Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    · "СОКРОВИЩЕ УМА И СЕРДЦА" · (МОЛИТВЕННО-АСКЕТИЧЕСКИЙ ОПЫТ ДРЕВНЕЙ ЦЕРКВИ) · А. ПОЗОВ ·


    СОДЕРЖАНИЕ
    фото
    1. ПРЕДИСЛОВИЕ
    2. СОКРОВИЩЕ УМА И СЕРДЦА
    3. АСКЕЗА
        Делание
        Задачи аскезы
        Сущность аскезы
    4. ВНИМАНИЕ
        Психология внимания
        Аскетическое внимание
        Сердечное внимание
    5. КОНЦЕНТРАЦИЯ
        Внимание и концентрация
        Сознание и внимание
        Отрешение
        Интроверзия
        Религиозная интроверзия
        Экстраверзия
        Аскетическая интроверзия
        Собирание
        Абсолютная концентрация
        Умно-сердечная концентрация
        Ступени концентрации
        Виды концентрации
    6. МЕДИТАЦИЯ
        Концентрация и медитация
        Абстракция, интуиция и медитация
        Медитация и внимание
        Медитация и созерцание
        Медитация
        Медитативный процесс
        Значение медитации
        Внутренняя сокровищница
        Древнецерковная медитация
        Сущность медитации
        Теория умной медитации
    7. МОЛИТВА
        Медитация и молитва
        Тайна молитвы
        Душа и молитва
        Ум и молитва
        Дух и молитва
        Тело
        Сердце
        Качества молитвы
        Правила молитвы
        Внешняя и внутренняя молитва
        Упражнение в молитве
        Характеристика молитвы
        Внутренняя молитва
        Тайная молитва
    8. УМНОЕ ДЕЛАНИЕ
        Исусова молитва
        Умная молитва
        Умное делание
        Сердечное делание
        Сердечная молитва
        Сокровенная молитва
        Практика умного делания
        Кому творить умную молитву
        Дыхательный метод
        Ступени умного делания
        О молитве в умном делании
        Умное делание и религиозная жизнь
        Имя Исуса в умной молитве
        О названиях умного делания
    9. МИСТИКА
        Сердце и ум
        Мистическое единение
        Экстаз
        Иллюминация
        Гнозис и софия
        Теогнозия
        Тайноведение
        Созерцание
        Любовь (Аганичность)
        Софийность
    10. ПРОИСХОЖДЕНИЕ И ИСТОРИЯ УМНОГО ДЕЛАНИЯ

    ПРЕДИСЛОВИЕ

    Закрылись за человеком райские двери, змей-искуситель вошел в человека и стал господином в нем, «стал душою в душе человека», как говорит Макарий Великий (Египетский). Внезапно погас свет «славы», окутывавший человека, как ризой, и он увидел свой мрак, свою наготу, испытал великий страх. Весь строй Природы, вся Земная иерархия пришли в замешательство по вине человека. Изменилась внешняя среда, изменился и духовно-душевный облик человека. Потеряно бездумие, блаженство и всезнание веры, этой силы Логоса-Христа, которая носила человека на невидимых крыльях не только над Землей, но и в звездных сферах. Исчезли и другие сверхъестественные способности человека: ясновидение и дальновидение духа, созерцание идей и сущностей. Весь внутренний мир человека с его микроскопическим содержанием выпал из сознания и стал подсознанием. Человек потерял сверхчувственное знание, померкли его духовные очи, исчезла связь с духовным миром, потеряно непосредственное общение с Богом. Внутреннее сокровище, Логос-Христос, скрыто в тайниках сердца и дает о себе знать только в редкие минуты просветления. Небесный мир исчез из поля зрения человека и стал для него миром невидимым. Остался только чувственный мир, материальный, видимый, как остров в океане мира невидимого. В душевном плане человек уподобился змею, стал «питаться землею» своих страстей и вожделений. Иссякла духовная пища души: созерцание Божества и Небесной Иерархии. Человек впал в эмпиризм, в чувственное знание, стал субъектом и объектом опыта, познав на своем личном опыте добро и зло. Вместо нуменального, целостного знания идей, существ и сущностей, пришло ограниченное и разнообразное знание явлений, качеств, количеств, меры и веса, отношений. Ум человека, простой и единичный, созерцательный и всепроникающий, стал множественным и бессильным; рассеиваясь по предметам видимого мира, он создал себе ментальный кумир: закон физической, моральной и духовной причинности. Ум впал в дискурc, стал сомневаться не только в бытии мира, но и в своем собственном, стал исследовать, мыслить и блуждать в своих спекуляциях и фантазиях. Больной, отравленный внутренним змеиным ядом, ум человека отвернулся от жизни, в нем появилась странная любовь к Небытию, к безличию и бессознательности. Отравленное ядом греха тело человека стало тяжелым, «дебелым», земной элемент взял в нем верх. Начались в теле процессы разложения, гниения, брожения и тления, появились болезни. Такое тело не могло остаться членом Царствия Божия и стало телом смерти.

    Обедневший духовно человек потерял свое царственное положение на Земле, лишился царского стола, стал питаться «полевою травою» (Быт. 3, 18). Проклятая Богом земля начала производить «волчцы и тернии» и человек стал рабом нужды, труда и горя. Природа стала во враждебные отношения к человеку, все три царства природы вышли из повиновения ему и вновь «зашевелился хаос». Новая среда выросла перед глазами человека, пришлось «приспособляться» к природе, ставшей из матери мачехой, в целях индивидуального зоологического «выживания», пришлось выдерживать «борьбу за существование». Человек почти целиком ушел в биологизм.

    Беспримерное в истории творения потрясение человеческого духа в теле в момент падения привело к той расшатанности человеческого существа, которое носит в древнецерковной антропологии название диэраза или дезинтеграции. Нарушены внутренняя связь, координация, гармония и иерархия частей человеческой тримерии (духа, души и тела). Ум и дух стали рабами внешней силы, а низшие части восстали против высших, стали самостоятельными и автономными. Инициатор греха, разум, отделился от духа, вытеснил его и стал выступать от его имени. Если в райской жизни человека Бытие отражалось в духе, то теперь оно стало отражаться в разуме. Все, что не находило отражения в помраченном разуме, выпало из него: Бог, свобода, дух, мистерия, таинство. Великий узурпатор, разум, на протяжении тысячелетий пытается создать свою религию, религию разума, и обоготворяет или силы природы, или ангелов и планетых духов, и кончает самообожествлением человека.

    Изменился не только внешний, но и внутренний облик человека, он искажен и извращен. Метасхематизм (извращение) коснулся не только человека в целом, но и отдельных частей тримерии, отдельных сил духа, души и тела. Сказалось и действие преждевременного вкушенного плода с Древа Познания. Человек превратился в машину из плоти и крови. Душевная жизнь его наполнена психическими новообразованиями, психическими комплексами в виде страстей, эмоций и аффектов, а основным стержнем комплексов стал метасхематизированный разум, соединенный с фантазией. Образец метасхематизма — судьба человеческого Эроса, превратившегося в эротизм и сексуальность

    Человек выпал из центра Бытия, как птенец выпадает из гнезда, отпал от Бога. Климент Александрийский назвал это состояние экцентризмом. Разум пытается создать новый, искусственный центр, в лице человека.

    Гуманистический парацентризм (ложное центрирование) явно не по силам человеку. Гуманист Гете дает человеку жизненного спутника... в лице черта. Правда, черт Гете, спутник Фауста, существо почти безобидное, это почти «Teufel Gottes», который служит Богу по-своему. Он «хочет зла, но творит добро». Он помогает людям грешить, чтобы дать им возможность спастись. Как спутник и воспитатель человека, он продолжает традицию змея: «Eritis sicut Dens». Он не лишен юмора, но брюзглив и шаловлив, несмотря на свою солидную внешность схоластика и преклонный возраст. Байрон, ученик и поклонник Гете, разоблачил фальшь своего учителя. Черт у Байрона без прикрас и маски, такой, как у Мильтона и Клопштока, и не он спутник человека, а человек его спутник, слуга и раб. Гуманист Каин покорно следует за ним, стал неузнаваем, обрел демонские черты и стал родоначальником демонизированной части человечества. Манфред пытается отмеживаться от Люцифера-Эосфора, но этим только обманывает самого себя, он тесно связан с Эосфором, хотя и не сознает этого.

    Что не удалось Адаму в райских условиях, то осуществил Новый Адам, Исус из Назарета, на грешной земле: совершенство, уподобление Богу и преображение. Он был «Светом человека» до Своего воплощения, а теперь Он внес и Свой Огонь, стал Богочеловеком в человеке, Духом в духе, подлинным спутником человека, неизменным и вечным.

    Райское состояние напоминало первому человеку о себе в воспоминаниях прошлого, а теперь рай — внутри человека, как его внутреннее сокровище.

    Древнецерковная антропология различает три состояния человека: его первозданное состояние до падения — Систасис, состояние после падения — Катастасис и Восстановление — Апокатастасис, осуществленное Богочеловеком Исусом Христом.




    СОКРОВИЩЕ УМА И СЕРДЦА

    Притча о разумном купце, жертвующим всем своим достоянием, чтобы приобрести бесценное сокровище, драгоценную жемчужину (Матф. 13, 44—46), является наименее понятой и наименее раскрытой из всех евангельских притч, и может быть по той причине, что она занимает центральное положение в религии Логоса-Христа. Выраженное в столь общей и скрытой форме учение о скрытом сокровище получило дальнейшее раскрытие и развитие сначала в апостольских посланиях, а потом и в древнецерковной аскетической литературе. Тайна о внутреннем сокровище и о путях к его достижению стала той «твердою пищею», которая дается, по словам ап. Павла, только совершенным и способным вместить эту тайну. Ап. Павел говорит:

    «Дух Божий живет в вас... Христос в вас» (Рим. 8, 9—11), говорит об «изображении Христа» в человеке (Гал. 4,19), о «возвеличении Христа» в сердце верующего (Филип. 1,20).

    Внутреннее сокровище человека (христианина), драгоценный Маргарит, ради которого нужно пожертвовать всем достоянием, есть вселившийся в сердце человека Христос, живущий в сердце вместе с Духом Св. Искать это сокровище и найти его ценой жертв и усилий — такова задача христианской, древнецерковной аскезы. «Сокровище сердца» идентично Царствию Небесному, которое по евангельскому свидетельству находится «внутри нас». В Евангелиях нет прямых указаний на то, что Царствие Небесное находится в сердце. Этот кардинальный факт религии и мистики Логоса получил освящение в апостольские времена, когда тайна Логоса была частично раскрыта в апостольских посланиях и стала достоянием древне-церковных аскетических писателей. Макарий Великий (Епипетский) говорит:

    «Надлежит просить у Бога, чтобы дал нам обрести в сердцах наших богатство Его, истинное сокровище Христово, в силе и действенности Духа» («Духовные беседы, послания и слова, Москва, 1855 г., беседа 18, §1 - 16, стр. 212).»

    Максим Исповедник говорит о поисках сердца аскетически очищенным умом:

    «Он (Христос) есть сокровище, скрытое в поле сердца твоего, которое ты не найдешь в бездействии. Очисти ум свой от постыдных помыслов, гнева и злопамятства и тогда сможешь ты познать вселение Христа» (Patrologiae cursus completus Migne, pars-graeca, tomus 90/1, p. 1063).

    Никифор Монах говорит о задаче религиозной аскетической жизни

    «...Найти сокровище в поле сердца скрытое... Принять в знании и опыте царство небесное внутри нас» (Patrol. Migne, 1.147,94).

    О необходимости усилия для достижения сокровища-царства говорит Сам Учитель:

    «Царство небесное силою берется, и употребляющие усилия восхищают его» (Матв. 11,12).

    В этих словах есть намек на «умную аскезу», умное делание, в связи с уединенной молитвой. Григорий Палама говорит:

    «Новоначальным ничто не дается без утомительного труда. Ибо таким вещам учат не слово, а деловой труд, а от труда опыт, который приносит последние плоды» («Филокалия», в русском переводе Феофана Затворника «Добротолюбие», 1887 г., том 5, стр. 320).

    Труд здесь — молитвенно-аскетический, а опыт религиозно-мистический. Исаак Сирин говорит об упражнениях и мистическом опыте и умной непрестанной молитве («Творение Аввы Исаака Сириянина», Слова подвижнические, издание 2-е, А. И. Сьегиревой в Сергисвом Посаде Моск. губ., 1893 г., слово 2, стр. 23). Вначале для апостолов, а впоследствии для «посвященных», для подвижников, аскетов и монахов, это был не только «труд», но и «наука», метод, система, о чем и говорит Никифор в произведенных выше словах об опыте и знании.

    Таким образом умная молитвенная Исусова аскеза (медитация) есть опытная наука. Она была тайной наукой, предметом тайного обучения, апостольской мистагогии, была «твердою пищею» (1 Кор. 3, 2) для взрослых в вере, для пришедших в «возраст Христов» (Ефес. 4,13) взамен «молока» для младенцев в вере. Это был христианский эзоторизм (внутреннее учение), наряду с внешним, катихитическим «огласительным учением», наука о принятии сверхразумного и сверхчувственного божественного огня и света, о фотофании Логоса Христа и твари.

    Первые рукописные сведения об умной Исусовой молитве-медитации можно найти у ученика Григория Богослова, Исихия, и у учеников Иоанна Злотоуста: Нила Синайского, Марка Подвижника и Иоанна Лествичника, в 5 веке; у Максима Исповедника и Исаака Сирина, в 6 веке. Полное свое развитие получает эта наука и этот метод у синайцев и афонцев в 12—13 вв., у великих учителей «умного делания», у Григория Синайского, Никифора Монаха, Симеона Нового Богослова и Григория Паламы, который и защитил метод о злостных нападок монаха Варлаама. Первое систематическое изложение метода дано Каллистом и Игнатием, назвавшими его «естественным методом вхождения умом в сердце». Максим Исповедник говорит, что умная молитва, или «умное делание», это не только разумная деятельность души, но и естественная, природная деятельность ума, созерцательная деятельность (Patr. M. t. 90/1, p. 1O57).

    Ум и сердце имеют одно общее сокровище, царство, потерянный рай, который человек призван вновь обрести. Путь к нему лежит в совместном «усилии» ума и сердца. Тысячелетние поиски сокровища одним только умом привели в древнем, дохристианском мире к извращению и искажению религии, к чудовищным заблуждениям и противоречиям так называемой «древней мудрости».

    Внутреннее сокровище сердца — это основное ядро всех интеллектуальных, моральных, эстетических и религиозных устремлений лучшей части человечества. Это — Бог, Логос, Истина, Добро и Красота, живущие внутри, скрыто в человеке, вся сумма Бытия, Знания и Спасения, «искра Божья» в человеке, «искра сознания» схоластиков. Реализация сокровища пришла вместе с пришествием на землю Самого Логоса. Сокровище нужно искать умом в сердце, сердце принимает деятельное участие в этих поисках ума и в этой совместной деятельности осуществляется духовный синтез, как интегральная часть христианского «мистического единения» (un о mystica divina). Видение Бога осуществляется только в сердце, куда переходит и ум. Ни сердце без ума, ни ум без сердца Бога не видят. Безличный Бог, пантеизматеизм-адвай-тизм (не два Бога, а только один, во мне) индотибетской Йоги есть результат односторонней, экстракардиальной, внесердечной и бессердечной деятельности концентрированного (сосредоточенного) ума. По учению древнецер-ковной антропологии ум и сердце, эти два центральных органа человеческой тримерии (духа, души, тела), божественны и богоподобны, и в духовном синтезе их осуществляется богоподобие и обожение, как конечная цель земного бытия. Трагическая диада (двоица) ума и сердца, раздирающая все земное бытие человека, преодолевается в умной Исусовой молитвенной медитации. Направление концентрированного, собранного ума в сердце, с более или менее длительным пребыванием в нем, и мистическая ответная деятельность пробуждающегося сердца составляют сущность и содержание древнецерковной медитации и связанной с ней мистики. Духовная бедность нашего времени заключается в том, что из этих двух природных занятий ума — молитвы и созерцательной концентрации, умная наука выпала из нашего обихода, особенно на Западе. Это не могло не отразиться на качестве молитвы, на умности ее и на деятельности самого ума, на глубине и силе его созерцательной способности. И только в XX веке, на наших глазах, умный метод и умная наука стали известны Западу.

    Божественный Дух Исуса Христа живет в человеке в двух аспектах: как «Свет, просвещающий каждого человека, приходящего в мир» (Иоан. 1, 9), то есть в качестве врожденного, естественного внутреннего Логоса человека, и в виде трансцендентального Логоса, который вселяется в христианина при его крещении, то есть в качестве приобретенного, сакраментального Логоса-Христа, и этим христианин отличается от нехристианина. Как первый, общечеловеческий, так сказать дохристианский Логос, так и второй, христианский и апостольский (впервые получили его апостолы), живя в человеческом сердце, не соприкасаются непосредственно с материей человеческого тела, а окружены как бы двумя внутренними оболочками, двумя человеческими монадами: духом-пневма (неша-ма — по-еврейски, буди по-санскритски), и индивидуальной человеческой душой-психэ (руах — по-еврейски, ма-нас по-санскритски). Божественный внутренний Логос (Браман-Атман по-санскритски) и монады, несмотря на их близость друг к другу, остаются в обычных условиях как бы изолированными. Только в христианской религиозной теории (созерцании) и религиозной практике (делании, аскезе), при условии аскетического катарсиса (очищения) и просветления, осуществляется мистическая триадизация человека, соединение всех трех монад, но без их слияния и смешения.

    Тварные человеческие монады, дух и душа, созданы по принципу богоподобия и потому стали тройственны. Дух образован из трех частей или способностей: ума, воли и силы, а душа состоит из мыслительной части (logikon), раздражительной или чувствительной части (thymos) и желательной или вожделевательной части (epfthy-ntia). В общей интенции всех своих сил дух и душа направляются на поиски внутреннего сокровища-царства-рая, и кратчайшим путем к нему является древнецерковная, апостольская умная аскеза или умное делание, медитативная умная Исусова молитва, систематическому изложению которой и посвящена эта книга.




    АСКЕЗА

    Делание

    После рождения сына у Сифа «начали люди призывать имя Божие» (Быт. 4, 16). Появилось первое духовное делание: богослужение, иерургия-литургия. В служении, молитве и жертвоприношение человек почувствовал внутренннее горение и внутренний свет, стал слышать голос внутреннего сокровища, сокровенного Логоса-Христа. Это отдаленно напоминало человеку райское состояние. Но враг человеческий засеял «плевелами» ниву человеческого сердца, пажить сердца...

    Когда стало исчезать на земле призывание Имени Божия, когда стали исчезать последние следы подлинной религии и рухнул последний рам подлинных служителей вне Палестины, и весь мир потонул в натуралистическом пантеизме, с вырождением иерургии в языческом жречестве, с мифологизмом, фантастикой и магизмом, тогда в кругах духовной элиты народов стали появляться тайные частные духовные организации в виде мистических школ, чтобы найти «Неведомого Бога», потерянного в веках и тысячелетиях, и открыть Его тайны. Тайное обучение, подготовление, аскетическое совершенствование,— такова мистагогия древних школ всех стран, завершавшаяся в мистериях и посвящениях, в устной передаче тайн, Мистагогия выработала свою иерургию-телетур-гию и в этом был великий соблазн. Иерофанты, посвященные, основатели мистогогических школ, шли ощупью, полагаясь на фрагменты (отрывки) своих «внутренних откровений». Некоторые из них стали духовными реформаторами, основателями религий и культов, как Гермес Трисмегист, Орфей, Зороастр, Рама и Кришна, Лао-Тзе, Пифагор, Сократ и другие. Моисей удостоился непосредственного Божественного Откровения и восстановил древнюю религию, завет Бога с человеком. Тем временем в соседних странах и в отдаленной Индии мистерии и посвящения начали постепенно приходить в упадок. Монотеизм их был условный и уживался рядом с натуралистическими культами. В десятках поколений происходило снижение с духовного уровня в магический психизм. Тайны попадали в недостойные руки, некоторые адепты стали жертвами «прельщения». И когда началось победное шествие апостольского Благовествования во всех странах Запада и Востока, то главной помехой стали адепты выродившихся мистерий.

    Перед человечеством всегда стоял вопрос: что делать? И какое из деяний лучше? Божественное Откровение пришло на помощь человеку, дав ему нормы делания и различения худых дел. Декалог Моисея — классический образец этих норм, главным образом в их негативном аспекте: «не сотвори кумира, не убий, не укради, не прелюбодействуй, не лжесвидетельствуй». Позитивные нормы пришли в Новом Завете в виде заповеди любви к Богу и к ближнему, со служением Ему в духе и Истине, с идеалом совершенствования и уподобления Ему. Нормы любви к ближнему: голодного накорми, ближнему помоги, будь милостив. И десять заповедей блаженства: будь скорбным ( плачущим), алчущим и жаждущим правды, миротворцем, кротким, чистым, милостивым, смиренным. Молитва занимает центральное место в новозаветном делании. «Войди в клеть свою и помолись» (Матв. 6,7).

    Ислкючительное место в религии Логоса-Христа занимает особый вид делания, формулированный в виде заповеди:

    «Простите и дастся вам, ищите и обрящете, стучите и отверзется вам» (Матв. 7,7).

    Что искать, о чем просить и куда стучать? На этот вопрос дается ясный ответ:

    «Ищите прежде царства Божия и правды Его» (Матв. 6,33).

    Где искать царства? И на этот вопрос дается ясный ответ:

    «Царство Божие внутри вас есть» (Лук. 17,21)

    Говорится о знании тайн царствия небесного, которое дается одаренным и ищущим (Матв. 13,11). Как обрести царство? Ответ ясен из следующего:

    «Царство небесное силой берется, и употребляющие усилие восхищают его» (Матв. 11,12).

    О какой силе и о каком усилии здесь говорится? Это -сила духа, активность духа в молитвенной медитации, это — усилие ума в молитвенной концентрации, это -сила и усилие души, жаждущей покоя и блаженства внутреннего царства, это — усилие и напряжение тела, преодолевающего трудности Христова пути, одним словом это — аскетическое напряжение и усилие всех сил и способностей тримерии во внутренней молитве. Искание царства, как сокровища внутри, в уединенной молитве в запертой клети, стало в древней церкви особым видом делания. Это искание царства силою и усилием в молитвенной интроверзии есть сущность древнецерковной умной Христовой аскезы, есть умное делание, являющееся прообразом всякой длинной религиозной аскезы вообще. Мистико-аскетический характер этого делания подчеркивается еще сильнее словами: «восхищений его» (царство). Здесь говорится о мистико-экстатическом «восхищении», как основном мистическом переживании в умном делании.

    Субботнее делание первого человека в его райском состоянии заключалось в созерцании Божества с целью уподобления Ему и перехода от естества к сверхъестеству. Внутренняя аскеза включает в себе четыре элемента: 1) внимание, 2) концентрацию, 3) медитацию и 4)молитву. Аскеза отличаются друг от друга по тому положению, какое занимают в них эти отдельные элементы. В христианской древнецерковной аскезе от собранности и концентрации внимания рождается в сердце молитва, ум начинает молиться (Каллист и Игнатий, До-бротолюбие, том 5, стр. 367).

    Из всех форм внутренней аскезы умное делание является наиболее внутренней, так как из всех сущ-ствовавших и существующих форм медитации только она одна достигает внутреннего сокровища, драгоценного Маргарита, скрытого в самом затаенном уголке сердца, ставя ум в связь с Логосом, который есть свет ума, подобно тому, как ум есть свет души, душа — свет тела. И только она открывает полностью законы духа, о которых говорится в этой книге.

    Для катастасиса характерны искажения действия и деятельности, как членов тримерии, как и отдельных сил, характерно извращенное, неразумное делание. Аскеза имеет целью перевод всей тримерии из катастати-ческой извращенности (метасхематизма) в первозданное естество,— вызвать деятельность духа вне душевно-телесной сферы, в духовном плане, напомнить человеку о его небесном гражданстве и дать ему возможность реализовать заложенные в нем небесные начала. Исаак Сирин говорит об упражнении в молитве, «чтобы ум умудрился долговременным пребыванием в ней» (Сл. 39,171), говорит об «упражнении ума наслаждаюе-гося тайнами будущего» (Сл. 28, 136), об упражнении в религиозной горячности, в чтении, в добродетелях.

    Молитва есть универсальная форма аскезы, так как она соединяет внешние формы аскезы с внутренней аскезой. Она включает в себя необходимые элементы внутренней аскезы: внимание, концентрацию и медитацию. В Мистике Разума Йога (спекулятивная мистика) молитва считается одной из форм внешней аскезы, так как она часто связана с культом, имеет словесную форму (logos proforicos) и обращена от Я к не-Я, в то время как считается, что внутренняя аскеза заключается в концентрации на Я. Но есть ведь и индивидуальная молитва вне культа, есть и внутреннее слово (logos end iatheftosj, и в умной молитве действует именно это внутреннее словов. Это обращение я к не-Я идет на пользу Я, соединяет его с источником жизни, огня и света, с Божественным не-Я. Только в молитве ум выводится за пределы человеческого и переходит в Божественную область, и здесь — великая, освобождающая от безды субъективизма Я, сила молитвы.

    По Исааку Сирину сердце есть «духовный Божий жертвенник», на котором ум приносит Богу жертву в виде чистой молитвы (Сл. 16,70). Вместе с умом молится в сердце и душа, и тело внимает молитве. В умно-сердечной Исусовой молитве (в умной медитации) наиболее полным и совершенным образом происходит объединение всех членов тримерии и их сил в одной общей деятельности.

    В этой интегрирующей и синтетической роли молитвы заключается одна из великих ее тайн. Именно в молитве человеческая триада располагается иерархически и гармонически, каждый член триады находит свое место, свой собственный голос в симфонии тримерии, в этом — великое значение молитвенной аскезы, молитвенных упражнений, великая исцеляющая роль подлинной религии Логоса. И нет никакого другого вида делания, где бы силы и функции располагались в таком идеальном порядке, как в молитве. Не симфоническая молитва не будет чистой и Бог, загдядывающий в сердце человека, не примет такую молитву. Временная в начале симфония сердца, по мере молитвенных упражнений делается длительной и прочной, пока не станет в аскетическом совершенстве постоянной, вечной и нерушимой, делая совершенного человека членом царства Логоса еще в этой земной жизни.

    Поэтому молитвенная концентрация ума в сердце в умной Ииусовой медитации, «молитва умом в сердце совершаемая», при произнесении имени «Исуса», считается всеми древнецерковными аскетами наивысшей формой аскезы. Молитва есть деятельность внутреннего человека вместе с внешним человеком, проявление их совместной деятельности и великая объединяющая их сила. Умная молитва еще сильнее соединяет их, в ней осуществляется полное преодоление диады (двойственности) внешнего и внутреннего человека.




    Задачи аскезы

    Религиозная концепция аскезы неотделима от концепций спасения и искупления, а эти последние связаны с концепцией падения человека из первоначального естественного состояния (систасиса) в другое, противоестественное (катастасис), из чистого состояния в состояние греха. Аскеза имеет религиозную задачу восстановления первоначального естества (апокатастасис), но средствами и способами иными, чем обычная религиозная жизнь. Аскеза есть высшая точка религиозной жизни, интенсивная, наивысшая религиозность. Другими словами, аскеза есть спасительное делание. Главная задача аскезы есть выход из мира противоестества, из «мира сего» и, через восстановление естества, переход в «мир иной», совершенный и вечный, мир сверхъестества Царства Божия. Аскеза открывает доступ в мир сей для божественных начал и сил, увеличивает в человеке и в природе меру вмещения Божественного сверхъестества, благодати. Калл ист и Игнатий говорят о задачах аскезы:

    «Входить в тайны Писания, вкушать сверхъестественные блага и наслаждаться сверхкосмическою красотою, вместить божественную благодать» (Patr. M.t. 117,820).

    Дух святой, вошедши в душу, дал бессмертие, воздвиг лежащего и человек принял достоинство пророка, апостола, ангела, Бога, будучи прежде пеплом и землею (Каллист и Игн., Добротолюбие, 5, 451—452).

    У Эмнедокла аскетизм и экстатизм ведут к освобождению от ада, от оков плоти. У Пифагора аскетизм является средством к освобождению от тягостных перевоплощений. В Йоге та же задача достигается универсальным знанием своей идентичности с Божеством — Браманом.

    Вторая задача, аскезы в дохристианские времена, и в наше время вне христианства,— динамизирование духовных центров для достижения сверхчеловеческих способностей (сиддхи в Йоге, локтра в буддизме). В христианской древнецерковной аскезе (умном делании) все внимание сосредоточено в сердечном центре, обиталище внутреннего Логоса—Христа и Духа Св., на внутреннем сокровище сердца, при пробуждении которого сверхсознание Логоса и Духа переходит в метаморфированное сознание человека-аскета, с метаморфозом (преображением) всей тримерии, с одухотворением души и тела. Аскетическое понятие сублиманции вошло в современную психиатрию и смысл его в том, что жизненная энергия освобождается от низших функций, превращаясь в высшую энергию, например с переходом либидо в Эрос.

    Третья заповедь аскезы — пробудить внутреннего человека из состояния полусна, отстоять его интересы и запросы, вытесненные внешним человеком. «Встань, спящий!»— это относится к внутреннему человеку. Внешний человек занял преобладающее положение в жизни, живет широкой жизнью («широкий путь» по Евангелию), в то время как роль его иерархически служебная и подчиненная. В экстраверзии ума и духа внутренний человек как бы свернулся и спрятался, ушел еще глубже внутрь. Он дает о себе знать через свое сознание-подсознание, которое прорывается временами во внешнее физическое сознание. Бывают моменты, когда голос подсознания слышен явственнее, но он подавляется плотскостью и психизмом внешнего человека. Задача аскезы — влить внутреннее подсознание в сознание, соединить ночь с днем и сделать бытие внутреннего человека непрерывным. Аскеза должна освободить внутреннего человека, дать ему выход и тогда внешний неизбежно подчиняется внутреннему, то есть занимает свое место. Аскеза ведет к умаления внешнего человека в трех его главных частях: 1) теле и телесности, 2) душе в той его части, которая обращена к телу, то есть чувственности и страстности, 3) духе в той его части, которая обращена к душе и телу. Аскеза ведет к усилению и обновлению внутреннего человека в его частях: 1) души, обращенной к духу и 2) духа, обращенного к Логосу и Св. Духу. Аскеза ведет к одухотворению внешнего человека и обожествлению обоих, внешнего и внутреннего.




    Сущность аскезы

    Слово аскеза означает делание в виде упражнений. Аскеза означает активное состояние или деятельность не отдельной силы, а всей тримерии, и отличается от биологической, психологической и ментальной деятельности тем, что оно — исключительно духовное. Аскеза есть духовная интенция всех сил тримерии. Если говорится о духовной активности, то это не значит, что аскеза есть деятельность одного лишь духа. Душа и тело так же принимают участие в аскезе, но удивительнее всего то, что они действуют в аскетических упражнениях духовно, и, сами не будучи духами, имееют духовную интенцию . Как дериваты духа, душа и тело духовны в потенции, и их потенциальная духовность пробуждается именно в аскезе.

    Душа и тело в христианской аскезе одухотворяются. По ап. Павлу — «Сеется тело душевное, восстает тело духовное» (1 Кор. 15, 44), а одухотворение души, превращение ее в дух, возвращение к первоначальной интеллигибель-ности, есть основной факт христианской аскезы и мистики. Даже ставшие в катастасисе неразумными силы и энергии души и тела напрягают в аскезе всю свою резервную, потенциальную, не утраченную полностью, ин-теллигибельность. И эта разумная интенция катастати-чески измененных сил и частей тримерии ведет к возрождению, обновлению, очищению и уразумению их. В этой духовной интенции души и тела в аскезе — залог их одухотворения. Максим Исп. говорит о разумных движениях души в умном делании приминительно к ее триадическому составу:

    «Для желательной части души — воздержание, для раздражительной — любовь, для ума — молитву и созерцание» (Patr. M. т. 90/1,1052).

    Аскеза есть упражнение всей тримерии в ее разумной деятельности, ведущей к восстановлению интеллигибель-ности всего катастатически извращенного в человеке и во всей твари. В аскезе несомненен примат духа, духовная активность в преодолении пассивности души и тела, и в этом заключается ее значение в духовной культуре человечества.




    ВНИМАНИЕ

    Психология внимания

    Вопрос о природе внимания имеет значение не только для научной психологии, но и для аскетической антропологии. Современная психология еще не имеет точного знания природы внимания. Павлов относит внимание к безусловным рефлексам, называя его рефлексом: «Что такое?» — как имеющим значение для ориентировки животного в среде. Отсюда — огромное биологическое значение внимания. В. Джеймс говорит:

    «Нужно известное умственное усилие, чтобы удержать внимание на одном и том же предмете. Если это усилие не есть простая иллюзия, если оно представляет духовную силу, неопределенную по величине, то в таком случае, разумеется, эта сила совместно с физиологическими процессами дает общий сложный результат».

    Джемс отмечает далее, что внимание не вносит в сознание никакой новой идеи, но задерживает и закрепляет в сознании множество идей, которые без помощи внимания скоро исчезли бы. Джемс, как и Циген, различает два вида внимания: сенсориальное или чувственное внимание, направленное вперед, на объекты, стоящие перед органами чувств, и внимание, направленное на воспроизведение представления, понятий и идей. «Появление образа в уме и есть внимание», — говорит Джемс. Различают еще произвольное и непроизвольное внимание, именно при первом нужно усилие.

    Эйслер отмечает двойственный характер внимания с другой точки зрения. С одной стороны это «предпочтение, выключение и фиксирование содержаний» (представлений), а с другой это «торможение и пренебрежение другим». Внимание есть, по Эйслеру, обращение энергия Я к чувственным представлениям, которые от этого становятся яснее. Без внимания, невозможны интеллектуальные процессы анализа, синтеза, сравнения, сличения, отношения, абстракции и интуиции. Поэтому Рибо определяет внимание, как «интеллектуальный монои-деизм со спонтанным или искусственным приспособлением индивидуума». Вундт и целый ряд других авторов (Фома Аквинский, Декарт, Мальбранни, Шопенгауэр, Фихте, Фехнер, Геффдинг и др.) находят во внимании и волевой элемент, но доходят иногда до полного смешения внимания с волей. Волюнтаризм в определении внимания опровергается наличием непроизвольного внимания, для которого чувственность и аффективность играют значительную роль. Интересно отожествление внимания с концентрацией на каком-нибудь объекте (Рибо, Иерузалем, Липпс, Эббиннгаус, Жорж). При медитации произвольное внимание поддерживается более или менее продолжительным сосредоточением (концентрацией).

    Таким образом переход от низшей психической деятельности к высшей духовной совершается при помощи внимания.

    Сочетание интеллекта с волей в акте внимания настолько бросается в глаза, что это позволило В. Эрну назвать внимание умственной волей:

    «Если бы человеческая душа не обладала умственной волей, то есть вниманием, человеческое мышление было бы насквозь психологистично, ассоциативно, фатально. С другой стороны эта посредствующая сила была бы совершенно излишня, если бы человек обладал разумом небесных духов, и чистыя от всякого психологизма, весь и всецело пребывал бы в свободных сферах актуального созерцания. Акт умственной воли (внимания) есть проявление, умопостигаемой природы сознания, есть то, что освобождает человеческое мышление от порабощения ассоциативными рядами; другими словами акт умственной воли есть явление, действие самой мысли, некоторый феномен логической энергии в таком психологическом существе, как человек, или, говоря определеннее, эпифания божественного Логоса. Это и есть нуме-нальное в логической мысли, отрицаемое Кантом».

