы заставить казаков и крестьян подчиниться его воле. Как уже отмечалось, еще 23 сентября 1932 г. постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б) региональным руководителям было запрещено обращаться в ЦК и правительство с просьбами о предоставлении семенных ссуд колхозам и совхозам в будущем, 1933 г. Обосновывался этот запрет тем, что, по мнению ЦК и СНК, урожай текущего года был «удовлетворительным», и колхозам был установлен «уменьшенный план государственных хлебозаготовок»78. Выполняя директиву центра, местное руководство заявило колхозам, что они не получат никаких ссуд, пока не изыщут все внутренние ресурсы для обеспечения семенами запланированных посевов зерновых культур. Это привело к новому давлению на колхозы и единоличные хозяйства в ходе проведения кампании по засыпке семенного фонда. В ходе засыпки семян у крестьян отбиралось зерно под предлогом того, что оно якобы было «расхищено» в период уборочной страды. При этом для стимулирования выполнения плана поощрялось доносительство на соседей, утаивавших зерно. Например, постановлением Самойловского РК ВКП(б) Нижне-Волжского края колхознику, который указал и помог найти «расхищенный хлеб», засчитывалось «это количество в счет выполнения полученного им задания»79. Уже в умирающих деревнях активисты вместе с присланными райкомами партии и райисполкомами уполномоченными ходили по дворам и с помощью специально изготовленных щупов искали зерно.

    Чтобы выполнить план засыпки семян, по инициативе местного районного руководства выпускались семенные займы и организовывалась принудительная подписка на них колхозников под лозунгом: «Ни одного члена колхоза без облигации семенного займа»80.

    Повсеместное распространение зимой 1933 г. получили исключения колхозников из колхозов за невыполнение плана засыпки семян. Практиковалась и высылка семей единоличников, отказывавшихся ссыпать зерно в общественные амбары, засевать запланированные посевные площади.

    Инициатива подобных мер исходила из Центра, который требовал от местных властей твердости и контролировал их действия в данном направлении. Так, например, за период с февраля по апрель 1933 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло четыре постановления о применении репрессий в отношении колхозников и едино

    личников Нижней и Средней Волги, «саботирующих» семенную кампанию: 20 февраля — постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о высылке из Нижне-Волжского края единоличников и исключенных из колхозов; 14 апреля — «о выселении из Средне-Волжского края кулаков и единоличников»; 15 марта — -«о высылке из Нижне-Волжского края раскулаченных хозяйств»; 23 апреля — об изъятии и выселении за пределы Средне-Волжского края в течение мая-июня с.г. «не менее 6 тысяч кулацких хозяйств и 1 тыс. хозяйств наиболее разложившихся единоличников»81.

    Руководствуясь директивами Центра, местные власти развернули активные действия по выполнению плана семенной и посевной кампаний 1933 г. Например, только в Мало-Сердобинском районе Нижне-Волжского края в январе-феврале 1933 г. за невыполнение заданий по засыпке семян было выселено 70 хозяйств колхозников и единоличников82. По решениям особых троек, весной 1933 г. из деревень выселяли семьи не только простых колхозников и единоличников, но и членов партии, председателей колхозов. Это свидетельствовало о противодействии проводимым мероприятиям со стороны значительной части колхозного актива. Не случайно поэтому, что именно сельских коммунистов объявляли «носителями саботажа», и они подлежали безжалостному наказанию — выселению на Север83.

    Кампания по засыпке семян находилась под постоянным контролем центральных органов власти, которые подталкивали региональных руководителей к более решительным действиям. Так, например, 28 января 1933 г. из Комитета заготовок при СНК СССР нарочным был отправлен в ЦК ВКП(б) на подпись Сталину проект телеграммы в Нижне-Волжский крайком партии следующего содержания: «Сравнение данных [по] засыпке семян на 15 и 20 января показывает, что по ряду районов вместо нарастания фондов имеется снижение: по Тамалинскому району — с 9,7 на 15 января до 7,5 на 20 января, Колышлейскому району — с 19,9 до 17,4, Хвалынскому — с 19,5 до 16,5. Телеграфьте (так в документе. — В. К.) объяснения. Сталин»84.

    Исключения из колхозов и высылки «саботирующих» семенную кампанию, ввиду отсутствия запасов хлеба, не давали должных результатов. Они лишь еще больше ухудшили продовольственное положение колхозников и единоличников. Кроме того, они усиливали их недовольство государственной политикой в деревне. Во время кампании по сбору семян под урожай 1933 г. в ряде селений крестьяне пытались противодействовать ее организато

    рам. Зерно прятали в колодцах, ямах. Были случаи избиений и даже убийств уполномоченных, сельских активистов, непосредственно осуществлявших проведение семенной кампании85. В этих условиях местные власти были вынуждены изменить избранную тактику. Показательно в этом плане закрытое письмо Нижне-Волжского крайкома ВКП(б) райкомам партии от 28 февраля 1933 г. В нем давалась директива на места прекратить «огульные массовые репрессии» и подходить «дифференцированно к распределению заданий по семенам между колхозниками»86.

    Семенная кампания еще больше усугубила положение сельского населения, так как в ходе ее проведения у колхозников было изъято зерно, полученное на трудодни за работу в колхозе. Кроме того, в условиях встречных планов и завышенных хлебопоставок колхозы не выдали колхозникам запланированные нормы зерна, которые ушли в семенные фонды. Можно привести немало примеров, когда в ходе семенной кампании конфисковывалось все зерно, обнаруженное даже у колхозников-ударников. Так, например, в Вешенском районе Северо-Кавказского края в ходе обыска было изъято 112 кг зерна у колхозника, заработавшего в колхозе 600 трудодней87. Документы содержат немало сведений о фактах гибели от голода колхозников, у которых было конфисковано найденное в ямах, амбарах и других потаенных местах «семенное зерно»88.

    Лишь после того как на местах были осуществлены все возможные меры по созданию семенных фондов за счет внутренних ресурсов села, то есть прежде всего за счет продовольственного зерна, предназначенного на пропитание семей колхозников и единоличников, Советское правительство предоставило казакам и крестьянам продовольственные и семенные ссуды. С февраля по июль было принято не менее 35 постановлений Политбюро и декретов Совнаркома — все секретные или совершенно секретные — о выдаче в общей сложности 320 тыс. тонн зерна для продовольственных нужд. На семена, включая секретные поставки, было выделено 1 274 млн т хлеба89.

    Продовольственные и семенные ссуды поступили и в российские регионы, в том числе в Поволжье и на Северный Кавказ90. Так же как и в 1932 г., в 1933 г. зерновые ссуды выдавались на проведение основных сельскохозяйственных работ, а не на какие-либо иные цели. В то же время, в отличие от 1932 г., в 1933 г. зерновые ссуды выделялись из резервного фонда Совнаркома СССР, а не за счет зерновых ресурсов регионов. На получателей ссуд возлага

    лись административные и транспортные расходы в размере 10 пудов на каждые 100 пудов семссуды.

    Среди многих постановлений ЦК и правительства на эту тему следует выделить постановление Политбюро ЦК от 23 апреля 1933 г., поскольку оно касалось двух наиболее пострадавших регионов СССР — Северного Кавказа и Украины. Согласно постановлению Северо-Кавказскому крайкому из отпущенного ранее обменного фонда семян разрешалось использовать 3300 тонн бобовых культур для выдачи колхозам и совхозам в виде семссуды на условиях ее возврата осенью 1933 г. натурой. Кроме того, для ярового сева СКК выделялось 200 тыс. пудов проса, в том числе: для колхозов 130 тыс. пудов, для совхозов 30 тыс. пудов и для единоличников 40 тыс. пудов91.

    Новым явлением в 1933 г. стало предоставление Центром помощи регионам СССР, оказавшимся в эпицентре засухи, как говорится, по свежим следам — сразу, а не весной следующего года. Этот факт говорил о том, что сталинское руководство все же учитывало уроки 1931-1932 гг. и стремилось не допустить развития ситуации в 1934 г. по тому же сценарию. В частности, 25 октября 1933 г. Каганович и Молотов шифрограммой сообщили Сталину о просьбе Средне-Волжского крайкома оказать продовольственную, семенную и фуражную помощь недородным колхозам левобережья Средней Волги, получившим низкий урожай в результате недорода. Сталин согласился с предложенным Кагановичем — Молотовым вариантом такой «помощи»: оставить в распоряжении края все зерно, «поступившее сверх установленного ЦК и СНК основного плана зернопоставок»92. 26 октября 1933 г. вышло соответствующее постановление Политбюро ЦК «О продовольственной, семенной и фуражной помощи недородным колхозам Средней Волги»93.

    При этом оставалась неизменной главная стратегическая линия сталинского руководства на жесткий контроль над всеми продовольственными ресурсами в стране и действиями местных властей по их распределению. Никто без санкции Центра не имел права свободно ими распоряжаться. В этом плане показателен пример с действиями того же Средне-Волжского крайкома, получившего в конце октября 1933 г. право оставить в крае излишки хлеба для оказания помощи недородным районам.

    17 ноября 1933 г. Л. М. Каганович направил в Самару, в крайком ВКП(б) — Горкину шифрограмму следующего содержания: «По сообщению газеты "Социалистическое Земледелие" от 14 нояб

    ря Пензенский горсовет опубликовал постановление о массовых мероприятиях по закупке хлеба, в то время как в Пензенском районе на 10 ноября семфонд засыпан лишь на 70 %. Это является грубым нарушением постановления ЦК и СНК. По сведениям, имеющимся в ЦК, и в других районах края (Сталинском — колхозы "Мордовский Труженик", "Максим Горький", Лунинском — колхоз "Путь к социализму") безнаказанно проводится торговля хлебом. ЦК предлагает Вам проверить указанные факты и о принятых мерах сообщить»94.

    Осенью 1933 г., в отличие от предшествующих лет, сталинское руководство было явно озабочено проблемой дефицита семян сортовой пшеницы. Именно поэтому 22 октября 1933 г. принимается соответствующее постановление Политбюро ЦК «О закупке в Канаде» (500 тонн яровой пшеницы) 95.

    Дополнительные продовольственные и семенные ссуды были отпущены Нижней Волге, ЦЧО и Северо-Кавказскому краю в мае-июне 1933 г.96 Они обеспечили возможность успешного проведения весенней посевной кампании. Без этой государственной поддержки колхозная деревня не смогла бы выйти из голодного кризиса.

    Однако колхозниками зерновые ссуды 1933 г. воспринимались несколько по-иному. Например, подавляющее большинство опрошенных очевидцев голода 1932-1933 гг. в Поволжье не посчитали их фактом помощи голодающему населению со стороны государства. 617 старожилам поволжских и южноуральких деревень в ходе проведенного анкетирования нами был задан вопрос: «Была ли оказана какая-либо помощь Вам, членам вашей семьи во время голода колхозом, сельсоветом и т. д.?» Из 460 очевидцев, сумевших ответить на этот вопрос, лишь 56 человек ответили утвердительно. Они вспомнили, что их семьям руководством колхоза было выдано немного суррогатного хлеба и отрубей. 404 очевидца решительно заявили, что никакой помощи их семьям во время голода оказано не было. «Кто как мог спасался», «если бы помогали, не померли бы», «не знали, что мы еще есть люди на свете»97. Таким образом, главный аргумент крестьян состоял в том, что помощь пришла поздно, когда голод уже вовсю свирепствовал, и люди тысячами умирали от истощения и связанных с ним болезней.

    Еще одним фактом, обусловившим скептическое отношение колхозников к выдаче колхозам зерновых ссуд, было то, что выданные государством ссуды, по воспоминаниям большинства очевидцев, слишком малы и пошли на организацию «общественного питания» во время весенних полевых работ. Стакан проса,

    горсть ржаной, пшеничной, кукурузной муки и вода — таково обычное содержание «болтушки», «мамалыги», «затирухи», «шу-лемки», называвшихся колхозниками «общественным питанием». «Ведро воды, да крупинку туды», «Крупинка за крупинкой, не догонишь и дубинкой», — горько шутили они по поводу такого «общественного питания». По мнению старожилов поволжских и южноуральских деревень, «общественное питание» в поле было организовано для того, чтобы заставить работать в колхозе98. То есть продовольственная помощь предназначалась только для тех колхозников, кто выходил на работу в колхоз. Остальным она не выдавалась.

    Документы подтверждают это и убедительно свидетельствуют, что продовольственные ссуды использовались властью прежде всего в качестве рычага принуждения колхозников к труду в общественном хозяйстве. Скудную помощь колхозам на продовольственные нужды выдавали лишь работавшим колхозникам. На этот факт в колхозах Нижне-Волжского края указал, например, в своем докладе во ВЦИК от 4 апреля 1933 г. инспектор Мих: «Решили выдавать хлеб лишь колхозникам, работающим в поле, лишь выполняющим количественно и качественно норму, только за один прошедший день»99.