    С точки зрения триадического состава человеческого духа, необходимо признать в акте внимания и участие третьей духовной способности, духовной силы, так как интеллектуальные и волевые процессы немыслимы без участия силы. В акте внимания проявляются все три функции духа. Внимание есть функция духа в душе и теле, необходимое усилие психосоматической деятельности, условие земной жизни духа. Это — страж духа и жизни во всех ее проявлениях, бодрствование внутреннего человека, самоутверждение Я, один из признаков самобытия и самосознания, страж духовности и сознания в бездне бессознательного, акт самозащиты духа. Разрозненная, автоматизированная и автономизированная деятельность трех функций духа: интеллекта, воли и силы соединяется и гармонизируется в энергии этих сил в акте внимания. Медитация, как тотальная интенция духа, осуществляется при помощи концентрированного внимания.

    В медитативной интенции дух воспитывается, обновляется, реинтегрируется и триаднаируется. В этом все значение упражнений в концентрации.




    Аскетическое внимание

    Что такое «внемли себе» у Моисея и ап. Павла? Григорий Палама отвечает: «Внемли себе, то есть всему себе, не так, чтобы одному чему-нибудь внимать, а другому, не внимать, но всему внимай. Чем внимать? Конечно, умом. Его поэтому поставь хранителем души и тела» ( До-бролюбие, т. 5,320). Исаак Сирин говорит:

    «Будь всегда внимателен к самому себе... Входи непрестанно сам в себя и смотри, какие страсти возникают и исчезают» (Творения, слова аскетические, ел. 45, стр. 196).

    Михаил Пселл дает платоновскую интерпретацию внимания:

    «Внимание есть средняя сила души, средняя между разумной и неразумной душою» (Patr. M. 1.122, De anima, 6,716).

    Аскетическое понимание внимания глубже: внимание становится орудием духа на пути к Логосу. Никифор Монах говорит:

    «Что есть внимание ума? Некоторые из святых мужей называли внимание наблюдением ума, иные — хранением сердца, иные — трезвением. Внимание есть начало созерцания или, лучше, условие его». (Добр. т. 5, стр. 270).

    Филимон говорит об обращении внимания внутрь, к подсознанию:

    «Старайся хранить мысль не рассеянною, всеусердно внимающею внутренним помыслам» (Добр. т. 3, стр. 403).

    И Филофей Синайский называет внимание безмолвием ума (Добр., т. 3, 444).

    Тайна внимания раскрыта в древнецерковной антропологии указанием на роль сердца в акте внимания.

    «Ум имеет власть внимать сердцу»,— говорит Марк Подвижник (Patr. M. t. 65, 1О2О). Диадох говорит: «Мы должны заглядывать в глубину сердца» (гл. 56, стр. 62). Внимать, значит прислушиваться к сердцу, обращаться умом к сердцу. В акте внимания интенция всей тримерии человека обращена к сердцу:

    «Стоя с сознанием и вниманием в сердце, произноси непрестанно Исусову молитву» (Обозр. глав. соч. Феофана. Тамбов. Одесса, 1904, стр. 147).

    Поэтому внимание есть также хранение, собирание, трезвение и безмолвие сердца (Исихий, Добр., 2, стр. 166), как и ума. Это древнеаскетическое понимание внимания шире и глубже, чем одностороннее интеллектуали-стическое понимание Йоги. Ум и сердце — два основных фактора умного делания, и в их синергии лучше всего проявляется природа и сущность внимания и его правильное применение в аскезе.

    Никифор Монах дает чисто религиозную характеристику внимания:

    «Внимание есть обращение души, ненависть к миру, признак покаяния, возвращение к Богу, ломка греха, восстановление добродетели, начало созерцания, память Божья, невозмутимость ума, источник веры» («О хранении и трезвении ума», Patr, M, 1.147, стр. 962).

    Внимание есть начало всякого внутреннего делания, всякой аскезы. В Йоге внимание есть начало, а конец медитация, через концентрацию ума. Поэтому и говорится: «Дхиана (медитация, 6-я ступень Раджа Йоги) достигается вниманием и энергией»— очевидно энергией ума. В умном делании внимание — начало, а молитва конец, через концентрацию и медитацию. Здесь другая формулировка аскезы: «Внимание плюс молитва», или, по Нилу Синайскому: «Внимание ищет молитву и находит молитву» (Патр. М. т. 147, с. 618, по Каллисту и Игнатию).




    Сердечное внимание

    Исихий Пресвитер говорит: «Внимание есть непрерывная сердечная исихия от всех помыслов дышащая только Исусом Христом» (Patr. M. t. 93,1481).

    В другом месте Исихий называет это «сердечным вниманием» (там же, 1493).

    Исихия есть покой духовный и душевный, глубоко интимноe состояние свободы от рассеяния ума и сердца. Внимание способствует непрерывности молитвы, а молитва в свою очередь есть хранительница внимания и трезвения (т. ж., 1539).

    Религиозно сокрушенное и обращенное сердце рано или поздно привлекает к себе рассеянный по внешнему миру ум, собирая его в себе. Это внимание ума сердца есть уже начало внутренней аскезы, умного делания. Ум начинает различать «помышления сердца», добрые и худые, проникает глубже в сердце, очищает своим светом темные недра сердца, изгоняя оттуда внутренний мрак, сам в то же время очищаясь и согреваясь в духовной теплоте сердца. Ветхозаветное и новозаветное, у ап. Павла, «внемли себе» есть прислушивание к голосу сердца, к сокровенному голосу внутрисердечного Логоса.

    Исус Христос говорит своим ученикам:

    «Наблюдайте за собою» (Лук., 17,3).

    На языке Библии «внимать себе» и «наблюдать за собою»— это одно и то же. По-гречески они выражаются одним словом: просохе (внимание), просехайн (внимать, наблюдать).

    КОНЦЕНТРАЦИЯ

    Человек есть конгломерат многих сущностей и принципов, которые живут в нем двойной жизнью: 1) общей жизнью организма, представляя в нем отдельные силы, способности и функций, и 2) своей индивидуальной, обособленной жизнью, глубоко интимной, которая остается в подсознании скрытой, как скрыт бывает в земле склад. Немногие люди знают об этом кладе и еще меньше людей, которые старались бы открыть эти внутренние сокровища. У всех народов и в разные времена были люди и их школы, явные и тайные, которые ставили своей жизненной задачей раскрытие своего внутреннего мира и его богатств. Эта скрытая жизнь подает иногда весть о себе в сознании человека, делается ощутимой. В обычной жизненной сутолоке существует много препятствий к слышанию внутреннего голоса, но главных препятствий три: 1) чувство, деятельность внешних органов чувств и связанные с ними ощущения и восприятие, 2) рассудок, логические функции сличения, сравнения, различения, ассоциации, суждения, умозаключения и т. д. и 3) страсти и аффекты. Все эти три рода психических функций составляют внешнюю деятельность души, выражают ее устремленность наружу, к внешнему миру и его объектам, в той или иной мере привлекающих к себе наше внимание, то есть выражают экстраверзию двух человеческих монад: души и духа. Даже временная остановка психических функций чувства, мышления и эффективности как бы открывают вход в эту область затаенных сущностей, существ и принципов. Чем длительнее, совершеннее и полнее эта пауза в обычной духовно-душевной жизни человека, тем больше открывается вход в мистическую область.

    Достаточно ли одного подавления основных психосоматических функций для проникновения во внутренний мир? Обычно голоса внутренней жизни так слабы, что часто одного только подавления внешних психических функций недостаточно для их выживания. На помощь приходит сила ума, но не в виде мышления, не в обычной своей логической функции, а в виде усилителя внутренних голосов. Если первая, чисто психическая функция ума в виде мышления хорошо известна, то вторая, поэтическая функция ума мало известна и мало доступна. Эта вторая, духовная, чисто интеллектуальная функция составляет предмет особой науки, не преподаваемой в обычных школах. Подавление чувства и мысли, или, выражаясь физиологически, их торможение, и активация духовного ума, то есть его возбуждение, и составляет сущность концентрации. Активация духовного, или активного, по Аристотелю, ума, есть в то же время как бы собирание ума и его устремление на внутренние объекты и потому носит название концентрации. Ум освобождается от рассеивания по внешним объектам, от падения в фантазию, от дискурса. Это — intuus или intuus mens, внутрь обращенный, интравертированный ум. Отсюда интуиция, как прислушивание ума к внутреннему голосу, черпание из внутреннего источника и если не полное, то хоть частичное раскрытие клада. Отсюда тесная связь интуиция с концентрацией и роль концентрации тем самым оправдана.

    Внутреннее откровение тем полнее и совершеннее, чем интенсивнее концентрация. Для успеха концентрации нужен навык, достигаемый в упражнениях. Каждая древняя мистагогическая школа имела и свою систему упражнений и концентраций.

    Все высшие творческие акты обусловлены концентрацией. Научная, философская, художественная и техническая интуиция есть плод концентрации.

    Внимание и концентрация

    Для достижения высших духовных целей нужно полное и длительное напряжения всех сил человека. Силы должны быть собраны в один пункт на более менее длительное время. Для успеха концентрации сил необходимо хотя бы временное отвлечение от других функций: физиологических, биосоциальных, психологических и логических. Одного внимания для достижения духовных целей недостаточно. Внимание есть концентрация в миниатюре, а концентрация есть расширенное и длительное внимание. Сосредоточение, или концентрация, осуществляется при помощи внимания. Обычно человек ограничивается вниманием и редко прибегает к концентрации. Вниманием одарены все живые существа. Рамачарака (Аткинсон) видит разницу между животным и человеком в том, что у животного внимание всегда направлено наружу и не обращается никогда на самого себя, а человек может обратить внимание внутрь, на самого себя. Произвольное внимание, по Рамачарака, развито не у всех людей и требует для своего развития воспитания, тренировки и упражнений.

    Суоми Абхедананда, ученик известного Рамакришны, говорит о концентрации:

    «Каждый обладает силою концентрации ума в большей или меньшей степени и сознательно или бессознательно пользуется ею в своей ежедневной жизненной практике. В своей простой форме концентрация известна под именем Внимания. Если мы не обращаем внимания на предмет, мы не можем понять его природы. Органы чувств ничего нам не говорят, если нет внимания.»

    Без силы внимания нельзя стать ни художником, ни ученым.

    «Концентрация есть фиксированное внимание»,— говорит Анни Безант. Абхедананда говорит о переходе от внимания к концентрации:

    «Самопроизвольное внимание может быть преобразовано сознательным усилием в способность высшего сосредоточения ума на отвлеченных предметах и на идее абсолютной реальности вселенной. Контроль внимания при помощи силы воли называется концентрацией. Гениальность есть выражение силы сосредоточения».

    Все высшие творческие акты обусловлены концентрацией. Научная, философская, художественная и техническая интуиция есть плод концентрации.

    Сознание и внимание

    Сознание и внимание немыслимы друг без друга. Для каждого сознательного акта требуется внимание. Без внимания невозможен и условный рефлекс.

    Суоми Вивекананда, другой ученик Рамакришны, говорит:

    «Сила внимания разума, будучи правильно руководима и направлена на внутренний мир, исследует сознание и освещает нам факты, наподобие лучей света, собранных в один пункт».

    Отрешение

    Концентрация осуществляется при помощи внимания и апперцепции. Это есть отрешение от наличного данного содержания сознания, чтобы дать место другому содержанию в целях медитации и молитвы. Концентрация сводится вначале к борьбе с рассеянием ума и с текучестью сознания. Для успешной борьбы нужна школа концентрации.

    Жизнь в городах и в населенных местах не располагает к концентрации. Жизнь в пещере, в пустыне или в монастыре делают концентрацию более полной и эффективной. Кроме того, частичное отрешение от мира или полное отрешение в религиозном подвижничестве есть условие религиозной концентрации. Гимнософисты в Индии, йоги и Тибете, халдейские и персидские маги, египетские жрецы, ученики школы Орфея и Пифагора, друиды в Галлии, буддийские монахи, христианские монахи и отшельники, обрекали себя на полное или частичное отрешение, с полным или частичным уединением. Отрешение было необходимым условием древней мистагогии и всякой религиозной или безрелигиозной интроверзии.

    Интроверзия

    Обращение ума и чувств вверх, в трансцендентное и транссубъективное, к Небесному Отцу, есть одна сторона религии. Здесь путеводителями являются вера и Откровение. Обращение ума внутрь или «внутрь-пребывание» по Феофану Затворнику, с собиранием всех чувств, воли и силы,— другая сторона религии. Здесь дан и внутренний, религиозно-аскетический опыт. Путь от внешнего человека к внутреннему человеку — такова сущность религиозной интроверзии. «Узкий путь» есть путь ограничения, отрешения и интерверзии и на нем пробуждается внутренний человек. Нельзя ярче и яснее выразить сущность религиозного «обращения внутрь», интроверзии, чем в евангельских словах:

    «Не ищите в мире и того, что в мире, потому что это есть обман... Ищите Царствия Небесного (Матв. 6, 33)... которое внутри вас» (Лук. 17, 21).

    Юнг устанавливает два психологических типа: интровертированный или интеллектуальный и экстравертированный или аффективный. Интровертированный тип будет по возможности отрицать идею от чувственных примесей, чтобы получить идею чисто асбстрактную; наоборот, экстравертированный тип будет очищать физическое отображение от фантастических примесей со стороны идеи. Один тип попадает в мир безжизненный, холодный, как лед, мир кристально ясных идей, а другой попадает в беспредельное море чувствований. Первый поэтому чувствует потребность в теплом, живом чувстве, а другой — в определенности мысли.

    Здесь дан теософско-йогический аспект интроверзии. Юнг знает только эту форму интроверзии. Характерно тут признание потребности интровертированного ума в чувства.

    В религиозной итроверзии умного делания концентрированный ум находит в сердце свое «умное чувство», которое есть аналог божественного Эроса в человеке, человеческая София соединяется с божественной. Любовь только через Любовь восходит к Божественной Силе мудрости.

    Религиозная интроверзия

    Натуралистическая интроверзия основывается на факте микрокосмизма человека, на том факте, что все космические и человеческие принципы заключены внутри самого человека. Поэтому нет необходимости созерцать эти объекты в нас с целью их познания, но достаточно созерцать их внутри:

    «Не только Lebenshouche основаны в сердце, не только 5 пран, но и зрение, и слух, и речь, и Манас (разум) происходят из сердца» (Shand Upanischad 3,13, 1 —5). «Здесь бодрствуют органы души во время сна и здесь они собираются во время сна» (Vrihad Upan. 4,4,1).

    В Упанишадах сердце сравнивается с цветком лотоса, в котором есть маленькое пространство, где заключены Небо и Земля, Солнце, Луна и Звезды. (Chand. Upan. 8, 1,3), где сверкают светы мира (Wel-lichter, — Mundaka-Upan. 3, 7). Душа во время сна входит в это место (Vrih. 2,1,17); не только органы, но и все сущности имеют Standort Stutzpunkt в сердце (Vrih. 4,4,22).

    Душа может входить туда не только во время сна, но и бодрственной концентрации. Здесь же находится Атма-раман, частица Божества, внутренний Логос сердца. Религиозная интроверзия есть обращение ума и сердца к Логосу-Атману и отсюда начинается духовная жизнь сердца. Чудо христианства заключается еще в том, что даже так называемая «внешняя» молитва при известной регулярности, длительности и интенсивности ведет к логоистичес-кой интроверзии, и единение с Богом, unio, mystika di-wina, не является привилегией профессиональных аскетов и мистиков и осуществляется без специальной школы интровертированного ума. Основным правилом здесь является:

    «Жизнь в Боге есть смерть чувств; когда оживает сердце, то падают чувства. Воскресение же чувств есть умервщление сердца» (Марк Подвижник, Комм, к Иоанну Лествичнику). (Patr. M. t. 88,1092).

    Авва Талассий говорит:

    «Отдай чувство в служение уму и не давай ему времени развлекать его» (Доброт. 3,326), «Отвлеки душу от чувства и чувственного, и ум твой станет пребывать в Боге и заниматься предметами духовными» (там же, 333).

    Дионисий Ареопагит говорит:

    «Вхождение в самого себя извне есть единовидное собирание умственных сил и возвращение от многих внешних вещей» (Opera ompa Venetiis, 1755, De di-vinis nomin, kar. 4,59).

    Экстраверзия

    Экстраверзия человеческого существа есть одно из главных проявлений катастасиса (состояния после падения), а экстраверзия ума есть одно из главных проявлений экстраверзии вообще. Экстраверзия ума есть центробежное направление ума и главный враг всякой медитации, есть глубокое извращение человеческой природы. Никодим Агиорит касается скрытой пружины экстраверзии ума согласно учению древнецерковной аскетики, говоря, что дьявол получил власть непрестанно колебать умственную природу человека, обращая ее на предметы внешнего мира («О хранении пяти чувств, ума, фантазии и сердца», Константинополь, 1927). Йога рассматривает экстраверзию ума, как его естественное состояние, как состояние его неразвитости и недисциплинированности. Йога, борющаяся с экстраверзией ума, есть школа дисциплины ума. Для умной аскезы это — не только естественное, но и противоестественное состояние, болезнь ума. Поэтому перед умным деланием стоит задача не только дисциплины ума, но и задача очищения ума, его катаренса, его обращения и возвращения в первоначальное состояние. Для мистического божественного единения нужен очищенный ум аскета,— для космического мистического единения Йоги нужен дисциплинированный и концентрированный ум.

    Древнецерковная аскетика различает несколько видов экстраверзии ума:

    1. Ум естественно направлен на внешний мир для ориентирования во внешней среде. Он имеет сигнализаторы и рецепторы в виде внешних чувств, имеет перценции и ассоциации представлении и свою кардинальную логическую функцию в виде образования понятий, суждений и умозаключений. Такова естественная экстраверзия ума, связанного с телом, с мозгом, так сказать, его физиологическая, биологическая экстраверзия. Максим исповедник и другие говорят о естественном применении чувств и естественном состоянии ума, когда он контролирует чувства и управляет ими.

    2. Но внешние чувства со своими ощущениями стали служить не только естественным потребностям и нуждам тела и души, а с некоторых пор ощущения стали давать человеку наслаждение, и чувства стали служить наслаждению, т. е. получили гедоническое применение. Внешний мир с его вещами приобрел гедонический аспект. В страстях, помыслах, аффектах и желаниях ум стал наслаждаться вместе с чувствами, он перестал быть господином чувства, потерял над ним власть, стал рабом чувства и своим участием в наслаждении он усилил чувство доведя его до напряжения аффекта. Такова, с точки зрения древнецерковной аскетики, противоестественная деятельность ума, его патологическая экстраверзия, настоящая болезнь ума. Гедонизм является другим главным проявлением катастасиса человека, состоянием извращения Божественного Эроса, когда вместо любви к Богу, или теофилии, появилась любовь к миру, т. е. космофилия и космоориентация человека. Это состояние носит название рассеяния ума.

    Если нет внешнего объекта наслаждейия, то ум заменяет его мысленным объектом, образом отсутствующего предмета. Здесь уму на помощь приходит способность воображения, или фантазия. Мечта есть наслаждение умом, посредством ума. Состояние носит в древнецерков-ной антропологии название парения ума. Мечтательность или парительность ума, как и чувственное рассеяние ума, есть форма патологической экстраверзии ума.

    3. Ментальная, или гностическая страсть, выражающаяся в стремлении к знанию объектов и феноменов внешнего мира, есть лишь иной, может быть несколько облагороженный аспект космофилии. Жнана Йога, считающаяся вершиной в тантрической Йоге, направленная на объекты невидимомого, тонкого мира, на мир идей, или «вещей в себе», есть в сущности не что иное, как проявление космофилии. Здесь космос является в несколько ином, именно в микроскопическом аспекте, как внутренний мир человека, и потому дает Йогу иллюзию интроверзии.

    Спекулятивная мистика одержима той же гностической страстью, нашедшей выход в древней и средневековой магии и алхимии. Доктор Фауст влечется к тайной, скрытой стороне Космоса, с нескрываемой целью овладения этой стороной его. Умная аскеза направлена против всех видов экстраверзии ума, кроме естественной, биологической.

    Аскетическая интроверзия

    Интроверзия есть центростремительное направление ума. В интроверзии ум должен быть правильно центрирован. К какому центру должен быть обращен ум? В ответе на этот вопрос — вновь коренное различие релипий, мистики и мистико-аскетических методов, целая пропасть, через которую никакими синкретистскими мостами не перешагнуть.

    Теос (Бог) и его Логос — единственный подлинный центр,— отвечают на поставленный вопрос религия, аскеза и мистика Логоса-Христа. Теоцеятризм индуизма иллюзорен, радж-иог пытается реализовать в себе Божество, Атмана-Брамана, чтобы затем идентифицировать себя с Божеством, притом или человек растворяется целиком в Божестве и от человека не остается следа, или Божество растворяется в человеке (адвайта — монизм). А в конце концов и Божество, и человек, и Космос (мир), растворяются в Небытии, в ничто. Тантрическая Йога влечет человека к микрокосму, илм к Змею (Кундалини), как центру. Ни Теос, ни Космос — отвечает. Гаутама Будда, — а Человек есть центр всего. И в процессебуддизации Теос и Космос сосредотачиваются вокруг Антропоса (человека), как единственного искупителя. Современник Гаутамы на Западе, знаменитый софист Протагор нашел гениальную формулу для антропоцентризма: «Человек есть мера всех вещей», — Протагора нужно считать основателем западного гуманизма.

    Христос открыл вновь человечеству подлинный Центр Бытия, Идею Идей, утерянную человечеством, а Его умная аскеза стала школой интроверзии, с направлением к внутреннему Логосу в сердце, стала школой теофилин и теоцентризма человеческого ума.

    Интроверзия требует больших усилий. Каллист и Игнатий говорят:

    «Плод внутрисердечной (умной) молитвы требует долгого времени, подвига и нуждения себя и вообще все доброе немалым трудом и времени достигается» («Добротолюбие», 5,104).

    Об обращении и внутрь-направлении ума говорит Григорий Палама:

    «Как при обращении очей во вне, через видение вещей, ум рассеивается по сим вещам, так и при возвращении очей внутрь, это движение их естественно туда же внутрь сердца повлечет и ум того, кто усиливается дать ему обратное движение, собрав отвне внутрь» («Добротолюбие, 5,320).

    Филимон говорит:

    «Старайся хранить ум нерассеянным, всеусердно внимающим внутренним помыслам» (Добротолюбие, 3,403)».

    Григорий Палама, отмечая различные фазы интроверзии, говорит о восхождении ума, как конечной стадии интроверзии:

    «Возвращение ума в себя есть хранение себя, а восхождение его к Богу производится молитвою. Когда кто прибудет в сей собранности ума, тогда сильным самопринуждением утесняя быстротечность своих мыслей, умом приближается к Богу, встречает неизреченное, вкушает будущего века и духовными чувствами познает, сколь благ Господь» (Добр., 5,325).

    Собирание

    Главной чертой катастасиса является рассеивание и чрезмерное расходование сил человеческой три-мерии (духа, души и тела). Состояние, обратное катастатическому рассеиванию сил, есть собранность, сосредоточенность духа и души, концентрация ума, воли и чувств. Силы, не расходуемые вне, на мир и мирские вещи, остаются внутри и собираются. Собранные силы тримерии имеют энергию и действие более значительные, чем при рассеивании их. Нельзя, конечно, вовсе не тратить силы на текущие жизненные нужды. Жизнь огромного большинства людей полна тяжелого труда. Учение о концентрации имеет в виду неразумное расточение внутренних богатств ума и души. Речь идет также не о подавлении жизненных функций, как утверждает поверхностная критика, а об ограничении их до известного минимума, чтобы дать место более интимным, скрытым духовным функциям и необходимую энергию для их проявления. Речь идет об борьбе с излишествами биологического ума: игрой представлений, потоком ассоциаций, навязчивых мыслей и образов, особенно с эффективной окраской и излишествами страстного ума, фантазии чувствительного сердца. Речь идет об ограничении внешнего человека, чтобы дать место и силы для проявления внутреннего человека.

    Концентрация носит в древнецерковной аскетике название «собирания». Это есть выполнение завета Логоса-Христа:

    «Кто не собирает со Мною, тот расточает» (Лук., И, Рассеяние, мечтательность, страстная деятельность ума и сердца есть расточение. Аскетический идеал трезвения, о котором говорит Ап. Павел и все древнецерковные аскетические писатели, есть главное условие для собирания. Собирание есть возвращение к самому себе, по Василию Великому, и возвращение к Отцу. Таков и эзотерический смысл евангельской притчи о блудном сыне:

    «Пришедши в себя, сказал: встану и пойду к отцу моему» (Лук., 15,17).

    С возвращением к отцу кончилось расточение, подобное смерти, и началась жизнь:

    «Ибо сын мой был мертв и ожил; пропал и нашелся» (Лук., 15,24).

    Исаак говорит о способах собирания ума:

    «Когда пребываешь наедине, то занимай себя всегда чтением тропарей и кафизм, памятствованием о смерти, надеждой будущего. Все это собирает ум воедино, и не позволяет ему кружиться, пока не придет подлинное созерцание» (Слово, 72,362).

    Состояние, обратное собранности ума, есть кружение и парение ума, рассеяние по предметам мира сего.

    «Ум наш легок, и если не связан каким-либо размышлением, не прекращает парения» (там же, 362).

    Собирание ума, как и собирание чувств и души, связано с «хранением» их. Отдельные виды и формы аскезы, как собирание, хранение, затвор и трезвение, тесно связаны друг с другом. Легкий и подвижный ум легко возбуждается фантазией, вращающей ум по своему усмотрению. Собирание ума есть в то же время и возвращение его к самому себе, по Василию Великому. О значении собранности ума в литургии Исаак говорит:

    «Когда священник станет на молитву, молясь и собирая ум воедино, тогда Дух Св. нисходит на хлеб и вино, предложенные на жертвеннике» (Сл., 16,73).

    Признаком собранности ума является способность его к созерцанию, а вершиной собранности является состояние восхищения и изумления ума (экстаза). Собранный воедино ум обретает черты божественного ума в смысле единства и простоты и способен к восприятию Единого. Аскетическое упрощение и унификация ума есть плодсобственного ума. В этом религиозно-аскетическом собирании ума достигаются и другие высшие состояния ума: исихия (мир, покой), блаженство, бесстрастие и безволие ума, мистическое единение с Богом. Наивысшим пунктом собранности ума является также его эротопоэз, превращение в любовь, при соединении ума с его умным, духовным чувством, без чего невозможно подлинное, чистое ведение (знание) и тайновидение. Собранный ум является главным фактором преображения и просветления человека, его уподобления, усыновления, обожания. В концентрации ума принимают участие и другие силы духа: воля и сила. Собирание ума есть в то же время собирание духа и души. О собирании души Исаак говорит:

    «Смирение собирает душу воедино безмолвием и сосредотачивается она (душа) в самой себе» (Сл., 48, 214).

    О некоторых признаках сосредоточенности души он говорит:

    «От самого себя погрузиться внутри себя, войти в безмолвие, и вселиться в нем, оставив всецело все свои прежние мысли и чувствования, соделаться чем-то как бы несуществующим в твари, не пришедшим еще в бытие, вовсе незнаемым даже самой душе своей» (там же).

    Аскетическое собирание связано с отречением от мира и от мирских вещей, рассеивающих ум и чувства. Чувства, По Диадоху, собираются в сердце и возрождают в нем внутреннее или единое чувство души и сердца.

    Собирание души невозможно без собирания чувств. Концентрация ума способствует и концентрации чувств, связанных с их хранением.

    «Чувства целомудренные и собранные воедино порождают в душе мир, и не попускают ей входить в испытание вещей. А когда душа не приемлет в себе ощущения вещей, тогда победа совершается без борьбы». (Исаак Сирианин, «Творения. Слова подвижнические», Москва, 1893. Сл. 5,32).

    Собирание чувств невозможно без ограничения чувственности, без отказа от «ощущения вещей» и наслаждения вещами. Страсть есть антипод и враг собирания, концентрации. В страстной деятельности рождается рассеяние в мирском. Развитие своей тримерии или «собирание себя» есть основное условие реинтеграции человека и его апокастасиса (восстановления). Когда человек «собран в себе», он «уготовлен внимать Богу» (Исаак, ел. 16,72).

    «В это время, когда совершаются молитвословия и моления перед Богом и собеседования с Ним, человек с усилием отовсюду собирает воедино все свои движения и помышления и погружается мыслию в едином Боге, и сердце его бывает наполнено Богом и оттого разумевает он непостижимое» (Исаак, Сл. 16, 74).

    Молитва является универсальным средством самособирания человека. В молитве внимание и сосредоточение или собирание неотделимы друг от друга. Собирание в молитве совершается сокровенным образом, действием Логоса-Христа и Св. Духа. Ум приходит в изумление и упоение (там же). Собранность в себе связана со смирением, целомудрием чувств и другими религиозными добродетелями. Собирание ума носит у Дионисия Ареопаги-та название синеликсис и он говорит о «вхождении души в саму себя». Собирание себя при мистическом единении Дионисий называет симитиксис, когда осуществляется —

    «единая и неделимая жизнь в Божественной Монаде и боголюбивое совершенство через священное единение разрозненых сил» (ЕКК1. №ег. 1.3)

    Разъединенные и автономно действующие силы тримерии в их общей интенции при молитвенной концентрации теряют свои катастатические черты. Они очищаются, обновляются и одухотворяются, приобретают свою прежнюю, первозданную интеллигибельность и аганичность (любовность). Молитвенная концентрация вместе с хранением и трезвением есть путь к катаренсу (очищению), реинтеграции (восстановлению цельности), триадизации и метаморфозу (преображению).

    Михаил Пселл говорит о примате ума и концентрации:

    «Душа, идущая к совершенству, должна привести прежде всего разум в движение, придти к созерцанию ума. Разум делает это не сам по себе, а соединившись с умом» (Patr. M. t. 122, Deanima, 1029-1033)

    Таким образом, в духовном делании разум (душевный ум) должен оторваться от чувственности, фантазии и рассудочности, то есть от своих обычных функций. Он делает это в концентрации, где он достигает соединения с духовным умом. Примат ума подтверждается следующими соображениями:

    «Ум сродственен Богу, а уму сродственна логическая душа, логической душе — неразумная душа, а ей — природа, природе — тело, а телу — материя. Нужно всю душу привлечь к этой ближайшей к Богу разумной части души».

    Пселл говорит дальше о тотальной инерции души в концентрации:

    «Нужно все силы души, познавательные и жизненные, все энергии души бросить вверх, открыть всю бессмертную глубину души и всего себя, чтобы перенестись к Господу», (там же, 1137).

    Величайший представитель древнехристианского гнозиса Климент Александрийский говорит:

    «Не перенося в мышление ни зрение, ни какие-либо из других чувств, касаясь предметов только чистым умом, обучаться истинной философии и в чистом уме созерцать божественное» («Stramat», Pair. M. t. 8/g. lib. 5, cap. 11,1011).

    В религиозной аскезе возникает проблема очищения ума и чем полнее концентрация, тем чище ум. Очищение ума достигается в молитвенной концентрации полным изгнанием фантазии и всякой репродуктивной деятельности ума, так как образы и представления опечаливают ум, оставляют в нем следы, загрязняющие ум.

    Ориген говорит:

    «И войдя в клеть свою, и закрыв двери чувств, нисколько не устремляйся наружу, не позволяя и фантазии действовать в уме» (О молитве, Patr. Migne, t. 11/1,480).

    Абсолютная концентрация

    В древнецерковном умном делании достигается самая высокая, последняя ступень концентрации ума: подавление ума даже в его высших функциях, медитативной и контемпятивной (созерцательной), подавление энергии ума вообще. И тогда начинает свою деятельность ум в виде силы в сердце. В своем полном умиротворении ум обретает свою, утраченную в катастатисе, духовную силу, становится духовным умом, простым и божественным. Это — большой ум, по Авве Дорофею и другим, в отличие от малого душевного ума. На этой ступени достигается такое упрощение и такая унификация ума, такое очищение его от всех отпечатков, оттисков и следов, оставляемых чувственностью и фантазией, что он может, по выражению Григория Синайского, «сокровенно созерцать Сокровенное». Подвижник умного делания проходит мимо интуиции, интеллектуального созерцания, пробуждающихся сил Сиддхи, как промежуточной стадии, так как он стремится к конечной цели, к центральному ядру подсознания, к внутрисердечному Логосу, чтобы соединиться с Ним, а через Него и в Нем — с Самим Отцом. «Никто не приходит к Отцу, как только через Меня» (Иоан. 14, 6). Подвижник отвергает множественность космических и земных (теллурических) сил и сущностей, в нем самом живущих и заключенных, космическую сокровищницу внутренних идей, все то, что человек встречает на своем внутреннем пути, помня заветное:«Аз есмь Путь». Только такой ум открывает наглухо замкнутую дверь сердца:«Аз есмь дверь овцам» (Иоан. 10, 9).

    На этой ступени концентрации достигается интенция духовного ума, интенция всего триадизированного духа. Индивидуальная и сверхкосмическая духовность и сверхсубстанциональное созерцание — особенность древне-церковной медитации.

    Такая абсолютная концентрация в умном делании.

    Собранный ум становится той силой, которая способна пробить толщу плотяного сердца, чтобы достигнуть сердечного подсознания в его различных слоях. Для успеха глубинной концентрации нужна известная степень немощности плоти. Различают способы и виды так называемой внешней аскезы: пост, воздержание, молитва, коленопреклонения преследуют цель ограничения плоти. Дело здесь не в ущемлении или умерщвлении плоти, как утверждает поверхностная критика, а в утончении тела, которое, выражаясь языком физическим, должно приучиться давать более тонкие вибрации, чтобы принять участие в мистической симфонии, по выражению Дионисия Ареопагита.

    Когда говорится о концентрации ума, то это не значит, что действует только ум. Интенция ума в концентрации немыслима без участия двух других способностей духа: воли и силы. Концентрация есть сложный душевно-духовный акт, и все зависит от того, какой элемент в ней преобладает, душевный или духовный.

    Умный делатель деятелен и теоретически и практически. Религиозная жизнь в делании добра, в религиозном рвении и горячности, способствует разумной интенции неразумной души. Интенция души только в его молитвенной функции при произнесении умной Исусовой молитвы, при полном подавлении фантазии и ментально-магической страсти к знанию и метапсихическим способностям сиддхи, ведет к пробуждению духа — к его триадиза-ции, интеграции и обновлению. Дух не поглащается душой, как в Йоге, а душа сама станосится духом, не смещи-вается с духом, а сохраняет свое существование. В этом удвоении духа и соединении их с внутренним Логосом и энергией Духа Св. в сердце заключается высокая духовность древнецерковной умной медитации, ее сверхъестественная теургическая сила, проявляемая во всех трех планах человеческого и космического бытия.

    Умно-сердечная концентрация

    Древнецерковная молитвенная умная концентрация есть собирание со Христом-Логосом, есть логический акт. Всякая другая концентрация есть расточе-тае сЪкровища внутреннего Логоса, есть акт антилогои-стический. Таковы все концентрации на mandala, на микроскопических объектах. Исаак говорит:

    «Кто зрение ума своего сосредотачивает внутрь самого себя, тот зрит в себе духовную зарю... Кто возгнушался всякими парениями ума своего, то зрит Владыку своего внутри сердца своего» (Творения, слово 9,44).

    Такова интроверзия в древней Церкви, в которой концентрация в сердце ведет к восхождению, озарению, созерцанию и соединению с Богом.

    Древнецерковное умное делание знает только один пункт концентрации ума — сердце и один объект медитации — внутренний Логос в сердце.