    И центральные, и местные власти использовали хлеб как инструмент для выполнения сельскохозяйственных работ. Сама выдача ссуды и ее размеры обусловливались выполнением колхозами распоряжений власти. Так, в совершенно секретном декрете ЦК и Совнаркома от 18 февраля 1933 г. специально подчеркивалось, что продовольственное зерно выделялось на период весенних полевых работ100. На это же было указано в выступлении секретаря Нижне-Волжского крайкома ВКП(б) Птухи 5 марта 1933 г. на совещании партийного актива края. «Распределение семенной ссуды в этом году, — заявил он, — должно проходить по-иному [...]. Добросовестные колхозы должны получить больше помощи и в первую очередь [...]. Мы должны сделать семенную ссуду оружием в наших руках против кулацкого саботажа»101. В соответствии с данной установкой бюро крайкома в апреле 1933 г. лишило государственной зерновой ссуды Мало-Сердобинский район «за слабую работу по засыпке семян»102. Постановлением Бековского РК ВКП(б) Нижне-Волжского края от 1 апреля 1933 г. двум колхозам района «за прекращение сбора семян» был также сокращен отпуск государственной семссуды103. В период весенней и уборочной страды 1933 г. выдача продовольственной ссуды приостанавлива

    лась в колхозах в случае невыполнения колхозниками прополочных и других сельскохозяйственных работ104. Выходящим в поле колхозникам нередко значительно сокращалась и без того мизерная норма общественного питания при невыполнении ими запланированных норм выработки.

    Общественным питанием не были охвачены нетрудоспособные колхозники, единоличники, старики и дети, все те, кто не выходил в поле на колхозные работы. Им выдавали самую незначительную часть зерна из государственных ссуд. Как правило, продовольственная помощь выдавалась не всем нуждающимся старикам и нетрудоспособным, а в первую очередь активистам, членам семей красноармейцев, коммунистам. Поэтому в 1933 г. в голодающих селениях были случаи, когда пожилые и истощенные люди приходили в колхозные правления, сельские Советы просить помощи и там же, обессиленные от голода, умирали.

    Документы засвидетельствовали трагические эпизоды, связанные с распределением продовольственной ссуды в голодающих районах весной 1933 г. Так, в Лавровском колхозе Краснокутского кантона Республики немцев Поволжья старик-колхозник Сторчак обратился к председателю колхоза Денисенко с просьбой «выдать ему хлеб». Как указывается в документе, председатель заставил старика «на коленях просить об этом в присутствии всех колхозников», «некоторые присутствующие при этом колхозники плакали»105. В докладной записке уполномоченной Котельниковского РК ВКП(б) Нижне-Волжского края Светошевой, побывавшей в июне 1933 г. в колхозе Комаровского сельсовета, сообщалось: «Колхознику Зиновьеву Александру было выдано 1 кг хлеба перед смертью [...], от которого он умер, после того как съел этот хлеб»106.

    В резолюции ЦК КП(б)У были даны следующие «разъяснения» относительно того, что делать с крестьянами Киевской области, попавшими в больницу в результате голода: «Разделить всех госпитализированных на больных и выздоравливающих, значительно улучшить питание последних с тем, чтобы как можно скорее выпустить их на работу».

    Таким образом, в 1933 г. зерновые ссуды выдавались прежде всего для того, чтобы не допустить срыва посевной и уборочной кампаний текущего года и обеспечить таким образом государство хлебом нового урожая. Ссуды завозились в деревню не до начала полевых работ, когда уже было необходимо спасать голодающих крестьян, а только когда вставала задача организовать колхозников на выполнение государственного плана засева колхозных пло

    щадей под новый урожай. Ничего подобного в истории России до этого не было. Например, во время первого советского голода 1921-1922 гг. общественным питанием пытались охватить наибольшее количество нуждающихся и не заставляли голодных людей отрабатывать право получения обеда в общественной столовой107. Именно поэтому непосредственные очевидцы голода не желают признать факт оказания им помощи со стороны Советского правительства. Но подобная оценка излишне эмоциональна и связана с перенесенными страданиями, смертью близких и соседей во время голода. То, что основным зерновым районам были выданы зерновые ссуды, благодаря чему посевная кампания была проведена успешно, — бесспорный факт. Однако при этом трудно не увидеть наличия в действиях власти мотива «наказания» казаков и крестьян за их сопротивление хлебозаготовкам и колхозам в 1932 г. (за воровство общественного зерна, «волынки» и т. д.). Без сомнения, действия Советского правительства в 1933 г. в отношении голодающих казаков и крестьян оказались менее гуманными, по сравнению, например, с действиями царского правительства в 1892 г. и большевистского в 1921-1922 гг. А самое главное — размеры продовольственных ссуд были минимальными, с точки зрения спасения от голодной смерти сотен тысяч крестьян и казаков.

    Коллективизация разрушила одну из традиционных систем выживания земледельцев во время голода, связанную с существованием в деревне кулака108. Кулак, или, точнее, зажиточный, хозяйственный хлебороб, был постоянным гарантом для бедняка на случай голода. К нему он всегда мог обратиться за помощью, чтобы дотянуть до нового урожая109.

    С точки зрения большевистской партии в деревне существовало два типа «кулаков»: идеологические и экономические. Все они были высланы из деревень в ходе коллективизации. Причем сначала были раскулачены и высланы казаки и крестьяне по «экономическим мотивам»: в Поволжье и на Северном Кавказе — 3-5 % общего числа хозяйств110. Как правило, это были земледельцы, в период нэпа платившие самые высокие налоги. Затем под определение «кулак», со всеми вытекающими отсюда последствиями, попали казаки и крестьяне, выступавшие против коллективизации и хлебозаготовок. Это были уже «идеологические кулаки». Особенно много их было в казачьих общинах, где казаки уже по своему бывшему социальному статусу считались потенциальными противниками власти111.

    Как известно, для большевиков раскулачивание преследовало цель «окончательно уничтожить эксплуатацию человека человеком»112. Кроме того, оно было направлено и на решение другой, не менее важной, с их точки зрения, задачи — ликвидировать в стране «пятую колонну» в условиях ожидавшегося нападения на нее со стороны империалистических держав. Например, и на склоне лет ближайшие сподвижники Сталина Молотов и Каганович оставались убеждены, что в 1930-е гг. Советскому Союзу в действительности угрожала эта самая «пятая колонна» так же, как и мировой империализм113. «Если бы мы не уничтожили эту пятую колонну, — уверенно утверждал Каганович, — мы были бы разбиты немцами в пух и прах»114.

    Однако для деревни раскулачивание стало фактором, не только подорвавшим сельскохозяйственное производство, но и усугубившим положение земледельцев в условиях голода. Главный результат раскулачивания — то, что в 1932-1933 гг. колхозы не смогли равноценно заменить кулака с точки зрения оказания помощи голодающим казакам и крестьянам. И в Поволжье, и на Северном Кавказе, так же как и в других регионах СССР, нормы хлеба, выделяемого колхозникам в счет продовольственной ссуды за выполнение колхозных работ, ни в какое сравнение не шли с теми «нормами», которые получали они в доколхозной деревне, работая на «эксплуататора». Особенно это касалось Дона и Кубани, где в казачьих зажиточных хозяйствах выращивались богатые урожаи, и работники никогда не испытывали нужды в хлебе, получая хорошую плату за труд. «Раньше каждый кулак набирал на полку десятки людей, и хотя издевался над ними в работе, но все же варил крутую кашу со старым свиным салом и платил по 80 копеек в день. На эти деньги можно было пуд хлеба купить», — с нескрываемой ностальгией вспоминала одна из колхозниц находящегося в зоне деятельности Азовского политотдела МТС Северо-Кавказского края колхоза. «Теперь же за 400-500 грамм хлеба в день отдаешь свой труд, даже корову, и ничего не получаешь», — заключала она115. Вполне возможно, что эта колхозница несколько приукрасила щедрость «благодетеля», чтобы таким образом пристыдить колхозную администрацию и, в противопоставление ситуации с «классовым врагом», заставить ее активнее действовать для улучшения условий труда в колхозе. Но данная ею характеристика «кулацкой помощи» подтверждается и другими многочисленными источниками.

    Все они говорят о том, что кулаки действительно помогали бедным казакам и крестьянам в тяжелые времена. Например, в голод

    ные 1921-1922,1924-1925 гг., по свидетельствам многих бедняков, их семьи погибли бы от голода зимой, если бы не помощь кулака. Причем эта помощь оказывалась в самые тяжелые моменты, когда еще не развернули свою работу Комитеты крестьянской общественной взаимопомощи116. Более того, в тяжелые 1924-1925 гг., в Донском регионе, как признавали партийные работники, у бедняков не было иного средства получить семенное зерно, кроме как обратиться к богатому соседу117. О том, что богатые помогали бедным, вопреки насаждаемому большевиками стереотипу о них как о безжалостных эксплуататорах, свидетельствует еще один интересный факт. Весной 1925 г. в Таганрогском районе секретарь райкома партии выступил в защиту местного мельника Бугрова, подвергшегося репрессиям. Главным его аргументом был следующий: «Беднейшее население деревень, нуждающееся, всегда получало помощь с мельницы Бугрова в голодный 1921 год, и многие обязаны своей жизнью Бугрову, так как последний весьма сочувственно относился к голодающим»118. Помощь нуждающимся особенно считалась первейшей обязанностью в староверческих общинах Дона и Кубани. «Если придет бедняк ко мне и попросит у меня мешок муки или быков, то я ему и без ККОВ никогда не откажу», — говорил один из зажиточных хлеборобов-староверов119.

    Но для большевиков зажиточные казаки и крестьяне были идеологическими противниками, носителями в деревне «эксплуатации», поэтому цель их политики — полное искоренение «эксплуататоров». В период заката нэпа эта линия выразилась в ограничении политических прав кулаков, что сразу же отразилось на материальном положении бедноты. В частности, лишение кулаков права голоса на выборах в Советы в 1927 г. привело к тому, что зажиточные хозяева стали сокращать посевы зерновых культур в своих хозяйствах, чтобы не пользоваться наемным трудом и вернуть себе таким образом отобранное право голоса120. Причем в станицах и деревнях началось массовое движение лишенцев за возвращение им прежних прав, в ходе которого они увольняли нанятых в их хозяйства батраков. Многие из них разрывали договоры с батраками до окончания срока или даже отправляли их в другие деревни. При этом они понимали, что такими действиями обрекают батраков на серьезные испытания, поскольку лишают их средств к существованию в голодную зиму. «Пусть батраки дохнут», — говорили тогда в деревне по этому поводу лишенные избирательных прав. И еще резче заявляли: «Если наши голоса, отданные батракам, не вернут, то тогда даже собака не получит у нас работы в будущем»121.

    В доколхозный период сложившиеся отношения в деревне между зажиточными («кулаками») земледельцами и беднотой можно было назвать взаимовыгодным компромиссом. Кулаки давали работу бедноте, пускай и тяжелую, но оплачиваемую должным образом. Об этом неоднократно говорили сами батраки122. Поэтому проводимую большевиками политику классового расслоения и обострения социальных отношений в деревне посредством ставки на бедноту и ущемления прав зажиточных хозяев подавляющее большинство крестьянства и казачества не принимало.

    И именно потому, что в реальности кулак для односельчан не был той одиозной фигурой, какой изображала его официальная пропаганда.

    Все знали, что любой трудоспособный бедняк при должном трудолюбии всегда сможет выбиться в середняки. Например, по свидетельству старожилов поволжских деревень, в доколхозный период в деревне считалось, что главным условием зажиточной жизни должен быть личный труд крестьянина. Лишь в этом случае отношение к богатым односельчанам было уважительным. «Богатство должно быть заработано честным трудом, на людях, чтоб люди знали, откуда у тебя деньги и сколько у тебя их», — вспоминала жительница села Лох Новобурасского района Саратовской области С. П. Марунова123. Старожилы этого села до сих пор помнят многих односельчан, сумевших своим трудолюбием выбиться в «кулаки». Так, другая жительница села Лох, А. С. Сима-кина вспоминала: «Вот у Степана Мордасова я работала, и у Федора Леонтьевича Ладухина работала. Семьи-то большие были, а работников еще не было, не наросли [...]. Вот и нанимали [...]. Вот Степан Мордасов был — он, знаешь, как работал?.. Он вот так работал: как уйдет на неделю в "степь" ночевать, так и не приходит. У него и рубашка вот до коих была коркой. Гольная соль на рубашке! Как кринолин жесткая. Все соль съедала [...]. Тот, кто работящий — жил хорошо, кто ленивый — плохо»124. «Тот, кто много работает и не пьет, тот и богатый», — констатировала еще одна жительница села Лох Э. Б. Корнеева125.

    Однако в сельской жизни кулак — это не только трудолюбивый и рачительный хозяин, но и мироед, ростовщик, сосущий соки из односельчан, жирующий на их бедах. Поэтому негативный образ кулака — это не выдумка сталинской пропаганды, но реальный факт деревенской жизни. Например, во время голода 1921-1922 гг. имели место случаи, когда кулаки за пуд муки забирали у умирающих от голода матерей «избу и надворные постройки». Здесь

    следует учесть, что эти факты были обусловлены последней стадией голодного истощения, когда голодающие теряли рассудок, матери бросали своих детей и жилища и уходили куда глаза глядят в поисках хлеба126. Но такие сделки осуждало общественное мнение.

    Для понимания характера взаимоотношений богатых и бедных крестьян и казаков необходимо вспомнить и об отношении земледельцев к самому феномену «бедности». «Бедность — не порок» — хорошо известная русская пословица, а также «От сумы и от тюрьмы не зарекайся» и др. Бедность в общественном мнении докол-хозной деревни считалась возможной и оправданной лишь при определенных обстоятельствах: при потере кормильца, несчастном случае (пожар, наводнение), тяжелой болезни членов семьи и т. д. В остальных случаях она рассматривалась как результат лени и ущербности личности. Более того, быть бедняком не считалось каким-то достоинством. Поэтому ставка большевиков на бедноту и не получила одобрения деревни. Особенно это проявилось в казачьих районах страны, где были сильны сословные традиции. Например, на Кубани и Дону попытки Советской власти записывать беднейших казаков в батраки вызывали у них крайне негативную реакцию. В частности, один из секретарей сельской партячейки отмечал: «Казак может быть бедняком в полном смысле этого слова, но никогда сам не назовет себя так»127. Группа беднейших казаков из Старощербиновска заявили инструктору райкома партии, рассуждавшему о преимуществах для бедноты, предоставляемых Советской властью: «Мы не бедняки и батраки, а казаки»128.

    С другой стороны, не следует забывать, что батраки (бедняки), несмотря на их отчаянные попытки обеспечить семьям пропитание, даже в урожайные годы оставались в экономической зависимости от своих «покровителей». Именно этим объяснялась их поддержка кулаков в ходе кампании 1927 г. по лишению последних избирательных прав. «Куда нам деваться?» — говорили они129.

    В то же время, конечно, взаимоотношения между зажиточными и беднотой не были столь безоблачными: накапливались обиды за пляску «за ведро картошки», ломание шапки перед кулаком и т. д. Поэтому в условиях наступления власти на кулака вполне закономерными стали активные выступления части бедноты по отношению к своим «благодетелям». Например, в январе 1927 г. на Дону на собраниях сельских Советов звучали следующие речи: «Было время, когда вы катались на нашей шее, а теперь разрешите вам сказать, что существует Советская власть и ваши дни миновали.

    Будьте добры подчиниться нам». Пользуясь поддержкой власти, бедняки изгоняли кулаков с собраний, нередко вели себя агрессивно, выкрикивая лозунг: «Бей кулака!»

    В этой связи следует отметить один характерный пример принципиального значения. Классовый подход большевиков в 1920-е гг. в отношении различных категорий казачества и крестьянства отрицательно сказался на сложившейся практике внутридеревен-ской помощи. Теперь она во многом определялась идеологической и политической позицией «просителя» и «благодетеля». Например, проболыневистски настроенные казаки нередко оказывались отрезанными от традиционной практики общинной помощи в период кризиса в силу своих политических симпатий. Показателен пример кубанского казака из Тихорецка, участника мировой и Гражданской войн, Г. И. Рябинского. На стороне красных он воевал против Каледина и Корнилова. Белые убили его мать, сожгли хозяйство, конфисковали имущество. В 1921-1922 гг. в поисках продовольствия судьба занесла его на Терек, в станицу Марийскую, где он решил обосноваться и заняться хозяйством. Но поскольку его новые соседи, несмотря на его старания, узнали о его симпатиях к большевикам, он был отрезан от традиционной казацкой общественной помощи. Ему сказали, что если бы он «не валял дурака» и не был большевиком, то кто-то из казаков дал бы ему плуг, кто-то лошадь и т. д. В конце концов ему посоветовали обратиться за помощью в комитет130. В Шахтинском округе богатые крестьяне отказывались молотить зерно бедняков и давать им в долг зерно, поскольку те «особенно любили выступать на партийных собраниях»131. В 1920-е гг. в ходе земельных переделов казачьи общества ущемляли интересы бывших красноармейцев и других проболыпевистски настроенных сельчан132.

    Главным итогом аграрной политики Советской власти в деревне к началу 1933 года стало то, что в результате раскулачивания казаки и крестьяне лишились возможности получения частной помощи в пределах своего селения — традиционной формы выживания в условиях голода в доколхозной деревне. Кроме того, чисто экономически деревня была настолько ослаблена насильственной коллективизацией и принудительными госпоставками сельскохозяйственной продукции, что у земледельцев просто не осталось сил помогать друг другу. Переживать голод они должны были с надеждой на помощь государства, загнавшего их в колхозы.

    Еще одним распространенным средством выживания деревни в условиях голода во все времена было нищенство — последняя

    надежда попавших в беду крестьян. И в 1932-1933 гг. было так и в Поволжье, и на Северном Кавказе, и в других пораженных голодом районах. Крестьяне Поволжья и Южного Урала в основном шли побираться в места, где традиционно были развиты огородничество и садоводство, особенно туда, где можно было выменять и выпросить картошку (в северо-западные районы Средне-Волжского края, в Чувашию и т. п.)133. Часть крестьян выезжала в Закавказье и Среднюю Азию. Такая же ситуация была на Дону и Кубани, хотя и со своей спецификой.

    Нищелюбие — это характерная для России и многих других стран традиция134. По сведениям Н. Энгельгарда, голодающие крестьяне Смоленска в условиях голода всегда спасали жизнь с помощью побирательства, хождения по дворам с просьбой о корке хлеба135. И, как с удивлением отмечал он, крестьяне подавали просителям, несмотря на собственную крайнюю нужду, поскольку прекрасно понимали, что сами тоже могут оказаться на их месте через несколько дней. Таким образом они предотвращали гибель от голода просящих подаяние в самый тяжелый для них момент, хотя, конечно, не решали проблему в целом. В то же время, несмотря на попытки крестьянских женщин сделать этот процесс насколько возможно безболезненным, на практике нищенство (попрошайничество) оставалось унизительным занятием136.

    В царской России беднейшие крестьяне очень часто продавали зерно собранного урожая, чтобы расплатиться с долгами. И запаса собственного хлеба им хватало лишь до рождественских праздников137. В то же время в казачьих областях ситуация была несколько иной. То, что в марте 1932 г. закончился в кубанских станицах и хуторах хлеб, было необычно для этого района и для самих казаков138. Это был настоящий позор для гордых казаков, привыкших к достатку и сохранению чувства собственного достоинства в любом положении. Собирать милостыню было занятием, недостойным звания казака. Поэтому в доколхозный период побирающийся казак — это то же самое, что и «плачущий большевик». Фактически этого явления не существовало в казачьих станицах. В крестьянских же селениях, особенно в Поволжье, это считалось обычным и не вызывало таких эмоций, как в казачьей среде.

    Уж если нужда нагрянула в казачью семью, то голодающие казаки обращались за помощью к богатым соседям и родственникам. Они могли остановиться у них, чтобы вместе с их семьями разделить трапезу. В то же время, как свидетельствуют источники, у казаков не было традиции побираться по соседям за коркой хлеба.

    Иначе и быть не могло, так как гордые казаки, освобожденные царским правительством от налогов и наделенные большими участками самой плодородной в империи земли, не имели морального права на это. У них было все, в отличие от малоземельных крестьян Поволжья, чтобы жить достойно. И поэтому они всегда стремились не выставлять напоказ свою нужду, особенно перед «хохлами» и иногородними. Для казака его принадлежность к служилому сословию была самой высокой честью, и переход в другое сословие, например городское, означал страшное моральное потрясение, сравнимое с потерей офицером своего воинского звания139. То же самое было для него сравняться с мужиком. Поэтому нищенство противоречило казачьей традиции, и его распространение на Дону и Кубани в 1933 г. свидетельствовало о страшной катастрофе, обрушившейся на станицы и хутора.

    Казачьи общины имели собственные, веками отработанные механизмы оказания помощи друг другу в кризисные периоды, возникавшие по «воле Бога», но не связанные с ленью казака. Как отмечал С. Номикосов, они делали все для защиты интересов каждого из казаков, подвергшегося удару судьбы140. Например, Харузин докладывал, что в особых случаях, вызванных нуждой, некоторые казаки снаряжались в армию за счет общественных фондов141. Но не все казачьи общины поступали таким образом. В некоторых из них существовал тщательно разработанный унизительный ритуал для снаряжаемых за их счет малоимущих казаков, который отбивал охоту пройти через него у большинства потенциальных кандидатов. В Аннинске, например, «богатые», отбывающие на службу, военнослужащие систематически унижали тех новобранцев (плевали им в глаза и т. д.), которые оказались не в состоянии обеспечить себя собственной лошадью. Позднее их принуждали просить помощи, стоя на коленях142. В связи с этим были случаи, когда бедные казаки, чтобы не подвергаться публичному унижению и поддержать свой статус, продавали рабочий скот и таким образом находили средства на экипировку сыновей на службу. Причем нередко это достигалось очень большой ценой. Например, был случай в Донецком районе, когда отец казака, продавший быков ради снаряжения в армию своего сына, ушел в амбар и там застрелился, поскольку средств к существованию у него уже не осталось143. Этот случай показателен в плане того, что для казачества чувство собственного достоинства было важнее его материального положения. Поэтому, как уже говорилось, идти побираться было для него самым последним делом.

    Однако в 1933 г. ситуация приобрела особый характер, и все казачьи общины Северного Кавказа оказались под ударом рока. На проходившем в начале марта 1933 г. совещании секретарей райкомов ВКП(б) и начальников политотделов МТС и совхозов Северо-Кавказского края представитель Курсавского района заявил, что по селениям ходят «вереницами и просят хлеба» семьи, дети высылаемых спекулянтов144. С подобными явлениями власть предполагала бороться самыми решительными методами, в том числе с помощью высылки за пределы края злостных побирушек. Другим средством борьбы Советского правительства с бродяжничеством голодных крестьян стали ограничения частной благотворительности в пораженных голодом районах145. Городским рабочим, военнослужащим и жителям соседних регионов было запрещено делиться своими продовольственными пайками с голодающими колхозниками146. Данные меры не принесли дохода в государственную казну, но они послужили еще одним катализатором роста общего числа жертв организованного голода.

    Почему столь непримиримо в отношении бродяжничества голодных людей выступило Советское государство? Одна из причин этого — идеологическая. Потворство нищенству и нищелюбие считалось ниже достоинства большевика и противоречили характеру новой власти. Например, в период голода 1925 г. местными партийными организациями расценивались как моральное поражение факты, когда «мать старуха-вдова, а сын — красноармеец, вдобавок комсомолец, оставшись одна, — побирается»147. В последних числах декабря 1932 г. Баштанский райком ВКП(б) Северо-Кавказского края в целях обеспечения плана хлебозаготовок принял решение о подворном обходе дворов колхозников и единоличников для сбора трех центнеров зерна, в ходе которого следовало не требовать, а просить крестьян помочь государству. Инициаторам этого дела казалось, что так будет лучше, чем «бороться с ними как с ворами». Однако Каганович был возмущен подходом — «побираться для хлебозаготовок», поскольку он противоречил партийной линии, решительно отвергавшей какую бы то ни было «просительную» позицию148. При этом для большевиков бедность и нищенство оставались пороками царского режима, которые Советская власть успешно устраняла благодаря сталинскому курсу на индустриализацию и коллективизацию. Настоящий большевик никогда не опускает руки перед трудностями, преодолевает их, не просит милости у судьбы. Причем нередко многие руководители Советского государства, особенно на местном уровне, сами

    прошли через голодное детство и не раз подчеркивали, что трудности закалили их, сделали большевиками. Например, Каганович, родившийся в бедной еврейской семье, вспоминал, как родители учили его: «Надо не примиряться с существующим положением, не опускаться, не плакать, не вымаливать милостыню у богатых, как нищие, и не падать духом»149. В этом плане показательна реакция Молотова на фельетон Бухарина в «Правде» по поводу взаимоотношений рабочего класса и среднего крестьянства, опубликованный в середине 1920-х гг. Молотов был возмущен и посчитал немыслимым и неоправданным для большевика предложение «любимца партии», чтобы рабочий класс не только кланялся середняку, но и стоял перед ним на коленях! «Такая просительная позиция, — подчеркивал он, — означала выставить напоказ собственную слабость, хныканье и т. д.». Она противоречила большевизму и линии партии150. В частности, она противоречила истории большевистской партии, которая всегда гордилась тем, что в дореволюционные годы поднимала крестьян на борьбу с помещиками. «Не ждать милости от волков-врагов своих, вооружайтесь, чем только можно, идите на помещика все вместе и забирайте землю», — заявляли большевистские агитаторы151. С помощью механизации и коллективизации, по мнению сталинского руководства, был нанесен решающей удар по многовековой нужде крестьян. В данном контексте нищенство и бродяжничество бросали тень на политику партии, угрожали ее авторитету, а также способствовали распространению лени и воровства в колхозной деревне. Именно поэтому с ними велась активная борьба государством, еще более усугублявшая положение голодающего населения. Таким образом, голод 1932-1933 гг., в отличие от предшествующих голодовок, стал первым голодом в истории России, когда организовавшая его власть использовала все имеющиеся в ее арсенале средства, чтобы не позволить голодающим крестьянам собирать милостыню, искать лучшей доли за пределами своей деревни и района, пораженных бедствием.

    Традиционным средством выживания крестьян в условиях голода была продажа личного имущества, прежде всего домашнего скота и сельскохозяйственного инвентаря, а также использование возможностей крестьянского подворья152. Например, из 617 опрошенных свидетелей голода в Поволжье и на Южном Урале почти все отмечали, что их семьям удалось избежать голодных смертей главным образом благодаря наличию в хозяйстве дойной коровы. «У кого была корова, тот и остался жив», — вспоминали они.

    Именно отсутствие коров у соседей в результате их уничтожения в ходе коллективизации, по словам очевидцев, стало причиной смерти зимой-весной 1933 г. тысяч колхозников и единоличников.