    «Итак, сердце — сокровенная храмина ума и первый плотский орган мысленной силы. Почему стараясь в тщательном трезвении надзирать над нашею мысленною силою, ею править и ее направлять, каким способом можем мы успеть в сем, как не собрав отвне рассеянный чувствами ум, введши его внутрь, в это самое сердце, которое есть хранилище помыслов?» (Каллист Тиликуда, О без-молвнической жизни,Patr Mignet.147, 824).

    Очищенный и концентрированный в сердце ум становится главным фактором мистических переживаний.

    Ступени концентрации

    Таким образом, необходимыми условиями концентрации являются: 1) выключение всей внешней чувственности, молчание и бездействие внешних чувств, ощущений, восприятий и впечатлений, то есть перцептивной и рецептивной функции; 2) выключение воспроизводительной способности и апгтретензивной функции: представлений, образов, воспоминания; 3) подавление ассоциативной деятельности: 4} подавление всякой рефлексии, дискурсивного мышления, работы понятий, аналогий, сравнений, суждений, умозаключений, то есть индуктивно-дедуктивной, логической функции.

    Это выключение чувственно-рассудочного содержания сознания ведет к частичному подавлению внешнего, физического, мозгового сознания. Тогда начинает пробуждаться внутренняя чувствительность в виде репродуктивной фантазии и внутренняя работа ума в виде творческой, продуктивной фантазии и интуитивного мышления.

    Необходимыми условиями высшей концентрации ума являются, кроме перечисленных пунктов, еще: 5) подавление творческой, продуктивной фантазии; 6) подавление всякой интуиции и спекуляции.

    Такая концентрация ума при длительном упражении может привести к созерцанию, здесь ум проявляет свою высшую, созерцательную функцию. Он не мыслит и не чувствует вещи, а созерцает единую сущность вещей, их идею. Это показывает, что ум дошел до такой степени упрощения и унификации, что может охватить единое вещей. Йога не идет дальше этой ступени концентрации и созерцание в ней смешанное, имагниативно-интуитивное. Появление интуиции и особенно созерцания означает пробуждение внутреннего человека.

    Переход от концентрации к созерцанию совершается через медитацию. На этой медативной ступени концентрации достигается умиротворение чувств, желаний и стремлений, то есть умиротворение неразумной души, умиротворение ума от излишеств логизирования и рацио-цинации, исчезновение эмотивности и аффективности.

    Подавление внешней деятельности ума и чувств, с выключением физического, мозгового сознания, ведет к пробуждению скрытых, латентных, дремлющих духовно-душевных сил. Это пробуждение сил (Сиддхи) составляет одну из главных задач йоги.

    Виды концентрации

    Способ концентрации и медитации определяет мистику, а мистика — религию. Способ концентрации лежит в основе мистико-аскетического метода. Кто не хочет стать жертвой синкретизма, тот должен углубиться в особенности и в характер концентрации каждой мистико-религиозной школы. Тогда соответственная методу концентрации мистика и религия выступает в своем подлинном виде.

    В молитвенной концентрации можно различить непроизвольную и произвольную концентрацию. Непроизвольная концентрация приходит во время обычной изустной молитвы, когда умолкают мысли и чувства. Здесь сама молитва вызывает концентрацию и изустная молитва превращается во внутреннюю молитву. Образцом произвольной молитвенной концентрации является умная Исусова молитва или умное делание.

    Молитвенность концентрации вызывает участие в мистическом акте Божественной благодати, этой сверхсубстанции, мету сии сверхприродного, трансцендентного, личного Божества. Поэтому в христианском экстазе нет смешения человеческого Я с Божественным Ты, как это имеет место в иогическом экстазе. Созерцание субстанциальной силы, божественной Субстанции, этой невидимой основы видимого мира, источника материи и энергии, в иогическом безблагодатном экстазе приводит йога к чувству идентичности с Божеством. Отсюда — чудовищная духовная оберрация адвайты со знаменными формулами: «Ты есть То», или «Я — Ты», «Ты — Он», или «Я есмь Брама».

    Перевод ума из головы в сердце в умной молитве не следует смешивать с иогической концентрацией на сердечном лотосе или чакраме, так как концентрация в йоге — чувственно-фантастическая, связанная с предствлением или образом созерцаемого пункта, Винекинанда говорит: «Представьте себе в сердце чашу и над нею — пламя. Возможно сильнее представьте себе это». Концентрация в умном делании — духовная, без образов; нельзя ни думать о сердце, ни воображать сердце, как определенный пункт тела. В начале это кажется трудным, но постепенно безобразность приходит сама собой

    Объект концентрации в тантрической йоге, поясничный-змей Кундалини, известен ясновидцам умной молитвы. Григорий Синайский говорит о нем иносказательно:

    «Внутренний и природный враг поясницы извращает все духовное, посредством фантазии подставляя одно вместо другого, и вместо теплоты вызывает ненормальное жжение, так что душа цепенеет и отягощается в этом заблуждении. Вместо блаженства вызывает неразумную прелесть, гордость и тщеславие. Но время, опыт и чувства открывают его лукавство и хитрость» (Patr.M., О заблуждении, т. 150,1324).

    То же говорит и Григорий Палама.

    Известно, что означает на церковном языке слово «враг», это — дьявол, демон. Григорий П. отмечает демонскую сущность этого «внутреннего врага» и его роль в созерцании йога во время каталептического шока, называемого бессознателным экстазом, с трупным окоченением тела. Гордость и тщеславие йога выражается в его самообожествлении, в чувстве всезнания и всемогущества. Древнецерковным аскетам известен и другой змей, змей сердца, о котором йога хранит молчание, так как он злее и ядовитее своего поясничного собрата. О сердечной змее пишут: Иоанн Лествичник (М. т. 88, 901), Макарий Египетский (Добр. 1,173), Каллист и Иоанн (Добр. 5,363, 365, со слов Иоанна Златоуста), Варсонофий и Иоанн (Рук. к духов, жизни, Москва, 1895,14). Макарий говорит о змеиной инвазии (внедрении) в момент грехопадения человека:

    «С того времени, как Адам преступил заповедь, змей вошедший сделался господином дома и он есть при душе, как другая душа» (Христианское Чтение, 1902,12).

    МЕДИТАЦИЯ

    Концентрация и медитация

    Медитация есть следующая за концентрацией ступень интроверзии, как созерцание есть ступень, следующая за медитацией. Концентрация ума на известной ступени ведет к медитации, а медитация на известной ступени ведет к созерцанию. Чтобы достигнуть ступени медитации, нужна не только длительная концентрация, но и известная стойкость или устойчивость ума, достигаемая только в специальных упражнениях, нужна большая или меньшая степень способности ума удержаться на высоте концентрации, то есть в состоянии изоляции от внешнего мира, исключения чувственно-рассудочного содержания сознания. Иными словами говоря, это есть временный разрыв с физическим мозговым сознанием, известная степень физиологической децеребрации, выключения функции головного мозга. Когда сознание пусто, тогда оно заполняется новым содержанием, дается как бы свободное место новому содержанию, бывшему до этого за порогом сознания, в его нижних этажах, в подсознании. Здесь осуществляются два закона природы:!) природа не терпит пустоты, и 2) физиологический закон доминанты — доминирующее или доминантное чувственно-рассудочное содержание обычного дневного сознания не допускает всплыть на поверхность содержанию подсознания. Эта ночь подсознания так и остается у большинства людей на всю жизнь темной, не испытав ни разу утренней зари просветления и озарения. Если мы вспомним о подсознательной духовной сокровищнице человека, о божественном его ядре, то нельзя не видеть в этом вечном пожизненном мраке подсознания величайшую драму человечества. Медитация призвана рассеять этот мрак и вынести содержание подсознания на свет сознания, и в этом ее значение для всех времен человеческой культуры и ее актуальность в наше время.

    Медитация есть концентрированное мышление, а концентрация есть подготовительная ступень к медитации. Если концентрация имеет перед собой задачи психофизиологические, то медитация имеет в виду задачи философские, метафизические, спекулятивные.

    Концентрация, как показывает само название, есть собирание всех сил тримерии человека на одном пункте, направление их к одному центру. Концентрация имеет определенный объект и есть удержание объекта, что облегчается при помощи мысли, понятия или образа. При способности к длительной концентрации, особенно в молитвенной концентрации, объект с его понятием или образом исчезает и начинается медитация. Поэтому медитация есть безобъектная концентрация.

    Абстракция, интуиция и медитация

    В дискурсивно-интеллектуальных процессах абстракция есть начало концентрации ума, указывающая на то, что ум достиг некоторого упрощения и унификации и может отвлечься, абстрагировать от многообразия чувственных объектов. Здесь ориентировочным началом является понятие. В интуиции абстракция сильнее и глубже и ориентировочным началом является здесь не понятие, а интеллектуальный образ, или по Исааку Сирину, «тонкое понятие», «невещественное понятие», единое в вещи, прообраз идеи в уме. Проникая в подсознание, этот образ как бы высекает искру, находит в сокровищнице подсознания свою идею, выносит ее в сознание, реализуя в понятии. Интуиция получает завершение в дискурсе, они не отделимы друг от друга и переходят одна в другое. Wylhelm Stahelin различает в подсознании особый «слой образов» и говорит об «образном сознании». От образа в уме (сознании) к образу в подсознании — таков путь интуиции.

    Полная концентрация ума достигается в медитации, которая этим и отличается от обычного мышления, а следовательно и более высокой степенью упрощения и унификации ума и его большей проникающей способностью. Медитация требует особой школы и особой культуры ума в связи с собой, культурой души и тела, составляющих вместе то, что носит название аскезы. В медитации ум достигает последних слоев, где собрано все микрокосмическое наследие человека в виде существ, сущностей и начал, составляющих перифирию внутреннего Логоса. Таким образом медитация и медитативное познание есть более или менее полный платонизм, то есть созерцание идей. Разницу между медитацией и обычным мышлением В. Стахелин отмечает так:

    «Медитация есть особенный род мышления, когда мы не мыслим о вещи, чтобы получить суждение, но когда мы проникаем в вещь, или, что же, даем ей проникнуть в нас... Медитирующий дает место в своей душе предмету своей медитации».

    Медитация есть углубленная интуиция, которая есть обмен между сознанием и подсознанием, есть подсознательное мышление, а медитация — в еще большей степени. Действующим началом является понятие, представление или образ, которые в интенции ума находят нужную идею и вызывают ее на поверхность.

    Спекулятивная мистика избрала этот путь медитации, или медитативной интуиции, для целей «внутреннего откровения», откровения тайн, или срывания тайн, очень часто — нечистыми руками. Таков — венец всех ЙогЖна-на Йога, которая открывает законы и тайны бытия и познания путем медативной интуиции.

    Медитация и внимание

    Интенция ума в концентрации и медитации поддерживается духовной силой внимания. В основе медитации лежит «трансцендентальная апперцепция», концентрация сознания на «нуменальном Я». Медитация есть длительная апперцепция, осуществляемая не в обычных условиях работы интеллекта. Медитация, начинаясь с апперцепции, доходит до созерцания. Светлая точка сознания все больше расширяется, охватывая более широкое поле, охватывая предмет в целом, переводя наконец объект из его трассубъективного бытия в субъективное, из сверхсознательной области в сознание. В Йоге эта светлая точка захватывает спинно-мозговое подсознание с центром Мулдахара, где сосредоточен, по йогическому учению, весь индивидуальный опыт человека, со змеем Кундалини, источником йогического знания. В умном делании «бликфельд» и «бликпункт» переносятся в сердце.

    Медитация и созерцание

    Медитация, будучи интеллектуальной деятельностю, выводит из границы обычного интеллекта, так как открывает те способности интеллекта, которые остаются латентными. Мэн де Биран дает такое определение медитации:

    Meditation sulenue nest elle meme que Pehercice de lactivite intellektuel dans taute son energie.

    Как высшая активность ума, медитация ведет к созерцанию. Созерцание есть состояние, завершающее медитацию, когда подсознательная деятельность медитирующего ума уже закончена и объект медитации созерцается как реальность. В медитации субъект и объект еще разъединены. В созерцании они сливаются в одну реальность. Рудольф Штейнер говорит:

    «Медитация есть средство к сверхчувственному познанию, есть средство к созерцанию сути своего собственного существа. В древней мистической литературе и в современной теософии можно найти материал для такой медитации.

    Медитация

    Первозданное знание человека о Бытии в его трех членах: Теосе, Космосе и Антропосе, было цельным, так как и самое познаваемое Бытие было цельным и полным. Это познание было не в виде мышления, а в виде созерцания. Бытие и знание не были разделены. Созерцательное знание было религиозным по самой своей сущности. Цельное созерцательное знание было не только теокосмоантропологией в обычном смысле, но и тайноведением. Когда цельное знание оборвалось, то и созерцание потерпело ущерб, знание разделилось и судьба обоих половин когда-то цельного знания стала разная. Соцерцательное цельное знание лишь частично восстанавливалось в лице древних патриархов, пророков и царей, полностью было оно восстановлено только в личности Исуса Христа. Частично восстанавливалось оно и у древних иерофантов, но в туманной, сбивчивой форме.

    Памятниками древнепророческого знания стали книги Св. Писания, в которых тайноведение и теология даны не в законченной, замкнутой форме, не в виде системы, а фрагментарно, в отрывках. Первая часть знания внесена в книги Св. Писания без изменения и заключает в себе Истины откровения в виде догматов, заповедей, церков-нообщественных установлений и свода правил общественного и частного уклада жизни. Но и в таком виде эти Истины не вполне доступны для понимания среднего человека и массы, и нуждаются в толковании, что всегда составляло привилегию жреческой или священнической касты. Отсюда — потребность официальной теологии и теологизирования.

    Вторая часть знания — тайноведение, вносилась в книги в сильно измененном виде, а частью и вовсе не вносилась, не записывалась, а передавалась устно, а то, что вносилось в книги, то было в замаскированном виде, было завуалировано, в неясных словах и намеках, в образах, загадках и притчах. Символ, иносказание, аллегория составляют необходимую особенность каждого Писания.

    Устно передаваемая часть, а так же раскрытие внутреннего смысла написанного, составляло Св. Предание, следы которого можно найти в каждой религий человечества. Отсюда — необходимость мистагогии, как подготовительной ступени для восприятия скрытой истины, как школы тайноведения.

    Попытки некоторых христианских, так называемых теологов утверждать, что в христианском религиозном учении нет тайны, нет предания и не было мистагогии, не только свидетельствуют о духовном невежестве этих «теологов», об их незнании жизни древнехристианской церкви, но и льют воду на мельницу Анти-Религии, Анти-Христианства и Анти-Церкви, давая им оружие в их утверждениях о неполноценности христианской религии в сравнении с другими религиями.

    Тайное знание, заключенное в книгах Писания, может быть раскрыто чтением, но не обычным чтением, а интеллектуальным погружением в скрытый смысл написанного, разгадыванием аллегорий, притч и символов. Здесь нужна не рефлексия, и даже не интуиция, а особое интеллектуальное усилие, которое издавна носит название медитации. Метидация есть в значительной степени раскрытие мистикорелигиозной тайны в индивидуальном порядке вне школы и обучения, но степени духовного развития, катарсиса и мистической одаренности медитирующего читателя. Медитация возникла тогда, когда исчезало цельное знание и созерцание уступило место мышлению и рефлексии. Медитация есть признак катастатического бытия и только стремится к идеалу цельного знания, никогда не достигая его в этой жизни. И только в иной жизни —

    «Пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание (в обычном мыле) упразднится. Ибо мы отчасти знаем и отчасти пророчествует. Когда же настаен совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится... Теперь мы видим как бы сквозь стекло, гадательно: тогда же лицом к лицу; теперь я знаю отчасти, а тогда познаю, подобно как и познан» (1 Кор. 13,8—12).

    Медитация есть такой же благодатный процесс, как и обратный: преднамеренное сокрытие тайны писателем во внешнем слове Писания, и подлинная медитация есть религиозный процесс, религиозное погружение, завершающееся озарением.

    С упадком веры приходит и упадок внутреннего откровения и медитации. Медитативное знание эмансипируется от религии, порывает с теологией, преследуя узкие цели одного лишь знания. Религиозное тайноведение превращается в оккультизм, то есть в систему знаний, добытых из медитативного опыта многих предшествующих поколений. Безрелигиозное копание в книгах Св. Писания с целью раздобывания скрытых в нем истин истин носит название эзотеризма, которому противополагается экзо-теризм культа, догматов и внешнего учения, и этот экзо-теризм гностико-жнаническая гордыня считает достоянием толпы. Место теологии занимает теосфия, вернее теософистика. Таков процесс интеллигентского и светского перерождения и вырождения религиозного тайнове-дения и медитации. Тесофский эзотеризм ведет к опошлению, вульгарнизации и искажению тайны.

    Тот же процесс привел на Западе к упадку подлинной медитации и подлинного эзотермизма. На смену медитации пришла рефлексия в виде новой философии, начиная с Декарта и коначая Гуссорлем. Западная рефлексия пришла к тем же выводам, как и восточная безрелигиозная медитация. Круг западновосточной философии замкнулся в лице Эд. Ф. Гартмана и Фр. Ницше — явно доказательство бесплодия не только западной рефлексии, но и восточной безрелигиозной, жнанической медитации.

    Западная церковная медитация, проделав опасную кривую в лице И. С. Эригены и Эккарта, скоро выравнялась и приняла более ортодоксальное направление в лице Бернарда Клервосского, Гугол и Ричардао С. Виктор, Фомы Аквинского и Бонвавентуры. В XVI веке она получила законченную форму почти одновременно у Игнатия Лойолы и Петра Алкантарского. Обе системы почти не отличаются друг от друга, но система Игнатия Лойолы получила большее признание и распространение на католическом Западе.

    Древнейшая форма медитации — погружение в истоки Св. Писания и эта форма является излюбленной у всех древнецерковных отшельников, аскетов и писателей. Исаак Сирин говорит:

    «Постоянно упражняй себя в размышлении, читая Божественные Писания с точным их разумением» (Слово, 2,19).

    Где нет «точного разумения», там происходит извращение и внутреннего и внешнего смысла, как, например, в спекулятивно-теософском эзотеризме. Об этом говорит апостол Петр:

    «Невежды и неутвержденные, к собственной своей погибели, превращают (послание ап. Павла), как и прочие Писания» (2 Петр. 3,16).

    Ап. Павел говорит о «желающих превратить благовествование Христово» (Гал. 1,7).

    Псевдоэзотерическое извращение идет по линии спекулятивно-теософической догматики, по линии приноравливания Писания к готовым теософским учениям, что свидетельствует о неполноценности и незавершенности медитации, которая не в состояния раскрыть истинный смысл Писания.

    «Но умы их ослеплены; ибо то же покрывало доныне остается неснятым при чтении Ветхого Завета; потому что оно снимается Христосом. Доныне, когда они читают Моисея, покрывало лежит на сердцах их. Но когда обращаются к Господу (Иисусу), тогда покрывало снимается» (1 Кор. 3,14—16).

    Логос-Слово есть единственный ключ к внутреннему смыслу и тайнам. Это — Христос,

    «в котором сокрыты все сокровища премудрости и ведения» (Колос. 2,3).

    И мы видим небывалый в истории расцвет теонтропологии, рассматривающей и Космос и Антропос в Боге, en Theo, in Deo, а не изолированно, в их псевдосамобытности и независимости. А тайновидение доходит до такой глубины, например, у Симеона Нового Богослова, Исаака, Макария, Максима и других, до которой оно никогда не доходило ни до, ни после христианства. Древнецерковная Исусова медитация ведет к корню и источнику подлинной медитации — к самому внутреннему Логосу-Христу, к внутреннему сокровищу.

    Бернард Клервосский, говоря об экзерцициях духовного человека, различает четыре супени познающей души (4 grad. spirit, animae cogitandae: lectio, medita-tio, oratioet contemplatio). Это лестница (scala), ведущая, по Бернарду, от земли к небу и исследующая тайны неба. Он дает следующие, классические определения четырех сторон интроверзии:

    «Lectio (чтение), saedula scriptorum cum apimo antentione inspection Meditatio est studiosa men-tisa actio, occultae velitalis poliliam dactop eratio-nis investigans oratio: est devota cordis intenlio in Deum pro malis annovendis et bonis adipiscendis. Contemplatio (соцерцание), est mentis in Deum suspense elevatio, aeterne dulcedinis qaudia degu-stans.n (Scala claustralium sive traclabus de moda orandi в «Sancti Bernardi abbatis primi Clarae - Vallensis. Изд. aeoh. Mabilion. Parisiis. 1719. Vol 11, p. 325-326).

    В своем дальнейшем изложении Бернард отмечает разницу между этими четырьмя экзерцициями:

    Lectio est secundum exterius exrcicion; Meditatio secundum interirorem intell ectum; Oratio secundum desidareum; Contemplotio super omnem sensum». (там же, 329).

    Чтение (книг Св. Писания), говорит Бернард, не дает ничего без медитации, а медитация без молитвы (oratio)... Но и в медитации не нужно переходить границ, указанных Св. Отцами, чтобы не впасть в заблуждение (там же, 330). Чтение без медитации сухо (arida), медитация без чтения ошибочна (аггореа), молитва без медитации лишь тепла, не горяча, а медитация без молитвы бесплодна (infructiosa). Бернард предостерегает от безмолитвенного созерцания

    «Cantamplationis adepti sine oratione, aitrara, aut miracilosa» (там же, 330).

    Гуго С. Виктор говорит об этих же экзерцициях в их отношению к знанию:

    «Cogitatio est circa que libet animi occupato. Consideratic est intenta cogitatio. Meditanio est frequens cogitatio, mo-dum et causam et rationem uniu ruisque roiinvestiqans».(Opera 1706, De anima, t. II, lib. II, cos. XIV). О молитве он говорит: «Nihil aliud esto ratio quam mentis d evotio».

    Он устанавливает три вида молитвы: supplicatio, роstulatio, etinsinvatio

    Бернард толкует аллегорически новозаветный рассказ о путешествии двух учеников в Эммаус и присоединении к ним Иисуса Христа (Лук. 24,13—31):

    «De duobus discipulis evnntibus in Emaus... 1st! duo possunt opatio et Meditatio. Per orationem illi-minalur Meditatio, et in meditatione exardecit ara-tio». (Op. cit., Feria secunda paschatis, p. 670).
    «Где двое собраны во имя Мое, там и Я» (Матв. 18, 20), и эти двое — oratio et meditatio (там же, 677).

    По Петру Алкантарскому все виды духовных упражнений (являются ступенями друг к другу:

    ин хоц оратионис ещерцитио, медитатионем иунги дебере цонмеплатионе, цум унум сцала сит аливд.» (Оп. цит. Де медитатион ет оратионе, п. 169).

    Он же различает медитацию интеллектуальную (intellectualis) и имегинативную (imaginaria) (там же, 136). Последний вид медитации требует полной интенции воображения (фантазии, в смысле древнецерковных писателей), и включает в себе семь утренних и семь вечерних медитаций, по дням недели. К ним относятся медитации: суеты мира, непрочности, непостоянства и изменчивости жизни, ее обманчивости и красоты, болезни и смерти; медитация своих грехов, вечного огня и адских мук. Затем идут медитация славы блаженных, красоты тайских обителей, ангелов благодеяний, искушения и благодати и наконец, медитации, молитвы Христа в саду, суда над Ним, бичевания, тернового венца, страданий Христовых, воскресения и вознесения (там же). Эти медитации, а также и других авторов, легли в основу «Exerciua spiritualia» Игнатия Лойолы, которые заняли доминирующее положение в католическом мире. В древней Церкви имагинария медитация восходит к первым векам христианскои эры, но первое систематическое изложение встречается у писателя Исаака Сирина (Ниневийского).

    Медитация есть лишь часть религиозной аскезы и притом не главная и не самая существенная часть ее, и если она в настоящее время, в нашу эпоху, рассматривается отдельно, вне остальной аскезы, то только в виду предубеждения многих против аскезы вообще и мистики, и некоторые Scelsorger и врачи-психиатры, практикующие медитацию, идут навстречу безрелигиозной тенденции своих пациентов. В современной безрелигиозной тантрической йоге и в буддизме медитация играет подавляющую роль и становится самоцелью.

    В «Lexikon Alchemiae» Rulandа от 1612 г. говорится:

    «Das Wort "meditatio" wird gebraucht, wenn man mit irgend einem, der aber unsichtabarein, ein inneres Zwiegesprach hat, wie auch, unter Aufrufung mit Gott, oder mit sich selber, oder miteinem guten Engel.»

    Таким образом, медитация есть или монолог, разговор с самим собой, со своим духом и сердцем, или диалог, разговор с Богом или с ангелом, или с одним из микрокосмических принципов в человеке. Хотя в определении Руланда есть религиозный элемент, он различает три вида медитации: 1) теоцентрический (разговор с Богом), 2) антропоцентрический (разговор с самим собой) и 3) космоцентрический (микромакрокосмический). Теоцентрический аспект медитации в современной внехристианской аскезе утрачен полностью, остаются только два последних аспекта. Это налагает на индуистическую медитацию особый отпечаток безблагодатности, имагинативности, непостоянства и текучести, аксцентричности.

    Медитация вытекает из неудовлетворенности человека обычным мышлением и его достижениями, как из потребности к углубленному знанию. Медитация идет навстречу метафизической потребности человека. Если медитация направлена к внутреннему миру человека, к его основному внутреннему ядру, к внутреннему сокровищу, то она пробуждает в нем латентные Аганэ и Софию. Медитация осуществляется интенцией всех сил души и духа, ведет к пробуждению латентных сил души и духа и к оздоровлению обычных сил. Таким образом медитация отвечает мистической потребности человека к самопознанию, саморазвитию, оздоровлению и одухотворению. Просветленная душа добивается контакта с силами и существами высшей невидимой космической иерарии в unio mystica cosmica и тем самым медитация отвечает магической потребности некоторых, внехристианс-ких кругов человечества. Подлинная медитация, вне метафизической > йогической и магической потребности, направленная к внутреннему сокровищу, к внутресердеч-ному Логосу, ведет к единению с Богом не только внутри человека, но и вне, с Трансцендентным и Абсолютным. Таким образом медитация отвечает глубочайшей религиозной потребности человека, потребности единения с Богом, unio mystica divina.

    Медитативный процесс

    Медитация наступает после того, как, путем концентрации, достигнуто предварительно бездействие внешнего ума. Такой внешне бездействующий ум, неотвлекаемый внешними предметами и внутренними чувствами, отрешенный от мира и собранный в самом себе, как сила, направляется на определенный объект. Такой концентрированный ум сильнее обыкновенного ума, он проникает глубже, в самую сущность предмета и видит «вещь в себе». Меняется характер движений ума. По учению Дионисия Ареопагита вместо прямолинейных движений ума появляются спиральные и круговые движения, обладающие большей проникающей силой. Медитация есть сосредоточение на одной идее, образе, понятии или представлении. Инструментом медитации является сила сосредоточенного ума, направляемая сознательно понятием, но процесс проникновения понятия в склад идей в подсознании и выплывание образа идей делается объектом логического мышления и содержанием сознания. Идеал, как существо или сущность, в виде своего образа поднимается в сознание, как в более доступную человеку сферу.

    Таким образом медитация есть в начительной степени процесс металогический, есть экскурс понятия из сознания в царство подсознания — сверхсознания. Эта способность понятия или представления искать свою идею и найти ее чуждой для него области сверхсознания—подсознания чрезвычайно характерна и указывает на внутреннее, духовное родство понятия с представляемой им идеей

    - основной факт человеческой духовной природы, хорошо известный схоластикам, Шеллингу и Гегелю, но отрицаемый Кантом.

    Понятие, как продукт душевного разума и его родство с соответствующей идеей, является лучшим аргументом в пользу интеллигибельности души. Душа сходна духу, понятие сходно идее. Если бы не было сходства понятия и идеи, то понятие не могло бы найти соответствующую и нужную ему идею, а было бы смешение понятий и идей. Это — один из видов «предустановленной гармонии»,

    - древнее учение, представленное еще в Самкия и формулированное на Западе Альбертом Великим и Лейбницем.

    Мгновенный, молниеносный контакт понятия с идеей лежит также в основе интуиции, научных, художественных, философских и технических открытий. Отсюда родство медитации и интуиции. В основе искусства лежит также более или менее полное созерцание идей. Религиозная интуиция есть плод медитации.

    Таким образом и в науке, и в философии, и в искусстве есть отрыв от внешнего мира, от рефлексии, своего рода аскеза и мистика, углубление и сущность вешей, и в этом отрешении — родство этих видов человеческой деятельности с религией и их корень в религии. Только в этом плане становится понятной тенденция этих вторичных, дочерних дисциплин вытеснить и заменить свою мать

    - религию. (Достаточно привести имена Э. Геккеля, В.Оствальда, Фихте, Канта, Гегеля, Рихарда Вагнера и др.).

    В современной западной литературе о медитации нет недостатка в попытках проникнуть в сущность медитативного процесса в связи с процессом мышления. Карл Гаппих различает особый слой в сознании, где процессы протекают не в вике связи понятий, а в форме «образных рядов». Этот слой - «сознание образов», как особое место творческих духовных процессов. Поэтому Гаппих различает два слоя сознания: мыслительный слой и образный слой, между ними существует равновесие. Нарушение этого равновесия ведет к «засыханию» и односторонности душевно-духовной жизйи, к захирению человечества и к неврозам.

    Медитация призвана нормализировать и стабилизировать равновесие этих двух слоев сознания и есть обращение к «сознанию образов». Гаппих применял лечение медитацией и познакомил со своим методом некоторые круги духовных пастырей, которые собрали большой материал.

    На основании опыта медитации в Махаяна-буддизме Карл Бернгард Рихтер говорит о некоем универсальном, космическом «сознании-сокровищнице», которое есть не что иное, как покоящаяся в нас сверхиндивидуальная коллективная память (наследственная) в смысле Геринга и Семена, или в смысле К. Г. Юнга. Медитация есть доступ к подсознательным глубинам, через которые человек связан с родом, человечеством и космосом. Это — сфера человека-Архетипа в смысле Юнга. Мы обретаем мудрость от покоющихся в этой сокровищнице «врожденных праобразов» (Urbirder) и тем охватываем смысл жизни и мира. Все, что всплывает из этих глубин в «подсознательное» (обычное) сознание, является нам, как просветление.

    Неврозы и психозы можно объяснить отказом защитительных приспособлений между обоими слоями сознания, познавательного и образного слоя. Понятен наплыв подсознательных образов в сознание, затопление сознания образными представлениями вследствие отсутствия торможения и возникновение галлюцинаций. Обычно образное сознание находится на границе между сном и бодрствованием, это творческий полусон. Здесь — текучесть, подвижность, не прочная почва солнечного света, а водная глубина и фантастический свет луны. Фантазия играет здесь большую роль. Это — зона сказки, мифа, но и гениальных взлетов творческого мгновения. Образное сознание можно сравнивать с материнской почвой, которая нужна для творческого духа. Вход в этот мир осуществляется через медитацию, но задача медитации заключается в том, чтобы проникнуть в этот образный слой не из ошибочных источников, без гипноза и внушения. Как путь внутрь, медитация есть противовес к односторонности экстраверзии, рационализма и интеллектуализма, выспренных абстракций и беспочвенных понятий. Дети и молодые народы живут полностью в этом «сознании образов» и потеря его означает старость народов. В этом «изначальном месте» интуитивных знаний, творческих синтезов и религиозного опыта человечества заключены и алогические и иррациональные процессы. Факирные эксперименты, стигматизацию, йогические «сиддхи» (оккультные способности), автор относит к этой же области. Подлинная медитация, по Карлу Рихтеру, не ставит себе целью открыть шлюзы к бессознательному, искать Архетипы Юнга, праобразы, которые суть реакции «наследственной массы». Задача медитации, говорит Рихтер, не в стремлении приобрести вновь связь с наследственной массой. Поэтому медитация его отличается от таковой в буддизме и он склоняется к религиозной медитации в духе христианства.

    К. Г. Юнг, сделавший эту область человеческого подсознания объектом научного изучения и исследования, предостерегает от чрезмерного наплыва этого содержания подсознания в сознание.

    Современная наука признала полностью всю актуальность медитации не только для человеческого здоровья, но и для всего человеческого бытия вообще, и это означает решительный отход науки от позитивистических и рационалистических позиций. И неудивительно, что наука вынуждена вновь обратится к понятиям и терминам старым и древним, признавая тем самым их действительность. Schatzhaus, Schatzkamme, Bilder und Urbilber, идеи, Bildbewusstsein, все это старо, как мир. Таким образом наука вновь вносит в сферу человеческого знания в Европе все то, что было отброшено новой философией, как пережиток схоластики. Bilder или Urbilder в смысле Happich, это не что иное, как figeistige Erkenntnisbilden» схоластики, species intelligibles, о которых Фома Аквинский говорит:

    «Intellectus possit actu intelliqere per species intelligibiles, qvas penes se habeto» (иметь внутри себя). (Summa Theologica. Die devtsche Thomas Avsgabe 1937. Band 6, Qwestio 84, p. 282).

    Это функция активного ума, по Аристотелю, или духовного ума древнецерковных писателей, функция не логическая, или логристическая, а поэтическая, не мыслительная, а созерцательная, по Платону, душа берет эти species intelligibiles из активного ума (intellectus agens) путем интуиции, или вернее путем медитации. В духовном, активном уме эти species существуют нематериально (immaterialiter), и потому нельзя их смешивать с обычными понятиями. В то время, как материальные объекты, вещи в их эмпирическом бытии, суть лишь подобия, по Платону. «Omoimara» Abbilder diesseitiges, эти spesies суть вещи в их подлинном, нуменальном бытии, образы «акоп». Иными словами это — идеи в смысле Платона, но не в их транцендентном бытии, а в виде имманентных принципов в человеке, составляющих содержание его микрокосмической структуры и находящихся в его подсознании, или внутреннем сознании. Отрыв этого внутреннего сознания от внешнего, мирского сознания — факт катастатический, есть последствие падения человека с райского, духовного уровня на обычный земной психический уровень, и только в медитации достигается вновь связь обоих сознаний и приобщение к этому внутреннему, идейному сокровищу.

    Из древнецерковных писателей наибольшее внимание уделяет этим внутренним образам Исаак Сирин (Ниневийский).

    «Душа приемлет содержание не от вещества (как в чувственном содержании), но внутри ее самой невещественно, скоро и сверх чаяния обнаруживается и открывается оно из самой внутренности» (Сл. 29, 138).

    Исаак называет это созерцание невещественным созерцанием и в то же время характеризует его, как созерцание действительности:

    «Когда благодать начнет отверзать очи твои для ощущения зрением (внутренним) предметов в их действительности, тогда брань чувств умолкает» (Сл. 56, 238).

    Созерцание предметов в их действительности есть созерцание образа предметов, «запечатленного в сокровенном уме» (Сл. 29, 138). Что это за образ? Это, по Исааку, — духовные понятия, называемые им так в отличии от обычных понятий разума, от мозговых понятий, составляющих основу логического, дискурсивного мышления. В других местах Исаак называет их таинственными понятиями (Сл. 75, 368), высокими и тонкими умопредставлениями (Сл. 75, 367), ни с чем несравнимыми понятиями (Сл. 55, 253), тонкими помыслами (Сл. 49, 221), прелестными понятиями (Сл. 28,135), духовнымиумопредставле-ниями (Сл. 28, 136), в отличии от обычных представлений, как продуктов силы воображения. Духовное совершенство определяется тем, что —

    «пришел ли ум в сознание понятий совершенно нетелесных» (Сл. 2,23)

    - то есть тем моментом, когда эти глубоко скрытые «нетелесные» и «тонкие» понятия духовные доходят до сознания и остаются в нем. В длительной аскезе -

    «дается душе сила, в простых и ни с чем не сравнимых понятиях простираться до великой области высокого и божественного созерцания» (Сл. 55,253).