    Итогом коллективизации стал факт, что казачки и крестьянки («бабы») сумели отстоять право на сохранение в личном хозяйстве коровы, домашней птицы, свиней и коз, в то время как сильная половина деревни — «мужики» капитулировали перед государством и сдали в колхоз рабочих лошадей, быков, сельскохозяйственный инвентарь. В результате возникла иная, чем прежде, ситуация в условиях голодной катастрофы.

    В предшествующие годы, когда урожай вследствие засухи оказывался низким и селениям угрожал голод, казаки и крестьяне обычно уже в первые летние месяцы продавали рабочий скот. Это было вполне рациональное решение, так как в условиях засухи и бескормицы цены на рабочий скот резко падали (на 50 % по сравнению с благоприятными в погодном отношении годами). Еще больше они падали зимой. Продавая лошадей и быков, земледельцы сохраняли тем самым хлеб для продовольственного потребления семьи, поскольку его уже не надо было направлять на корм скоту153. Например, в голодном 1922 г. в наиболее пораженных голодом донских районах подавляющее большинство крестьянских хозяйств осталось без рабочего скота. В станице Ильинской, например, только 20 % хозяев сохранили рабочий скот. Большинство из них «продали или обменяли на хлеб лучший инвентарь».

    В 1924 г., когда зерновые районы СССР поразила сильная засуха, Советское правительство в целях сохранения стабильного положения в сельском хозяйстве и недопущения ситуации 1922 г. призывало казаков и крестьян не продавать рабочий скот, обещая им помощь кормами. Но эти призывы не были услышаны, поскольку помощь пришла только в январе 1925 г., а не раньше. Поэтому в предшествующие месяцы испытывавшие недостаток хлеба земледельцы продавали скот «за бесценок, потому что голод не ждет»154.

    Как уже отмечалось, насильственная коллективизация подорвала животноводческую отрасль. Катастрофическое сокращение поголовья рабочего и продуктивного скота в колхозах и на личных подворьях колхозников и единоличников самым негативным образом отразилось на положении казаков и крестьян, умиравших в 1933 г. именно по этой причине. В 1933 г. ситуация принципиально изменилась потому, что в течение предшествующего года произошло резкое сокращение численности скота в деревне. В Поволжье хлебозаготовки 1931 г. заставили крестьян, чтобы избежать голод

    ной смерти, пустить под нож десятки тысяч коров — основных «кормилиц» в условиях голода. Тысячи их погибли от бескормицы и некачественного ухода в колхозах. Результатом этого стала еще более распространившаяся бескоровность крестьянских хозяйств. В 1933 г. на 100 крестьян Нижней Волги осталось 11 коров, Средней Волги — 12. Во время «царя-голода» 1921 г. в Поволжье на 100 голодающих крестьян приходилось 16 коров. Таким образом, в 1933 г. крестьяне оказались в худших условиях, чем в предшествующие голодные годы, так как, с одной стороны, их рабочий скот был обобществлен и не мог быть продан ради получения хлеба, а с другой — оставшийся в их распоряжении домашний скот, прежде всего коровы, гибнул от бескормицы.

    Во время голода казаки и крестьяне всегда жертвуют личным имуществом ради спасения своих жизней. Так было и в 1932-1933 гг. Например, в декабре 1932 г. агенты ОГПУ сообщали, что в северных районах Северо-Кавказского края «на базарах увеличилась продажа единоличниками домашних вещей». Весной 1933 г. один из начальников политотделов МТС подтвердил наличие этого факта и в южных районах края: «Часть колхозников (к несчастью, значительная) в связи с недоеданием ослаблена, принуждена продавать свое барахло, чтобы купить на базаре бураков»155.

    Кроме того, важнейшее средство выживания семей хлеборобов — это огороды и сады на приусадебных участках, позволяющие получить продовольственные запасы, вполне достаточные, чтобы избежать голодной смерти. Лишение людей возможности свободно продавать ценные личные вещи и в полной мере использовать полученные от личного подворья и промыслов съестные припасы приводит к самым негативным последствиям.

    В 1933 г., как свидетельствовали очевидцы голода в поволжских деревнях, доходы от личного приусадебного участка (огородов), подсобных промыслов, так же как и в предшествующие голодные годы, остались важнейшим источником выживания. Еще одним подспорьем были операции по обмену личных вещей, предметов домашнего обихода на суррогатный хлеб, картофель, муку и другие продукты в близлежащих селениях, районных центрах и городах. С весны 1933 г. голодающие крестьяне повсеместно стали употреблять в пищу различные травы-суррогаты. Среди них, по свидетельствам очевидцев, наиболее распространенными были: жмыхи подсолнечные, льняные, конопляные, рыжиковые, толченая конопля, желуди («желудёвая мука», когда желуди подвергались четырехдневной вымочке), лебеда («лебедовая мука», «ле

    бедная трава»), мука из вики, картофельные очистки, «дрызга» (картофельная «мязга» — остаток крахмально-картофельного производства), «отбой», «чилим» (водяной орех), сухой орех, «земляной орех», «буковые орешки» (не облупленные и облупленные), «чекан» (мука из корневища камыша), «карлыговая мука» (из зерна), кора древесная, хрен дикий, листья капустные, липовые, малины, конский щавель («коневник»), крапива, «душина», ботва свекольная и картофельная, дикий лук и чеснок, «мука» из ягод шиповника, солома, мякина, опилки, глина, гнилое дерево, мох, кровь и кости падших животных, «холодец» из сырых кож павших животных и т. д.156 Мерзлая картошка была спасением от голода для многих семейств. Из трав и суррогатов крестьяне пекли так называемые «пышки» — черного цвета, горькие на вкус, после употребления которых они страдали запорами и нередко умирали по этой причине. Начиная с весны в реках голодающие ловили ракушки, варили их и употребляли в пищу. Как только с полей сошел снег, массовым явлением стала охота за сусликами, чье мясо шло в пищу.

    Большое количество голодающих скапливалось у спиртзаво-дов, где после обработки спирта «спускали барду» — выжимку, отходы от переработанного на спирт сырья. Голодные люди набивали ею мешки и везли домой. После ее употребления многие умирали. В ряде случаев на спиртзаводах «барду» продавали за деньги. В пищу шло все, что могло спасти от голодной смерти. Например, на скотомогильниках трупы животных обливали керосином, различными растворами, чтобы люди их не ели. Но это мало помогало.

    Вот лишь одно из свидетельств очевидца событий 1933 г. в Нижне-Волжскомкрае,жительницыпоселкаРтищевоСаратовской области Ксении Васильевны Филипповой: «После того как в доме нечего стало есть: ракушки из Хопра — съели, траву — съели, лес ободрали, гнилую картошку съели, сусликов, мышей, кошек, собак; дохлую конину и говядину, облитую карболкой, отмачивали в Хопре и ели. В соседних селах, слышали, были и случаи трупоед-ства».

    Использование возможностей личного подворья (сада, огорода), собирательство трав, консервирование грибов, ягод были важнейшим средством спасения голодающих, поскольку позволяло создать минимальные продовольственные запасы для сохранения жизни в условиях голода. Но в 1933 г. в голодающей советской деревне государственная власть и это проверенное веками средство выживания ослабила своим вмешательством. Был

    установлен контроль над всеми продовольственными запасами крестьянской семьи, в том числе личными, что еще больше усугубило ситуацию.

    Как показывает мировой опыт, нанесение удара со стороны враждебных крестьянам сил по этому источнику жизнеобеспечения наиболее болезненно отражается на их судьбах. Например, в ходе колониальных войн империалистические страны использовали против партизан тактику сжигания посевов, конфискаций крупного рогатого скота, уничтожения продовольственных запасов, лишения земельных наделов. По сути, это была стратегия организации искусственного голода для подавления сопротивления крестьян157. То же самое делали нацисты в годы Второй мировой войны. Подобная линия просматривается и в действиях сталинского режима во время голода 1932-1933 гг.

    Как уже отмечалось, в условиях дефицита хлеба земледельцы использовали возможности садоводства, а также ранним утром отправлялись в ближайшие леса на сбор грибов и ягод. Эти дары природы не устраняли голод, но снижали его остроту и предотвращали голодную смерть. Казалось бы, что они не подлежат государственной регламентации и могут свободно использоваться по назначению. Но в 1932-1933 гг. в Поволжье, на Дону и Кубани, так же как и в других регионах страны, было по-другому.

    В ходе хлебозаготовительной кампании 1932 г., особенно в зимние месяцы, уполномоченными по хлебозаготовкам совместно с представителями сельского Совета были проведены специальные рейды по погребам и подвалам колхозников и единоличников, санкционированные сверху. Так, например, Староминский райком ВКП(б) Северо-Кавказского края санкционировал предложение Ярощенко в отношении Новодеревенской станицы, которое гласило: «Принять самые суровые меры воздействия, принуждения, производя изъятие всех продуктов питания». При этом следовало «соблюдать строго классовый принцип»158. Такая позиция в датированном не позднее 23 ноября 1932 г. письме Молотова Хатаевичу фарисейски была названа «небольшевистской», вытекающей «из отчаяния, к чему мы не имеем никаких оснований», поскольку она бросала тень на политику партии, на словах выступавшей против практики местных властей «брать любой хлеб и где угодно, не считаясь и пр.»159

    В реальной жизни обстояло все как раз наоборот. Имеется огромное количество свидетельств конфискаций выращенных на приусадебных участках колхозников и единоличников продуктов, а также законсервированных даров природы в наказание за невы

    полнение государственных обязательств. Например, в Вешенском районе Северо-Кавказского края, как аргумент в пользу предоставления помощи району, в докладе инструктора ВЦИК констатировалось: «Эти чрезмерные меры теперь и дают себя чувствовать. Ведь во многих сельсоветах в массовом количестве отбиралось все продовольствие до соленого и сушеного включительно»160. Причем подобные действия поддерживал крайком партии, поскольку все сигналы с мест районных уполномоченных и других активистов о широком использовании силы в ходе хлебозаготовительной кампании, конфискациях продовольствия у населения были проигнорированы им, а их инициаторы подвергнуты жесткой критике. Им указали на «не совсем удачные письма о чрезмерных мерах, чрезмерном администрировании при проведении хлебозаготовок»161. Не случайно поэтому небезызвестный Овчинников уверенно смог приказать дать колхозникам Вешенского района задания «на полную сдачу кукурузы и семян», собранных с огородов162. По линии ОГПУ были установлены многочисленные факты злоупотреблений властью на местах уполномоченных, которые в январе 1933 г. конфисковали у единоличников молочные продукты, кур и кроликов за невыполнение различных гособязательств163.

    Почему столь решительно и даже дико (буквально «зверели»), с нарушением закона действовали в деревне местные коммунисты и активисты?164 Например, в голодающей деревне, получая государственный паек, они иногда вели себя как безумные — средь белого дня выбегали на улицу в пьяном виде и на глазах у опешивших колхозников хватали себе на ужин колхозных кроликов. Подобное бесцеремонное поведение объяснялось прежде всего тем обстоятельством, что на них лежала персональная ответственность за выполнение районного плана хлебозаготовок. И к тому же они чувствовали поддержку не только районного, но и вышестоящего начальства, желавшего видеть результат и не вдаваться в подробности того, как этот результат получен. Характерно предостережение Кагановича секретарям райкомов: «Мы сумеем оправдать и добиться результатов, если не вместе с вами, товарищи районщи-ки, то через ваши головы»165. Другой причиной было то, что за четыре года хлебозаготовительных кампаний они уже увидели разницу в наказании за следование «левому» или «правому» уклонам, которое стало особенно суровым в 1932 г. Например, только в Верхнедонском районе Северо-Кавказского края, в «процессе ломки саботажа райкомом и райКК исключено из партии 96 чел., и в даль

    нейшем комиссией по чистке партии вычищено 167 чел., а всего исключено из партии 263 чел., или 40,3 % парторганизации»166. Поэтому тактика «лучше перегнуть, чем не догнуть» была вполне оправданной для местных активистов. Она была удобна и для Центра, поскольку ответственность при этом перекладывалась на местное руководство.

    С другой стороны, эта тактика содействовала решению проблемы так называемой пятой колонны, существование которой было навязчивой идеей сталинского режима, и ее ликвидация, по мнению властей, отвечала интересам каждого советского человека. В частности, по этому поводу Каганович писал Сталину 5 ноября 1932 г.: «Теперь приходится возмещать то, что пропущено, это неизбежно приведет к некоторым перегибам. Будем бороться, чтобы их не допускать, но так как все это будет предприниматься ударно, то всего до конца трудно будет избежать. Во всяком случае, главная задача здесь сейчас — это сломить саботаж, несомненно организованный и руководящийся из единого центра»167. Не случайно поэтому были отменены назначенные на декабрь 1932 г. судебные разбирательства в отношении «левых перегибщиков»168.

    Конечно, руководство партии не санкционировало изъятие всех продовольственных запасов из кладовых и погребов колхозников и единоличников, но то, что оно не остановило его вовремя и не приняло должных мер по исправлению допущенных беззаконий, не снимает с него ответственности за смерть от голода тысяч крестьян169.