    Эти нетелесные и тонкие понятия, или внутренние образы вещей, идеи или «вещи в себе», предметы в их действительном, а не феноменальном эмпирическом бытии, составляют главное содержание медитативного созерцания, а медитация в своей завершительной стадии есть мышление нетелесными, духовными понятиями.

    Значение медитации

    Медитация начинает занимать все больше и больше места в духовной жизни Запада, совпадая со всесторонней и уничтожающей критикой рационализма и интеллектуализма 18 и 19 в.в. и наше время. Нет никакого сомнения в том, что интерес к оккультизму, распространение теософии, знакомство с браманобуддийским Востоком и с методами его медитации, особенно в виде индотибетской йоги, послужили стимулом к духовному пробуждению Запада. Отмечая этот факт, многие авторы, в том числе и Vernhard Hitter, говорят, что апад должен приложиться к своему собственному наследию, к опыту христианской Церкви Запада, и к ее духовным упражнениями. Hitter и другие говорят о «Zerstamag des Menschen» на Западе, о кризисе «des Mensch enwe-sens», отмечая религиозный корень этого кризиса. Медитация призвана к «Wiederherstellung des wahren Menschenbildes», k «Auferstehung Des Gottes menschen». Но здесь, в оценке различных методов медитации, писатели расходятся. I. W Hauer в книге: «Жога алс Хеильег» стоит за йогу для Запада, а с ним и психиатр невропатолог Gustav Heyer. Ritter и цитируемый им Qerhard Rosenkranz высказываются против йоги для Запада, исходя из особенностей христианской религии и учения.

    Число авторов, высказывающихся против йоги для Запада, растет. Указывают на неприменимость и опасность йоги для Запада. К сожалению, не указывается на тот факт, что йога в такой же степени опасна и для восточного человека, как опасна она для западного. Мы со своей стороны еще раз здесь отметим, что всякая йога, даже в виде самых высших и тончайших форм Раджа-йоги, этой самой аристократической из всех Йог, кончается пробуждением змея Кундалини, который с этого момента становится полным хозяином в организме йога и руководителем его духовной жизни. Йогическая медитация завершается кундализацией человека, человек превращается в змее-человека; вместо идеала богочеловечества в христианстве, осуществляется офиопоэз человека — вместо теопоэза и логопоэза его. Можно быть различного мнения о моральных, интеллектуальных и духовных качествах этого змеиного существа Кундалини, но с христианско-религиозной точки зрения эта специфическая змеиная духовность, достигаемая в йоге, есть одна из худших сильнейших и сильнейших форм демонской одержимости, клиническая картина которой к сожалению еще не изучена европейскими клиницистами-психиатрами.

    Несмотря на разноголосицу в мнениях о медитации в современных научно-философских кругах Запада, раздаются голоса против неразборчивости и безответственности в выборе средств и методов медитации, именно с точки зрения христианско-религиозного «различения духов». Wilheln Stahlin говорит:

    «Медитирующий дает место предмету своей медитации в своей душе и власть над своей мыслью и своим бытием. Поэтому есть большая ответственность в том, о чем мы медитируем... Всякая медитация образует неразрывную связь между моим душевным переживанием и определенным духовным содержанием, словами, образами и знаками... Всякий подлинный медитативный опыт показывает, до какой степени я сливаюсь с объектом медитации, до какой степени оно проникает в меня, вплоть до телесного ощущения. Нельзя говорить о медитации, не зная, каким силам мы открываем доступа в наше внутреннее (unser Inneres), какому гостью готовим мы ночлег (Herberде). Мы подвержены в медитации различными влияниями... Поэтому необходимо строгое самоиспытание (Selbstpivung), внимательное и ответственное руководство (Fuhrung), серьезная и чистая молитва, чтобы слова Истины, знаки, полные мудрости и благоволения (Segen) действовали на нас... и устраняли все препятствия на пути, лежащие в нашем разлагающем разуме, отделяющем нас стеною от жизни благодати».

    Говоря о значении медитации, автор отмечает:

    «Упражнение (Ubung) в медитации помогает нам проникнуть в тайны библейского слова, в силу какого-то знака... Медитация домогается божественной тайны и потому есть форма духовной жизни».

    Автор отмечает и значение аскезы, устраняющей препятствия нашей духовной жизни, которые зависят от нашей телесной жизни. Эти мудрые слова кажутся нам отдаленными отголосками высказываний великих аскетов древнего христианства, которым были хорошо известны все методы внехристианской медитации. R. В. Hitter хорошо знаком с медитациями в zen-буддизме, таоизме, конфуцианстве и др. и он говорит о значении медитации в понимании религиозного культа и как средства в индивидуальной Seclsorge. Собственный опыт автора чрезвычайно ободряющий. Автор говорит о значении содержания христианских символов, чтения Библии и о желательности монастырей.

    Теософско-антропософскую точку зерния на значение медитации предствляет Heinrich Leiste. Медитация, говорит он, есть духовное дыхание: оно способствует преодолению интеллектуализма и поднятию на духовную ступень, проникновению в самую сущность мысли, способствует Spiritudistirung des Denkens. В противовес иогизму, он отмечает участие в концентрации не только ума, но и чувства и всего, что способствует спиритуализа-ции и метаморфозу душевных сил и их освобождению от физического организма, к пробуждению высших сил сознания. Но чисто иогическая безрелигиозная тенденция берет у автора верх: «Das Meditieren muss eine ganz menschlicqe Angelegenheit seilk».

    Ни в какой мере не обогащают и не дополняют индо-тибетскую Йогу и такие утверждения, что медитация есть соединение с другим, вторым человеком, есть «Fainswerden с высшим Я», пробуждение духовной индивидуальности.

    Представители всех систем и школ медитации на Западе согласны в том, что медитация призвана изменить коренным образом всю духовную жизнь Запада, поднять ее от рационализма 18 — 19 вв. к подлинной духовности и углубленной религиозности; в практической сфере она призвана оздоровить облик человека. Восток всячески старается прийти на помощь «отставшему» Западу и ничего не может предложить, кроме йоги с ее идеалом кундализирования человека, приведшего весь азиатской материк к семейному, социально-политическому, государственному и религиозному тупику. При этом в виде бесплатного приложения и принудительного ассортимента к медитативным методам, тщательно насаждаются, при помощи доморощенных полуйогов и псевдойогов, спекулятивно-теософическая, псевдорелигиозная и безрелигиозная догматика, обветшавшая даже для самого нетребовательного Востока.

    Совершенно неинтересна попытка связать медитацию с астрологией. Система медитации N. Kazemzadeh Iranschalir представляет своеобразную смесь суфизма, йоги и христианства, автор и говорит от имени «astliche Mystik».

    Тем больший интерес представляет система бывшего штейнериница Риттельмайера. Система его проникнута подлинным религиозным духом, духом Христовой веры и Христовых таинств, хотя, к сожалению, некоторые медитации Рительмайера навеяны комментариями Р. Штейнера к Евангелию Иоанна, где Штейнер не поднимается выше гностических домыслов II — III вв. Риттельмайер начинает с лечебных медитаций, имеющих целью восстановить интеграцию человека и укрепить ослабленное человеческое Я. Главная формула здесь — «Ich bin Meditation», которая должна вести к «Heiligung des Den-kens, des Fuhlens und Wollens».

    Вместе с другими, чисто религиозными медитациями, эта медитация должна связать наше человеческое Я с Я Христа, а следовательно и с Божественной Волей. Так, через соединение с Христом, происходит просветление человеческого Я и его участие в мировой жизни. Так Христос начинает жить в нас. Риттельмаейр переходит к чисто религиозным медитациям: «Я есмь свет Мира», «Ich bin Christi». Затем идут медитации всех этапов земной жизни Христа: Его рождения, крещения, суда, страстей, распятия, воскресения и вознесения. И «Vaterunser», по автору есть медитативная молитва, являя собою идеальное соединение медитации и молитвы. Все еще находясь под влиянием своего учителя Штейнера, Риттельмайер мечтает о «белой магии» христианства, о силе Христа в нас и в таинствах. Правильнее было бы говорить о христианской теургии, но эта теургия есть только там, где есть святость и святой, так как только в святом человеке проявляется полностью теургическая сила внутреннего Логоса-Христа.

    Эта мечта о святом очень характерна для духовной жизни Запада. Образцам древнецерковной теургии нужно учиться у великого Дионисия Ареопагита, которого кстати сказать, в некоторых кругах западной теологии до сих пор называют «Псевдо-Дионисием». Если бы на Западе изучали труды Дионисия Ареопагита так же тщательно, как, например, изучают буддизм и ламаизм, то Дионисий был бы признан подлинным и позорное для западной теологии клеймо было бы снято...

    Религиозные медитации Риттельмайера означают возврат к старой западной медитации времен Фомы Аквинского, Бернарда, обоих С. Викторов, Петра Алкантарского, Игнатия Лойолы, Бонавентуры, Молиноса, Св. Терезы и других, и к древним образцам Исаака Сирина, Максима и других.

    На протяжении тысячелетий медитация стала универсальным средством к пробуждению подсознания, сильнейшим фактором обмена сознаний. Главной притягательной силой медитации является то, что в подсознательной сфере человека скрыто и сверхсознательное содержание: Теос и Космос в Антропосе, сверхчеловеческое и божественное, все металогическое и метапсихическое, сверхъестественное и сверхчувствительное, Человек-Архетип, Адам Кадмон во всем его первозданном величии и падении, Небо и Земли, Царство Небесное и Бездна, рай и ад, Брама-Лока, Девакан и т. д. Значение медитации в том, что через непосредственный контакт с этим внутренним и имманентным усиливается контакт с внешним и трансцедентным, мистическая связь с над-мирным личным Божеством, что составляет задачу подлинной религии и религиозной мистики и аскезы; или связь с Божественной Субстанцией или Силой, с чувстом своей идентичности и самоискупления, как в псевдорелигии пантеизма и в спекулятивной мистике; или связь с космическими и надкосмическими силами и сущностями, как в магии, алхимии, астрологии, оккультьизме, теософии и йоге и т. д.

    Степень углубления в подсознание соответсвует степени упрощения и унификация медитирующего ума, а последнее зависит от чистоты, искренности и бескорыстности аскезы, от благоговения и священного страха перед Божественной тайной.

    На этом свойстве медитации, проникать силой упрощенного ума в более или менее глубокие слои подсознания-сверхсознания, основаны все гностические, магические и спекулятивные тенденции человечества, а проникновение медитирующего ума в аффективное подсознание, в бездну сердца, оказывает психоаналитическое действие, давая умиротворение и бесстрастие, отвечая глубокой религиозной потребности человека.

    Внутренняя сокровищница

    Интроверзия достигает в медитации своего предельного пункта. Концентрированные силы тримерии человека во главе с умом должны встретиться с внутренней сокровищницей, с глубоко скрытой и интимнейшей сущностью человека, путь к которой через «узкие врата» тесного пути обычными силами внешнего человека недостижимым. У различных народов в разные времена были разные представления о сущности и природе этого внутреннего сокровища, драгоценного Маргарита, о котором говорится в Евангелии (Матв. 13, 46), и которое было объектом религиозных и спекулятивных устремлений. В дохристианском мире это было неопределенное, неизвестное и безличное Божество, Атман в индуизме, как чистая сущность человека, и достигший этого сокровища в интроверзии становился мистом, иерофантом, посвященным и достигал теосиса (обожения), но только немногие достигали в созерцании до подлинного сокровища — Единого Божества. В древнем индуизме, в Брамапуре и Вишунуре, где был Атман, чистая частица Божества, Брамы или Вишну, живущие в сердце человека, как его подлинное Я. Но в большинстве древний мир был заражен политенетическим натурализмом и черты этого натурализма можно видеть и в современной мистике индуизма. Это — мир богов и божество индусского пантеона, образы коих созерцаются внутри, о чем говорилось уже в главе о подсознании. В христианстве это — Логос-Христос, живущий в сердце и вновь рождающийся или рождающий свой небесный образ в земном одеянии плотского сердца человека, скрытый за непроницаемой оболочкой, которую преодолевает только молитвенное усилие чистого медитирующего ума.

    «Живу к тому же не я, а живет во мне Христос» (Гал. 2,20).
    «Мы преображаемся в тот же образ, как от Господня Духа» (2 Кор. 3,18).

    Внехристианская медитация не достигает сокровенной глубины сердца, где скрыт Логос, до конечного пункта медитации, а останавливается на пути, на промежуточных инстанциях, в дебрях человеческого Микрокосмоса. Ее цель — космософия и антропософия, которые она выдает за теософию. Она проникает в «бильдбевустзайн», которые Карл Риттер ошибочно считает местом религиозного опыта, следуя теософской моде.

    Достигший внутренней сокровищницы берет из нее, и весь вопрос в том, от кого брать, от самого Логоса или от его настоящих и бывших министров, среди которых так много «сынов противления, падших идей» в смысле Шеллинга. Здесь оказывается сила, глубина и полнота аскетического отрешения. В йоге это отрешение неполное, в йоге — отрешение от макрокосмоса, но со всей силой своей ментальной страсти йог устремляется к микрокосмическому содержанию своего подсознания, черпая из него свое всезнание и всемогущество. Мистическое единение йога — это unio mystika copica.

    Проникая в подсознание, медитирующий ум приводит в движение его содержание. Все зависит от того, в какую область подсознания проникает ум, с какой целью, и каковы качества самого медитирующего ума. Очищенный, вооруженный Иисусовой молитвой и силою Духа Святого, ум в умном делании проникает в хрустальный дворец души, по словам Св. Терезии, где обитает Христос-Логос. Проникая в сердечный ад бездны, он устрашает ее обитателей, змей, гадов, пресмыкающихся, скорпионов, по Григорию С. и Иосифу Бриснскому. разгоняет их, попаляя их как огнем и ослепляя своим светом. Неочищенный ум, полный ментально-магической и гностической страсти, не проникает в сердечную дверь хрустального дворца. Невежественный ум пробуждает и активирует злое подсознание бездны сердца. Есть злая медитация ведущая, к экфории латентнго злого подсознания. Пробудив, его ум не в состоянии управлять им.

    В зависимости от конечной цели медитации, происходит (поляризация духа) в ту или иную сторону, Кундалини и Микрокосма — в йоге, или в сторону Логоса — в умно сердечной медитации древней церкви.

    Исаак Сирин говорит, что мистическа, духовная вера — «обнаруживается в духовных очах, которые видят сокрытие в душе тайны, невидимое и божественное богатство, сокровенное для сынов плоти, и открываемое Духом, питающимся с трапезы Христовой» (Сл 28,137). Подвижники Христовы становятся «обладателями втайне хранимых Им сокровищ» (Сл. 31,147).

    Древнецерковная медитация

    Классический пример медитации над Писанием мы имеем в древней церкви. Исаак Сирин говорит:

    «Постоянно упражняй себя в размышлении, читая божественные Писания, с точным их разумением, чтобы, при праздности ума твоего, не осквернилось зрение твое чужими скверными непотребствами» (Твор., сл.2,19).

    Такая медитация, по Исааку, освобождает от рассеяния, от страстей и помыслов, способствует собиранию и при длительном упражнении ведет, с одной стороны к изумлению, восторгу и экстазу, а с другой — к глубокой внутренней молитве. Таким образом, все три элемента религиозного деления: медитация, экстаз и молитва, оказываются тесно связанными в одном мистическом акте.

    Такая медитация может иметь место не только при чтении Св. Писания, но и при других проявлениях религиозной жизни: псалмопении, коленопреклонениях, словесной молитве, во время богослужения, и жизнь многих Отцов Церкви, подвижников и отшельников, полна примеров медатативного и экстатического действия этих чисто внешних форм аскезы.

    Очень рано появился в древней Церкви и другой род медитации, образный, при чем образы группировались вокруг земной и потусторонней жизни человека, или вокруг центрального образа Исуса Христа и Его земной жизни. Величайшим представителем этого рода медитации был Исаак Сирин, который предлагает следующие темы медитации: 1)Бог невидимый и безвидный, 2)чин и стояние умных сил, 3)составление видимых вещей, 4)домостроительное нисшествие Слова, 5)картина страстей, смерти и Креста Господня, 6)всеобщее воскресение, 7)вечные муки, 8) Второе присшествие и Страшынй суд, 9)Царство небесное. Григорий Синайский говорит о восьмеричном созерцании, исключая страсти Христовы (Патр. М. 150). Никодим Агиоорит прибавляет к этим видам еще и следующие: 1)к смерти, 2)унижению сердца, 3)образованию смерти, 4)изучению и созерцанию чудес творения («О хранении чувств, ума и сердца», стр. 115 — 116).

    Видения святых и мистиков относятся к этой области, также и картины дантовской «Божественной Комедии», заимствованные из апокрифической книги ап. Петра.

    Внешний объект при этих медитациях, в виде Распятия, облегачает концентрацию и поддерживает веру, молитвенность и благогрвейность медитации, гарантирующие от крайностей и ошибок эйдетизма (образованности) и от прельщения.

    Это — искание и зрение иного, невидимого мира, и еп. Феофана Тамбовский говорит следующее о сущности и технике этой медитации:

    «Кто раз добьется зрения, тот после начнет узревать чаще и легче; и чем кто непрерывнее, напряженнее и усерднее будет совершать это, тот скорее достигнет непрекращаемого зрения, или, что то же, стояния в духовном мире. Само делание состоит в понуждении воззревать на сии предметы сколько можно чаще, с желанием непрерывного зрения их. С начала лучше устанавливать зрение на одном каком-либо предмете и зреть его пока запечатляется он, а потом переходить к другим. Когда переберутся все, тогда и весь строй может быть сознаваем в один миг... Должно помнить, что это — не размышление, а неподвижное зрение ума» («Путь к спасению», Москва, 1894, стр. 203—214).

    Никодим Агиорит говорит о значении этих медитаций:

    «Ум человека легко подвижен, увлекается и рассеивается, а чувственная фантазия увлекает к страстям; нужно ум и фантазию направлять в сторону священных объектов и лиц» («О хранении ума, чувств, фантазии и сердца,» стр. 115).

    Он приводит слова Максима Исповедника о вмешательстве вражеской силы в медитативную работу.

    «Пусть соблазняет тебя враг недостойными и атоническими (неуместными) фантазиями. Не бойся их как и рассудочной фантазии, но обращай их в ничто. Это — игра и ложь. Кто победил их, тот победил и тех, кто эти фантазии вызывает» (Там же, стр. 115—116).

    Эта религиозно-эйдетическая медитация (образная) включает и космологический, и антропологический элементы, но они связаны с центральным Образом Логоса-Христа и освещены Его внутренним светом.

    Эйдетическая медитация не имела в древней церкви того универсального и самодовлеющего значения, которое она приобрела впоследствии в католической церкви, особенно у Игнатия Лойолы и в его ордене. Главное место занимает в ней, древней церкви, другой вид медитации, восходящей к апостольский временам, — умное делание.

    Сущность медитации

    Сущность умной медитации выразил Марк Подвижник:

    «Одно дело посещать сердцем эпископейн /в латинском переводе secum cum corde medftari/, а другое — посещать сердце умом, этим архонтом и архиереем, приносящим Христу лотические жертвы» (Patr. Migne, t. 88, Continentar., 1137)

    Нужно различать, по Марку, два рода медитативной деятельности: 1) посещение сердца, то есть медитация сердцем в уме при концентрации ума, 2) посещение умом сердца, то есть медитация ума в сердце, с принесением интеллектуальных жертв.

    В первом случае сердце отлагает в концентрированном уме свои образы, так как сердце является складом образов, местом «бильдбенустзейн»: во втором — ум действует в сердце, жертвуя всей своей интенцией. Первое - это медитация в обычном смысле, второе — это умная медитация, с сокровенной деятельностью ума в сердце. Божественное участие не замедлит своим действием. Марк продолжает:

    «Одних, кто медитирует, божественный и священный огонь обжигает то, что не очищено, а других просветляет по степени совершенства» (Patr. Mt. 88,1137).

    Исаак Сирин также различает два вида медитации, говоря о первой, как «о размышлении о духовном, устанавливаемом молитвою» (Твор. с. 171), а о второй он говорит так:

    «Старайся войти в храмину, находящуюся внутри тебя, и увидишь храмину небесную» (там же).

    Так жертвенному уму открывается «сердечное небо». Умная медитация, совершаемая концентрацией ума в сердце с призыванием имени Исуса в сердце в виде молитвы: «Господи Исусе Христе Сыне Божий, помилуй мя», есть самоотверженное служение ума Христу-Логосу в его внутреннем храме сердца, с одухотворением всей человеческой тримерии.

    Сущность умной медитации можно выразить в следующих чертах:

    Умное делание есть медитация логоистическая. Ум созерцает в хрустальном дворце сердца самого короля Логоса, а не только Его министров, как в йоге, и получает духовные дары из первых рук, из рук самого короля.

    Умное делание есть медитация сердечная, а не головная, как в Раджи йоге, не спинно-мозговая, как в Кундали йоге. Мистерия души и духа совершается в сердце. Голова также имеет центры души и духа, как и сердце, но соединение манаса и будхи в голове иное, чем в сердце. Манас в голове сильнее, чем в сердце, и дело кончается поглощением будхи (духа). В сердце дух сильнее, чем душа, и, привлекая к себе душу, одухотворяет ее с помощью божественной благодати, без поглощения души, которая становится духовной душою. Сердце — не только центр человека, но и всей Вселенной в миниатюре, так как где Бог, там и центр всего. Сердечным характером делания обеспечивается энцентризм медитации, энцентризм всего созерцания и всего знания, энцентризм и полнота спасения и искупления; созерцание всего бытия, а не его отдельных членов в их разрозненном, самостном аспекте. Отпадшие идеи и сущности не могут дать истинного знания ни о себе, ни о Боге. Так обеспечивается цельность, тотальность и интегральность созерцательного знания, а главное — его истинность.

    Умное делание есть медитация спасающая и искупляющая (литротическая и сотерическая). Единением с Логосом обеспечивается подлинное спасение и искупление.

    Умное делание есть медитация благодатная и сверх субстанциальная. Участие недифференцированной, божественной силы благодати придает созерцанию сверх субстанциональный характер, отвлекает ум от вещественности, позволяя ему вмещать сверхразумное, сверх чувствительное , сверхъестественное.

    Умное делание есть медитация свободная от всяких следов мышления, фантазии и образов. Мы уже приводи ли слова Оригена о том, что фантазии не должно быть места в молитве. Каллист и Игнатий говорят:

    «Не только непотребное, но и благопотребное мечтание неуместным признано святыми отцами в чистой молитве и в умном делании простом и единичном» (Добр. 5, стр. 4).

    И Феофан Затворник Тамбовский говорит:

    «Стоя с сознанием и вниманием в сердце, произноси непрестанно молитву (Исусову) без всякого образа и лика, по вере, что Господь зрит тебя и внимает тебе» (Обозрение главных сочинений, 1904, изд. 2-е, стр. 147).

    Умный делатель приучается не думать в медитации и заменяет мышление видением, но видит духовно. Дух не думает, а видит лицом к лицу, по ап. Павлу; это — состояние бездумное, безобразное, бесчувственное, бессловное. В аскетической литературе поражает эта простота и реальность видимости в духе. Молчит в умном делании неразумная душа, и дух освобождается от рабства и проявляет свою активность. Безмолвие души не означает ее бездействия, а ее собранность для высшей, молитвенной ее интенции, в процессе унификации. Молчит вначале и созерцательная функция ума для полноты высшей, четвертой функции ума — молитвенной. Апостольское умное делание — самая свободная из всех существовавших и существующих медитаций.

    Феофан говорит о религиозном духе умной медитации:

    «Зри себя содержимым десницею Божией и зримым Оком Божиим, спасаемым в Господе, стоящим в смерти, под судом» (там же, стр. 205).

    Теория умной медитации

    На основании древне-аскетических данных, Феофан дал теорию умной медитации в виде учения о «внутрь-пребывании», интересную еще и тем, что в ней отмечается интенция всей тримерии в умной медитации. Приводим ее в кратком изложении.

    Человек, живущий весь во сне и потому называемый внешним, пришедшей благодатью втесняется внутрь себя, и здесь, как пробужденный от сна, видит новый мир. Закон для внутри-пребывания: держи сознание свое в сердце и собирай туда все силы души и тела. Собрание ума в сердце есть внимание, собрание воли — бодренность, собрание чувств — трезвение. Вслед за такими душевными деланиями должны направляться и телесные, им соответствующие органы: так за вниманием — обращение внутрь очей, за бодренностью — направление мускулов во всем теле к груди, за трезвенностью — оттеснение расслабляющих движений, подходящих к сердцу из нижних частей тела, подавление услаждения и покоя плоти. Это нужно делать до тех пор, пока сознание не утвердиться в сердце, как на своем месте; и потом пребывай там неисходно, пока пользуешься сознанием, часто повторяя то же делание для возобновления и укрепления его, потому что оно поминутно то расслабляется, то нарушается. Надо знать, что это внутрь-пребывание и собрание — не то же, что и размышление, хотя много походит на него. Последнее состоит только в действии ума, оставляя другие силы незанятыми, и держится в голове, а то стоит в сердце и приводит в движение все силы. Само собой очевидно, что внутрь-пребывание есть, в истинном своем виде, условие истинного господства, человека над самим собой, следовательно истинной свободы и разумности, а потому и истинной духовной пищи. Поэтому всякое духовное делание и всякий вообще подвиг должен быть совершен отсюда, иначе он недуховен. Кто собран внутрь, тот видит все движения своих сил и может управлять ими. От собрания всех сил в сердце возникает в нем теплота — это горение духа ревности, с силой и зрячестью духа, составляющих истинный дух. Нужно потрудиться, чтобы стяжать его, ибо оно не вдруг оказывается, а по времени и многом искании. Оно есть условие духовной жизни. Его совершенствование зависит от совершенства трех производящих его душевных сил и трех телесных деланий: внимания ума, бодренности воли и трезвения сердца. В полном же свете оно явится тогда, когда будет достигнута чистота ума от помыслов, чистота воли от пожеланий, чистота сердца от пристрастий и страстей. Но и до того времени оно все же есть внутрь-пребывание, хотя и несовершенное, незрелое, и не непрерывное. Отсюда — средства к внутрь-пребыванию: удаляй все, что может нарушить показанные три делания, или все, что может отвлекать во вне силы души, с соответственными им отправлениями тела. Что ни делал бы подвизающийся, прежде всего войди внутрь и оттуда действуй. (Из книги «Путь к спасению», 1894, с. 205-214).

    МОЛИТВА

    Медитация и молитва

    Если, по Мальбраншу, внимание есть естественная молитва, то концентрация и медитация являются молитвой в большей степени, но именно только естественной молитвой, имеющей все недостатки естественного метода. Это — метод головной, ментальный, без участия сердца, и увлекает в ментальный мир, мир «отвлеченных начал», который не есть высший, духовный мир. Если абстракция в мышлении есть телесный акт собирания ума, безмолитвенная медитация есть остановка на этой душевной ступени. Духовным завершением медитации является обращение или восхождение ума к Богу в молитве. Медитация без молитвы есть замыкание ума в самом себе, молитва к самому себе, к своему я. Отсюда автотеосия йоги, самообожествдение, антропоцентризм. Мудрость и знание человек получает здесь из того же источника, от своего нуменального Я. Это — мудрость мира сего и века сего, отвергнутая апостолами. Созерцание завершается и оформляется в мышлении. Буддийская медитация, дхиана, замкнута гнозис Гаутамы Будды в философскую систему, полную противоречий. Западный ум в лице Фихте, Гегеля и Шопенгауэра без всякой аскезы, медитации пришел к тем же выводам.

    Созерцание в безмолитвенной медитации — это в лучшем случае созерцание платоновских идей, но в их безжизненном, безличном аспекте и вне их связи с центральной Идеей-Логосом. Отвлеченная идея не живет, человеческая софия не проникает в жизнь и потому отворачивается от нее.

    В Древней мистике, где она не испорчена и не извращена спекуляцией, значение молитвы признается полностью, например в «Тимее» Платона. Прокл говорит в «Комментариях к Тимею»: «В молитве душа перестает быть сама собою, она в Боге». Умирая, Сократ так молился: «Создатель всех! Дух и Премудрость! Тебе предаю душу мою!»

    Духовность медитации обусловлена молитвой. Исаак говорит:

    «Всякое размышление о духовном устанавливается молитвой и нарицается именем молитвы, и под сим именем сводится во едино» (Слово, 39,171).

    То же и в отношении к созерцанию:

    «Молитва возносит к созерцанию, которое называется духовным видением» (там же, 21,111).

    Медитация имеет тенденцию вытеснить молитву. Медитативное лечение может быть успешно лишь в том случае, если устранен корень болезни — эксцентризм, отпадение от Бога. Медитация духовно эффективна только в соединении с молитвой. Гармоническое соединение медитации и молитвы мы видим в умной Исусовой молитве, в умном делании, в Логос-медитации.

    Симеон Новый Богослов говорит:

    «Внимание так должно быть связуемо и неразлучно с молитвой, как связано и неразлучно тело с душой. Внимание должно идти вперед и сторожить врагов, как некий страж; оно первое пусть вступает в борьбу с грехом и противостоит злым помыслам, входящим в душу, а позади внимания пусть следует молитва, которая истребляет и побивает тотчас все те злые помыслы, с которыми вело брань внимание» (Добр. 5, 505).

    Тайна молитвы

    Никакой психологический анализ не в состоянии вскрыть тайну молитвы, его универсального действия на все тримерию. Из всех видов внутреннего делания молитва в наибольшей мере способствует отрешению от внешнего человека и от внешнего мира, от всех чувств, ощущений, забот, желаний и мыслей. Молитва есть акт подлинного Я, небесного человека, Архетипа, есть акт божественный, и потому молился постоянно Сам Богочеловек Исус. Безмолитвенная концентрация и медитация завершается размышлением, то есть переходит во внешнюю активность. В чистой молитве нет даже следов мышления, и потому пробуждается внутренняя активность: внутренний ум, внутреннее чувство и внутреннее слово. Бездумная молитвенная концентрация есть наиболее чистая и высшая форма концентрации, когда начинает быть слышным голос сердца, глубочайший, интимнейший, заглушенный в обычных условиях шумом сердечных эмоций, помыслов и страстей.

    Существенным элементом молитвы является слово, которое само по себе есть сила активная. Эта сила приходит на помощь силе концентрированного ума. Молитва есть активная концентрация ума словом, есть диалогическая форма концентрации, когда посредником между человеком и высшей силой является сила слова. Настоящее чудо молитвы начинается, когда внешнее слово в молитве, логос профорикос, уступает место внутреннему слову, логос эндиатетос. Тогда молитва идет сама из глубины вместе с голосом внутреннего Логоса. Когда есть молитва, то все другие виды концентрации и медитации не нужны, так как они входят в молитву, как ее основные элементы. Молитва является в то же время универсальной концентрирующей силой, вростая в умном делании в первую половину его, в концентрацию ума в сердце и доводя концентрацию до ее предельной степени. В молитве происходит поляризация души в сторону духа. Тогда молитва отворяет «сердечный вход» концентрированному уму, утверждает ум в «сердечном месте» и ведет к внутреннему царству небесному. Именно в молитве — огромная сила древнецерковной аскезы (медитация), ее глубоко проникающая сила, ведущая до самого центра человеческого существа, где находится Божество в человеке.

    Душа и молитва

    Молитва есть пища для души. Как телесная пища есть питание тела, так и молитва есть питание души. Молитва есть для души пища духовная, в то время как дыхание, ведущее к накоплению психической энергии, есть пища душевная. При наличии духовной пищи душевная пища для души излишня, поэтому дыхание не играет в древнецер-ковной медитации той роли, какую оно играет в Йоге. Духовная пища действует во всех частях души: умственной, раздражительной и желательной, и усиливает все душевные функции. Духовная пища действует и на телесном плане. Мученики голодали в темницах до двух-трех недель, их поддерживала духовная пища, подаваемая в молитве, она поддерживала и их тело. Христос говорил ученикам: «Я имею пищу, которую вы не имеете», подразумевая духовную пищу.

    Молитва есть жизнь души. Каллист говорит:

    «Как сие тело наше, по исходе из него души мертво бывает и смердяще, так и душа наша, не движущая себя на молитву, мертва есть, окаянна и злосмрадна» (Добр. 5,372).

    О Св. Евфимии говорится, что он «молитвами оживлял душу свою».

    На втором месте нужно поставить катартическое действие молитвы. Илья Экдик говорит:

    «Когда душа, упразднившись от всего внешнего, соединяется с молитвою, тогда молитва, как пламя некое, окружив ее, как огонь железо, делает ее всю огненною, и тогда душа бывает неприкосновенною для внешнего, подобно раскаленному железу» (По Каллисту, Добр. 5,107).

    Аскеты говорят, что «имя Исуса, произносимое в умной молитве, попаляет всякую скверну, появляющуюся в душе» (Иоанн Лествичник и др.). Каллист говорит в свете молитвы:

    «Свет ума и души есть рачительная молитва, свет негасимый и непрестанный» (Добр. 5,374), — в то время как воображение (фантазия) и внешние чувства помрачают ум и душу. Огонь и свет, подаваемые душе в молитве, ведут к сублимации неразумной души, возводят две неразумных силы души на степень их первозданной интеллигибельности (тимос и эпитимию) осуществляя эротопоэз и иллюминацию души.

    Ум и молитва

    Каллист говорит о концентрирующем действии молитвы на ум:

    «Ум во время молитвы трезвенно углубляется в сердце и ничему уже внимать не может, кроме Бога» (Добр. 5, 457).

    Исаак говорит об отрешающем действии на ум: «В молитве ум освобождается от уз попечений, утончается и просветляется» (Сл. 39,170).

    Ум несовершенных, по Исааку, зависит от изменений четырех благ тела, от четырех стихий, это — вещественный ум, созерцающий только видимое. Утончение ума в молитве возводит его до созерцания невидимой основы вещей, ум делается нематериальным, световидным, как говорит Григорий Синайский (Patr. M. 15О, 1281). Только в молитве достигается полная интроверзия ума, полное собирание ума и возвращение его к самому себе, освобождение его от рассеяния по миру и гедонической привязанности к вещам мира, от опьянения миром. В своей трезвенной молитвенной концентрации ум действует на душу, как огонь и свет, сжигая в ней страсти и чувственность и освещая темную бездну сердца. В молитвенной интенции ума осуществляется величайший мистический акт уподобления. Максим Исповедник говорит:

    «Ум, направленный к Богу молитвою и любовью, делается мудрым, сильным, человеколюбивым, милосердным, или, просто говоря, имеет все свойства Божии» (Patr. M. t. 9O/1,1001).

    В молитвенной концентрации ум вновь обретает утерянную им способность созерцания, так как молящийся ум уже не мыслит. Мышление и созерцание — антогонисты, когда ум мыслит, то созерцать он не может. Для созерцания нужно полное отрешение ума от мысли. Умозрение о вещах отпечатлевает в уме образы этих вещей и мешает созерцанию. Молитва отрешает ум от рефлексии и философствования и тем самым создает благоприятные условия для созерцания. Погруженный в сердце в умной медитации ум пребывает в нем неподвижным, то есть свободным от чувственного созерцания и умозрения, и, по Каллисту, «приемлет мысленные озарения, как блистания молнийные, и собирает божественные разумения» (О молитве, Добр. 5,458).

    Ум освобождается от эмпатии, становится бесстрастным умом.

    Созерцание тесно переплетается с молитвой, но это — не одно и то же:

    «Молитва есть сеяние, созерцание — собирание рукоятей, при котором живущий приводится в изумление неизглаголанным видением, как из малых и голых посеянных им зерен вдруг произросли пред нами такие красивые колосья» (Исаак, Добр. 2,720).

    Нил Синайский говорит:

    «Иное есть бесстрастие ума, а другое — истинная молитва, что и выше. Но и когда ум не коснит в простых помышлениях о вещах, не значит еще, что он достиг уже и места молитвы; ибо он может быть занят философским умозрением о сих вещах и углубляться в причинные их отношения» (Добр. 5,418).

    Но при философствовании неизбежно происходит отпечатление ума, а это, по Нилу С., «далеко уводит от Бога». Философствующий ум пребывает в отвлеченностях, и потому для него и Бог, и дух, и душа — только отвлеченности, идеалы и фикции разума, а не живые сущности. Христианское молитвенное делание духовно чисто и потому в нем созерцается и Бог и сама жизнь в целом. Молитва освобождает ум не только от противоестественных цепей, но и от естественных рамок и ограничений, и вводит ум в область Божественного сверхъестества.

    Утончение ума в молитве и пробуждение созерцательной его функции повышает до неузнаваемости гностические функции ума. Подлинный гнозис, то есть углубленное внутреннее познание, с проникновением в сущность вещей, достигается в молитвенной интенции ума и весь невидимый мир открывается уму со всеми своими духовными законами и тайнами. Марк Подвижник говорит о трех способах познания:

    1) через чувства, в понятиях чувственного

    2) в интеллектуальном созерцании вещей

    3) в состоянии молитвы (Комм., Patr. M. t. 88, 1141).

    Молитвенное познание проникает дальше всех, так как ведет к самому источнику Бытия и жизни.

    В молитве совершается мистическая сублимация душевного ума, логикой, или логистикой, и его соединение с латентным духовным умом — нус. Каллист Тиликуда говорит о сублимации ума и души:

    «Над всеми добрыми делами державствует молитва: слезу покаяния она рождает, к умирению помыслов весьма содействует, будучи понуждаема единого Бога почитать высочайшим миром; любви к Богу она есть родительница; мысленную силу души она одна очищает, вожделевательную силу чистою для Бога сберегает, раздражительную часть души укрощает. Все силы души и все действия ее очищает и исправляет, особенно при созерцании и рождающейся любви к Богу» (Добр. 5,465—466).

    В молитве совершается мистическая триадизация ума при соединении его с Богом, о чем говорит Григорий Палама:

    «Когда единичный ум бывает тройственным, тогда он соединяется с Троической единицей... Бывает же ум тройственным в возвращении к самому себе и в восхождении через себя к Богу» (Добр. 5,324—325).

    В молитве совершается эротопоэз ума и всей души. Исаак говорит:

    «От молитвы рождается любовь Божья» (Сл. 39, 171).

    Мы уже приводили слова Максима Исповедника о том, что в умном делании две силы души, раздражительная и вожделевательная, превращаются в любовь. То же самое происходит и с умом. Эротопоэз ума — одно из величайших чудес древнецерковной мистики и свидетельствует о том, что ум достиг одухотворения и соединения с умным (духовным) чувством. Здесь ум — «всецело пребывает в себе и в Боге, вкушая источающееся изнутри духовное радование... духовным чувством познает, сколь благ Господь... и испытывает неизреченное нечто» (Гр. Палама, Добр. 5,325).

    Эротопоэз сопровождается чувством мистического блаженства, которое нельзя передать словами.

    На высших ступенях молитвы ум как бы выходит из себя, приходит в иступление, восторгается или восхищается, восходит к Богу, но не один, а со всей душой и духом, в экстазе и мистическом единении (unio mystica). «Мысленно в воздух света восхищаемая душа светло осиявается, еще паче очищается, вся восторгается к небесам и созерцает красоты уготованных святым благ» (Никита Стифат, Добр. 5,142).

    «Высшая совершенная молитва есть некое восхищение ума и полное его исступление от всего чувственного» (Добр. 5,419).

    Духовная активность ума в молитве неисчерпаема и лежит в основе катартического действия ума при концентрации его в серце. Это ум вычерпывает из темной бездны .сердца все его ядовитое и смрадное содержимое.

    Дух и молитва

    Дух и духовность являются идеалом христианской жизни и поэтому молитва должна быть духовной. Нил Синайский говорит:

    «Качество молитвы состоит в том, чтобы молиться в духе умом» (Добр. 5,419).

    Ап. Павел различает молитву умом и молитву духом:

    «Что же делать? Стану молиться духом и стану молиться умом; буду петь духом, буду петь и умом» (1 Кор. 14,15).

    Из дальнейших слов апостола видно, что под молитвой духом он разумеет внутреннюю, тайную молитву, незаметную для окружающих людей, и поэтому он говорит о двух видах молитвы, внутренней и внешней. Внутренняя, умная Исусова молитва, или умное делание, есть молитва «умом в духе», по Нилу Синайскому, совершаемая духовной интенцией ума, придающей молитве более глубокий интимный характер.

    Дух сам преображается в молитве, и об этом говорит Феофан Тамбовский:

    «Молитва есть оживотворение духа. Кто бывает в мироварнице, пропитывается миром (маслом). Кто возносится к Богу, исполняется Божеством. Божественное течение в нас, будучи само по себе просто и единично, разивается в нас по трем силам нашего духа, просвещает разум, дает крепость воле, возвышает сердце. Молитва есть все для нас» ( Начала христ. нравоуч. М, 1891, 395).

    Духовность в христианской аскезе подается по признаку молитвы:

    «Умеющего молиться должно назвать имеющим дух. Молитва есть дыхание духа... В молитве разверзаются глубины нашего сердца и дух возносится к Богу, чтобы приобщением к Нему воспринять дар соответствующий» (там же, 394).

    Тело

    В йогическом каталептическом экстазе Самадхи тело не принимает никакого участия, оно пребывает в состоянии трупного окоченения и полностью разобщено с экстатированным духом и душой. Отсюда — абсолютно бессознательный характер йогического экстаза с неизбежной постэкстатической рефлексией Тарка, заполняющий пропасть между сверхсознанием йога и его парализованным сознанием.

    В молитвенном экстазе умной медитации тело принимает участие, несмотря на полное восхождение ума, духа и души к Богу. Бессознательность здесь относительная, в смысле выключения физического, мозгового сознания с его чувственно-рассудочным содержанием. Сверхсознание аскета (умного делателя) органически вливается в ставшее латентным физическое сознание, которое вместе с телом аскета подвергается метаморфозу в такой степени, что способно вместить сверхсознание аскета, и рефлексии здесь нет места. В молитвенном экстазе тело одухотворяется, становится, по ап. Павлу, телом духовным, просветляется светом рождаемого в сердце аскета Логоса-Христа. По Диадоху — «огонь святой благодати распространяется и на внешние чувства», происходит, по Исааку, «уразумление внешних чувств», восстановление их первначальной интеллигибельности, реинтеграция внешних чувств, вместе с реинтеграцией всей тримерии в тотальном молитвенном экстазе умного делания.

    Сердце

    Примат сердца над головным умом остается в силе и во время молитвы:

    «Твори молитву душевно или умом, причем ум да внимет сердцу» (Григорий Синайский, Добр. 5, 261).

    О действии молитвенной концентрации ума на сердце говорит Филимон:

    «Непрестанными молитвами отверзаются умные очи сердечные и зрят царя сил и бывает радость великая и сильно воспламеняется в душе Божественное желание неудержное, причем совосхищается туда же и плоть действием Духа (Св.), и человек весь соделывается духом» (Добр. 3,397).

    Таким образом тотальное одухотворение человека, участие плоти в экстазе, осуществляется в сердце, как в центре человеческого существа. Тотальность молитвенного экстаза обязана его сердечному характеру.

    Об участии самого сердца в молитве говорит Иоанн Лествичник:

    «Огонь (ума), прошедши в сердце, воскрешает молитву; по воскрешении же и вознесении на небо, бывает сошествие огня небесного в горницу души» («Лествица»).

    Соединение человеческого огня с огнем божеским происходит в сердце при молитвенной интенции ума. Если тело человеческое есть храм Божий и храм Духа Св., по Павлу, то сердце есть алтарь в этом храме, есть место, где возносят свои молитвы два Параклита рода христианского: Христос и Дух Св., вопиющие в сердце человека: «Авва Отче».

    Молитва ума в сердце пробуждает латентную духовную активность сердца, но это не значит, что само сердце духовно пассивно и только ум активен. В интенции автономного ума, в его мыслительной функции, в рефлексии, сердце как бы замыкается в себе, прячет от ума свои духовные сокровища, как от разбойника. Когда ум очистился, переродился, обновился, отрешился от мира и мышления о нем, вернулся к себе и укрепился в духовной интенции, тогда он «находит сердечный вход», входит в сердце, как в рай, и все богатое духовное содержание сердца приходит в движение. Тогда сердце открывается и все духовное и божественное подсознание становится сознательным, то есть доходит до сознания, включая и энергию Духа Св., и энергию внутреннего Логоса. Тогда вместе с метаморфированным умом начинает молиться и сердце, и умная молитва становится сердечной или умно-сердечной молитвой. Ум находит внутреннее сокровище в сердечной молитве.

    Качества молитвы

    «Надлежит молиться чистым умом»,— говорит Филимон (Добр. 3,401).

    «Где смирение и молитва — там место Божие и сердечное небо»,— говорит Филофей Синайский (Добр. 3,441).

    О смирении в молитве говорит Каллист Тиликуда:

    «Ум да имеет дерзновение к Богу во смирении своем. Смирение пусть держит по причине бедности твоей и твоего ничтожества, а дерзновение — по причине всепревосходящей любви Божьей и Божьего снисхождения к людям» (Добр. 5,464).

    Качеству молитвы соответствует и эффективность ее, и Иоанн Лествичник говорит:

    «Все, которые просят что-либо у Бога и не получают, без сомнения не приемлют по одной из следующих причин: или потому, что просят прежде времени, или потому, что просят недостойно и тщеславно, или потому, что, получи, они стали бы превозноситься, или потому, что вознерадели бы по исполнении их прошения» (Лествица, 1891,4-е изд. стр. 202).

    О чистой молитве говорит Исихий:

    «Кто не имеет чистой от помыслов молитвы, тот не имеет оружия на брани, молитвы, которая непрестанно действовала бы во внутреннейших сокровенностях сердца» (Добр. 5,406).

    Чистая молитва творится в бессмыслии.

    Правила молитвы

    Из аскетического опыта преподаются следующие правил а молитвы:

    «Нет нужды много говорить к Богу, но немного, с разумным сознанием» (Симеон Новый Богослов, Добр. 5,62-63).

    Исаак Сирин говорит:

    «Когда предстанешь в молитве пред Богом, сделайся в помысле своем как бы немотсутствующим младенцем. Не говори пред Богом что-либо от знания, но мыслями младенческими приближайся к Нему, и ходи перед Ним, чтобы сподобиться тебе отеческого промышления, какое отцы имеют о детях» (Добр. 2,731).

    Нил Синайский говорит:

    «Подвизайся ум свой во время молитвы со делывать немым и глухим и будешь тогда иметь возможность молиться, как должно» (Добр. 5,731).

    Молитва должна начинаться с контроля над состоянием ума и сердца:

    «Приступай к молитве и обращай лик на сердце свое и ум; желай, чтобы чистая молитва воссылалась тобою к Богу, преимущественно смотри, нет ли чего препятствующего молитве, занят ли ум твой Господом так же, как у Земледельца — земледелием, у мужа — женою, у купца — торговлею; и когда преклоняем колена свои на молитву, не восхищают ли помыслов твоих другие.» (Макарий В., Добр. 1,218).

    Идеалом умной аскезы является непрестанная молитва, отсюда — аскетическое правило:

    «Когда в сидении своем (умная молитва совершается сидя) видишь, что молитва действует и не перестает двигаться в сердце твоем, никогда не оставляй ее, чтобы встать на пение, пока она сама не оставит тебя по смотрению. Ибо иначе бы ты, оставя Бога внутри, вне стоя будешь обращать к Нему беседу, от высшего к низшему переходя... К тому же и смуту произведешь этим в уме, отвлекши его от мира и тишины. Ибо Бог наш есть мир, превыше всякой молитвы и шума сущий» (Добр. 5,236).

    Внешняя и внутренняя молитва

    Феофан Тамбовский различает три степени молитвы. На первой она — внешняя: чтения, поклон, бдения. Иные трудятся над собой, пока появятся начатки легкого движения молитвенного духа. На второй степени телесное в ней смешано с духовным. Она обща всем. На третьей степени преобладает внутреннее, или духовное, когда молитва совершается без слов, без поклонов, без размышления и без всякого образа, во глубине духа совершается действо молитвы. (Начерт. христ. нравоучения, 397).

    Внешняя молитва совершается устами, языком, а внутренняя умом и сердцем. Каждая из них имеет свое место.

    «Когда кто бывает наедине, то должен упражняться в псалмопении и молиться устами и сердцем; если же кто будет на торгу и вообще вместе с другими, то не следует молиться устами, но одним умом. При сем надлежит соблюдать глаза, для избежания рассеяния помыслов и сетей вражиих» (Добр. 5,531).

    Внешняя молитва может перейти во внутреннюю; об этом говорит Исаак:

    «Движения языка и сердце в молитве суть ключи, а что после сего, то уже есть вход во сокровенные клетки. Здесь да умолкнут всякие уста, всякий язык» (Сл.,15,68).

    На высоте внутренней молитвы умолкают, по Исааку, также ум и сердце:

    «Здесь да остановятся ищущие, потому что пришел Домовладыка» (там же).

    Признаками внутренней молитвы являются: 1) непрестанность молитвы, 2)сердечное умиление, 3)слезы и 4)внутренняя сердечная теплота.

    «Если умилился ты каким словом молитвы, то остановись на нем, ибо тогда Хранитель наш (Христос) молится вместе с нами» (Лествица, 247).

    Интроверзия достигает своего конечного пункта только в молитве, а безмолитвенная медитация останавливается на полдороге. Молитва не есть также проявление одного лишь чувства или эмоции, как утверждают рационалисты теософы; она совершается и умом.

    «Молитва не совершеннна без мысленного взывания ( умственного). Нерассеянно вопиющий ум слышит Господа» (Добр. 1,563).

    В религиозной интроверзии молитва есть «ключ в Царство Небесное» (Добр. 3, 776), а в религиозной жизни вообще есть универсальный путь апокатастасиса, так как достигает главной цели: восстновления связи души с Божественной Триадой. Религиозная unio mystica совершается в молитве.

    «Молитва по качеству своему есть общение, слитое в одно бытие, соединение человека с Богом» (Иоанн Лествичник, «Лествица»).

    Упражнение в молитве

    Внутренняя молитва дается не сразу, а требует упражнения и навыка. Исаак говорит:

    «Молитва еще имеет нужду в упражнении, чтобы ум умудрился долговременным пребыванием в оной... Молитва требует пребывания в оной, потому что с продолжением времени ум снискивает навык к упражнению, и долгим опытом научается тому, чего заимствовать не может из другого источника» (Сл. 39, 171).

    Об упражнении и навыке говорят Каллист и Игнатий и Каллист Тиликуда. Из этих упражнений во внутренней молитве выросла древнецерковная школа умного делания, связанная с именем его Основателя, Самого Исуса Христа.

    Характеристика молитвы

    В заключение приводим следующие характеристики молитвы древнецерковных писателей. Иоанн Лествичник говорит:

    «По действия своему молитва есть стояния мира, конца и предела не имеющие делание, источник добродетели, ходатаица и виновник дарований, невидимое преспеяние, пища души, просвещения ума, секира отчаянию, доказательство надежды, разрешения уз печали, богатство монахов, уменьшение гнева, проявление мер (на какой кто стоит мере), показывание состояния духовного» (По Каллисту и Игнатию, Добр., 5, 372).

    По Григорию Нисскому:

    «Молитва есть охранная грамота целомудрия, доброе направление раздражительности, обуздание кичливости, очищение от памятозлобия, истребление зависти, уничтожение неправды, исправление нечестия. Молитва есть крепость телу, обилие в дому, благостройство в городе, могущества царства, победный памятник на брани, безопасность во время мира, собрание разъединенных. Молитва есть печать девства, верность супружества, оружие путешественникам, стража спящим, смелость бодрствующим, плодоносие невидимого, равночестие с Ангелами, преспеяние в добре, низложение зла, исправление согрешающих, наслаждение настоящим, осуществление будущего» (Твор.т. 1,384).

    Василий Синайский говорит:

    «Молитва для начинающих есть огонь радости из сердца, для совершенных же — это свет. Молитва — печать Христова, проповедь апостолов, наполнение сердца, бестелесная сила, баня очищающая, луч умственного солнца, денница сердец, начало самомудрости» (Patr. М. 150,1277).

    Внутренняя молитва

    Внутренняя молитва отличается от внешней молитвы продолжительностью и глубиной. Она может начаться, как внешняя молитва, которая при продолжительности и сосредоточенности переходит во внутреннюю молитву. Внутренняя молитва, по Петру Алкантарскому, есть «profunda et devota oratio» («De medttatione et oratine», libellu aureus. Antonio Dulken, 1624, Л2, p.3).

    Внутреняя молитва сопровождается медитацией, и часто независимо от того, ставит ли себе молящийся цели медитации, или не ставит их. Поэтому внутренняя молитва называется также медитативной и созерцательной молитвой (контемплятивной, betrachtendes Gebet). С созерцанием и медитацией приходят также и мистические переживания, поэтому внутренняя молитва называется также мистической молитвой, мыстисцхес Гебет. Медитативная молитва, говорит Romano Guarding становится проще, тише и глубже, а затем слово выпадает совсем. «Das Denken selbst wandelt sich. Es gent altmablich in ein ruhiges S0hauen und sich Verstehen in ein einfaches Gegenwartigund Inne-sein uben»)

    Св. Терезия различает два вида молитвы, из коих внутренняя соответствует созерцанию. «Daun so es ein Ge-bert ist, mub es mit Bedacht oder Vetrachtung geschehen» (X. Theresia von gesu. Opera. Augsburg, 1756, Seclen-Vurg, cap. I, S. 41).

    Один из выдающихся представителей средневековой мистики, Гуго Санкт-Виктор говорит о чистой молитве, pura oratio ex abindantia mentis (Opera 17O6, de modo orandi, t. 2, car. 1).

    В древней Церкви с апостольских времен была только одна медитативная молитва: молитва Исуса, состоящая из семи, или сокращенно, из пяти слов. Где эта молитва была неизвестна, например в западной Церкви, там аскет сам находил медитативную молитву и соответствующий метод, твердо помня о Христе, живущем в сердце и наставляющим изнутри.

    Исаак Сирин, намекая на тайную молитву и называя ее «иной молитвой», говорит, что если кто молится с упорством и сосредоточением, тот сам находит Иисусову молитву, без всякого указания извне. В «Рассказах русского странника» мы имеет живое свидетельство этого факта. Св. Терезия говорит, что Бог научил ее молиться (Opera, 1756, «RelationesH, 2 Toil, 3. Verzeichnis, S. 502).

    Но западная Церковь шла своим путем, создав различные формы и методы умной молитвы, oratio mentalis. Так у Гуго Санкт-Виктор мы находим:

    «Fас me dulcis Christe... dilata mentem meam et attole intuitum cordis mei» (Opera, lib. 4, cap. 4).

    У Петра Алкантарского медитативная молитва начинается с приготовления к ней произнесением слов Аараа-ма (Быт. 18, 3), Псалма 112, затем «miserere nostri Do-mine, miserere nostri! Gloria Patriot Filio et spirito Sankto», и наконец обращением к Духу Св.: «Veni Sankte Spiritus!» Далее следует чтение тех мест Св. Писания, которые подлежат медитированию, и пространная молитва с обращением к Богу, ко Христу, к Св. Троице, Св. Духу, Деве Марии и всем святым («De medftetio-ne et oratione», lib. aureus, anno 1624, cap. 6—11, p. 131 -157).

    Bonawentura предлагает, на основании мистического опыта Дионисия Ареопагита, молитву «Введи меня, Господи, в путь Твой!» Молитва к Духу Св.: «Veni Sankte Spiritus» становится в западной аскетической практике господствующей и придает особый отпечаток всей западной мистике.

    Внутренняя молитва на Западе — агиопневматическая, святодуховная, и она остается таковой на протяжении всех средних веков. И только в 17 веке, у основателя французской школы внутренней молитвы, у кардинала Беруллес (Berulles, 1575—162О г.) она становится логоистической, как в древней Церкви, с обращением к Исусу Христу.

    Lesaunier так излагает этот метод. Цель внутренней молитвы — глубже связаться с Духом Христа, который есть Дух нашего духа, жизнь нашей жизни. Нужно иметь Его всегда в сердце, в наших руках, как по Иоанну: «Я в вас и вы во Мне», и по Павлу: «Не я живу, а живет во мне Христос». Молитва основана на учении о мистическом теле Христа и о том, что мы — часть Христова тела. Мы отдаем себя Христу, открываем свою душу Его деятельности. Вторая ступень внутренней молитвы — «единение», а третья ступень «дас Митьиркен мит Готт».

    Один из самых выдающихся представителей и учителей французской школы внутренней молитвы — Франциск Сальский. Молитва, говорит он, выводит наш ум на божественный свет, а нашу волю — на божественную волю, это — охваченность нашего духа и нашего сердца от Бога, от Спасителя. Он говорит о сердечной молитве и о духовной молитве. Он, как и другие, предлагает соединение молитвы с медитацией. Внутренняя молитва, говорит он, отличается от внешней молитвы отсутствием слов и аффектов (чувств).

    Франциск Осунский говорит, что молитвенная жизнь христианина есть действие живущего в верующем сердце Христа. Петр Алкантарский ввел трехчасовую сердечную молитвы ежедневно. Франциск Сальский рекомендовал молитву не более 1 часа, или 1/2 часа.

    В вопросе об обязательности внутренней молитвы мнения на Западе расходятся. Suarez в своей книге «Deora-tione» приводит мнение тех, кто говорит, что внутренняя молитва необходима для всех и что без нее невозможно спастись. Suarez и цитирующий его aeohannes Crasset считают это преувеличением.

    Непрестанная молитва

    Первым условием действенности внутренней молитвы является непрестанность, — этим достигается наибольшая концентрация в молитве. Отсюда — повторение молитвы до «100 и 1000 раз подряд и 10000 раз в день. Другим условием является монотонность, то есть повторение одной и той же молитвы. Поэтому идеалом древнецерковной молитвенной аскезы является «монологистос просев-хе». Таким идеалом молитвы на Западе была «молитва с четками» (Resenkranzgebet).

    О непрестанной молитве говорит ап. Павел (1 Фессол. 5,17; Колос. 1,9 и 4,12; Эфес. 6,18; Фесе. 1,2,3,10,5,17). В «Деяниях апостолов» говорится, что апостолы долго и непрерывно молились на всех своих собраниях (1,14, 2, 42; 6, 4 и 12, 5). Дева Мария пребывала во храме в непрестанной молитве, как и Анна пророчица. Образцом непрестанной молитвы была в древней церкви с апостольских времен умная Исусова молитва.

    «Молиться надобно всегда, при всяком случае. Сидишь ли за столом — молись; миновалась ли потребность в пище, да не прекращается памятство о Благодетеле. Облекаешься в одежду — усугубь любовь к Богу, даровавшему на покровы. Прошел ли день? Благодари даровавшему нам солнце для отправления дневных дел. Ночь не вся да будет у тебя уделом сна, напротив, ночное время да разделится у тебя на сон и на молитву. Таким образом непрестанно будешь молиться, не в словах заключая молитву, но через все течение жизни приближаясь к Богу, чтобы вся жизнь твоя была непрерывной и непрестанной молитвой» (Василий Великий, Patr. ML, 31, 65).

    О непрестанности молитвы говорит Климент в «письме к Коринфинянам»: «Это есть непрестанное памятование ума о Боге». Такая молитва должна быть краткой и монологичной. Илья Экдик говорит:

    «Монологическая молитва есть свидетельство боголюбивого ума» (Патрол. М. гр. Т. 127; 1§96,1145, Антхологивм гномикум).

    Умная Исусова молитва заключает в себе 7 слов, в процессе непрестанного делания она сокращается до 5, 4 и 2-х слов в виде «Кири эленсон» («Господи, помилуй»). В таком сокращенном виде она вошла в литургию и встречается в литургии Игнатия Богоносца (Patr. ML gr. T. 5). Диадох рекомендует краткую форму умной молитвы, только «Господи Иисусе» («De perfectione spirit»).

    Тайная молитва

    Вопрос о двоякой молитве в древнем христианстве должен быть рассмотрен всесторонне и в связи с двоякой религиозной педагогикой Самого Логоса-Христа, так, как она дана в Новом Завете Его. Один путь — мисталогия, охватывающая тайное учение, ведение тайны:

    «Вам дано знать тайны царствия небесного, а им не дано» ( Nlarh. 13,11).

    «Вам» — это ученикам, совершенным, которые вмещают в сердце свою тайну. «Им» — это остальным, невмещающим, сердца коих еще не готовы для принятия тайны.

    Первым Господь «наедине объяснял все» (Марк. 4, 34), а вторым говорил притчами, оставляя скрытый смысл сказанного нераскрытым. Отсюда — религиозная диада катехизиса и тайного учения, «очистительного учения» и мистики в древней Церкви. Ап. Павел выразил это в образной форме, в виде учения о двоякой духовной пище:

    «Но вас снова нужно учить первым началам слова Божия; и для вас нужно молоко, а не твердая пища... Твердая же пища свойственна совершенным» (Евр. 5, 12-14).

    Этой двоякой пище верующих соответствует два рода молитвы в древней церкви: изустной, словесной молитвы, произносимой языком и молчаливой, тайной молитвы, произносимой без слов, одним умом. Церковь сохранила эти два рода молитвы и в богослужении, где рядом со словесной громкой молитвой есть молитва тихая, бессловесная, которую священник произносит в уме. О месте этой тихой молитвы в обычной жизни верующего говорит Марк Подвижник:

    «Когда кто бывает наедине, то должен молиться устами и сердцем. Если же кто будет на торгу, и вообще вместе с другими, то не следует молиться устами, но одним умом» (Добр. 1,581).

    Разграничение двух молитв ясно у ап. Павла:

    «Что же делать? Стану молиться духом, стану молиться и умом; буду петь духом, буду петь и умом» (1 Кор. 14,15).

    «Молитва духом» у апостола Павла и есть тайная молитва, что видно из дальнейшего:

    «Ибо, где ты не будешь благославлять духом, то стоящий на месте простолюдин как скажет аминь при твоем благодарении? Ибо он не понимает, что ты говоришь» (там же, 16).

    Дальше еще яснее:

    «Но в церкви хочу лучше пять слов сказать умом, чтобы и других наставить» (там же, 14,19).

    Таким образом, общественная молитва является по необходимости изустной, громкой, словесной молитвой, чтобы быть всем понятной, слышимой всеми. Апостол Павел говорит и в другом месте:

    «Всякой молитвой и прошением молитесь во всякое время духом и старайтесь о сем самом со всяким постоянством» (Ефес. 6,18).

    Совет о молении духом звучит у апостола, как заповедь: «старайтесь со всяким постоянством» (Ефес. 6,18).

    Молитва умом у апостола — это устная, общественная молитва, как в Церкви. Молитва духом — это тайная, не слышная для других, для окружающих молитва, тайное благодарение.

    Позднейшая религиозно-аскетическая практика внесла некоторое изменение в обозначение обеих молитв. Первая молитва стала называться «молитвой вслух», просфонической молитвой, а вторая, тайная молитва стала называться «умной молитвой», так как она произносилась без слов, одним умом или в уме.

    Нил Синайский говорит, что нужно «молиться в духе умом».

    Исаак говорит об «иной молитве» (сл. 59, 318), в отличии от обычной изустной молитвы. Он различает «душевную» и «духовную» молитву и говорит о последней:

    «Сие, так называемую духовную молитву в одном месте называют путем, а в другом ведением (наукой), в виде — умным видением» (Сл. 16, 70, о чистой молитве).

    Отдается предпочтение тайной молитве, и все церковные и аскетические писатели понимают слова евангельские: «войдя в клеть твою, помолись» (Матв. 6, 6), как призыв к тайной молитве.

    Климент Александрийский говорит об молчаливой молитве —

    «без шептания, не открывая губ, произнося в молчании и восклицая изнутри. Можно произносить молитву без голоса, напрягая все духовное изнутри, как бы в умственном голосе» (Patr. M. 9/1,461).

    Церковь сохранила древнюю апостольскую молитвенную практику, и Василий Великий говорит:

    «Имей тайные молитвы, которые Бог видит тайно и воздает явно» (Patr, M. 1,31,65).

    Внутренняя духовная молитва не устраняет, не вытесняет молитву внешнюю, изустную, как вообще духовное делание не исключает душевное и телесное делание. Но и внешняя, изустная молитва, несмотря на ее обязательность и общественную значимость, не должна претендовать на исключительное положение, а должна дать место и внутренней молитве. Всякое ослабление внутренней молитвы ведет к ослаблению и молитвы явной, которой угрожает опасность превратиться в молитву показную, фарисейскую молитву, которая осуждена в притче о мытаре и фарисее. Ослабление внешней молитвы ведет к спиритуалистической псевдодуховности и внутреннему, спекулятивному мистическому фарисейству, которое хуже фарисейства внешнего.

    Диада внешней и внутренней молитвы получила полное примирение и разрешение в древнецерковной религиозной теории и практике. Аскет умного делания не отказывается от внешней молитвы, а длительная внешняя молитва рано или поздно приводит к внутренней тайной молитве. Идеальное соединение обеих молитв достигнуто в древнецерковной умной молитве, где одна молитва переходит в другую.

    8. УМНОЕ ДЕЛАНИЕ

    Исусова молитва

    Тайная Исусова молитва, духом совершаемая, с методом концентрации ума в сердце в виде «умного делания», была с апостольских времен тайной древней церкви, была предметом мистагонии. Почему? Об это говорит Исаак:

    «Какой же иной способ молитвы и пребывания в ней, свободного от принуждения, сего признал я справедливым не объявлять, и ни устным словом, ни письменными начертаниями не изображать чина сей молитвы, чтобы читающий, оказавшись непонимающим того, что читает, не почел написанного бесполезным, или, если окажется он знающим это, не стал уничижать того, кто не знает порядок в этом, и в последнем случае не произошло бы укоризны, а в первом — смеха... Посему, кому желательно дознать сие, тот пусть идет писанным путем (обычным путем молитвы), и сделает так, чтобы делание соответствовало уму, тогда сам собою дознает сие, и конечно, не потребует учителя» (Слово, 59,318).

    Исусова молитва осталась тайной древней Церкви. Более или менее ясные намеки на нее встречаются у Климента Александрийского, Оригена, более ясные — в IV веке у Василия Великого и Иоанна Христостома, а в V веке у Иоанна Лествичника, Исихия, Диадоха из Фотики и другие. Из Синайского монастыря перенес в Афонский монастырь Григорий Синайский в XIII веке. Тайна была открыта полностью в XIV веке почти одновременно в трудах Никкфора отшельника, Сименока Нового Богослова и Каллиста и Игнатия Ксантупуло, которые и дали полное изложение связанного с этой молитвой метода концентрации ума в сердце. Никифор Крайник утверждает, что молитва древнее метода, но это неправильно. Молитва тесно связана с методом и дана, по утверждению многих древнецерковных писателей, апостолам самим Иисусом Христом. Молитва неотделима от метода. Она сохранилась только в восточной Церкви и нет никакого следа ее в сочинениях западных писателей. Она сохранилась в цельности и была тайной традицией монахов древней и восточной Церкви. Все древнецерковные аскетические писатели отмечают универсальность Иисусовой молитвы, она может заменить литургию, все другие молитвы и даже Авхарситию. Это отмечает и Н. Крайник со слов С. Булгакова. Этой универсальностью и исключительной действенностью молитва обязана непобедимой и ни с чем не сравнимой теургической силе имени Иисуса, о которой говорит Он Сам:

    «О чем ни попросите Отца во Имя Мое, даст вам. Доныне вы ничего не просили во Имя Мое; просите и получите» (Иоанн, 16,23-24).

    Об этой силе говорит и другой великий апостол:

    «А тому, кто действующею в нас силою может сделать несравненно большего всего (Ефс. 3,20), Бог дал Ему (Исусу) имя выше всякого имени» (Фил.,2,10).

    Тот, кто дал ученикам Своим молитву, тот дал им и метод. Он же является основоположником христианской, древнецерковной, апостольской аскезы, состоящей из молитвы и метода. Он же является единственным источником и связанной с этой аскезой мистики, и всякая аскеза порождает мистику. Это — один из основных законов духовной природы человека. К счастью, прошли те времена, когда некоторые западные теологи, с усердием, достойным лучшей участи, доказывали, что в христианстве нет аскезы и мистики. Но пришло другое несчастье и те же теологи с тем же усердием доказывают, что мистика христианская испытала влияние нехристианских элементов, Филона, гностицизма, неоплатоников и т. д. Но Исусова молитва и теургический метод говорят сами за себя, они вызвали к жизни такое богатство и глубину мистических переживаний, перед которыми бледнеет все, что было и есть до и вне христианства. К сожалению, это богатство и глубину мистических переживаний, перед которыми бледнее все, что было и есть до и вне христианства. К сожалению, это богатство остается неизвестным для синкретизирующих теологов. Исусова молитва и Исусов метод концентрации ума и сердца во время молитвы наложили особый отпечаток на апостольскую мистику, мистику древней Церкви и восточной Церкви, сделав их абсолютным критерием всех мистических переживаний и ключом к мистике вообще.

    Некоторые теологии, в их числе и С. Булгаков, считают, что вторая половина Исусовой молитвы: слова «Помилуй мя», происходят от молитвы мытаря, но это неправильно. Формула «помилуй мя» имеет корень в Ветхом Завете и часто встречается в псалмах Давида: «Помилуй мя Боже, помилуй мя».

    «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей» (Ис. 50,3).

    «Помилуй мя по слову Твоему» (Ис. 118,58).

    Исусова молитва называется также молитвой Адама, «райской молитвой». По некоторым писателям и Моисей совершал ее по указанию Бога. Это вполне согласуется с тем фактом, что Моисей знал имя Исуса и говорит о «Шехине». По Григорию Паламе, Исусову молитву совершала и Дева Мария во храме.

    В связи с наблюдаемым в посление три десятилетия интересом к восточной (православной) Церкви, особенно в Германии, широкую известность получила так называемая «исихастическая» молитва, которая практиковалась афонскими и византийскими монахами в 13—14 вв. в школе «исихастов» (исихия — мистический покой), во главе с Григорием Паламой.

    Метод исихастов представляет лишь модификацию древней Исусовой или умной молитвы, с фиксированием взгляда на пупке. Возникшая на этом методе мистика ничем не отличается от древнецерковной ортодоксальной мистики. Проф. Георг Вундерле в своей книге об этом методе говорит, что задача исихастическои молитвы — «пробуждение и активирование благодати решения, что она ведет к »собиранию себя», к объединению всех духовно-душевных функций, с привлечением всей энергии к объекту молитвенного созерцания. В этом состоянии, говорит Вундерле, нет пассивности души, напротив, собранность духа и души ведет их к высшей активности. Прав автор, когда он считает сосредоточение на пупке несущественным. Он соглашается с мнением Карла Холла о том, что исихастический способ молитвы относится к харизмам апостольского времени, устанавливая тем самым генетическую связь исихастической молитвы с ее древним образцом Исусовой молитвой. Вундерле говорит о исихазме:

    «Hesuchasmus ist eine Art von Ubornaturlichen Aktivismus, religiose Verwirklichung des Menschen, die auf das ideal des vollkommenenc paradisischen ideal des vollkommenen ftflenschen abzielt».