    Веками проверенной традицией спасения во время голода была возможность крестьян покинуть зону бедствия, уйти на заработки или просто найти более безопасное место и выждать время. В неурожайные годы они так и делали. Причем время ухода зависело от интенсивности протекания голода в крестьянской семье, а также пола крестьянина. В условиях недорода трудоспособные крестьяне стремились уйти из селения в момент начала уборочной страды, чтобы успеть наняться на сельхозработы в благополучных районах. Кроме того, они уходили на заработки в города, на промышленные предприятия. Как правило, в первую очередь деревню покидали одинокие мужчины, но иногда уезжали и целыми семьями170. С Дона в период голода обычно уезжали на Юг, на Кубань, Украину, а также в Среднюю Азию (Ташкент)171. Голодающие Поволжья также стремились в эти районы и северо-западные губернии, где была развита промышленная база. В 1925 г., например, Ростов и Таганрог были буквально осаждены в пятидесятикило

    метровой зоне земледельцами, ищущими работу. Стихийное движение крестьян из голодающих районов приобретало массовый характер, когда они понимали, что им не придется рассчитывать на помощь государства в самый тяжелый момент. Именно так было и в 1922 г.: крестьяне, «дабы спастись от голодной смерти», при отсутствии фуража для скота бросали недвижимое имущество и массами уходили из деревень. Оставшимся в зоне голода приходилось испить до дна горькую чашу страданий. В 1921-1922 гг. в эпицентре голодающих деревень наблюдались многочисленные случаи каннибализма.- По свидетельствам крестьян, переживших голод, именно бегство многих из них в самый пик голода позволило им сохранить жизни. Те же, кто остался дома и оказался неспособным найти работу, заниматься нищенством, взять продукты взаймы или купить их, подписали себе смертный приговор.

    Подобная ситуация была вполне закономерна. Даже без оказания помощи со стороны государства бегство голодающих из эпицентра бедствия в менее пораженные районы значительно увеличивало индивидуальные шансы на спасение, так как в этих районах они могли найти мелкие вспомогательные работы, жить «на подножном корму», собирая дикие растения и охотясь на диких животных. Кроме того, они могли рассчитывать на великодушие чужих, незнакомых им людей, поскольку последние находились в лучших материальных условиях, чем их соседи в зоне голода, и поэтому были менее склонны немилосердно реагировать на их просьбы о куске хлеба и работе.

    Тем не менее, как свидетельствует история, почти универсально стремление правительств, будь оно доимпериалистическим, империалистическим или социалистическим, остановить массовое бегство крестьян из голодающих районов или по крайней мере взять его под жесткий контроль. В капиталистических странах правительства проводят данную линию, заботясь прежде всего о личной безопасности и сохранении неприкосновенности частной собственности высшего и среднего класса общества. Голодающие крестьяне, потерявшие надежду на помощь, обычно располагались близ частных поместий или базаров. Если они не встречали там соответствующего милосердного отношения, то нередко прибегали к насилию. Когда они организовывались для поиска лучшей доли в многочисленные группы, по 100 и даже несколько тысяч человек, общая социальная обстановка в стране накалялась. Например, в России в начале 1600-х гг. голод был катализатором мощных народных восстаний, когда тысячи голодающих крестьян осажда

    ли города и требовали помощи от царя и бояр. Еще один великий голод, 1921-1922 гг., сопровождался не только мелким воровством в садах, погребах и чуланах запасливых казаков и крестьян, но и движением многочисленных вооруженных повстанческих отрядов, совершавших при поддержке местного населения захваты государственного зерна, рабочего скота, просто грабивших всех, кто попадался им под руку172.

    В колониальных странах, включенных в мировой рынок помимо воли большинства их крестьянского населения, правительства метрополий были заинтересованы не только в сохранении жизней и собственности их местных сторонников в период голодных бедствий, но и в поддержании максимально благоприятных условий для торговых операций (например, экспорта зерна из пораженных голодом районов в Англию)173. Поэтому свободное перемещение крестьянских масс в период голода представляло угрозу для осуществления данных операций. Сам голод всячески замалчивался и контролировался цензурой. Общественности предоставлялась абсурдно оптимистическая информация о процветающем сельском хозяйстве голодающих колоний вопреки реальности и сообщениям миссионеров. В результате множество голодающих крестьян, покинувших свои селения в поисках пищи, воспринимались негативно.

    Обычно разбредавшихся по стране голодающих крестьян власти водворяли на места их постоянного проживания с помощью военно-полицейской силы. И эти операции, как правило, сопровождались оказанием крестьянам государственной помощи. Самым удачным опытом проведения подобных операций, по мнению специалистов, можно считать китайский опыт в XVIII столетии. В ходе действий китайской администрации была обеспечена транспортировка голодающих домой и на местах осуществлена широкая программа помощи, позволившая крестьянам, имевшим сельскохозяйственные орудия, жить своим трудом. Те же из голодающих, которые были сильно истощены и не способны самостоятельно передвигаться, размещались на специальных пунктах вне городской черты и обеспечивались питанием и медицинской помощью174.

    В 1932 г. массовой голодной смертности в сельской местности удалось избежать во многом потому, что у казаков и крестьян имелась возможность фактически беспрепятственно уйти из деревни в город, другие районы страны. Поэтому в условиях возникших в начале 1932 г. продовольственных трудностей наиболее активная

    часть казачества и крестьянства, в основном трудоспособного возраста, воспользовалась ею и оставила деревню. Тем самым тысячи земледельцев спаслись от голодной смерти. Именно поэтому 1932 год стал годом самого активного за все годы первой пятилетки оттока населения из сельской местности. Например, в 1932 г. в Нижне-Волжском крае убыль сельского населения составила 476 тыс. чел. (в 1931 г. — 227,7 тыс., в 1930 г. — 55,7 тыс. чел.), в Средне-Волжском крае соответственно 165 тыс. чел. (в 1931 г. — 74, 1 тыс. чел., в 1930 г. - 22,7 тыс.)175.

    В 1933 г., в отличие от предшествующих лет, отток населения из голодающих районов был значительно затруднен вследствие принятых Советским государством мер по пресечению стихийной миграции из села. Поскольку размеры продовольственных ссуд были ничтожны, то голодающие земледельцы, так же как и в 1931-1932 гг., зимой 1933 г. стали массами покидать родные края в поисках куска хлеба. Тысячи, десятки тысяч истощенных, оборванных людей, спасаясь от голода, двинулись по дорогам страны. Органы ОГПУ проинформировали Сталина и Молотова о массовом бегстве крестьян из колхозов. Реакция Сталина была незамедлительной.

    22 января 1933 г. Сталин и Молотов направили шифротеле-грамму (директиву) в Ростов-на-Дону, Харьков, Воронеж, Смоленск, Минск, Сталинград, Самару, в которой региональное руководство информировалось о факте массового выезда крестьян Кубани и Украины «за хлебом» в ЦЧО, на Волгу, Московскую и Западную области, Белоруссию. В связи с этим руководству Северного Кавказа предписывалось «не допускать массовый выезд крестьян из Северного Кавказа в другие края и въезд в пределы своего края из Украины». Аналогичное распоряжение давалось ЦК КП(б)У — «не допускать массовый выезд крестьян из Украины в другие края и въезд на Украину из Северного Кавказа». Органам ОГПУ Московской области, ЦЧО, Западной области, Белоруссии, Нижней и Средней Волги вменялось в обязанность «арестовывать пробравшихся на север крестьян Украины и Северного Кавказа и водворять их в места жительства».

    В данной директиве указывалось, что «массовый выезд крестьян "за хлебом" в названные регионы СССР организован врагами советской власти, эсерами и агентами Польши с целью агитации "через крестьян" в северных районах СССР против колхозов и вообще против Советской власти»176.

    25 января 1933 г. в постановлении бюро Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) определены конкретные меры по реализации

    директивы ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 22 января 1933 г. Постановление предусматривало: запрет сельсоветам и другим сельским организациям выдавать разрешения крестьянам на выезд за пределы края, запрет на выдачу им железнодорожными кассами и кассами водного транспорта проездных билетов, увеличение численности заслонов и опергрупп ГПУ на станциях Юго-Восточной и Южной железных дорог, закрывающх выходы на Украину, в ЦЧО и НВК. Кроме того, под контроль органов ГПУ, милиции и местного актива следовало взять передвижение крестьян по грунтовым дорогам, выходящим за пределы селений, особенно в районах, граничащих с Украиной, ЦЧО, НВК и Закавказьем177.

    В дополнение к этому постановлению 28 января 1933 г. бюро Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) опубликовало новое постановление, в котором в целях «быстрейшей проверки задерживаемых» и «возвращения их к месту жительства» ОГПУ СКК предписывалось создать 9 фильтрационных пунктов для задержанных на основных железнодорожных станциях края (Миллерово, Шахты, Матвеево-Курган, Батайск, Тихорецкая, Армавир, Краснодар, Прохладная и Махачкала)178.

    Действие сталинско-молотовской директивы от 22 января 1933 г. не ограничилось Украиной и Северным Кавказом. Оно распространилось и на Поволжье. Решение об этом было принято Политбюро ЦК 16 февраля 1933 г. На основании телеграммы Нижне-Волжского крайкома Политбюро постановило «распространить на Нижнюю Волгу действие директивы ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 22 января 1933 года о борьбе с самовольным выездом крестьян из своей области» 179.

    И данное решение не только декларировалось, но и выполнялось. Об этом свидетельствует докладная записка ОГПУ № 50110 «о мероприятиях по пресечению массового выезда крестьян», датированная 9 марта 1933 г. В ней сообщалось, что в Нижне-Волжском крае за время с 1 по 5 марта задержаны 1636 чел., из них: возвращены к месту жительства — 1010 чел., арестованы — 8 чел., остальные — 618 чел. — «проходят фильтрацию». Она содержала также сведения о действии директивы ЦК и СНК от 22 января 1933 г. и на территории Средне-Волжского края, где за этот же период задержаны 167 чел., из них: возвращены к месту жительства — 137 чел., арестованы отказавшиеся вернуться к месту жительства — 30 чел.180 К началу марта 1933 г. ОГПУ и милицией были задержаны 219 460 чел. Из них 186 588 чел. были возвращены обратно, остальные привлечены к судебной ответственности и осуждены181.

    К числу мер, направленных на пресечение стихийной миграции крестьян, можно отнести и такие, как создание в зерновых районах чрезвычайных органов — политотделов МТС, а также изменение правил отходничества, введение паспортной системы. Осуществляемые политотделами МТС мероприятия по укреплению трудовой дисциплины в колхозах делали невозможным повторение ситуации 1932 г., когда из колхозов беспрепятственно уходили десятки трудоспособных колхозников.

    17 марта 1933 г. ЦИК СССР и СНК СССР приняли постановление, изменившее существовавшие в соответствии с постановлением ЦИК и СНК от 30 июня 1931 г. правила отходничества колхозников из колхозов182. Если в 1932 г., в самый пик продовольственных трудностей, тысячи колхозников могли уйти из колхоза на заработки, а затем, к началу уборочной, вернуться обратно, то новое постановление о правилах отходничества лишало такой возможности большинство из них. Теперь, чтобы уйти в отход, колхозник должен был зарегистрировать в правлении колхоза договор с тем хозяйственным органом, который нуждался в его услугах. На практике эта процедура, предусматривающая предварительную договоренность с предприятием, совхозом, была крайне затруднена. В то же время в случае самовольного ухода колхозника из колхоза на заработки он и его семья исключались из колхоза и лишались, таким образом, права на получение государственной помощи (продовольственной ссуды), а также и тех средств, которые были заработаны ими в колхозе или переданы ему в неделимые фонды (рабочий и продуктивный скот, сельскохозяйственные орудия).

    Когда в конце 1932 г. участились случаи голодной смерти, правительство издало закон о паспортах с тем, чтобы воспрепятствовать массовому оттоку населения из голодающих областей в города, продовольственное снабжение которых также оставляло желать много лучшего. Милиция теперь получила право высылать из городов крестьян, у которых не было договоров о найме с промышленными предприятиями, а также препятствовать самовольному уходу из деревни183. Начавшаяся в 1933 г. паспортизация городского населения существенно затрудняла трудоустройство самовольно покидавших колхозы колхозников. Следует учесть, что в 1933 г. в городах продовольственное положение еще больше ухудшилось184. Например, рабочие промышленных предприятий получали продовольственные пайки, составлявшие суточную норму от 400 до 800 граммов печеного хлеба на человека и от 200 до 400 граммов на каждого члена семьи185. В 1933 г. в поволжских и юж

    ноуральских городах имели место факты смертей от недоедания отдельных рабочих и членов их семей186.

    Введение в СССР в 1932 г. паспортной системы, казалось бы, было необходимым мероприятием с точки зрения предотвращения эпидемий среди стихийно перемещающихся крестьян. При такой ситуации на Северном Кавказе, например, наибольшее распространение в голодающих селениях получила малярия, в меньшей степени — брюшной тиф187. Примерно так же обстояло дело и в Поволжье188. По данным специалистов, на 23 января 1933 г. в «чернодосочной» станице Новодеревенской было зарегистрировано 50 случаев заболевания брюшным тифом. Эпидемия малярии началась там в августе 1933 г., когда эта болезнь поразила большинство донских и кубанских станиц189. Масштабы эпидемий, распространившихся в стране в 1933 г. из-за голода, вынудили сталинское руководство рассмотреть эту проблему на уровне Политбюро ЦК ВКП(б)190.