    Умная молитва

    Марк Подвижник говорит, что ум проявляет свою деятельность в свершении добра и зла. Диадох различает правые и неправые «исходы ума», первые под воздействием благодати, а вторые под влиянием сатаны, в сторону нечистых мечтаний и наслаждений:

    «Когда мы заградим уму неправые исходы памятованием о Боге, то ум требует от нас дела, удовлетворяющего его влечение к деятельности» (Из статьи К. Полева о Диадохе. Труды Киевской Духовной Академии, 1902 г., т. 3).

    Нужно дать уму Исусову молитву, ведущую ум к правым его исходам и отвращающую от неправых исходов.

    Некий монах Иоанн пришел к великому старцу Филимону и спросил: «Что сотворю, отче, да спасуйя? Ум мой носится туда и сюда, и к тому, что не должно». «Эта болезнь происходит от того, что в тебе нет еще горячности любви и к Богу и знания Его», — ответил старец и посоветовал монаху «сокровенное занятие в сердце» («Филокалия», т.2,214).

    Древнецерковная апостольсокая умная молитва представляет собой особый вид тайной или духовной молитвы. Она начинается, как и внешняя молитва, и ее семь слов: «Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя», произносятся сначала вслух. Так как она совершается продолжительное время, то наступает момент, когда уста перестают произносить ее и она совершается без слов, в уме, произносится одним умом, без принуждения и усилия. По мере упражнения в этой молитве переход от внешней молитвы к внутренней совершается легче и быстрее. Таким образом, она постепенно превращается в умную молитву, одним умом произносимую. Называется она умною еще и потому, что связана с особой школой концентрации ума в сердце. Это — концентрация молитвенная и молитва в ней концентрированная или медитативная. Позднее возникла формула «внимание-молитва», так как концентрация носит в древнецерковнои аскетике название внимания.

    Другой особенностью умной молитвы является ее продолжительность, непрерывность, непрестанность, и таким образом умная молитва есть один из видов «непрестанной молитвы», о которой говорят ап. Павел, Василий Великий («монах должен непрестанно молиться») и Климент Александровский (Patr. M. t. 96 469). На высоте умной аскезы молитва совершается всегда, везде и во всякое время, даже ночью во сне.

    Третьей особенностью умной молитвы является призывание в ней имени Исуса, потому она называется также Исусовой молитвой или умной Исусовой молитвой, и есть обращение к имманентному, внутрисердечному Логосу-Христу, главной действующей силе в умном делании.

    Умная молитва на Западе носит несколько иной характер, хотя имеет и некоторые общие черты с умной молитвой древней Церкви. Это «возможно частая молитва, заключающаяся в повторении «Патер Ностер» по 300 раз в день, или Аве, или, как у большинства средневековых аскетов, молитва к Духу Святому. Говорится также об «aktive leise Gebet» или Stillgebet. Это — также оrаttio assidua у Фомы Аквинского, или precatio assidua, innefabile у Кассиана. Цеклер называет ее также laute oder mundluche und das leise oder Herzensebet. Для облегчения концентрации и непрерывности молитвы св. Доминик ввел Rozekranzebet, молитву с четками, которая и стала впоследствии главным объектом протестантской критики молитвенной аскезы и аскезы вообще.

    У францисканцев и капуцинов умная молитва совершалась два раза в день по два часа. Петр Алкантараский ввел в своей школе ежедневную умную молитву в течение двух часов. В евангелической церкви Stillgebet и Rosenk-ranzegbet допускается рядом с громкой молитвой. Мартин Лютер говорит о беспрерывной молитве и сам молился три часа в день. Он говорит:

    «Ein Christ betet alte Zeit ohne Unterlab, aber gleich mitdem Munde nicqt betet, dach das Hers immerdar, er wache oder schlate» (fischued. 1085).

    Средневековые мистики различали три вида молитвы: oratio sensualis, oratio mentalis, oratio perpetua s indesinens.

    Тоже и Игнатия Лойолы. Св. Тереза различает три высшие ступени молитвы: Oraison de receuill ment, orasion de contemplation on и orasion de ravisssement et d'extase.

    Умная молитва в западной Церкви есть позднейший продукт, это не Исусова молитва и в ней нет системы концентрации ума в сердце, отсюда все специфические особенности западноцерковной мистики, выросшей на почве oratio mentalis.

    Умное делание

    Умная молитва Исусова вместе с законченной системой концентрации ума в сердце составляет древнецерковное умное делание или умную аскезу. Молитва — это главное в умной аскезе, а метод имеет вспомогательное значение. Каллист и Игнатий говорят:

    «Чистая молитва больше всякого делания. Всякий метод или прием, всякое правило потому устанавливаетея, что мы не можем еще чисто и непрительно? молиться» (Patr., M., 142).

    Именно молитва делает умное делание абсолютным деланием. Калл ист и Игнатий говорят:

    «Умное делание есть делание простое и единичное» (Добр., 5,414).

    И в этом — тайна древнецерковного божественного единения. Поэтому здесь доступно созерцание единства и простоты Божества, сверхсубстанциональное созерцание благодаря развитию сердечного (духовного) ока, созерцающего Идею, Бога.

    «Сочетать ум с сердцем» — так говорят аскетические писатели об умном делании, при чем наш только труд, усилие, а само дело сочетание ума с сердцем есть дар благодати, подаваемый, когда и как хочет Бог. Климент, Исихий, Иоанн Лествичник и другие называют умную молитву непрерывной памятью и «Божьей памятью». Мнемоническая функция, объединяющая все другие функции тримерии, есть в то же время логостическая функция. Умное делание может быть названо умной медитацией, так как в нем есть концентрация на определенном объекте, на внутреннем Логосе. В умном делании мы видим единство объекта медитации и молитвенного призывания, это — Логос-Христос.

    В теории и практике умного делания различают следующие формы интроверзии, или «внутрь обращения» ума, отрешения его от мира: 1) трезвение — когда ум освободился от опьянения миром и мирскими вещами, 2) хранение ума, чувства и сердца — когда ум не принимает в себя ничего чувствительного и фантастического, 3) затвор ума, чувств и сердца — когда ум, на высших ступенях подвижничества, достигает безмолвия и умиротворения.

    Неоднократное упоминание умного делания (или умной аскезы) в предшествовавшем изложении, особенно в связи с вопросом о внимании, концентрации, медитации и молитве, могло частично уяснить природу умного делания, его центральное положение во всей христианской древне-церковной мистике, как основной формы древнецерков-ной аскезы вообще. Должен возникнуть вопрос, почему говорится об аскезе ума. Почему это делание называется умным деланием? Почему берется только деятельность ума, когда, по участию в нем духа, души и тела оно является по существу духовно-душевно-телесным деланием?

    Ум называется в древнецерковной аскетике царем и владыкой чувств. Исаак Сирин называет его владычественным умом. Ум есть высшая и наиболее активная часть души и духа.

    Близость его к духу по иерархической леснице делает его еще более подвижным и активным. Древнецерковные писатели называют ум легкоподвижным, и Нил Синайский и Марк Подвижник называют его приснодвижным. Марк говорит, что ум вообще бездействовать не может. Эта легкоподвижность и это беспокойство ума, выражающееся в особенности в рассеянии и парении ума, есть проявление его катастатического состояния. Поэтому Нил и Марк говорят, что нужно уму во время сосредоточения дать молитву, например, в умном делании — дать Исусову молитву.

    Наконец, аскеты говорят, что ум более всего грешен, что он — инициатор греха, и потому «с чего согрешил, с того и начинать надо». Играет несомненно роль и родство ума с Логосом и особенная близость к Нему. Таковы причины примата ума в умном делании. Здесь нет интеллектуализма. Ум действует не один, он мобилизует все силы души и тела. В своей духовной интенции он сам становится духовным, соединяется с духовным умом, т. е. с первой силой или частью человеческого духа. И в духе, и в душе движение начинается с ума. В умном делании ум вновь берет на себя владычественную функцию и тем самым восстанавливается иерархия, гармония и синергия духовно-душевных сил и, в конечном счете — интеграция человека, его апокатастасис. В умном делании участвуют и другие силы души, а именно неразумная душа с ее двумя силами: чувствительной или раздражительной части, Thymos, и желательной или вождевательной части, Epithimia. Неразумная душа участвует в умном делании в своей разумной интенции, Epithimia в виде вожделения к Богу, a Thymos — раздражительность, в виде душевной горячности и ревности (рвения). В этой разумной интенции неразумной души — залог ее «уразумления» и одухотворения.

    Несомненно в умном делании и участие двух других сил духа: интенции воли и силы в их разумном аспекте. Умное делание разумно в полном и широком смысле, в нем все силы и способности действуют разумно.

    Сердечное делание

    В умном делании ум направляется в сердце и в этом — его главная особенность. Он начинает проявлять свою деятельность в сердце и умное делание становится сердечным деланием потому, что и само сердце начинает принимать деятельное участие в делании ума. Можно ли считать сердце разумным пунктом концентрации в медитации?

    Спекулятивный интеллектуализм не знает интеллекта сердца. Учение об интеллекте сердца — достояние древнецерковной антропологии. Глубинная, логоистическая интроверзия заключается в направлении ума в сердце. Сердце есть духовная родина ума и ум возвращается к самому себе не в голове, а в сердце. Учение о возвращении ума формулировано впервые Дионисием Ареопагитом и развито Василием Великим, который в «Письмах к монахам» говорит:

    «Ум, отрешившийся от блуждания по предметам внешнего мира, возвращается к самому себе, и от себя восходит к Богу незаблудным путем».

    Учение об умной силе сердца развили Григорий Синайский и Григорий Палама (Солунский), который говорит:

    «Умом называется и энергия ума, состоящая в мыслях и разумениях, ум есть и производящая сие сила, называемая в Писании еще и сердцем» (Patr. Migne, Deoratione et puritate sordis, 1.150).

    Сила и энергия не тождественны. Сила духа есть духовное начало, а энергия — проявление силы на низших планах, душевном и физическом. Ум в мышлении есть лишь энергия и остается таковой, проявляя свою деятельность в голове. И только в концентрации ум, как энергия, возвращается в серце и становится силой, встречаясь с силой ума в сердце. Эта встреча ведет к усилению сокровенной, мистической силы ума. Такой ум не нуждается ни в чувственном созерцании вещей, ни в мышлении о вещах, он видит вещи в целом, в их нераздельной сущности, в их идее. Он созерцает простое и единое Божественной Монады, простое и единое в вещах и существах, скрытые логосы вещей. Это — созерцание «вещей в себе» и откровение тайн. Сам ум достигает в сердечном делании предельного упрощения и унификации. Григорий Палама говорит о сердечной интроверзии:

    «Как при обращении очей во вне, через видение вещей ум рассеивается по сим вещам, так при обращении внутрь, это движение их естественно вовлечет туда же внутрь сердца и ум того, кто усиливается дать ему обратное движение, собрать отвне внутрь» (Добр., 5,320).

    В умно-сердечном делании открывается природа ума и его новая, высшая деятельность.

    Известны три вида ума в виде трех видов созерцания, по Максиму Исповеднику: 1) чувственное созерцание, 2) мышление, 3) созерцание существ или контемилятивная способность ума.

    Когда ум отвлекается от чувственного созерцания (восприятия), он абстрагирует, мыслит; с подавлением мышления и концентрации ум начинает медитировать и созерцать. С подавлением созерцания ум, по Максиму, начинает молиться. Таким образом, молитва есть четвертая, высшая форма деятельности ума. Умная молитва есть деятельность ума, свободная от всех видов его обычной деятельности. Поэтому умное и сердечное делание включает в себе молитву и есть в то же время умная молитва.

    Диадох говорит:

    «Ум наш, когда памятью Божьею затворим ему все исходы, имеет нужду, чтобы дано было ему дело какое-нибудь, обязательное для него, в удовлетворении его присноподвижности. Ему должно дать только священное имя Господа Исуса. С нашей стороны требуется, чтобы сказанное речение (Господи Исусе) умом, в сердце утесняющемся, непрестанно было изрекаемо в сокровенностях его так, чтобы при этом не уклонился ни в какие сторонние мечтания. Которые сие святое и преславное имя содержат непрестанно мысленно в глубине сердца своего, те могут видеть и свет ума своего» (Добр. 3,40).

    В молитве ум не только дисциплинируется, но и обновляется и возрождается. Воспитателем ума в сердце становится Сам Дух Св., который, по ап. Павлу, Сам молится в сердце христианина, восклицая: «Авва Отче!»

    Древнецерковные аскетические писатели отмечают и обратный факт, когда сосредоточение внимания и собирание ума вызывают молитву. Об это говорят Каллист и Игнатий:

    «От собрания мыслей и сосредоточения внимания порождается то, что ум начинает непрестанно молиться, чисто и непарительно» (Доб. 5,367).

    В этом основном факте внутреннего опыта открывается религиозный корень и религиозная природа всякой концентрации ума. Таким образом приходится говорить не о простом сочетании концентрации и молитвы в умной молитве, а о взаимодействии этих двух элементов и о их переходе друг в друга. Чем сильнее концентрация ума, тем глубже молитва, и наоборот. Об этом факте взаимодействия двух элементов умной молитвы говорит старинная формула древнецерковной аскетики: «внимание — молитва». У Каллиста Тиликуды мы встречаем: «внимание плюс молитва»:

    «Внимание ищет молитву и находит молитву» (по Калл, и Игнат.).

    Концентрация ума рождает молитву, молитва рождает концентрацию и плод их синергии — огромный мистико-аскетический опыт древней Церкви. В этом эффекте умной молитвы мы видим образец духовного примирения диады веры и знания, веры и разума, ума и чувства, ума и сердца, ума и молитвы. Искусственное философское упрощение в виде монизма, с отказом от веры и молитвы, характерно для односторонней безрелигиозной духовности как Востока, так и Запада. Молитвенность ума и разумность молитвы — откровение древнецерковной медитации.

    Сердечная молитва

    Ум должен уметь удержаться в сердце. Много усилий, труда и времени уходит на это приучение «внутрь-пребывания» ума. В этом заключается религиозная школа ума в умной молитве. Умная молитва становится сердечной молитвой, когда ум настолько окреп, обновился и изменился, что он научился пребывать в сердце и не выходить из него. Сердечная молитва свободна от всяких образов, представлений, мыслей и фантазий.

    Каллист Тиликуда говорит:

    «Сердечная молитва — память Исуса без представлений».

    Произвольная умная молитва становится непроизвольной, непрестанной, совершаемой без усилия, внутренними силами.

    Наступление сердечной молитвы сопровождается особенной теплотой в сердце. «Ум сидит неисходно в сердце и непрестанно ко Господу взывает... В сей теплоте порождается в сердце любовь к Господу Исусу». Здесь Логос-Мистика порождает Эрос-Мистику и последняя есть часть первой. В западной мистике она получила самодовлеющее и самостоятельное значение, с особым методом молитвенной экзальтации.

    Таким образом, признаками сердечной молитвы являются: 1) непринужденность, непроизвольность и непрестанность молитвы, 2) появление особого чувства теплоты в сердце, от которой согревается сам ум, бывший до того холодным, 3) эротопоэз в сердце — порождение в нем чувства любви к Исусу, от которого согревается сердце, бывшее до того холодным и черствым. Исаак Сирин прибавляет к этому еще восхождение «духовной зари» в уме и сердце, факт озарения и просветления.

    Сокровенная молитва

    Непрестанная умная молитва становится внутренней тайной, сокровенной молитвой, потому что в ней совершается тайное, сокровенное действие ума в сердце, в котором он пробуждает внутренние силы.

    Непрестанная умная молитва становится внутренней тайной, сокровенной молитвой, потому что в ней совершается тайное, сокровенное действие ума в сердце, в котором он пробуждает внутренние силы.

    Внимание, концентрация и молитва начинаются в умном делании одновременно и неотделимы друг от друга. Внимание и концентрация усиливают молитву, а молитва дает вниманию и концентрации ума особенное направление. Об отношении этих трех элементов умного делания Каллист и Игнатий говорят:

    «Ум должен вернуться из своего обычного рассеяния, плена и мечтательного парения к вниманию, и через внимание вновь сочетаться с самим собою, и таким образом соединиться с молитвою и тогда войти в сердце с молитвою, и остаться там» (P. M. t. 147, OpaescuBa ascetica, 680).

    Абсолютное внешнее бездействие и молчание ума, полное безмыслие, бесчувствие и безобразность ума — главное отличие умной аскезы. Умно-сердечная молитва есть абсолютная аскеза ума и наиболее глубокая концентрация.

    «Подвизайся ум свой во время молитвы сделать глухим и немым, и будешь тогда иметь возможность молиться, как должно» (Добр., 5,417).

    Три проявления умного делания: умная молитва, сердечная молитва и сокровенная молитва не только переходят друг в друга, но и органически входят одна в другую.

    Умное делание есть делание со Христом, о чем говорит Исаак Сирин:

    «Сердце, пробуждено ли непрерывным сердечным деланием, совершаемым со Спасителем нашим?» (Твор., ел. 45,197).

    В активности внутреннего Логоса и умном делании — гарантия не только эффективности умного делания, но и его духовности и сверхразумности; соединение концентрированного ума и его молитвенной интенции с Логосом есть мистический факт.

    Сокровенная молитва не прерывается ни днем, ни ночью, совершается и во сне, и на яву. Филимон и Исаак считают непрестанную сокровенную молитву наибольшим достижением и совершенством.

    «Почему и говорится, что, когда Дух Св. вселится в ком из людей, тогда не престает он от молитвы, ибо там Сам Дух молится в нем непрестанно» (Рим. 8,20). (По Кал листу и Игнатию, там же, 388).

    Непрестанность молитвы означает, что пробудилась в сердце энергия Духа Св. и продолжает действовать беспрепятственно, выражаясь не только в молитвенной интенции, но и в харизматическом действии. Непрестанная молитва есть наивысшее возможное на земле состояние человека и вершина христианского делания.

    Феогност говорит о теургическом действии непрестанной молитвы:

    «Есть некое сокровенное таинство, совершающееся между Богом и душою. Бывает же сие с теми, которые достигают высших мер совершенной чистоты, любви и веры, когда человек, созерцанию изменившись, соединяется с Богом, как свой Ему, непрестанною молитвою и созерцанием. На сей находясь ступени, Илья заключает небо на бездождие и небесным огнем попаляет жертву. Моисей пресекает мор и воздеянием рук обращает в бегство Амалика; Иона избавляется от кита и глубины морской. Ибо нуждение некое бывает при сем для человеколюбивого Бога, в меру однако того, как сие с Его волею согласно. Сподобившийся сего, хотя и плотью обложен, но превзошел меру тления и смертности» (Добр., 3,434).

    В непрестанной умной молитве ум и сердце покидают область естества и переходят в сверхъестество. Медитация и молитва отличаются друг от друга, как естество от сверхъестества.

    Практика умного делания

    У аскетических писателей Иоанна Лествичника, Марка Подвижника, Диадоха, Макария, Максима Исповедника, Исаака Сирина и других, мы встречаем, хотя и вполне ясные, но краткие и отрывочные сведения о методе. Первым, письменно изложившим метод в своей книге об исихии, был Григорий Синайский, перенесшей его из Синайского монастыря на Афон в XIII веке. Ученики и последователи Григорий Синайского: Никифор Монах, Симеон Новый Богослов, Григорий Палама (Солунский), Каллист и Игнатий, Каллист Катафигиот и другие, подробно и систематически изложили метод, в связи с той мистикой, которая выросла на этом методе с древнейших времен.

    Великий теоретик и практик умного делания, Григорий Синайский говорит:

    «Собери ум свой в сердце и оттуда мысленным воплем призывай на помощь Господа Исуса, говоря, «Господи Исусе Христе, помилуй мя». Поболи сердцем и потруди себя телом, ища Господа в сердце» (Patr. M., 1.150, р. 1313-1316).

    Ссылаясь на опыт своих предшественников, Григорий Синайский говорит, что некоторые рекомендуют произносить полную молитву (из 7 слов): «Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя», а другие говорят, что нужно произносить сокращенно «Господи Исусе Христе, помилуй мя», или «Исусе, Сыне Божий, помилуй мя». Григорий считает, что можно чередовать, но не советует часто переменять слова, чтобы не отвлекать ум от делания.

    Затем одни советуют устно, вслух произносить молитву, а другие сокровенно, в уме. Григорий Синайский считает, что и то и другое хорошо, часто во время молитвы уста сами прекращают молитву, а ум продолжает молиться сокровенно. Это означает, что сам Дух Св. сокровенно помогает аскету.

    «С утра понудь ум свой сойти из головы в сердце и держи его в нем и непрестанно взывай «Господи Исусе Христе, помилуй мя», пока утомишься; утомившись, переведи ум на вторую половину и говори: «Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя». Потом переходи опять на первую половину» (там же).

    Во время делания ум часто отвлекается вторжением помыслов. Не нужно на них останавливаться, даже если они не худые.

    «Держи ум неисходно в сердце, взывай ко Господу Исусу и скоро прогонишь и мысли, и бесов, наводителей их» (там же).

    Григорий Палама, Каллист и Игнатий и Никифор Монах предложили модификацию концентрации ума в сердце с дыханием, так называемым «естественный метод вхождения в сердце путем дыхания», но они указывают, что комбинация с дыханием не имеет существенного значения и является только вспомогательным средством.

    Удерживать ум в сердце — задача не легкая, ум стремится наружу, так как в своей внешней деятельности он находит больше развлечения и удовольствия, а внутренняя его деятельность остается еще не пробужденной. Поэтому центр тяжести умного делания заключается в усилии удержать ум в сердце.

    Никифор говорит:

    «Но, брате, восприми труд принудить ум свой не скоро выходить оттуда, ибо он вначале очень скучает от этого внутреннего заключения его и стеснения, но когда привыкнет, то уже не любит носиться по внешним предметам, ибо Царствие Божие внутреннее есть, и тогда все внешнее кажется оку уже не привлекательным и теряет всякую цену. Ему там внутри уже не невесело и не нерадостно» ( Patr. M. 1.147, р. 965—966).

    Григорий Синайский дает дополнительные практические указания:

    «Сядь на скамейку высотою в одну ладонь, направь господствующий ум в сердце и держи его там, склонившись с утруждением на грудь, сильно согнув плечи и шею, упорно восклицая умственно и душевно: Господи Исусе Христе, помилуй мя... Удерживай и движение легкого, чтобы не дышать неподобающе» (P. M.t. 150, р. 1316).

    Григорий Синайский прибавляет некоторые замечания к устной и умной молитве:

    «Однакож тихо и без смятения надо взывать ко Господу, чтоб глас не расстроил внимания ума и не пресек молитвы, пока извыкнет к деланию сему и примет силу Духа, станет крепко молиться сам в себе. Тогда не будет нужды произносить молитву устно, да и невозможно, потому что достигший сего довольствуется вполне умным деланием молитвы и не имеет желания отставать от ней» (Добр., 5, стр. 235—236).

    Главным препятствием на пути концентрации ума в сердце является легкоподвижность или присноподвижность ума, его врожденная экстраверзия, его страсть ко всякого рода знанию. Поэтому катарзис вообще и катарзис ума является неотъемлемой частью религиозного делания. Отвлекающийся и отвлекаемый в аскезе ум встречает на своем пути нечистую вражескую демонскую силу, которая, по учению аскетической антропологии, пытается вмешаться в умное делание, чтобы дать концентрированному уму другое направление, соответственно его склонности: гедоническое, в виде чувственных, страстных образов, или гностическое в виде фантастического знания, «лжеименного гнозиса», по ап. Павлу. Демоны, по учению древнецерковной аскетики, владеют силой фантазии в полной мере и легко отпечатлевают ум нечистыми и фантастическими образами, а если не могут повлиять в бодрственном состоянии, то действуют ночью во сне, пытаясь загрязнить ум делателя нечистыми образами. Как только ум отвлекается от молитвенной концентрации, ему угрожает опасность стать жертвою демонской силы, и древнецерковная аскетика подчеркивает эту опасность со всей решительностью. В аскезе встает проблема защиты от влияний вражеской силы и борьбы с нею. Демономахия составляет неотъемлимую часть умной аскезы. Не нужно ни магических способностей, ни специальных гримуаров, ни заклинаний. Имя Исуса в умной молитве является универсальной демономахическои силой. Иоанн Лествичник говорит:

    «Именем Иисуса бичуй супостатов» («Лествица»).

    Кто продолжает молитву в концентрации, тот свободен от всех навождений. Поражает в йогической литературе игнорирование нечистой и злой среды.

    Григорий Синайский говорит и о внутренней демонской силе:

    «Аура духов, поднимающаяся из сердца, помрачает ум и загрязняет разум, предает его другим знаниям. Если же увидишь нечистоты лукавых демонов или возникающие помышления, преобразованные в уме твоем, то не давай оглушить себя, и если встретишь благие мысли, не внимай им, но, держа дыхание и ум в сердце, скоро подавишь их, бичуя именем Исуса» (Patr.M.,t.150,1316).

    Всякая посторонняя мысль, фантазия и образ открывает дверь демонским влияниям, внешним и внутренним.

    «Не только непотребное, но и благопотребное мечтание неуместным признано святыми отцами в чистой молитве и в умном делании простом и единичном» (Каллист и Игнатий, Добр., Б, 414).

    Авва Исайя говорит:

    «Держи ум неудержимый, развеваемый и рассеиваемый вражескою силою» (Добр. 5,246).

    Кому творить умную молитву

    «Эту молитву должны творить все, и монашествующие, и миряне, особенно по утрам. Она дает великий покой и радость» (Добр. 5,484).

    «Господи, помилуй! От апостольских времен даровано христианам, и определено, чтобы они непрестанно возглашали сие» (Добр. 5,484).

    Никифор говорит:

    «Это величайшее из великих деяний делается достоянием многих наипаче через научение» (Добр. 5, 270).

    По-видимому, в его время молитва получила широкое распространение, вышла из узкого круга монашествующих и перестала быть тайной аскезой, почему и была им описана. Были и учителя опытные и знающие, что видно из следующих слов Никифора:

    «Нужно наставника незаблудного, чтобы по его начертанию научиться распознавать десные и шуие недостатки и излишества по делу внимания, встречающиеся по наваждению лукавого. Если нет такого наставника, надо поискать его, не жалея трудов. Если же и при таком искании не найдется и он, то в духе сокрушенном и со слезами просить Бога и, помолившись, сделай то, что я скажу» (Добр. 56 270-271).

    И он приводит дыхательный метод, как более легкий для концентрации.

    И другие молитвы могут также действовать в сердце, вести к мистическому единению и созерцанию, как показал опыт западной церкви. И обычная изустная молитва может перейти во внутреннюю молитву и стать умной молитвой, но концентрация внимания в умной молитве сразу облегчает переход к внутренней молитве.

    «Не нужно многословия в молитве, но монология, то есть часто говорить одно и то же» (Марк Подвижник, Ком. к Иоанну Леств., Patr. M., t. 6,1149).

    Дыхательный метод

    Модификация умной молитвы с дыханием была известна и Григорию Синайскому. Никифор Монах говорит:

    «Дыхание есть естественный путь к сердцу. И так, собрав свой ум в себе, введи его в путь дыхания, коим воздух доходит до сердца, и вместе с сим вдыхаемым воздухом понудь его сойти в сердце и там остаться. Ум, когда соединяется с сердцем, исполняется неизреченной сладости и веселья. Тогда видится ему, как воистину царствие небесное внутри есть, которое теперь, узревая в себе, и чистою молитвою ища, да прибудет и укрепится в нем, он все внешнее считает нестоящим внимания и нисколько непривлекательным» (Patr. M., 147, 963-964).

    Каллист и Игнатий дают более детальное описание метода, называя его «естественным методом вхождения внутрь сердца вниманием через дыхание с вторением Исусовой молитвы».

    «Метод сей немало способствует к сосредоточению помышлений ума. Известно тебе, брате, как мы дышим: втягиваем в себя воздух и выпускаем его. На сем жизнь телесная держится и от сего зависит теплота тела. И так садись в безмолвной келии своей, собери ум свой, введи его в путь дыхания, коим воздух входит внутрь, и принудь его вместе с вдыхаемым воздухом сойти в сердце, и держи его там; держи, но не оставляй молчащим и праздным, а дай ему следующую молитву (Исусову). И пусть он имеет сие непрестанным своим делом и никогда не оставляет его» (Добр. 5,363, или Patr. M., 1.147).

    Григорий Палама (Солунский) дополняет дыхательный метод следующими указаниями:

    «Так как у тех, кои недавно вступили в подвиг сей, ум, и будучи собираем, часто отскакивает во вне, и им должно также часто возвращать его внутрь, а он, у ненавыкших еще к сему делу, ускользает как крайне подвижный и трудный, удерживаемый вниманием в созерцании единственного, то некоторые советуют им воздерживаться от частого дыхания и несколько сдерживать его, чтобы вместе с дыханием и ум удерживать в себе, пока с Божьей помощью, через навыкнование в сем, приучив ум не отходить на окружающее и не смешивать с тем, сделать сильным и сосредоточению на едином. Это впрочем (сдерживание дыхания), как всякий видеть может, следует и само собою за вниманием ума; потому что, при усиленном размышлении о чем-либо, дух сей (дыхание) неспешно входит а выходит, особенно у безмолствующих телом и духом» (Добр. 5,313—320).

    Каллист Тилликуда говорит о «направлении ума в сердце с дыханием». Удержанию дыхания и дыханию вообще Григорий Синайский посвящает целую главу, в связи с созерцанием.

    О том, что нужно удерживать выдох, говорит и Исайя Отшельник. А другой (монах) говорит: монах должен иметь память Божию вместо дыхания. И Новый Богослов Симеон говорит: удерживай дыхание, чтобы не дышать неподобающе. И Лествичник говорит: «Исусова память да соединится с дыханием твоим и тогда познаешь пользу исихии» (Patr. M., t. 150,1316).

    Неподобающее дыхание — это дыхание, мешающее концентрации ума и исправляемое умной молитвой.

    Уже одно частое упоминание о дыхании должно навести на сравнение с йогическим дыханием. Как видно из изложения дыхательного метода, дыхание в умном делании не играет той универсальной роли, как в йоге, как средстве концентрации космической и индивидуальной праны, призванной усилить активность умственной энергии души-манаса. Подвижник умного делания не ищет никаких вспомогательных сил, кроме силы Божественной благодати, которая ничего общего с праной не имеет. Дыхательный метод призван исправлять «неподобающее» дыхание, искажение дыхания во время концентрации, а не регулировать и усилить обмен психического тока, как в йоге. Кроме того, перманентное йогическое дыхание ведет также к накоплению чужеродного, плохо ассимилируемого, психического тока, что вызывает худшие формы психизма и медиумизма.

    Дыхание имеет значение вспомогательного механического средства удерживать ум в сердце. Оно теряет всякое значение, когда молитва становится внутренней благодаря силе Духа Св., удеживающего ум в сердце.

    «Главным образом непарительность подается Господом Исусом Христом при Его призывании путем дыхания и уединения в месте безмолвном и не светлом, а все другое подобное, только способствует сему» (Каллист и Игнатий, Добр. 5,337).

    О значении метода вообще говорится: «Чистая молитва есть больше всякого делания. Всякий метод, или правило, или прием, всякое правило и разные делания потому устанавливаются, что мы не можем еще чисто и непарительно молиться» (там же.)

    Ступени умного делания

    Григорий Синайский отмечает три стадии умного делания:

    «Начало умной молитвы есть очистительное действо или сила Духа Св. и таинственное священнодействие ума, как начало безмолвия; средина — просветительная сила Духа и созерцание, а наконец — исступление или восторжение (восхищение) ума к Богу» (Patr, M., t. 150, С., 1277).

    Никифор Монах отмечает и промежуточные этапы, касающиеся главным образом поведения ума в сердце:

    «Когда войдешь в сердечное место, как я тебе показал, воздай благодарение Богу, и прославляя Его благодать, держись сего деления всегда и оно научит тебя тому, чего другим путем не узнаешь никогда. Подобает тебе при сем знать, что когда ум твой утвердится в сердце, то ему там не следует оставаться праздным и молчащим, но непрестанно творить молитву: Господи Исусе» (Patr. M., 1.147 или Добр. 5,270).

    Марк Подвижник говорит о сердечном месте:

    «Ум входит в сверхъестественное место, находя в себе плоды Духа Св.: любовь, радость, мир» (Добр. 1,568).

    Ум должен найти «сердечный вход» и «войти в сердечное место» — это самая трудная фаза всего делания. Это вопрос катарзиса, отрешения от мира и самого себя, вопрос практической добродетели, вопрос действенности аскезы в данном лице. Если аскеза не дает духовных плодов, то вход этот не найдет. Смирение и терпение здесь неоценимые руководители. Два обстоятельства играют роль: или ум не находит сердечный вход, или сердце не впускает ум.

    «Господь непрестанно ударяет в двери сердец наших, чтобы отверзли Ему и вошел Он и почил в душах наших»,— говорит Макарий Великий (Добр. 1,176).

    Но -

    «в сердце иная борьба, иное противление» (там же, стр.211).

    «В сердце находится добро естественное и зло противоестественное»,— говорит Антоний Великий (Добр. 1, стр. 50).

    Таким образом вход уму заделан самим человеком, неестественным злом и энантной силой в нем, силой «противления». Ум преодолевает эту злую силу в сердце только после предварительного очищения, упрощения и унификации, вооружившись умной Исусовой молитвой.

    «Самое главное оружие для подвижника — войти в сердце и сотворить брань с сатаною» (Макарий В., Добр., 1,224).

    Есть еще одно обстоятельство, плохо учитываемое в индуизме и близко стоящими к йоге западными кругами. Это — состояние душевного ума, рационализм, мирское мудрствование, дух сомнения, исследования, гно-стизм-жнанизм. Об этом говорит Марк Подвижник:

    «Ум имеет власть внимать сердцу и всяким хранением блюсти оное с молитвою, покушаясь войти во внутреннейшие безопасные клетки сердце, где уже нет ветров лукавых помыслов, нет широкого и пространного пути, устланного словами, образцами мирского мудрознания, ибо чистые и внутреннейшие клетки души и дом Христов приемлют внутрь себя наш ум, обнаженный и не приносящий от века сего, будет ли оно оправдано разумом, ли нет» (Добр., 1, 511).

    Рационализирующий ум не внимает сердцу, а внимает только своим побуждениям, эмоциональным и аффектным, изощряясь в эмоциональном и эффектном мышлении.

    В дом Христов, во внутреннюю клеть сердца входит лишь обнаженный, тонкий ум, по Клименту Александрийскому, «ум не приносящий ничего от века сего». Вход ума в сердце и его сокровенные глубины составляет главную задачу умной аскезы.

    Войдя в сердце, ум должен утвердиться в нем. Утвердившись в сердце, ум соединяется с сердцем и это — величайший акт всей христианской аскезы и христианской мистики. Здесь и мистерия души и мистерия духа, мистерия Христа-Логоса, небесный духовный брак Небесного Жениха с человеческой душой, рождение Логоса с актами иллюминации, трансформации, обожания, уподобления, богочеловечества, обновления, искупления и спасения. При соединении с сердцем ум восхищается, то есть впадает в экстаз. Никифор и другие отмечают, что полный успех делания с завершительным актом есть дар Божий и немногие получают его, но благодетельные плоды этой аскезы получает каждый, практикующий аскезу.

    Поворотный пункт в умной молитве — когда уста перестают произносить молитву. Тогда и ум умолкает и молиться начинает внутреннее слово, логос эндиатетос, как говорит Никодим Агиорит:

    «Ум, находясь в сердце, должен не только созерцать, но должен найти там логос эндиатетос и заставить произностить его молитву, а ум созерцает и слушает слово молитвы, будучи в то же время безвидным и безобразным, не фантазируя, не думая даже о благом» («О хранении ума, чувства и сердца»).

    Молитва внутреннего Логоса не умолкает. Это и есть непрестанная молитва — венец умно-сердечной молитвы.

    Таким образом только молитва отворяет «вход сердечный» и утверждает ум в «сердечном месте» и ведет к внутреннему Царствию Небесному. Молитва врастает и во внимание, и в концентрацию, и в медитацию.

    Рассмотрев все ступени умного делания, мы получим следующую схему:

    1) концентрация молитвы с переводом ума в сердце,
    2) молитва ума в сердце,
    3) поиски входа в сердце,
    4) вход в сердечное место, где внутреннее сокровище,
    5) внутрь-пребывание ума в сердце и утверждение в нем,
    6) соединение ума с сердцем,
    7) собственно делание, то есть делание умом Иисусовой молитвы в сердце,
    8) соединение ума с внутренним, сердечным Логосом-Христом,
    9) исступление и восхищение ума к Богу (экстаз).

    Исаак Сирин говорит о том, как открывается дверь сердца:

    «Не дела отверзают заключенную дверь сердца, но сердце сокрушенное, смирение души, когда препобе-дишь страсти смирением, а не пренебрежением» (Твор., сл.55,256).

    Нужен максимум внимания и сосредоточения, нужна полная «непарительность ума».

    «Если будешь такое делание держать со всем вниманием, тогда откроется сердечный вход, о чем и мы имеем опыт» (Никифор Монах, Patr. M., t. 147, 965).

    Ум начинает в сердце катартическую (очистительную) и психоаналитическую деятельность -

    «Ум, созерцая эти места (безду сердца), изгоняет из них все идеи врага. Он изгоняет из сердца помыслы. Духи страстей начинают страшно трясти безду сердца, но с призыванием имени Исуса они исчезают, как воск» (Симеон Н. Б., Добр., 5).

    Ум остается в сердце, устраивает в нем себе обитель, это «внутрь-пребывание» по Феофану Затворнику (Тамбовскому), отшельничество ума в сердце. «Ум неподвижным пребываем в сердце, водружая в нем взор свой» (блаж. Каллист, Добр., 5,438), «сидит неисходно в сердце» (Каллист Тиликуда, Добр., 5,467). Два сокровища находит в сердце ум, Христа-Логоса и Духа Св. (Марк Подв. Patr.t. 65,1005).

    Драгоценная жемчужина евангельская, сокровище ума и сердца, поступает в обладание человеку, удовлетворяя на этот раз все созерцательные, познавательные, религиозные и мистические потребности ума. Софийность получает свое завершение, после того, как ум вновь приобрел свою потерянную райскую аганичность, свой Эрос.

    О молитве в умном делании

    Действие молитвы в умном делании связано с мистической (теургической) силой имени Исуса.

    Каллист и Игнатий отмечают три функции молитвы в умном делании:

    «И пусть он (ум) имеет сие непрестанным своим делом и никогда не оставляет его. Ибо оно задержит его немечтательным, делает недосягаемым для прилетов вражеских и возводит в божественное желание и любовь» (Добр., 5,1603).

    Таким образом, молитва является силой концентрирующей, защитительной и возносящей в любви, то есть силой эротопоэтической. Последняя функция особенно значительна. Интеллектуальная по началу умная молитва апатична по своему эффекту. О защитительной силе молитвы говорит и Иоанн Лествичник. Молитва в умном делании является защитным средством от всякого вмешательства темной силы в медитативный процесс. Молитва приводит в бездействие демонские силы внутри человека. Безмолитвенная медитация бессильна и беспомощна против темной силы. Именно в молитве — гарантия от чудовищных заблуждений транса, от блуждания ума, от восхищения души в мир призраков и образов, от духовной аберрации адвайты (мистического монизма).

    Умное делание, по Каллисту и Игнатию, есть «делание простое и единичное» и в этом — тайна мистического божественного единения. Здесь доступно созерцание единства и простоты Божества.

    Молитва удерживает ум от низших функций: мышления, интуиции и созерцания. В этих деятельностях ума нет ничего противорелигиозного и предосудительного, но ум не должен останавливаться на этих промежуточных ступенях делания, а должен идти дальше к конечной цели, к внутрисердечному Логосу. Вся дохристианская и внехристианская медитация грешит тем, что она не доходит до конца, не зная метода достижения конечной цели.

    Одной энергии ума недостаточно для пробуждения сердца и раскрытия духовных сокровищ внутреннего Логоса. Один ум, сам по себе до Него не доходит. Только в соединении с молитвой, только в молитве или в своей молитвенной интенции ум проникает в сердце, непрерывно действует в нем. Таково универсальное значение молитвы в умном делании.

    Исихий говорит:

    «Кто не имеет чистой от помыслов молитвы, тот не имеет оружия на брань, молитва, которая непрестанно действовала бы во внутреннейших сокровенностях сердца» (по Каллисту и Игнатию, Добр., 5,406).

    Все аскезы ума: трезвение, хранение и затвор ума находят поддержку в непарительной молитве.

    Каллист Патриарх говорит:

    «Ум во время молитвы действенной углубляется в сердце, и никому уже внимать не может, кроме Бога» (там же).

    Такова теоцентрическая сила молитвы, она удерживает ум в его высшей четвертой молитвенной функции, на самой высоте концентрации. Без молитвы ум неизбежно переходит на мышление, сначала интуитивно-медитативное, а потом просто на рефлексию. Молитва и мышление есть антагонисты. Молитва не нуждается в мышлении, она созерцает. Нил Синайский говорит:

    «Иное есть бесстрастие ума, а другое истинная молитва, что и выше... Ум может быть занят умозрением о вещах и углубляться в причинные их отношения. Хотя все сие суть отвлеченности, но как они суть умозрение о вещах, то отпечатливают в уме образы их — и далеко отводят его от Бога» (Добр., 5).

    Мышление заблуждается — молитва свободна от заблуждений. Молитва ведет к полной духовной изоляции от Мира и мирского. Благодаря молитве умный делатель научается не думать во время медитации. Каллист и Игнатий строго разграничивают умозрение и бесстрастие ума от молитвы:

    «Есть два вида жизни и деятельности, та, которая ведется под влиянием свыше, и та, которая своими силами устроется. Для одной из них (последней) — поучения и многие разнообразные умозрения, делание же другой — истинная молитва» (Добр., 5, Наставления безмолвствующим, 418—419).

    Это «устроение своими силами» попадает йоге и всякой спекулятивной медитации не в бровь, а в глаз. Йог занят своими умозрениями и спекуляциями и не видит Простого и Единственного, в рефлексии и магнитативном созерцании ум его отпечатлевается и разнообразится и схватывает образы и призраки. Древнецерковные писатели говорят, что имеющий истинную молитву имеет и ум бесстрастный, но об имеющем бесстрастный ум нельзя сказать, что он имеет истинную молитву. Бесстрастный ум легко облекается в множественность и разнообразие образов, если он не удерживается молитвой и в заключительной рефлексии отвергает все сверхразумное и сверхестественное, как не истинное.

    Умное делание и религиозная жизнь

    Умное делание включает все виды внутренней аскезы: трезвение, собирание ума, собирание и хранение сердца и потому является абсолютной внутренней аскезой, осуществляющей постоянную связь ума и сердца с Христом и Богом.

    «Не отлучите сердца своего от Бога, но пребывайте с Ним, пока имя Исуса вкоренится внутрь сердца и оно ни с чем другом помышлять не будет, да возвеличится Христос в вас» (Иоанн Златоуст по Каллисту и Игнатию, Добр., 5,363).

    Каллист и Игнатий приводят различные наименования умного делания, данные различными писателями:

    «Путь разумный, деяние похвальное, созерцание верное, трезвение ума, умное делание, дела будущего века, ангельское жительство, небесное житие, божественное поведение, страна живых, таинственное воззрение, духовная трапеза полнейшая, рай Богом соделанный, небо, небесное царство, Божие Царство, мрак превысшего света, сокровенная жизнь во Христе, боговидение, преестественное обожание» (Добр., 5,451).

    Следующие эпитеты Симеона, архиепископа Солунского, дополняют характеристику умной молитвы, как религиозного делания вообще:

    «Она есть и молитва, и обет, и исповедание верь: Духа Св. и божественных даров подательница, сердца очищение, бесов изгнание, Исуса Христа вселение, духовных разумений и божественных помыслов источник, грехов отпущение, душ и телес врачевательница, божественного просвещения подательница, милости Божьей кладезь, откровения тайн Божьих ходатаица, единая спасительница, яко имя Спасителя нашего Бога в себе носящая» (Добр., 5,481).

    Никифор Монах называет умное делание величайшим из величайших деланий.

    Илия Экдик считает его выше других деланий, как делание духовное (Добр., 3, 475).

    Григорий Синайский ставит его выше всех других деланий: «Она есть глава добродетелей, как любовь Божия» (Добр., 5, 41).

    Каллист и Игнатий сравнивают умное делание с другими деланиями:

    «Хотя есть иные пути и жительства, если же хочешь, и делать только добрые, и к спасению ведущие и покой дающие, то этот есть предпочтительно царский, все другие делания, как душа, тело, превосходящий, яко вполне обновляющий и до усыновлена Богу и дивно в Духе обожающий человека» (Добр., 5,451)

    Называя умную молитву «сердечную молитвой», Каллист Тиликуда говорит, что это — «память Иисуса».

    «Это деятельность наиболее приятная Исусу», говорит Никифор Монах (Patr. M. 1.147, 96О).

    Нил Сорский, русский подвижник умного делания, говорит:

    «Умное делание есть созерцательное богомыслие, внутрення молитва, совершаемая умом и сердцем, непреходящая во внешние выражения через слово, соединенная с созерцанием Божества и отогнанием всех помыслов... постоянное памятование вездеприсущия Божия. Кто так совершает, тот всегда в молитве... Сердечная или мысленная молитва есть как бы состояние богоподобия и соприсутствия с Богом, достигающие через созерцание Его» (цит. по Правдину, «Христ. чтения», 1877, ч. 1).

    Таким образом умное делание охватывает все стороны религиозной жизни до глубочайших истоков и является вершиной религиозности, так как открывает путь внутреннему Логосу для его полного проявления и воздействия на всю человеческую тримерию. В умном делании ничего не исчезает, не растворяется, не поглощается. Все бытие, все сущности сохраняются, живут и, очистившись и одухотворившись, обретают вечную жизнь с Богом. Дух, душа, плоть, тело и материя получают жизнь в духе и в Боге.

    Имя Исуса в умной молитве

    В середине умной молитвы находится призывание имени Исуса. Имя это есть Божественная Сила, так как Сын есть Сила Божья, по ап. Павлу. Исус присутствуете в имени Своем энергией Своей. Именем Его апостолы творили чудеса и изгоняли бесов. «Слава Божья есть также энергия Бога», говорит Тихон Задонский. Имя Божье также заключает в себе силу. Симеон Новый Богослов считает, что в имени Божьем есть светодейственная энергия Бога.

    У иудеев есть вера в Божественную силу слова «Шем» или «Сим», которое есть таинственное начертание имени «Исус». Смысл этого слова раскрыл принявший христианство ученый раввин Самуил в 1700 году в «Златом сочинении». Иудеи и до нынешнего дня изгоняют бесов этим именем (Иерохимонах Антоний. Миссионерское обозрение, 1916 г., №7—8). То же говорит Ириней Лионский (Соч., кн. 3, гл. 10, стр. 296).

    Есть раввинское учение о «Мемре» — вере в силу имени Бога. Мемра, воплощаясь в имени «Шем», является освещением всякой молитвы, благословляет и творит чудеса. Все чудеса Ветхого Завета творил «Шем».

    Ап. Павел, как раввинский ученик, был знаком с этим учением. Поэтому он и называет Христа Силою Божьей. Об имени Исуса он говорит:

    «Бог дал Ему имя выше всякого имени, дабы перед именем Исуса преклонилось всякое колено небесных, земных и преисподних» (Филип, 2,9—10).

    В Евангелии от Матвея повторяются слова пророка Исайи об имени Исуса:

    «И на имя Его будут уповать народы» (1,21).

    В «Деяниях апостолов» говорится:

    «И нет иного имени под небесами, о нем же подобает спастися нам» (4,1).

    В Ветхом Завете говорится об имени Иисуса:

    «Будет Имя Его благословенно во век; доколе пребывает солнце, будет передаваться имя Его... и благословенно имя Славы Его во век» (Псал., 71, 19). (Псал. 71,19).

    «Все народы окружили меня, но именем Господним я низложил их» (Псал. 17,10—12).

    Диадох говорит:

    «Сие данное имя, будучи с напряженной заботливостью содержимо мыслью, очень ощутительно попаляет всякую скверну, появляющуюся в душе. Ибо Бог наш есть огонь, поедающий всякое зло».

    Исихий говорит:

    «Святое и досточтимое имя Господа Исуса, непрестанно сидя в уме, порождает бесчисленное множество солнцеподобных размышлений» (Добр. 2,222).

    Иоанн Златоуст говорит о действии имени Исуса на сердечного змея:

    «Имя Исуса, сходя вглубь сердца, да смирит держащего тамошние изжити змея... Не отлучайте сердца своего от Бога, пока имя Господа вкоренится внутрь сердца и оно ни о чем другом помышлять не станет» ( по Каллисту и Игнатию, Patr. M., 1, 147).

    Призывание имени Исуса пробуждает скрытую силу благодати Духа Св.

    «Как найти энергию духа? Она дается при крещении. Есть два способа найти ее: 1} исполнением Заповедей и 2) частым призыванием имени Иисуса. Первый способ — длительный, второй — короче» (Григорий Синайский, Patr. M. T.15O, §3, р. 1309).

    Призывание имени Исуса вызывает любовь к Нему, а любовь, по Марку Подвижнику, есть «внутреннее открытие сердца, куда предтечей вошел Исус» (Patr. M, t. 68,1009).

    Исихий говорит об общем действии имени Исуса:

    «Рождается в уме нашем некое божественное состояние от непрестанного памятования и призывания Господа нашего Исуса Христа, если не будешь нерадеть о всегдашнем к Нему в уме молении» (Добр., 5, 186).

    Мы уже говорили, что умное делание является универсальной и тотальной аскезой, всей человеческой тримерии. В ней достигается гармоническая, иерархическая и симфоническая интенция всех сил тримерии, духовных, душевных и телесных. Связующим звеном в интенции этих сил является сила имени Христа. Поэтому произнесение имени Исуса занимает центральное положение во всем умном делании.

    Нил Синайский говорит, что имя Исуса есть пища для ума во время концентрации в умном делании, так как присноподвижный ум нуждается в духовной пище.

    Имя Исуса в умной молитве пробуждает в сердце глубоко скрытое в нем внутреннее слово, логос-эндиатетос, а внутреннее слово в свою очередь пробуждает не менее глубоко скрытое внутреннее, духовное «умное» чувство. Диадох говорит:

    «Духовный (внутренний) логос наполняет умное чувство» ( De perfektione, 7,8).

    С пробуждением трех латентных духовных сил: духовного ума, духовного слова и духовного чувства, завершается триадизация внутреннего сердечного духа, параллельно с триадизацией головного духа с его тремя способностями, умом, волей и силой. Тогда не замедлит проявиться основной логоистический агано-софийный экстаз со вселением Бога-Отца (Ионн., 14,23).

    О названиях умного делания

    Многосторонность умного делания повела к тому, что древние авторы дают ему различные названия. Уже простой перечень этих названий представляет интерес, так как открывает различные стороны древнецерковной аскезы:

    1) Хранение ума, трезвение, затвор ума и сердца (Исихий и Филофен),
    2) Иисусова молитва (Исихий и Марк Подвижник),
    3) Призывание имени Иисуса Христа (Исихий),
    4) Непрестанное поклонение Иисусу, монотонная молитва (Иоанн Лист),
    5) Сокровенное делание сердца (Филимон),
    6) Сердечная молитва (Каллист и Игнатий),
    7) Тайная молитва (Климент Александрийский),
    8) Умная молитва (Григорий Синайский, Дионисий Ареопагит),
    9) Священная молитва,
    10) Наука и естественный метод (Никифор Монах, Каллист и Игнатий),
    11) Умное делание,
    12) Память Бога.

    В этой многогранности, в неисчислимом богатстве внутреннего содержания и силе внутреннего действия, в глубине проникновения до недр ипостасной Божественности в человеке — абсолютное значение умного делания. Если само христианство в мире сем есть перманентное чудо, то умное делание есть чудо в чуде.

    МИСТИКА

    Сердце и ум

    Местом и органом ума является голова, но и сердце в мистике Логоса является органом ума. Признание интеллекта сердца — одна из главных особенностей древнецерковной антропологии и вопрос об отношении ума к сердцу детально разбирается в аскетической литературе. Древнецерковные писатели исходят из положения, что в противоестественном состоянии человека существует расхождение между умом и сердцем и задачей аскезы является соединение их. Автономный и гордый ум, обратившись к мирскому и чувственному, рассеивается и расхищается. Он становится чувственным, эмпатическим, легко отпечатлевается чувствами и фантазией, грубеет, теряет свои высшие функции. Вместо созерцания он мыслит и исследует, начинает с сомнения и отрицания, и признает только то, что приходит к нему от чувств. После великих созерцателей средневековья: Бернарда Клервосского, Альберта Великого, Фомы Аквинского, Гуго и Ричарда С. Виктор, мы имеем в лице Декарта классический пример упадка и снижения созерцания до степени голого логизирования,— так возникла новая философия. Ум, в лице Канта, кончает тем, что ставит самому себе мнимые границы, не соответствующие духовной природе ума, и признается в своем бессилии. Критицизм Канта, если исключить его предшественников, Локка и Юма, является в истории человеческого ума самым глубоким его падением, так как здесь ум отказывается от своего духовного богатства, накопленного на протяжении многих тысячелетий духовной культуры человечества.

    Ум должен перейти в сердце и пребывать в нем. Он должен отрешиться от блуждания мирского, собраться в сердце, и со смирением молиться в нем, что и составляет сущность древнецерковной аскезы и носит название умной молитвы. Молитва ума обращена к Логосу-Христу, имеющему пребывание в сердце.

    «Ум, очистившийся от всего внешнего, и чувства всецело подчинивший себе деятельною добродетелью, неподвижным пребывает внутрь сердца, как в центре водружая взор свой» (Добр. 5,458).

    В молитве сердце привлекает к себе ум и удерживает его в себе, будучи духовным отечеством ума.

    «Ум во время трезвенной молитвы углубляется в сердце и никому уже внимать не может, кроме Бога» (там же, 457).

    Каллист Тиликуда говорит о смирении ума:

    «Ум твой да имеет дерзновение к Богу в смирении своем. Смирение пусть держит по причине бедности твоей (катастатической бедности ума) и твоего ничтожества, а дерзновение — по причине всепревосходящей любви Божьей» (О безмолвной жизни. Добр., 5,464).

    Ум в сердце должен отказаться от своей обычной деятельности и должен только молиться, должен быть, по Нилу Синайскому, глухим и немым. Во время пребывания ума в сердце совершается мистический акт взаимодействия обоих этих интеллектов, составляющий одно из чудес аскезы Логоса. Ум просветляет сердце своим естественным светом и сам просветляется от действия пробуждающегося божественного света сердца.

    «Ум хранит сердце и изгоняет из бездны сердца все помыслы врага, в нем посеянные... Духи страстей исчезают от взывания имени Исуса, как воск тает от огня». (Сименон Новый Богослов, Добр., 5).

    Ум освещает все темные уголки сердечного подсознания и принимает, по Каллисту патриарху, озарения и собирает «божественные разумения» (Добр., 5, 458). Молитва ума в сердце есть его высшее состояние и составляет одну из особенностей умной аскезы Логоса. В своей сердечной молитве ум сначала отказывается от созерцания, ища прежде единения с Богом, так как созерцание удаляет ум от этого единения. Созерцание приходит, уже как готовый плод совершенной молитвы, и умная аскеза ограничивается вначале духовным упражнением ума в молитве. В следующих словах Марка Подвижника дан ключ к древнецерковной аскезе:

    «Ум, действуя в благодати, может увеличить и уменьшить действие ее» (Добр., 1,570).

    Спекулятивно окрашенный ум уменьшает действие благодати и мистическое созерцание отличается неуверенностью, сбивчивостью и неясностью; в нем нет созерцания ипостасного света Божества, а есть созерцание субстанциального света, как интеллигибельной природы вещей и сущностей. Чем совершеннее безмолвие ума, чем глубже молитвенное состояние, тем сильнее действие благодати и тем глубже проникает ум в сердце. Поэтому мистика Исаака, Макария, Максима, Диадоха, Григория Синайского, Симеона, Каллиста и других, коренным образом отличается от мистики Эригены, Эккарта, Якова Беме и др. У последних доминирует созерцание интеллигибельной природы, отсюда рефлексия о «природе» Божества, об Urgnind-Ungrund, и догмат натуралистического пантеизма: Deus sivenatura.

    Голова и сердце оба — обители ума. В сердце протекает духовная деятельность ума, незаметно и бессознательно, и только аскеза делает эту деятельность сознательной. Автономизированный в голове ум расточается во внешней чувственной деятельности. Экстравертированный в голове ум становится интровертированным в сердце. Но здесь, в сердце, как и в голове, деятельному аскетическому уму расставлены сети в виде фантазии, которая может проглотить всю силу интровертированного, деятельного ума. жнан-йог использует интровертированный ум для целей познания, гнозиса, жнана, для проникновения в мир идей и вещей в себе, но здесь ум действует вместе с фантазией и находится в поводу у нее. Максим Исповедник говорит, что в молитве ум соединяется с Богом и проникается любовью, а соединившись с фантазией, он прелюбодействует, и весь древний «гноз» есть продукт незаконной связи ума с фантазией. В умной аскезе (умном делании) ум идет в сердце на поиски «сердечного входа», входит в «сердечное место», чтобы встретиться там с внутренним Логосом. Умная аскеза рассчитана на таинственную, мистическую деятельность обоих центров ума, головы и сердца, но и раскрывает сущность их таинственных взаимоотношений. Мы уже говорили, что в сердце сосредоточена интеллектуальная сила, а в голове — интеллектуальная энергия. По закону духа энергия должна вернуться к своему источнику — силе, чтобы реализовать свою силу. Головной ум, вернувшись в сердце, обретает всю полноту своей силы и проницательности. Поэтому в умной аскезе ум посылается в сердце и задерживается там по мере сил и способностей аскета.

    Усиленный в сердечной молитвенной интроверзии ум совершает в сердце двоякую работу: 1) пробуждает латентное духовное добро сердца, замкнувшееся в себе от нашествия, от инвазии чужеродной, злой змеиной силы, ведет к пробуждению сердца, 2) изгоняет из сердца явное и латентное зло, Radikalbose, сокрушает зло сердца, борется со страстями, останавливает и прекращает паразитическую деятельность внутрисердечного интеллигибельного зла, от которого, по Антонию Великому, «рождаются страсти душевные» (Добр. 1, 50), стирает злые энграммы сердца — продукт тысячелетних катастатических наслоений, не давая им экфорировать в индивидуальной жизни человека. Задерживаясь в сердце в молитвенной концентрации, ум проявляет психоаналитическое и катартическое действие, освещает всю мрачную глубину камеры сердца, темную бездну его, сжигая все нечистое, или изгоняя его вон

    Ум не только действует в сердце, но и сам испытывает нечто в сердце.

    «Пребывание ума в сердце согревает и радует ум», говорит Григорий Синайский (Patr. N1. 15О, 1308).

    Ум, пребывая в сердце, согревается той теплотой, которую он сам вызывает в сердце своем пребыванием в нем.

    Приученный задерживаться в сердце ум — «влечется в сердце через огонь радостей и связывается там этим огнем радости для призывания имени Господа Исуса» (Григорий С., там же, 1313).

    «Ум просветляется в сердце» (Каллист, Добр. 5, 450) и сердце просветляется действием ума. Сердце и ум, имея скрытый свет, взаимно просветляют друг друга.

    При непрестанном призывании имени Иисуса, «огонь святой благодати распространяется и на внешние чувствилища сердца», говорит Диадох (Из статьи К. Попова о Диадохе, Тр. Киевской Дух. Академии, 1902, т. 3).

    Исаак говорит:

    «От напряженного делания (умного) рождается безмерная горячность, распаляемая в сердце горячими помышлениями, вновь появляющимися в уме. А сие делание и хранение утончают ум своею горячностью и сообщают ему видение. И сие видение порождает созерцание... душа приемлет усмотрение помыслов (лукавых), возвышается до чистоты ума, а при чистоте ума человек приходит в видение тайн Божиих» (Сл. 59,317).

    Из этой мистической горячности ума и сердца в умном делании рождается вся цепь мистических переживаний, включая и духовный гностический дар.

    «Ум, очистившийся от всего внешнего и чувства всецело покоривший себе деятельною добродетелью, неподвижным пребывает внутрь сердца, как в центре водружая взор свой. Там приемля мысленные озарения, как блистания молнийные, собирает он божественные разумения» (Каллист патриарх. Добр., 5, 458).

    Холодный голодный ум слишком отягощен материальными вещами и такой ум, по Иосифу Бриенскому, «не принимает нематериального Логоса» (Соч., 1,333).

    Ум пробуждает в сердце латентные силы недифференцированного духа: умное (духовное) чувство, внутреннее (духовное) слово, логос эндиатетос, осуществляя впервые триадизацию духа и триадизацию человека вообще. Соединение с умным чувством равносильно, по Диадоху, соединению со Св. Духом и с внутренним Логосом. Пробуждается энергия Духа Св., полученная при крещении, а затем пробуждается и внутренний Логос-Христос. Поэтому и говорят древнецерковные аскеты умного делания, что вначале умное делание совершается действием Св. Духа в сердце, при наличии божественного тепла и только дойдя до «дома Христова», проникнув «во внутренние клети сердца», соединяется с Самим Логосом (Никодим Агиорит, стр. 177).

    Достигается единство молитвы и созерцания. Созерцая, ум молится, и, молясь, он созерцает (Никодим Аг., там же, 125 — 126). Он созерцает и самого себя, имея вид сапфира (Нил Синайский Евагрий).

    Происходит утончение материи мозга, метаморфоз сознания, имеющего отныне все божественное сверхсознание, происходит утончение, одухотворение и просветление души. Увенчанием мистических усилий ума в сердце является водворение «Памяти Божьей» в душе, как силы, интегрирующей всю тримерию (Диадох, там же, 40).

    Умная аскеза преодолевает главную основу дезинтеграции человека — диссоциацию головы и сердца: начинается спасительное взаимодействие и взаимопроникновение обоих умов, и оба выходят из этого взаимодействия измененными, обновленными, очищенными и метамор-фированными. Взаимная духовно-душевная индукция обоих центров тримерии лежит в основе реинтеграции. Ум возжигает свет и огонь в сердце, давая выход потенциальному духовному огню сердца, который греет уже не только сердце, но и все существо человека. Тогда растет и усиливается свет и огонь Христа и Духа Св., живущих скрытой жизнью в сердце христианина, и эта божественная жизнь двух ипостасных Параклитов (Утешителей) дает человеку такую полноту бытия, которую он сам по себе иметь не может.

    Появление сердечной теплоты настолько характерно для сердечной молитвы, что этот факт отмечается многими аскетическими писателями. Каллист Тиликуда говорит:

    «Она (сердечная молитва) творится непринужденно сама собою. Ее сопровождает теплота некая, которая зачинается с самого начала углубления ума в сердце и содействует ему в отсечении сторонних мыслей и чувств, и сама вместе с сим очищением ума от всего стороннего возрастает, усиливается и устанавливается. Когда сердце пополнится сею духовною теплотою, которая отлична от всех других теплот, тогда сидит ум неисходно в сердце и непрестанно ко Господу взывает с теплотою, чисто и беспримесно. В сей молитвенной теплоте порождается в сердце любовь к приснопоминаемому Господу Исусу, а из ней слезы сладостные источаются, от вожделения поминаемого Исуса» (Добр., 5,467—468).

    Каллист и Игнатий говорят:

    «Та есть и именуется сердечною молитвою, чистою и непарительною, из которых рождается в сердце некая теплота, как поется в псалмах: «согреется сердце мое и в поучении моем возгорится огнь» (Пс. 38,14) — огнь, который Господь Исус Христос пришел воврещи на землю сердец наших. И св. Исаак пишет, что от напряженного делания рождается безмерная горячность. Сие деяние утончает ум своею горячностью и сообщает ему видение. От сей горячности, производимой благостью созерцания, рождается слезный ток. От непрестанных слез душа приемлет умирение помыслов и возвышается до чистоты ума, а при чистоте ума человек приходит в созерцание тайн Божьих» (Добр., 5,406-407).

    В другом месте Каллист и Игнатий говорят:

    «Когда душа, упразднившись от всего внешнего, соеднится с молитвой, тогда молитва, как пламя некое, окружив ее, как огнь железо, делает ее всю огненною. И тогда душа бывает неприкоснительною для всего внешнего, подобно раскаленному железу» (там же, 477).

    В разговоре с Григорием Синайским Максим Капсокаливит рассказал о своей молитве Богородице:

    «Когда потом с любовью целовал икону ея, вдруг ощутил в груди моей и в сердце моем некую особенную теплоту и пламя, исшедшее из св. иконы, которое не жгло меня, а орошало и услаждало и вносило в душу великое умиление. С того момента сердце мое начало изнутри себя говорить молитву и с того времени молитва не пресекалась в сердце моем» (Добр., 5, 513).

    Различна природа огня, высекаемого в сердце, и огонь сердечной молитвы отличается от других. Об этом говорят Каллист и Игнатий:

    «Ведай, что теплота таковая различное и многообразное имеет в нас свое порождение и пребывание. Из них наиподлиннейшая теплота есть та, которая приходит от чистой сердечной молитвы, с нею всегда порождается, возростает и существенно просвещенным делает человека» (там же, 405).

    Сердечная теплота еще больше укрепляет сердечную молитву:

    «Сия теплота непосредственно отгоняет все, что препятствует совершенным образом совершаться первейшей чистой молитве» (там же, 405).

    Этот мистический невидимый огонь лежит в основе всех мистических процессов в сердце.

    Мистическое единение

    До исторического Исуса Христа единение с Богом совершалось непосредственно, как у пророков и некоторых великих иерофантов. С пришествием Христа Его путь стал единственным. «Никто не приходит к Отцу, как только через Меня» (Иоанн. 14, в).

    Древние религии, в том числе и индуизм, оставляли человека в космосе из которого человек выходил временно. Само Божество входит в создаваемый им мир, становясь природой, а если выходит из мира, благодаря йогическому усилию человека, то лишь на время, до следующего цикла. Таким образом и само Божество не выходит из Космоса. Пребывание в Космосе не есть подлинное бытие, а иллюзия, обман, призрачное бытие, а вне Космоса — только небытие. В индуизме нет преодоления иллюзии-Майи, как нет и подлинного бытия. Иллюзия, хотя и прерывается небытием, все-таки бесконечна. В христианстве бытие вне Космоса не есть небытие, так как небытия нет вовсе, а подлинное бытие Антропоса и Космоса — только в единении с Богом. Отсюда — глубокая разница в мистическом соединении в йоге и умной медитации. В первом случае имеет место космическое единение unio mystica cosmika с обретением космического сознания, а во втором — божественное единение unio mystika divina, с обретением божественного сознания.

    Григорий Палама говорит:

    «Сия умная молитва есть свет, просвещающий душу человека и сердце его воспламеняющий огнем любви к Богу. Она есть цепь, держащая в единении Бога с человеком. О, ни с чем несравнимая благодать умной молитвы! Она поставляет человека в положение всегдашнего собеседования с Богом. О, дело воистину дивное и предивное! Телесно обращаешься с людьми, а умно беседуешь с Богом» (Добр., 5,520).

    Мистическое соединение с Богом есть функция молитвенного ума и в этот процесс ум увлекает душу. По Исааку, человек входит в общение с Богом в тот момент, когда появляется в сердце невидимый, небесный образ Христа-Логоса.

    «Духовное единение есть незапечатлеваемое памятование, оно непрерывно пылает в сердце пламенною любовию... не с насилием над природой, и не по природе» (Сл. 1,14).

    Всякая критика мистических и экстатических состояний, как насилия над природой, основана на научном незнании и отсутствии личного опыта. Ум, научившийся пребывать в сердце, обретает черты высшей духовности, позволяющей ему не только созерцать, но и достигнуть единения. Душа достигает единения, ставши умом.

    «Душа и Господь делаются единый дух, единое срастворение, единый ум» (Макарий, Добр., 1,271).

    Господь делается наследием души, а душа — наследием Господа.

    Несовершенная душа понимает это единение и срастворение буквально и отсюда — идея идентичности души и Бога у Эккарта и других. Соединение двух существ и сущностей вовсе не означает их идентичности, соединиться могут не только идентичные вещи, но и вещи различные и противоположные. Именно исходя из мысли об идетичности, Эккарт считает единение актом необходимым. Бог как бы принуждается к единению усилием души. По Григорию Нисскому, душа в экстатическом единении имеет только ощущение пристутствия Бога. То же говорит и Плотин:

    «Интеллектом, ей свойственным, душа видит Божественный Интеллект, который до некоторой степени ею ощущаем».

    Дело в том, что интеллектуальность души — не полная, она имеет различные степени, как есть и различные виды и степени единения и экстаза. Простота и единство души, столь необходимые для единения — это только идеал аскезы, не всегда осуществляемый на практике. Чем чище и совершеннее душа, чем свободнее она от страстей, в том числе и интеллектуальных, тем полнее единение. Плотин говорил:

    «Душа, соединяясь с Богом, смешивает себя с Ним. Видение смешивается с видимым объектом.»

    Плотин, Прокл и Ямвлих предостерегают от этого смешения души с Богом в мистическом единении (6-я Энн. пер. Bovilet).

    Таким образом участие души в мистическом единении ума с Божеством вносит неясность и путаницу, зависящую от несовершенства души, от неполного катарзиса души и неполной унификации ее, от несовершенства метода аскезы, от слабости или полном отсутствии молитвенного элемента в ней. Чувство идентичности приводит постепенно к адвайте, когда душа оставит себя на место Бога и говорит от Его имени.

    Сущность мистического единения выразил непоражаемым образом божественный Дионисий Ареопагит:

    «Мы соединяемся с Монадою благодаря Ее объединяющей силе и от наших парциальных разностей мы надкосмически собираемся в богоподобную монаду в богоподражаемом единении» (De divinis pomin., Patr. M., 1 car. 1, с. 286).

    Это — сверхразумное единение и, в отличие от всякого другого, это «несмешанное единение», по Дионисию (там же, 11, 511—512), то есть в нем исключено всякое смешение Бога и человека, или поглащение человека в Боге.

    В другом месте, в начале своей книги «О Божественных именах» в своем обращении к современнику, пресвитеру Тимофею, Дионисий говорит:

    «Ты же, друг Тимофей, оставь чувство и умственные операции, все умственное и чувственное, стремясь к единению с тем, что выше всякой субстанции и знания... к сверхсубстанциональному лучу божественного мрака» («О мистич. богословии», там же, 1,544).

    Ориген часто находился на грани между христианской и внехристианскои мистикой, но тем не менее и он, наряду с другими аскетическими писателями и мистиками, отмечает строго принципиальную разницу между Богом и человеком в мистическом единении, и нигде не доходит до признания поглощения человека в Боге, или наоборот. Благодать и инспирация не исключают индивидуальной жизни человека, но в мистическом единении есть свобода выбора и возможность падения. Эккарт, как и Ориген, пришел к идее полной идентичности и к адвайте, и в лице их обоих, и некоторых других, западная спекулятивная мистика отрывается от христианской почвы и приближается к мистике восточной. От идентичности до адвайты — только один шаг, и кто стал на точку зрения идентичности, тот роковым образом приходит к адвайте. Только под ударами судьбы, в моменты бедствий, Эккарт приходил к теистической концепции. Но здесь — расхождение между спекулятивной мистикой и жизнью, и — приговор спекулятивной мистике вообще. Туалер, Сузо (Зейзе) и Руисбрек свободны от мистического смешения.