    Как уже отмечалось, не только Украина, но и Северо-Кавказский край был закрыт для всех крестьян и казаков, и не только чернодосочных районов, подписанной Сталиным и Молотовым 22 января 1933 г. директивой СНК и ЦК. Основная мотивация данной директивы с точки зрения сложившейся мировой практики борьбы с эпидемиями должна была бы сводиться к решению именно этой проблемы — остановить распространение эпидемии голодающими сельскими жителями. Но для сталинского режима цель этой акции было иной — не допустить ведения «через крестьян» организованной «врагами Советской власти, эсерами и агентами Польши» агитации «против колхозов и вообще против Советской власти»191. В директиве с сожалением отмечалось, что в 1932 г. местные власти «прозевали эту контрреволюционную затею»192. О том, что в первую очередь забота о сохранении собственного реноме, а не мысли об оказании помощи голодающим советским гражданам волновала Сталина и его окружение, свидетельствует уже указанное (от 18 июня 1932 г.) письмо вождя Молотову и Кагановичу. «Несколько десятков тысяч украинских колхозников все еще разъезжают по всей Европейской части СССР и разлагают нам колхозы своими жалобами и нытьем», — указывал в письме Сталин193.

    Чтобы понять позицию Сталина и его сподвижников в оценке рассматриваемого явления, необходимо вновь вспомнить о сущностных характеристиках большевизма. Прежде всего большевики гордились своей способностью решительно преодолевать все

    преграды, с презрением относиться ко всем трудностям и «нытикам», пасующим перед этими трудностями. Так, например, Каганович использовал, может быть, даже более образное высказывание, чем Сталин, обращаясь к данной теме. В письме Сталину от 23 июня 1932 г. он писал: «У нас есть околоправоуклонистские и околотроцкистские элементы, болотные лягушки, квакающие по поводу малейших затруднений»194. Более конкретно он выразился в другом письме к вождю, датированном 5 ноября 1932 г., в котором дал презрительные оценки донским и особенно кубанским коммунистам: «Люди выступают, с одной стороны, как нищие, просящие Христа ради». И эти оценки давались не только кулуарно, но публично. В частности, в первой речи в Ростове перед активом 2 ноября 1932 г. Каганович бросил в лицо собравшимся членам партии унизительные для них слова: «нытики», «хлюпики»195.

    Хотя Каганович никогда прямо не упоминал о голоде в своих мемуарах, создается впечатление, что он все же полемизировал в них с кубанскими казаками по поводу тех давних событий. Он вновь заострял внимание на главном — возникшие трудности были преодолены благодаря железной воле партии, не спасовавшей перед ними, не пошедшей на поводу у «нытиков». Такими большевики стали благодаря суровой жизненной школе, которую прошел и сам Каганович. «Нет худа без добра», — писал он в мемуарах, оценивая тяжелые условия первых лет своей трудовой жизни, которые стали для него бесценным революционным уроком196.

    Сталинисты, включая Кагановича, вопреки фактам убеждены, что крестьяне не могли не быть благодарны партии за то, что она направила «сотни миллионов на организацию МТС для обслуживания колхозов»197. Повторяя набившие оскомину фразы о воровстве крестьянами зерна, их лени и саботаже, Каганович заостряет внимание на главном, по его мнению, факте — появлении множества тракторов и машин на колхозных пашнях198. При этом он, как и другие сталинские сподвижники, не хотел понять ту колоссальную разницу, которая существовала между крестьянином-собственником и сельскохозяйственным рабочим, в кого превратился последний в результате «механизации» и коллективизации. Сталинисты были уверены, что колхозники должны быть взволнованны и благодарны им за трактора, так же, как они радуются новым фабрикам, военной технике, метро, железным дорогам и т. д. Они должны благодарить их и за предоставленную их детям возможность получить образование. То есть с позиций организаторов коллективизации, всё, что они делали в деревне, должно

    было быть поддержано трудовым крестьянством, а все свалившиеся на него беды — есть результат политической несознательности крестьян, отсутствия в них «большевистской» закалки, вредительской деятельности «пятой колонны».

    И вот вместо благодарности сталинское руководство получает многочисленные сообщения о том, что украинские крестьяне не хотят добросовестно работать на колхозных полях, а бродяжничают по стране, вымаливают милостыню у рабочих на городских улицах, рассказывают разные антисоветские и антиколхозные небылицы199. Реакцией на это и становится вышеупомянутая директива от 22 января 1933 г.

    Еще одной причиной, по которой сталинский режим делал все для того, чтобы запереть голодающих крестьян в их селениях, возможно, был его страх потерять авторитет в глазах сторонников политики партии за пределами пораженных голодом районов, а также сохранить «революционную репутацию» за рубежом200. Например, одной из причин сталинского решения о снижении плана хлебозаготовок летом 1932 г. в ряде районов Украины, находящихся на пороге голода, стала их близость к польской границе201.

    Конечно, такая позиция не могла вызвать благодарности крестьян. Сам факт страшного голодомора не вписывался в созданный сталинской пропагандой миф об успехах коллективизации. Вот лишь несколько примеров, подтверждающих сказанное. Направленный ВЦИК в Вешенский район Северо-Кавказского края инструктор в апреле 1933 г. в отчетном докладе сообщал о переживаемом им потрясении от фактов ежедневной смерти от голода в одной из деревень пяти-семи крестьян. Обращаясь во ВЦИК с просьбой об оказании экстренной помощи Вешенскому району, он наивно заявляет: «Мне думается, нет такого положения в Республике, чтобы люди умирали с голоду и мы не могли им помочь»202. Один из проезжавших кубанские станицы рабочих в июне 1933 г. сообщил в Центр: «Люди дохнут и валяются по дорогам»203. Да и сами рабочие были не в восторге от такой власти, которая допускает подобные факты. Например, шахтинские рабочие, проживавшие в зоне голода, в апреле 1933 г. говорили: «Когда уже эта власть провалится, как она всем надоела, люди умирают с голоду, а дальше еще хуже будет, если рабочие не свергнут эту власть»204.

    Еще одна и может быть, самая главная причина того, что казаки и крестьяне оказались заперты в своих селениях в 1933 г., заключалась в том, что таким образом им был преподнесен урок: чтобы не голодать и не умирать от голода в будущем году, они должны

    будут добросовестно работать в колхозе. Колхозники и специалисты должны понять, что все их проблемы им нужно решать на месте, в их деревне. В подтверждение этого аргумента в селения были возвращены бежавшие от голода односельчане, взрослые и дети205. И впредь будет так же со всеми, кто попытается бросить колхоз в трудное для него время.

    Таким образом, причины государственной политики запрета свободного передвижения крестьянства в период голода 1932-1933 гг. в СССР были переплетены. Но все они были направлены на решение главной задачи сталинской коллективизации — установление полного контроля государства над аграрным сектором экономики, зерновыми запасами и крестьянским населением. О том, чем это обернулось для обычного крестьянина, очень точно высказался уже упоминавшийся выше приглашенный в СССР немецкий специалист в области сельского хозяйства Отто Шиллер: «Голодающий крестьянин практически стал заключенным в своей деревне, так как у него не было лошади, чтобы уехать, и сил, чтобы отлучиться на длительное расстояние». Так писал он в мае 1933 г.206

    Обращаясь к этому сюжету, нельзя не отметить еще один характерный штрих. В предшествующий период в голодный год крестьяне, распродав ценные вещи, в самый пик голода отправлялись в хлебородные районы зарабатывать хлеб, нанимаясь рабочими и батраками207. В 1921 г., например, они объединялись в группы для совместной покупки хлеба в менее пораженных бедствием соседних районах208. В 1933 г. даже тем колхозникам, которым было разрешено властью купить коммерческий хлеб, продаваемый только в городах, имели право провезти домой всего один килограмм на человека209. При этом от крестьянина, задержанного милицией в городе, требовали справку сельсовета, разрешающую поездку в город, железнодорожный билет, свидетельствующий, что он проживает в ближайших окрестностях данного района. Сообщения ОГПУ содержат немало примеров ежедневных конфискаций хлеба у задержанных в городах, на железнодорожных станциях крестьян, нарушавших установленные нормы провоза, являвшихся, по мнению ОГПУ, «бездельниками», «бродягами» и т. д.210 Колхозники с горькой иронией говорили на этот счет: «Рабочие и сильно нуждающиеся в хлебе могут покупать еще, а мы, колхозники, производители данного хлеба, примерно с октября 1932 года настоящего хлеба не видали — едим разный суррогат. Кроме того, у нас поедаются суслики»211.

    Таким образом, в 1933 г. принятые Советским государством меры фактически прикрепляли крестьян к колхозам, обрекая их на голод и голодную смерть. Данное обстоятельство в немалой степени обусловило высокую смертность сельского населения в районах, находившихся в эпицентре голода.

    Подводя итог анализу о способах выживания голодающего сельского населения Поволжья и Северного Кавказа в 1933 г., можно сделать следующий вывод. Разрушение коллективизацией и политикой сталинского режима традиционной системы выживания земледельцев в условиях голода привело к значительному росту голодной смертности в пораженных голодом районах. Конечно, вряд ли можно утверждать, что Советское правительство осознанно шло к этому результату. Грандиозные перемены в экономике страны, по замыслу сталинского руководства, были направлены как раз на устранение причин голода — создание высокопродуктивного сельского хозяйства, которое навсегда покончит с бедностью, нищенством и т. д. При этом подавляющее большинство полученных в ходе государственных заготовок в деревне средств было направлено на финансирование индустриализации и модернизацию армии. Однако в этих грандиозных планах крестьянству, даже и колхозному, все же отводилась вторая роль. Например, один из самых близких соратников Сталина Молотов, полностью разделявший его политические взгляды, говоря о коммунизме как конечной цели социалистического строительства, не признавал равных условий при этом «самом справедливом строе» для города и деревни212. С точки зрения большевиков, жертвы, принесенные на алтарь революции, были оправданны, так как результатом стало построение социализма. Они были обусловлены сопротивлением врагов социализма. Без этого сопротивления не было бы и голода 1932-1933 гг. Поэтому раскулачивание осуществлялось для того, чтобы обезопасить социализм и защитить беднейших крестьян от эксплуатации кулака. Но, к сожалению, данные «благие цели», как показал опыт XX в., обернулись тяжелыми бедствиями для простых тружеников, и не только в советской деревне. Созданная ценой огромных жертв советская система рухнула, вызвав цепную реакцию во всем мире, ввергнув миллионы крестьян в новые страдания. Примерно около трех миллионов смертей в Северной Корее на почве недоедания в конце 1990-х гг. стали результатом разрыва экономических связей в результате крушения социализма в СССР и европейских странах213.

    Осуществленные Советским правительством меры в отношении голодающей деревни в период с декабря 1932 до августа 1933 г. были направлены прежде всего на «наведение порядка» в пораженных голодом районах Поволжья и Северного Кавказа. Прекращение разгула преступности было более важной задачей, чем предотвращение голодных смертей. Продолжение хаоса угрожало самим устоям сталинского режима.

    Особенно это касалось казачьих районов, рассматривающихся коммунистами в качестве ненадежных сторонников Советской власти. В доказательство этого можно привести много фактов, но ограничимся лишь одним. В январе 1928 г. небольшая группа казаков, собравшаяся в станице Вешенской, провозгласила тост за бывшего императора Николая II. При этом один из казаков с уверенностью предсказывал, что Советское правительство не удержит надолго власть в своих руках214. В этой ситуации, начиная коллективизацию, сталинское руководство готово было любой ценой заставить казаков подчиниться его воле, пусть и посредством организации голода215.

    В 1933 г. в деревне имелись сторонники колхозного строя, в казачьих районах это были «иногородние». Они надеялись, что Советская власть не оставит их в беде, но им пришлось нелегко. Особенно когда они, по словам одного из очевидцев голода, украинского крестьянина Мирона Долота, превратились в «заключенных в своей собственной деревне».

    Горькая ирония состоит в том, что в 1920-е гг. земледельцы Северо-Кавказского края выражали недовольство мягкостью советских законов в отношении «растратчиков» и воров (особенно лошадей). Они возмущались, когда преступников освобождали досрочно216. По их мнению, конокрадов следовало расстреливать, «иначе спасения от них не будет», как заявил, например, в декабре 1925 г. на районной беспартийной крестьянской конференции Ре-монтинского района Северо-Кавказского края житель с. Валуевка Полубинский217. Донские хлеборобы открыто в присутствии коммунистов призывали власть решительнее бороться с конокрадством и нередко заявляли, что «если власти не примут меры к искоренению слабости к ворам, то придется перейти на старую самосудную меру с ворами»218. И вот спустя несколько лет они увидели, как государство «выполнило» их просьбу об ужесточении наказаний за воровство! Ужесточение коснулось большинства из них и в меньшей степени криминальных элементов. В частности, земледельцы посчитали чрезмерно суровым наказание в 10 лет тюрем

    ного заключения за воровство одного килограмма зерна, особенно для «воров», «голодных и опухших», в то время как спекулянты, представлявшие большую опасность, отделывались всего лишь пятью годами219. Все эти факты, так же как и позиция государства по отношению к голодающей деревне в 1933 г., подрывали веру крестьян-колхозников в социализм как самый справедливый и гуманный строй.

    § 3. Голод во внутридеревенской среде

    А какова была ситуация во внутридеревенской среде в период голода? Степень остроты голода была разной не только в отдельных районах, но и в каждой голодающей деревне. Легче было тем семьям, в которых сохранилась корова, которые до вступления в колхоз нажили больше имущества и поэтому могли обменивать его на продукты питания. Выживали те сельчане, которые работали в совхозах и МТС, где был положен продовольственный паек, а также немногодетные семьи.

    В наиболее тяжелом положении в 1933 г. оказались единоличники. Объяснялось это тем, что в ходе хлебозаготовительной кампании единоличные хозяйства облагались повышенными заданиями, причем вне зависимости от наличия или отсутствия в хозяйстве посевов зерновых культур. Чтобы выполнить задания, многим единоличникам нередко приходилось продавать скот и личное имущество. В противном случае в счет погашения задолженностей по хлебосдаче и другим налогам у них конфисковывали скот, продукты питания и даже личные вещи. Подобных случаев было немало. Например, семья М. А. Тверского (жителя с. Монастырское Калининского района Саратовской области), не вступившая в колхоз, погибла в 1933 г. от голода вследствие того, что за невыполнение заданий по сдаче государству хлеба, мяса и молока у нее была конфискована корова. По свидетельству М. И. Аксенова (жителя р.п. Кондоль Пензенской области), занимавшего в начале 1930-х гг. должность председателя колхоза «Свободный труд» Марьевского сельсовета Кондольского района Средне-Волжского края, в 1932 г. самовольно вышедшим из колхоза крестьянам было отказано в возвращении бывших в их собственности участков земли и рабочего скота, объявленных «неделимым фондом колхоза». В результате им не удалось засеять поля и получить хоть какой-то урожай зерновых. По этой причине в 1933 г. они оказались в тяжелейшем положении и умирали от голода.

    Особенно трагичной была судьба тех семейств единоличников, главы и трудоспособные члены которых выехали на заработки в отдаленные местности и районы страны, потеряв на некоторое время связь с родными местами. Оставшиеся без кормильцев женщины, дети и старики сильно голодали и умирали от голода. Ситуация усугублялась тем обстоятельством, что семьям единоличников не полагалась государственная продовольственная ссуда.

    Тяжелым в голодающих селениях Поволжья, Южного Урала и Северного Кавказа было положение детей и стариков, причем как в семьях колхозников, так и единоличников. Особенно высока была смертность от истощения среди малолетних детей. Высокая смертность детей младенческого возраста всегда связывалась с наступлением голода в деревне, так как у кормящих матерей вследствие недостатка продуктов питания было мало шансов спасти от голода и болезней, связанных с недоеданием, еще физически неокрепших, только что родившихся малышей. Данный факт в полной мере получил отражение в отчетной документации загсов за 1932-1933 гг. Так, например, в 1933 г. в сельских районах Нижне-Волжского края смертность младенцев до одного года, по сравнению с 1932 г., увеличилась в 1,6 раза (с 111,6 тыс. чел. в 1932 г. до 183,2 тыс. чел. в 1933 г.)220.

    В голодающих районах дети повсеместно ходили собирать милостыню. В многодетных семьях наблюдались случаи, когда родители были вынуждены специально не кормить часть детей, чтобы спасти жизни остальных. Их запирали в чуланы, погреба, амбары. Около мельниц и элеваторов, где рабочие употребляли в пищу зерно, голодные дети собирали человеческий кал, извлекали из него зерна и употребляли их в пищу. В большинстве колхозов во время голода, особенно в период полевых работ, работали ясли и детские сады, в которых как-то пытались подкармливать детей и спасать их от голодной смерти. Но из-за нехватки продуктов и там дети часто умирали от истощения. Например, как уже указывалось, в с. Калмантай Вольского района Нижне-Волжского края в 1933 г. умерло от голода двое детей. Колхоз мог выделять детскому саду по 100 — 200 г муки «на затирку» в сутки на 40 детей. Поэтому дети побирались по деревне, ходили воровать колоски ржи и картошку на колхозных полях. В с. Лебежайка Хвалынского района Нижней Волги на содержание 150 детей колхозников правление колхоза ежедневно могло выделять по 150 г кукурузной муки и 150 г молока. Из них с примесью различных трав детям варили «затир

    ку». От подобной еды они опухали и умирали от истощения. В другом детском саду — Еловатовского колхоза «Завет Ильича» Самойловского района того же края истощенных умирающих детей «перед смертью» передавали «родителям»221. Документы содержат и другие многочисленные сведения о фактах детской голодной смертности в селениях Поволжья, Южного Урала и Северного Кавказа222.

    В эпицентре трагедии именно дети становились первоочередным объектом людоедства, и обычно со стороны потерявших рассудок родителей и близких223.

    Весной и летом 1933 г. улицы городов региона оказались заполнены беспризорными крестьянскими детьми от трех до четырнадцати лет, чьи родители умерли от голода или ушли на поиски средств существования. Оставшись без родителей и близких родственников, дети нередко скапливались на железнодорожных станциях, стремясь попасть на поезда, следующие в Москву и центральные районы России. Имели место случаи, когда отчаявшиеся спасти своих детей матери приносили их в районный или краевой центр и оставляли на пороге детских домов, на вокзалах, базарах. По этому поводу в политдонесении начальника политотдела Ново-Николаевской МТС Орского района Средне-Волжского края указывалось: «Кулаки применяют новый маневр, бросают маленьких детей на произвол, а сами сбегают»224.

    В действительности никаких кулаков не было. Были обезумевшие от горя матери, пытавшиеся спасти своих детей. И иногда это им удавалось ценой собственной жизни. Об одном из таких случаев рассказала жительница совхоза им. Кирова Каменского района Пензенской области 3. Д. Рындина. В 1933 г. в семье ее отца, директора совхоза Д. В. Тарасова было пятеро детей. Если в совхозе люди еще как-то перебивались мякиной, то в окрестных колхозах и этого не было. Поэтому в совхоз шли голодающие из ближайших сел. Чаще всего дети. Кто мог, тот приютил сирот. В том числе в многодетной семье директора к своим пяти ртам в 1933 г. прибавилось еще пять чужих. Младшего трехлетнего мальчика конюх нашел в лошадиных яслях, уткнутого ртом в горку мякины, и принес в директорский дом. А потом неподалеку от конюшни в овраге нашли мертвую мать. Только и хватило сил донести умирающего сынишку людям. Может, хоть его спасут. Его спасли. Через несколько десятков лет он станет директором Оренбургского шинного завода225.

    В 1933 г. все детские дома и детприемники в городах и районных центрах Северо-Кавказкого края, Нижней и Средней Волги

    были переполнены крестьянскими детьми. Краевое руководство постоянно обращалось в центральные органы с просьбами о выделении краям дополнительных фондов для обеспечения продуктами и одеждой детских домов. Весной 1933 г. в городах с помощью милиции проводились операции по изъятию с улиц беспризорных детей, большинство из которых болели тифом и другими болезнями, связанными с истощением организма.

    Местные партийные и советские органы пытались как-то регулировать процесс роста детской беспризорности на почве голода с целью снижения его остроты. Для этого принимались специальные решения, направленные на «борьбу с детской беспризорностью», суть которых сводилась к одному главному требованию — не допускать поступления детей в райцентры и города, решать проблему на местах. Об этом, например, было прямо заявлено в июльской директиве секретаря Саракташского РК ВКП(б) Средне-Волжского края Попова начальникам политотделов МТС. В ней предписывалось не допускать «случаев посылки и подбрасывания детей в районо и детские дома», поскольку к тому времени все детские дома оказались переполненными. В связи с этим политотделам МТС предписывалось развернуть активную работу в колхозах «по организации детяслей и детплощадок» и необходимой материальной базы для них за счет колхозных фондов226. 15 мая 1933 г. на заседании Балашовского райисполкома Нижне-Волжского края было предписано председателям сельских Советов и директорам совхозов в декадный срок произвести «учет безнадзорных и беспризорных детей от 4 до 15 лет» и отдать их «по договорам на патронаж колхозникам, рабочим и служащим совхозов и МТС, взяв на себя ответственность обеспечить их продуктами питания из фондов совхозов и колхозов, не допуская случаев присылки детей в районо для направления в детдома»227.

    Свою лепту в спасение голодающих детей вносили сельские учителя. В 1933 г. в голодающих селениях по их инициативе и при их непосредственном участии группы школьников ходили по дворам и собирали оставшихся без родителей малолетних детей. Известный советский писатель М. Н. Алексеев, лично переживший «голодомор 1933 года» в саратовской деревне, вспоминал по этому поводу: «Приносили на руках по несколько ребятишек, подобранных в заброшенных домах, в одичавших дворах и огородах, некоторых отыскивали в густых зарослях лебеды, крапивы и горьких лопухов — находили их там по слабому писку»228.

    В общей массе умерших от голода большинство составляли мужчины (например, в Нижне-Волжском крае — 58,1 %, в Средне-Волжском крае — 54 %)229. Преобладание в половозрастной структуре умерших в 1933 г. в сельской местности мужчин подтверждало общее правило всех голодовок — мужская часть деревенского населения несла большие потери, чем женская. Происходило это потому, что на мужчин падала основная тяжесть заботы о спасении голодающей семьи. Именно мужчины в первую очередь во время голода выходили в колхоз на полевые работы и за мизерную пайку хлеба работали из последних сил. От заработанных горсти зерна, куска суррогатного хлеба обычно им доставалась меньшая часть, так как остальное они отдавали своей семье. Женщины же, как вспоминали очевидцы голода, больше находились дома — «у печки», и тем самым имели больше шансов выжить, чем их истощенные голодом мужья и братья, работавшие в поле.

    В числе первых жертв голода, вместе с малолетними детьми, оказывались старики. Причем нередко они осознанно сокращали положенный им и без того скудный рацион питания, чтобы поддержать остальных членов семьи. Они старались меньше выходить к столу, иногда просто прекращали есть, уходили из дому и умирали. Именно так закончил свою жизнь в 1933 г. родной дед писателя М. Н. Алексеева в селе Монастырском Баландинского района Нижне-Волжского края230.

    Документы архивов загсов прямо связывают рост смертности пожилых людей с голодом и болезнями на его почве. В многочисленных актах о смерти имеются записи, согласно которым в 1933 г. причинами смерти тысяч крестьян пожилого возраста стали: «старость и голод», «старость от недоедания», «старость и истощение» и т. п. Эти диагнозы не встречались в актовых книгах о смерти за предшествующие годы. Их наличие в актах о смерти за 1933 г. — свидетельство той тяжкой участи, которая выпала на долю стариков во время наступившего голода. Старики и младенцы первыми умирали от истощения среди всех возрастных групп...

    В лучшем положении во время голода находились семьи председателей колхозов, сельских Советов, местных активистов. На это указывают как очевидцы голода, так и другие источники. В частности, 226 проинтервьюированных жителей поволжских и южноуральских деревень заявили, что председатели колхозов, сельсоветов и их семьи не голодали так, как остальные колхозники, потому что у них «свой распределитель был». В то же время отмечены и факты, свидетельствующие о тя

    желейшем положении во время голода и семейств сельского руководства. Например, А. Г. Семикин (записано в р.п. Турки Саратовской области), работавший в 1933 г. учителем сельской школы, вспоминал, что председатель Чернавского колхоза вместе с простыми колхозниками ходил на скотомогильник и для пропитания своей семьи выкапывал трупы павших лошадей и коров.

    Многочисленные источники свидетельствуют, что материальное положение сельского актива было лучше, нежели у рядовых колхозников. Так, председатель сельсовета ежемесячно получал заработную плату в размере 250 рублей и 16 килограммов муки на себя и по 8 килограммов на каждого члена семьи. Секретарю сельской партячейки райком партии ежемесячно выплачивал 50 рублей. Конечно, эти выплаты и пайки были минимальными с точки зрения обычных потребностей человека в нормальное время. Но все же этого было достаточно, чтобы выжить и не умереть от голода. В частности, весной 1933 г. в Нижне-Волжском и Средне-Волжском краях на 250 рублей (зарплату председателя колхоза) по базарным ценам можно было купить 2 пуда ржаной муки (1 кг стоил 8 руб. 14 коп.), либо 7 ведер картошки (1 кг стоил 4 руб. 70 коп.), либо 76 литров молока (1 литр стоил 3 руб. 30 коп.), либо 214 яиц (1 десяток стоил 11 руб. 67 коп.). Даже на 50 рублей секретарь сельской партячейки мог купить на рынке 2 ведра картофеля231.

    Социологическое обследование 102 сельских населенных пунктов Поволжья и Южного Урала, а также изучение других источников не выявило фактов гибели от голода председателей колхозов, сельских Советов, членов Коммунистической партии. В то же время установлены случаи использования представителями местной власти должностного статуса в целях улучшения своего продовольственного положения в условиях голода. Например, обычным явлением было стремление местного руководства в ходе хлебозаготовок и кампании по засыпке семенного фонда создавать специальные продовольственные фонды для снабжения районного партийно-хозяйственного актива. Для этого колхозам увеличивались и без того непосильные планы хлебозаготовок. Так, по сообщению начальника политотдела Тамалинской МТС Нижне-Волжского края Денисова, весной 1933 г. коровы, отобранные у колхозников и единоличников Тамалинского колхоза за «незасыпку семян», были использованы «для самоснабжения партактива». Кроме того, из этого колхоза «для самоснабжения» районными работниками было вывезено 200 ц хлеба. При этом в политдо-несении Денисова от 4 июня 1933 г. в политуправление Наркомзема

    СССР указывалось, что в Тамалинском районе в период с января по 25 мая текущего года погибло от голода 725 чел.232

    Работники районных партийных, советских и хозяйственных органов, под чьим непосредственным руководством была проведена хлебозаготовительная кампания 1932 г., находились на специальном государственном обеспечении. В 1933 г. председатели райисполкомов, завотделами РИК, уполномоченные РИК и крайкомов, как правило, получали следующие ежемесячные продовольственные пайки: 18 кг муки и по 8 кг на иждивенцев, 1,5 кг крупы и по 1 кг на иждивенцев, 800 г сахара и по 400 г на иждивенцев, 1,2 кг растительного масла233. Названные категории номенклатуры получали ежемесячную заработную плату в пределах 250-500 рублей. Уполномоченные риков и райисполкомов, выезжавшие с поручениями в сельскую местность, обеспечивались разовыми дополнительными продовольственными пайками и денежным вознаграждением. Кроме того, их должны были кормить за свой счет колхозы и совхозы, в которые они командировались для проведения различных хозяйственных кампаний234.

    Крайкомы партии возложили персональную ответственность на местные органы ОГПУ за «бесперебойное снабжение работников политотделов и их семей», которые по продовольственному обеспечению приравнивались к контингенту районного партийного актива235.

    Продовольственные пайки районной номенклатуры заметно превосходили пайки сельских врачей, учителей, милиционеров, персональных пенсионеров, членов семей красноармейцев, которым по закону полагались льготы. Так, в 1933 г. врачу сельской больницы ежемесячно выдавалось 8 кг муки, учителю, рядовому милиционеру, бывшему «красному партизану» — 8,5 кг, члену семьи красноармейца — 5,4 кг.236

    В самый пик голода, когда в районных больницах и тюрьмах из-за нехватки продовольствия наблюдались случаи заболеваний тифом, больные и заключенные нередко умирали от истощения, в Сталинграде, Саратове и Астрахани действовали закрытые медицинские диспансеры для краевого партактива, в которых на одного лечащегося активиста в соответствии с меню предусматривались следующие нормы продуктов: хлеб белый — 400 г, хлеб черный — 200 г, мясо говяжье — 400 г, дичь разная — 400 г, рыба красная — 500 г, масло сливочное — 50 г, масло животное — 50 г, масло растительное — 50 г, яйца — 3 шт., молоко — 1,5 л, мука пшеничная — 250 г, крупа манная — 50 г, крупа гречневая — 50 г, крупа

    перловая — 75 г, рис — 50 г, сахар-рафинад — 50 г, сахар-песок — 50 г, сыр голландский — 80 г, икра зернистая — 40 г, колбаса — 50 г, творог — 150 г, сметана — 40 г, макароны — 50 г, чай — 8 г, кофе — 5 г, мука картофельная — 30 г, картофель — 400 г, морковь — 50 г, свекла — 100 г, капуста — 400 г, фрукты сухие — 40 г237.

    Таким образом, приведенные факты свидетельствуют о существовании «иерархии потребления» в советской системе и даже в колхозной деревне, которая строилась исходя из принципа полезности гражданина государству. Выживали — сильные, погибали — слабые, не нужные в данный момент стране, а это малолетние дети, старики, одинокие и т. д. В то же время сельская советская элита находилась в лучшем положении, не говоря уже о районной и краевой. Надо признать, что положение, особенно деревенского актива, ненамного отличалось от положения остальных крестьян. Но оно было достаточным, чтобы не умереть от голода и выжить. Случай с директором совхоза, спасшим пятерых беспризорных детей, весьма показателен в этом плане. В ходе проведенного социологического обследования поволжских и южноуральских деревень не было установлено ни одного факта смерти от голода коммуниста, председателя колхоза или сельского Совета. Вернее, был засвидетельствован один, в Лопатинском районе Пензенской области (в 1933 г. входил в состав Нижне-Волжского края). Старожилы рассказали о смерти председателя колхоза. Но умер он не от голода, а от перепоя после одного из заседаний в районе. Его, мертвецки пьяного, заботливо накрыл тулупом кучер, и он, бедолага, задохнулся... Это не значит, что сельские активисты не страдали от голода. Им тоже было нелегко. При этом не следует забывать, что десятки тысяч коммунистов, особенно в Северо-Кавказском крае, были репрессированы в 1932 г. за противодействие хлебозаготовкам. И в 1933 г. было немало таких директоров и председателей, которые, как Дмитрий Васильевич Тарасов, прибавляли к своим ртам дополнительные...

    § 4. Голод 1932-1933 годов в России и на Украине: сравнительный анализ

    Как уже отмечалось выше, очевиден тот факт, что тема голода 1932-1933 гг. выходит за рамки научной дискуссии, поскольку значительно политизирована. В этой связи следует напомнить слова известного исследователя голода Майка Дэвиса относительно непонятной забывчивости западной общественности голодных трагедий в Индии и странах «третьего мира», по крайней мере не

    уступавших по числу жертв сталинскому голодомору на Украине. «Дети голода 1876 и 1890 исчезли из мирового курса истории», — констатировал Дэвис238.

    Еще один известный факт: представители ирландских националистов, выступающие с обвинением в адрес Англии по поводу якобы организованного ею картофельного голода в Ирландии с целью окончательно сломить движение ирландского народа за независимость, не поддержаны серьезными экспертами, имеющими доступ к соответствующим архивным материалам239.

    И третий факт — проблема сталинского голодомора на Украине приобрела особый подтекст в связи с распадом СССР. До этого времени Запад не замечал данной трагедии на Украине ни в 1930-е, ни в последующие годы.

    Главный вопрос дискуссии — это вопрос о специфике ситуации на Украине и в других регионах СССР в начале 1930-х гг. В какой степени сталинская политика коллективизации, хлебозаготовок в целом имела региональные особенности с точки зрения конкретных мер и последствий?

    В историографии установлен тот факт, что произошло распространение голодного бедствия в 1932-1933 гг. за пределы Украины, на Дон, Кубань, в Поволжье, ЦЧО, Южный Урал, Западную Сибирь. Совершенно исключительными по драматизму и последствиям стали события в Казахстане.

    Как уже отмечалось, на собственном опыте автор данной монографии убедился, что трагедия 1932-1933 гг. в российских регионах оставила не менее неизгладимый след в народной памяти, чем на Украине. Занимаясь, по инициативе В. П. Данилова, кандидатской диссертацией по теме голода 1932-1933 гг. в Поволжье и на Южном Урале, он обошел пять областей и в 102 селениях опросил 617 очевидцев трагедии. Их свидетельства можно ставить в один ряд с опубликованными воспоминаниями украинских крестьян в известной «Народной книге-мемориале» «Голод 33» Лидии Коваленко и Владимира Маняка240. В каждой российской деревне, попавшей в зону голода, до сих пор помнят 33-й год. Например, в районном поселке Малая Сердоба Пензенской области жителями установлен обелиск в память о жертвах 33-го года...

    По глубокому убеждению автора, дискуссия на тему, какой народ больше пострадал от сталинского режима, малопродуктивна в научном отношении и опасна в нравственном и политическом.

    За последние годы, как уже отмечалось, благодаря прежде всего исследованиям В. П. Данилова, Н. А. Ивницкого, И. Е. Зелени

    на, Е.Н. Осколкова общественность получила всестороннее представление о причинах, ходе и последствиях коллективизации в СССР. Их работы и труды других историков, а также публикация огромного комплекса источников по истории коллективизации из ранее недоступных фондов российских архивов достаточно убедительно показали, что в основе трагедии 1932-1933 гг. в советской деревне, в том числе на Украине, лежала политика насильственной коллективизации и принудительных хлебозаготовок сталинского режима.

    Данный вывод подтвержден на региональном уровне: в ЦЧО — П. В. Загоровским, в Уральском регионе — Ю. П. Барановым, на Дону и Кубани — Д. Пеннер, в Республике Мордовия — Т. Д. Надь-киным, в Поволжье — В. В. Кондрашиным.

    Необходимо вспомнить и о зарубежных исследователях, подтвердивших выводы российских историков. Среди них — Р. Дэвис, С. Уиткрофт, М. Левин, С. Мерль, Л. Виола, Д. Пеннер, X. Окуда, Ш. Фицпатрик и др.

    Выявленные факты и сделанные обобщения в ходе многолетних изысканий дают основания для следующих суждений относительно причин, масштабов и последствий голода 1932-1933 гг. в основных аграрных районах СССР, в том числе на Украине. Эти суждения основаны на разнообразном и достоверном источнико-вом материале.

    Прежде всего в 1932-1933 гг. голод поразил не только Украину, а все основные зерновые районы СССР, зоны сплошной коллективизации. Внимательное изучение источников указывает на единый в своей основе механизм создания голодной ситуации в зерновых районах страны. Повсюду это насильственная коллективизация, принудительные хлебозаготовки и госпоставки других сельскохозяйственных продуктов, раскулачивание, подавление крестьянского сопротивления, разрушение традиционной системы выживания крестьян в условиях голода (ликвидация кулака, борьба с нищенством, стихийной миграцией и т. д.).

    Самое главное, что шел процесс одновременного вхождения коллективизированных регионов СССР в голод. Мы еще раз подчеркиваем, одновременного вхождения.

    На Украине, в Поволжье, ЦЧО, на Дону и Кубани происходили примерно одни и те же процессы. Октябрьский 1931 г. Пленум ЦК ВКП(б) о хлебозаготовках касался всех зерновых районов, а не лишь Украины. Чрезвычайные комиссии Политбюро ЦК 1932 г. по хлебозаготовкам были созданы почти одновременно не только на

    Украине, но на Кубани и в Поволжье. «Черные доски» для районов, не выполнивших план хлебозаготовок, были введены не только на Украине, но и в Северо-Кавказском крае и Поволжье241. Конфискация всего продовольствия у крестьян за невыполнение плана хлебозаготовок происходила в 1932-1933 гг. не только на Украине, но и в российских регионах, о чем свидетельствует, например, постановление Староминского райкома ВКП(б) Северо-Кавказского края по поводу Новодеревенской станицы242. Произвол местных властей там в отношении сельских тружеников в период хлебозаготовок был не меньшим, чем на Украине, о чем можно судить хотя бы по письмам М. А. Шолохова И. В. Сталину о ситуации в Вешенском районе243. И наконец, печально известная директива Сталина-Молотова от 22 января 1933 г. о принудительном закреплении крестьян в голодающих районах, касалась не одной только Украины.

    Не следует забывать, что в российских регионах было и то, чего не было на Украине. Это порки крестьян в колхозах Нижне-Волжского края в период сельскохозяйственной кампании 1931 г., а также поголовное выселение казачьих станиц на Кубани за «саботаж хлебозаготовок»244.

    В то же время украинская специфика в событиях 1932-1933 гг. присутствовала, так же как присутствуют свои специфики во всех регионах, особенно в Казахстане, если говорить о последствиях трагедии245. В многонациональном Поволжье, например, спецификой голода было отсутствие его «национальной специфики». Это значит, что в зоне сплошной коллективизации одинаково голодали и русские, и татары, и мордва, и представители других народов246.

    Перерыв горы документов, исследователи еще не обнаружели ни одного постановления ЦК партии и Советского правительства, приказывающих убить с помощью голода определенное число украинских или других крестьян!

    Возвращаясь к украинскому фактору в событиях 1932-1933 гг., укажем на одно очень важное обстоятельство, повлиявшее на их ход и в немалой степени предопределившее их трагические последствия.

    Напомним, что летом 1932 г. голод на Украине сыграл роль дестабилизирующего фактора для соседних регионов, прежде всего Северо-Кавказского края и ЦЧО. Хлынувшие туда голодные украинские крестьяне стимулировали «панические настроения» в казачьей и крестьянской среде, срывая тем самым уборочную кампанию и хлебозаготовки. Сам факт голода на Украине был шоком

    для русских крестьян. Показательна в этом плане реакция и белорусов. Летом 1932 г. Белоруссия оказалась заполнена голодающими сельскими жителями с Украины. Изумленные белорусские рабочие писали в «Правду» и высшему руководству страны, что они не помнят, чтобы когда бы то ни было «Белоруссия кормила Украину».

    Однако следует отметить принципиальное положение: голод в соседних зерновых районах России возник одновременно с украинским, и последний лишь выступил в качестве катализатора событий, но не их главной причиной.

    Однако именно массовое бегство украинских крестьян из колхозов весной-летом 1932 г. в немалой степени обусловило ужесточение политики сталинского руководства в деревне в целом, во всех регионах, в том числе на Украине.

    Как свидетельствует опубликованная переписка И. В. Сталина и Л. М. Кагановича, в начале 1932 г. Сталин полагал, что главная вина за возникшие на Украине трудности лежала на местном руководстве, которое не уделило должного внимания сельскому хозяйству, поскольку увлеклось «гигантами промышленности» и уравнительно разверстали план хлебозаготовок по районам и колхозам. Именно поэтому весной 1932 г. была предоставлена помощь Центра: семенная и продовольственная ссуды 247. Однако после того, как Сталину сообщили, что руководители Украины (Г. И. Петровский) пытаются свалить вину за возникшие трудности на ЦК ВКП(б), а украинские колхозники, вместо благодарности за оказанную помощь, бросают колхозы, разъезжают по Европейской части СССР и разлагают чужие колхозы «своими жалобами и нытьем», его позиция стала изменяться248. От практики предоставления продовольственных ссуд Сталин переходит к политике установления жесткого контроля над сельским населением. Причем эта тенденция усиливалась по мере усиления крестьянского противодействия хлебозаготовкам в форме прежде всего массового расхищения урожая и во всех без исключения зерновых районах СССР.

    Таким образом, в основе сталинской твердости было стремление укрепить колхозный строй и сломить крестьянское сопротивление хлебозаготовкам как на Украи