    Экстаз

    На высоте созерцания, совпадающего с моментом мистического единения с Богом, ум впадает в экстаз, то есть покидает тело, увлекая за собой и просветленную (иллюминированную) душу. Григорий Синайский говорит:

    «Это — гипостатическое духовное созерцание света, не фантастический ум, истинная энергия молитвы, из глубины сердца извечно произносимой, воскресение и возбуждение души, божественное изумление, экстаз ума в духе, полностью отрешенного от чувств, восхищение ума от его сил, ангельское движение души, божественное движение к бесконечности» (Patr. M. 150,1281).

    Экстаз означает не только соединение ума с духом, то есть триадизацию духа, но и соединение ума с внутренним Логосом в сердце. Об этом говорит Макарий в комментарии к видению пророка Иезекипля, созерцавшего тайну души:

    «Рука человеческая под херувимами означает, что Сам Христос, носимы душою, водит ее» (Добр. 1,270).

    Ум соединяется в сердце с «умным чувством» и с «внутренним словом» и тем самым завершается эротопоэз и софопоэз ума. Ум соединяется с двумя божественными источниками: Агапэ (Любви) и Софии (Мудрости) в лице внутренних Христа и Духа.

    О состоянии внутреннего человека в экстазе говорит великий экстатик Макарий:

    «Иной входит преклонить колено, и сердце его наполнится божественной действительности, душа веселиться с Господом, как невеста с женихом, по слову пророка Исайи... Иногда внутренний человек с великим услаждением восхищается в молитвенное состояние, в бесконечную глубину оного века, так что всецело устраивается туда восхищаемый ум. В это время происходит в промыслах забвение о земном мудровании, помыслы насыщены и пленены божественным, небесным, беспредельным, непостижимым, и чем-то чудным, чего человеческим устам изречь невозможно» (Добр. 1,264).

    Экстатическое состояние временно:

    «Правда, что благодать непрестанно сопребывает, укореняется и действует, как закваска в человеке, и делается чем-то как бы естественным. Иногда огонь сей возгорается и воспламеняется сильнее, а иногда как бы слабее и тише; в иные времена свет сей возжигается и сияет более, иногда же умаляется и меркнет» (Добр. 1,256).

    Иллюминация

    В экстазе получает свое завершение аскетический метаморфоз всей тримерии в сердце. Метаморфоз души составляет духовнуе основу просветления, иллюминации души. В иллюминации вспыхивающий внезапно свет души соединяется со светом ума и духа, и с фаворским светом внутреннего Логоса и нисходит свет божественной благодати. Каллист и Игнатий говорят об ипостасном просветлении:

    «Как у апостолов, поднявшихся на гору Фавор к Исусу, испытавший блаженное изменение. Просветление непосредственно Самим Богом гипостатически внутри сердца совершается» (Patr. M. 147,752).

    Каллист и Игнатий приводят мнение Максима:

    «Через божественное просветление, сверхфизически испытываемое сердцем, совершается обожение».

    Обожение, усыновление и уподобление составляют вершину мистического процесса в сердце. Созерцание, единение, экстаз и иллюминация суть состояния сердца, и отсюда процесс одухотворения и просветления распространяется на всю тримерию.

    Экстатическое просветление — состояние апостольское и пророческое. Ап. Павел говорит:

    «Если мы выходим из себя, то для Бога» (2 Кор. 5, 13).

    О своем экстатическом восхищении на третье небо он говорит в том же послании (12,2—1). Об экстазе ап. Петра говорится в «Дениях апостолов»: «Он пришел в исступление и видит отверстое небо... И был глас к нему» (10,10—12). Ап. Иоанн в день бывшего ему откровения «был в духе» (Откровение, 1,10), а быть в духе в то время означало прийти в экстаз. После апостолов экстаз становится достоянием древнецерковных аскетов и пустынников, в сочинениях которых можно найти не только подробные описания, но и теорию экстаза.

    Гнозис и софия

    Сверхестественная деятельность сердца проявляется не только в этих общих мистических актах, но и в сфере каждой отдельной силы духа. Для ума — это знание и мудрость высший духовный синтез, для воли — это свобода, для силы-исхис — это свободное излияние и несвязанность с телом.

    Мы уже говорили об интеллекте сердца и приведем только слова Исаака:

    «Сердце есть обитель ума» (Сл. 43,190).

    «Житие умное есть дело сердца» (Сл. 80,387).

    Знание, как продукт деятельности ума, есть в то же время дело сердца.

    Древнее понятие знания не соответствует современному понятию, под гнозисом понималось внутреннее, углубленное, созерцательное знание, достигаемое интуитивно в медитации, знание сущности и единства вещей в субстанции, знание нуменальное. Это знание сосредотачивалось в религиозных учреждениях, храмах, так как в основе его лежала религиозная или полурелигиозная медитация, учителями были жрецы, а невидимыми инструкторами считались местные и национальные божества. Феноменальное знание в современном смысле также существовало в оккультных школах Египта, Греции, Халдеи, Персии, но до нас оно дошло в фрагментах. Единственным ученым в современном смысле был в древности Аристотель, который и считался отцом науки в современном смысле.

    Древняя наука была больше оккультной наукой, тайно-ведением, знанием скрытых невидимых сущностей, вещей и существ тонкого, невидимого мира. Эта древняя концепция знания свойственна и древнецерковному знанию, хотя церковный гнозис существенным и коренным образом отличается от до- и внехристианского гнозиса. Гнозис самодовдеющий, как знание для знания, чужд древнехристианскому духу, считается суетным, мирским занятием. Тем не менее гнозис в виде тайновидения, духо-ведения, мудрости, существовал в древней церкви в виде устного предания на протяжении столетий, и он включает в себя не только теологию, но и космологию и антропологию.

    Апостольская теология получила письменное развитие в творениях Отцов Церкви, а космология и антропология, в их тесной связи с теологией, получили полное развитие в аскетической литературе. Эта огромная, неисчерпаемая сокровищница человеческого ума и духа остается до сих пор мало кому известной, вернее почти неизвестной, и потому о христианском гнозисе судят превратно или начисто отрицают его существование. Бросающие христианству упрек в том, что в нем нет философии и знания, как, например, в брамано-буддизме, хотели бы видеть в Евангелии Христа готовую систему оккультизма. Глубочайший эзотеризм Евангелий и Ветхого завета остается для аден-тов новой и древней теософии книгой за семью печатями, и все попытки Рудольфа Штейнера, Анни Безант, Ледби-тера и других не идут дальше готовых, старых схем гностицизма и манихейства, отброшенных древней церковью, как ненужный хлам.

    Один из основоположников древнецерковного апостольского гнозиса, ап. Павел говорит:

    «В нем (Христе) вы обогатились всяким словом и познанием» (1, Кор. 1,5).

    То же говорит он и о мудрости:

    «Он в преизбытке даровал нам (благодать) во всякой премудрости и разумении» (Ефес. 1,8).

    И в том, и в другом случае дарует премудрость Господь Исус Христос, как во время своей земной жизни, так и в надмирном Своем Бытии, Он же и основатель апостольского гнозиса. Еще яснее это следует из следующих слов Павла:

    «Я приду к видениям и откровениям Господним» (2Кор, 12,1).

    Отсюда долг каждого христианина:

    «Кто из вас совершен, тот должен мыслить» (Филипп., 3, 15).

    Об особенностях апостольской Софии Павел говорит в известных словах:

    «Мудрость мы проповедует между совершенными, но мудрость не века сего, но премудрость Божью, тайную, сокровенную... которую никто из властей века сего не познал» (Кор. 2,6—8).

    Архоиты века сего и до сих пор не познали мудрость и тайну Божью, потому что у них есть другой источник мудрости и знания, и «дух века сего ослепил их».

    «А нам Бог открыл Духом своим. Но мы приняли не духа мира сего, но Духа от Бога» (1 Кор. 2,12).

    Этому апостольскому гнозису в софии Павел противополагает древний «лжеименный гнозис» в виде «философии, пустого обольщения, по преданиям человеческим, по стихиям мира, а не по Христу» (Колосс. 2,8). Это - энантный гнозис Змея и сынов противления, а лжеименным он назван потому, что он имагинативен по методу и по своему содержанию, в нем призраки и ложь преобладают над действительностью и реальностью. Он — смешанный продукт автономного ума и фантазии, без участия сердца. Древнецерковный апостольский гнозис - продукт ума и сердца, взаимной деятельности интеллекта головы и интеллекта сердца, продукт триадизированного духа и просветленной души, он носит логоистические и агнопневматические черты. В Боге он — продукт головного мозга, будхи-манаса, стимулируемого токами поясничного змея кундалини.

    С момента своего возникновения новый гнозис вступил в конфликт с древним гнозисом. На помощь древнему знанию пришел один из величайших его адептов, великий маг и «посвященный» Апполоний Тианский, «соперник» Христа, деятельность которого была направлена на обновление древних культов и языческих мистерий. Другим соперником Христа был объявлен Гермес Триемегист, сочинения которого, передававшиеся устно, были впервые записаны во 11 веке по Р. X.

    Со времен апостольских строго проводится разграничение знания и истины:

    «Одно есть знание вещей (гнозис), и другое — познание истины (эпигнозис). Различаются, как Луна от Солнца», — говорит Марк Подвижник (Patr. M. 65, 919).

    Еще строже проводится разграничение знания и мудрости:

    «Ум есть орган софии, а логос — орган знания. Ум, очищенный от чувственной фантазии, принимает мудрость, а логос, ставший господином страстей, приемлет знание» (Максим, Patr. M. 9О/1,1273).

    Максим говорит о разнице между умом и логосом в их деятельности:

    «Ум движется к причине существ, а логос наследует эти причины и различает в понятиях» (там же, 1315).

    Знание, по Максиму, нужно искать при умеренности и свободе от страстей, иначе получается ложное знание. Гнозис вообще есть знание субстанции и существ, а Бог вне субстанции и существ, поэтому нельзя идти к богопознанию через знание субстанции и существ (Комм, к Дионисию Ар. Патр. М. 3). Тем не менее он рекомендует искать знание, которое есть неотъемлемая часть религиозного созерцания.

    Наивысшим знанием Максим считает знание Св. Троицы, дающее человеку освящение и обожение (Patr. M. 90/1,1180).

    Спекулятивная мистика грешит именно тем, что она стремится прийти к богопознанию через познание божественной субстанции, созерцает только эту Субстанцию, как безличное Божество, и отождествляет Субстанцию с Богом. Нил Синайский касается другой стороны знания, которая также является источником ошибок, особенно для богопознания:

    «Знание, как созерцание предметов, разнообразит ум и удаляет его от Бога» (Patr. M. 79,118О).

    Неудивительно, что спекулятивная мистика Востока и Запада, делающая акцент на знание, вообще всякий гностицизм и жнанизм, не приходят к подлинной теогнозии. Марк Подвижник и другие предостерегают от «голого знания», которое не только удаляет от Бога, но и делает человека надменным. Диадох говорит:

    «Разные энергии у софии и гнозиса, и иначе дается софия, иначе гнозис... Поэтому и просветление от мудрости отличается от просветления гнозисом. Исследование и учение дает лишь часть знания — логосы вещей, а благодатная софия дает все знание, соединяя с Богом» (По Каллисту, Patr. M. 147,753).

    Жнан обладает только частичным знанием, думая, что он обладает всем знанием. О том, что есть знание, удаляющее от Бога, мы знаем и на примере Запада, который погряз в исследовании вещей, и притом вещей материальных.

    Тем не менее в аскетической литературе утвердилась высокая оценка знания. Нил Синайский говорит:

    «Гнозис есть сотрудник молитвы, пробуждающий умную силу к созерцанию вещей божественных» (Patr. M. 79,1185).

    Иосиф Бриенекий говорит:

    «Гнозис есть свет души, а мрак души незнание» (Со-чин. т. 2. 326).

    Высоко ценили гнозис Климент Александрийский и его ученик Ориген. Западная церковь в лице Тертуллиана отнеслась отрицательно к знанию, предостерегая от опасности всегда искать и никогда не уверовать. Но западная церковь дала и таких великих представителей знания, как Альберт Великий, Фома Аквинский и другие.

    Характер христианского гнозиса выразил апостол Павел в двух словах:

    «Верою разумеваем»(Евр. 11,3).

    Вера, как познавательная сила, была широко использована в древнецерковном гнозисе и ее глубоко проникающей силе церковный гнозис обязан глубине разумений и интуиции. Вера в познавательном процессе еще больше усилила участие сердца в знании, так как вера есть ключ в глубины сердца и к главному источнику знания — к внутреннему Логосу. Вера ведет туда, куда голый, или кантовский «чистый разум», вести не может. Христианский гнозис есть откровение тайны Логоса, и кто знает Логоса, тот знает все, так как сам Логос открывает все:

    «Ищите царства небесного и правды его, а все остальное приложится вам» (Матв. 6,33).

    Климент Александрийский, говорит о вере в знании:

    «Вера как бы сообщает человеку новые силы для созерцания божественных вещей» (Стромат. 3, 444 и Patr. M. t. 8).

    Умная Иисусова медитация ведет к пробуждению Божественного Эроса в сердце и Феолипт говорит о значении любви для знания:

    «Божественная любовь возбуждает ум к объявлению сокровенных вещей. Тогда ум, сгармонировавшись с любовью, оплодотворяется премудростью, и действием премудрости возвещает дивные вещи. Ибо Бог-Слово, в молитвенном воззвании сердечно именуемый, внемлет разумение, дарует ведение, созидает светотворную любовь и приводит ее к исступленному уму. Она-то, любовь, и оказывается помощницей уму тем, что возбуждает ум к словесам премудрости. Сначала ум ищет и находит, потом соединяется с найденным. Искание совершает разумом, а соединение любовью» (Добр. 5,190).

    Таким образом любовь имеет синтетическое действие на ум, она соединяет то, что в дискурсивном уме разъединено, и является органом мудрости, выводя ум за пределы его возможностей. Любовь становится гностическою силой, как и вера, но еще в большей степени, чем вера.

    Познание истины занимает в древнецерковной мистике особое положение и выделено из гнозиса, так как Истина надмирна и внемирна. Истина — это Живой Логос-Христос, который воплотил в себе всю Истину, Истина — это Дух Св., «иже от Отца исходит». Истина человечна только в той мере, поскольку человеку удается живой контакт с Логосом или Духом Святым. Истина становится человеческой, то есть достоянием человека, только в богочеловечестве, не в философских спекуляциях и рефлексии, а в мистическом акте просветления, как говорит Исаак в своей молитве:

    «Да воссияет в сердцах наших истина Твоя, Христе, и да познаем, как по воле Твоей ходить путем Твоим» (Сл.40,175).

    Аскеза сердца становится единственным источником древне церковного гнозиса и Филимон говорит:

    «Поди, возымей в сердце своем сокровенное поучение. Божественного ведения (знания) вразумительные напечатления сердца» (Добр. 3,399).

    И хохмическая литература полна указаний на роль сердца в познании мудрости:

    «Ты возлюбил истину в сердце» (Псал. 50,8).
    «Да трепещут пред Ним все мудрые сердцем» (Пс. 37,24).
    «Сердце разумного ищет знания» (Притч. Сол. 15,14).
    «Мудрость почиет в сердце разумного» (т. ж. 14,33).

    «Премудрость Божья», как была, так и осталась достоянием немногих совершенных, посвященных Логоса, но, милостью Божьею, она существует в аскетической литературе, и кто ищет, тот, по слову Христа, находит ее. А кто стучится в сердце свое и ищет в нем, то получает знание и мудрость от Самого внутреннего Логоса. Величайшими представителями древнецерковного гнозиса и софии были: Дионисий Ареопагит, Климент Алекс., Ориген и Максим, вместившие в себе всю современную им мудрость и знание, и открывшие в себе источник нового, Христова гнозиса. С приходом Христа открылась вся сущность «древней мудрости», как надменного лжеименного гнозиса, как мудрости мира и духа мира сего, мудрости Змея.

    Теогнозия

    Теогнозия есть непосредственное знание Бога в религиозно-интеллектуальном созерцании. Это знание остается во внутреннем слове, в логос-эндиатетос, не выраженное во внешнем, речевом слове, логос профорикос. Теология есть перевод созерцательного знания в душевно-телесное внешнее слово и есть величайшее искусство и дар Св. Духа. Теология становится предметом обучения, а теогнозия есть индивидуальное опытное богословие, «в знании и опыте». Теогнозия в строгом смысле в «древней мудрости» и теософии нет. Теософия есть «божественная мудрость» без Бога, так как Теос растворяется в Антропосе, а Антропос растворяется в Змее, как в Кундали Йоге. Ап. Павел говорит о полном извращении теогнозии в древнем гнозисе, об искажении «славы нетленного Бога в образ, подобный тленному человеку, и птицам, и четвероногим, и пресмыкающимся» (Рим. 1, 23). Зато офиогнозия и офиолатрия (почитание Змея) занимает почетное место в древних религиях и мистике, в древнем гнозисе.

    Христианская теогнозия есть наивысший возможный для человека пункт опытного богопознания, так как Бог сжалился над людьми, сошел на землю, стал плотью в лице Сына, дал Себя увидеть, услышать, осязать и даже вкусить в таинстве Евхаристии, и из «Неизвестного Бога», этой мечты лучшей части дохристианского человечества, стал Богом Известным. Высшее теистическое знание заключается в познании мыслей Божьих, как на примере ветхозаветных патриархов и Моисея, а для верующих вообще, в познании воли Божьей (Ефес. 5, 17) и разумении Христовых истин, по ап. Павлу.

    Тайноведение

    Сокровенное делание или умная медитация на высшей ступени ведет к созерцанию и ведению (знанию). Исаак различает три степени ведения. На третьей, высшей степени ум начинает —

    «испытывать то, что скрыто от очей внутри, изыскивает сокровенные тайны» (Добр. 2,708).

    При этом, по Исааку, пробуждаются внутренние, духовные чувства, бывшие в латентном состоянии. Плоды этого ведения заключаются —

    «не в приращении слуха, а в духовных очах, которые видят сокрытые в душе тайны, невидимое божественное богатство, сокровенное от очей сынов плоти и Духом Святым открываемые тем, кто питается с трапезы Христовой» (там же, 709).

    Таким образом гнозис на высшей ступени есть знание тайн, есть тайноведение. Новое христианское тайноведение отличается от древнего оккультизма тем, что заключает в себе величайшую из всех тайн, тайну Христа —

    «Тайну сокрытую от веков и родов, ныне же открытую святым Его» (Колос. 1,26).

    Ап. Павел говорит еще о «богатстве совершенного разумения», о познании «тайны Бога и Отца и Христа» (Колос. 2,2). Это — высшее духовное состояние, так как, по Павлу, «тайны говорятся духом» (1, Кор. 11, 21). Софийность человека достигается на этой ступени тайного знания в момент «стяжания Духа Св.», на высоте подвижничестна, в момент рождения внутреннего Слова (Логоса) в сердце, в момент осознания энергии Духа, данной при крещении, пробуждения «плода Духа», по Исааку, на высшей ступени умного делания. Исаак говорит и об источнике этого высшего гнозиса:

    «Созерцаие сего ведения ум приемлет не от вещества, которое вне его, как в первых двух ведениях, но внутри ея самой, невещественно, втуне, и сверх чаяния обнаруживается и открывается в оное из самой внутренности, потому что по слову Христову: «Царствие Божье внутри нас есть» (Сл. 29,123).

    Древнецерковное тайноведение сверхсубстанционально по характеру и содержанию, сверхразумно и сверхчувствительно, в то время, как первые два ведения, по Исааку, вещественны и естественны. Для полноты укажем, что первое ведение — это обычное дискурсивное знание, а второе то, что Максим называет «созерцанием существ», микро и макрокосмических принципов. Об источнике этого высшего, тайного знания мы уже говорили — это глубинное сознание человека в сердце, сознание внутреннего сокровища, Логоса-Христа. Древнецерковная антропология указывает и другой источник в виде Божественной энтрафии. Максим говорит:

    «В сердце, как на скрижалях Моисеевых, Бог начертывает посредством Духа письмена Свои, тем явственнее, чем больше будет человек усовершаться в деятельности и созерцании (теории и практике)» (О богословии и воплощении Сына. Христ. Чт. 1835).

    Макарий говорит о письменах в связи с тайнами:

    «На скрижалях сердца благодать Божья пишет законы Духа и небесные тайны, потому что сердце владычественно и царственно в целом телесном сочленении» (Добр. 1,262).

    Исаак говорит о благодатном, религиозном открытии тайн:

    «Если желаешь, чтобы сердце твое сделалось вместилищем тайн нового мира, то обогатитесь сперва делами телесными» (Сл. 55,263).

    Макарий говорит об открытии тайн самой души:

    «Рассматривай неизреченные тайны души, с которой Господь съемлет лежащую на ней тьму, и открывает ее (душу), и Сам открывается» (Добр. 1,274—275).

    Открывается «дверь сердца» и «вход в сердце», и эту дверь открывает Логос, сказавший:

    «Аз есмь дверь» (Иоанн. 10,7).

    Климент Александрийский говорит:

    «Бога никто не видел. Открывается запертая до сих пор дверь и открывает то, что было скрыто тому, кто входит Христом, через которого и созерцается Бог» (Patr. M. t. 8,63).

    Созерцание

    Созерцание в древнецерковной умной аскезе — сердечное, в отличие от головного созерцания йоги. Ум созерцает в сердце. По Евангелию — «чистые сердцем Бога узрят».

    Исаак говорит:

    «Кто желает видеть Господа внутрь себя, тот прилагает усилие очищать сердце свое непрестанным памятованием о Боге (то есть умной молитвы) и при светлости очей своих будет ежечасно зреть Бога» (Сл. 8,45).

    Максим говорит:

    «Человек, очистивший сердце свое, не только уразумевает свойства тварей Божьих, но пройдя всю лестницу (созерцания) узрит, по возможности, самого Бога» («О богословии», Хр. Чт. §80).

    Ум созерцает в сердце все микроскопические сущности, заложенные в нем, все species intelligibiles, проникает своими очами всю глубину подсознания, не оставляя неосвещенным ни одного уголка в нем. Наконец, ум созерцает самого себя и цвет ума, по Нилу Синайскому, подобен сапфиру.

    Действие ума в сердце начинается с того момента, когда ум настолько окреп, что начинает задерживаться в сердце и не скоро уходит из сердца. Если ум задерживается в сердце, то это не значит, что страсти побеждены и начинается действие Св. Духа в сердце.

    «Дух влечет к себе ум, притягивая его вглубь сердца и освободив его от обычных волнений» (Patr. M. 150, 1313).

    Тогда уму открывается созерцание вещей в сердце, того микроскопического богатства, которое имеет человек в своем сердце, созерцание «вещей в себе», идей, сущностей и существ невидимого мира. Но аскет не должен останавливаться на этом, не должен увлекаться этим сокровищем, так как его ждут в дальнейшем другие, более ценные и жизненные сокровища. Ум должен пожертвовать всем и искать только Царство Небесное внутри, которое есть Сам Царь со всем его Царством в сердце.

    «Побеждающий (страсти) созерцает в себе зарю Духа в самом себе, созерцает и Господа своего в сердце своем. Нужно Очищать свой ум памятью Бога, то и есть Иерусалим и царство скрытое в нем. Что бывает с рыбой, вынутой из воды, то и с теми, кто выходит из памяти Божьей в память мира» (Patr. M. 86.885).

    Ум должен созерцать «Небесный Образ» Логоса, и тогда он созерцает и идеи, и «вещи в себе», но не с периферии, а из центра, от Господина идей, и получает подлинное знание о них в связи с Логосом, а не отдельно от Него.

    Созерцание вещей имеет один существенный недостаток:

    «Созерцание вещей отпечатывает ум и далеко уводит от Бога. Ум от разнообразия вещей разнообразится» (Patr. M. 79,118О).

    Разнообразный и многообразный ум не может приблизиться к Богу, он должен стать простым и единичным, как Бог, и он становится таким, отрешившись от космического созерцания. Упрощенный и унифицировнный в созерцании Божетства ум легко созерцает множественность вещей и существ, сам при этом не разнообразясь и не разбрасываясь. Благодаря созерцанию Божества он стабилизируется в своей простоте, не теряет своего божественного свойства даже тогда, когда он от созерацания Божества переходит впоследствии к созерцанию вещей. Поэтому в умной медитации созерцание Божества предшествует всякому другому созерцанию.

    Йог стремится к космическому созерцанию, так как оно дает ему знание, а знание для йога — все, в знании он надеется получить спасение и искупление, «жианан мокша». Йог останавливается на этом знании, так как оно отпечатлевает его ум, йог до Бога не доходит. Отсюда все особенности йоги, так импонирующие полуобразованным европейцам и американцам: нантеизм, атеизм и адвайта, отсюда специфическое йогическое спасение. Знание йога — не теогнозия, а антропогнозия и космогнозия, и то в искаженном виде, в кривом зеркале манаса-души, в энантном аспекте. Созерцание в умной медитации происходит в единении с Богом, это в полном смысле слова божественное созерцание.

    «Бог, как свет, просветляет ум и делает возможным духовное созерцание» (Patr.M.ll) 1,25,31).

    Григорий Нисский говорит о «видении Бога в зеркале чистой души». Максим Исп. считает наивысшей формой созерцания Божественных свойств, при котором сознание отрешается даже от созерцания невидимого и всецело погружается в Божество (Добр. 2).

    Ориген считает конечной целью прямое созерцание Отца, когда происходит обожение человека. Тем не менее, по Оригену, нет поглощения человека в Божестве, личность человека сохраняется, с чем согласен и комментатор Оригена Дени (Patr M. т. ж. 126). Христанские догматы, как основные религиозные истины, даны не только в откровении, но и почерпнуты из этого созерцательного источника, суть теоремы в полном смысле слова, то есть объекты созерцания, суть опытные истины, то есть пережиты в опыте, а не являются плодом досужей фантазии Отцов Церкви, как утверждают рационалисты всех мастей, включая и теософов. Жития святых дают богатый материал для суждения о содержании древнецерковного созерцания. Григорий Синайский говорит еще о «духовном созерцании света», а Ориген о «созерцании Истины» (там же, 801).

    Ищущим созерцания Феогност говорит:

    «Воздержись от высших созерцаний, если ты не достиг еще бесстрастия; не ищи того, что выше твоих сил» (Добр. 3,416).

    Исаак предостерегает тех, кто преждевременно стали на путь созерцания:

    «Пока человек употребляет усилие, чтобы духовное снизошло к нему, оно не покоряется. И если дерзновенно возмечтает он и возведет взор к духовному, то скоро притупляется зрение его и вместо действительного усматриваются им призраки и образы» (там же, 2, 745).

    Кардинальное отличие христианского созерцания от всякого другого — его благодатный характер, об этом говорит Григорий Синайский:

    «Приступающий к созерцанию без.света благодати да ведает, что он строит фантазии, а не созерцание имеет, будучи опутываем мечтательным духом» (там же, 5,251).

    Таким образом, есть призрачное, вынужденное созерцание, носящее все черты преждевременности, и благодаря интенции фантазии, становится мечтательным, фантастичским созерцанием. Мечтательность в созерцании есть признак его преждевременности, незрелости, и наоборот, всякое преждевременнное созерцание совершается при помощи фантазии. Йогическое созерцание сплошь фантастично, так как интенция фантазии является необходимым условием йогической медитации, это «исповедание мечты своих помыслов», по Исааку (сл.55,271). Фантастическое созерцание связано с образностью и неизбежно становится «бесовским созерцанием», благодаря участию в нем демонской силы, легко строящей образы (там же). Образность, фантазия и демонизм исключают всякую духовность в созерцании. Поэтому Исаак и другие отличают истинное, или духовное содержание от ложного.

    История церкви до самых последних времен полна примеров падения в созерцании — всякая ересь и сектантство выростают на почве ложного, фантастического созерцания, в котором мистическое прельщение играет главную роль. Древний мифологизм и политеизм вырос на этой же почве. Истинное в начале созерцание может перейти в ложное, если ум в процессе созерцания не сумел удержаться от образности и фантазирования, и тогда он теряет и то, что приобрел с таким трудом. Отсюда — все значение древнецерковной аскезы трезвения и хранения ума, затвор фантазии и чувств в медитации и вне ее.

    Необходимым условием духовного, чистого созерцания являются катарсис всех сил тримерий, освобождение от страстей, в том числе и от ментально-магической страсти, молитвенность, полное безволие ума в молитве и пруспеяние в любви, то есть в религиозной практике. Только очищенный ум принимает «мысли Божьи» (Григорий Синайский,Раtr. М. 150, 1245), неочищенный ум становится жертвой энантности, а Любовь является, по Исааку, «естественной дверью», ведущей к самым высоким видам откровений, знания созерцания (Сл. 55, 266-267). Духовное созерцание ума становится вершиной духовной жизни, когда зрение ума становится невещественным, сверхсубстанциальным, когда ум выводится за положенные ему человеческие пределы, живым своим умным чувством ощущая бесконечность, вечность и жизнь. Исаак называет его «молитвенным созерцанием» и дает следующее определение созерцанию:

    «Созерцание есть духовное воззрение ума для того, чтобы постигать, что было и что будет, и от всего приходит в изумление. Созерцание есть видение ума, приводимого в уединение домостроительством Божьим, во всяком роде и ряде, при чем сокрушается и обновляется сердце» (Сл. 55,263-264).

    Евагрий Монах (Понтийский) говорит:

    «Целомудренное сердце есть пристанище созерцания» (Добр, 1,62).

    Умная аскеза делает сердце целомудренным и открывает двери пристанища.

    Каллист партиарх говорит:

    «Покушение тех, которые прежде времени изыскивают того, что бывает в свое время, и тщатся насильно протесниться в пристань бесстрастия, без должного к тому приготовления, святые отцы называли умоисступлением. Ибо не зная букв, невозможно читать книги» (Добр. 5,458).

    Любовь (Аганичность)

    Спасение совершается верой, «Верующий в Меня имеет жизно вечную». Говорится о «вере, действующей любовью» (Гал. 5,6). Бог есть Любовь и христианское уподобление Богу заключается в делании любви и первый Богослов Церкви, ап. Иоанн, отводит любви самое высокое место в религии Логоса. Божественная природа Любви, ее недифференцированная простота и единство, делают Любовь универсальным ключом к Царству Небесному, к тайнам Логоса, тайнам неба и земли, тайнам души, духа и сердца человека. Любовь становится критерием истины, добра, красоты, знания, жизни и мудрости, и основой самой веры, высшим признаком духовности. Трансцендентный и исторический прототип Любви — Сам Христос-Логос. Несмотря на то, что любовь человечна и свойственна всей твари, она божественна, а в этом — залог спасения твари.

    Тем большему искажению подверглась идея любви в дохристианском мире. В Риг-Веде есть первый принцип, рожденный из первичного Существа, первая манифестация сознания (X, 120,4). Это — жертвенный акт Пуруши (духа) (Х.90 и 81). Но уже в Упанишадах это — нечистое влечение Брамы к матери и плод его — мир в виде комплекса субстанциональных и материальных форм. Это — Кама, влечение, желание, нечто низменное, недостойное духа, лежит в основе Самсары, то есть циклов рождений и воплощений, то есть дурной бесконечности. В древних натуралистических религиях Эрос выродился в религиозную эротику в культах Изиды, Астарты, Гекаты, Венеры, Сатурна и Кали, супруги Шивы, свидетельствуя о глубине падения человечества.

    Божественный Эрос выродился в катастатическом про-тивоестестве человека в филию, составляющую основу всех человеческих страстей: филокосмии, филантии, филидонии, филаргирии, филодоксии и т.д.

    «Что такое любовь?— спрашивает Максим Исповедник, и отвечает: «Любовь есть доброе расположение духа» (Patr. M. t. 90/1,961).

    Дионисий Ареопагит говорит:

    «Любовь происходит от добра и к добру возвращается» (Patr.M.t.3,§10).

    Любовь и добро — одно и то же. С искажением идеи любви в дохристианском мире изменилось и отношение к добру. В Упаншиадах говорится, что добро временно (атак. Упан. 2,10). Важнее всего знание. (Мунд. Упан. 3,2,9).

    «Кто знает Брамана, тот становится Им... Знающие отряхивают от себя подальше и добро и зло, и идентифицируются с Высшим Существом. Созерцание Его аннулирует все свои акты» (Мунд. Упан. 3,1-3).

    Моральная апатия, индифферентизм и квиэтизм привели к антиномизму и в спекулятивной мистике Запада, особенно в народной мистике средневековья, у бегвинок, беггардов, алумбрадрсов Испании, тюрлюпенов Франции и других.

    Восстановив веру, исторический Христос свернул человечество с заезженного пути древней софии и рассудочной морали, пути, полного ошибок и заблуждений, он восстановил забытый в тысячелетиях путь деятельной любви и практического доброделания. Он дал конкретные указания и классические образцы в Нагорной проповеди и в притчах, и смог сказать: «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга», так как в мире человеческой псевдр-софии эта заповедь звучала по новому.

    Кроме практического пути, Он дал своим ученикам и избранным и другой путь, путь теоретического, созерцательного преуспеяния в божественной Любви в медитации. Его религия стала абсолютным откровением закона о Любви и путем к сублимации тварного человеческого эроса в Эрос божественный. Любовь — это тот меч, который принес Он в мир, чтобы разрубить его на двое, отделив на веки мир сей от мира иного, добро от зла, свет от мрака, истину от лжи, красоту от безобразия, пшеницу от плевелов, овец от козлов и волков.

    Сублимированный Эрос в древнем мире перекочевал из религии в философию сократо-платонизма и аристотелизма, Платон понимает значение веры и любви, как в теоретическом, так и в практическом их аспекте, как путь соединения с истиной, добром и красотой. В «Пире» Эрос есть посредник между Богом и людьми, божественный демон в человеке действует, как влечение к сверхчувственному миру, концентрация ума и чувств в сердце в умной медитации вызывает сердечную теплоту, которая есть начальное проявление человеческого Эроса, вначале в его душевном аспекте, и можно говорить, что Эрос находится в латентном состоянии в сердце и умная концентрация пробуждает его. Головная йогическая медитация пробуждает интуицию, которая и есть главное ее правление. Сердечная медитация в древнецерковном делании пробуждает дух-будхи в виде любви, в его аганическом аспекте.

    Происходит эротопоэз всех частей человеческой тримерии. Эротопоэз души происходит в обеих частях ее, как в разумной, так и в неразумной части. Максим Исповедник говорит:

    «Когда ум стоит перед Богом и эпитимия направлена к Нему, то тимос весь превращается в любовь» (Patr. M. Т. 90/1, с. 1000).

    То же происходит и с эпитимией. Эротопоэз души означает в то же время сублимацию души. Бернард Клервосский говорит:

    «Amor Carnalis gvomodo sensft in spirtvalem transformatir» (Orega omnia. Vol. 11. Lid. decontem. Deos. 26O).

    Иоанн Лествичник говорит об интегрирующей силе любви:

    «Любовь настолько разжигает душу в любви к Богу, что все части души связываются друг с другом в божественном желании» (Ratr. M. 88,164).

    Каллист и Игнатий говорят об уме:

    «Ум возводится в божественное желание и любовь» (Добр.V.338).

    «Ум, направленный любовью, делается мудрым» (Патр. М. 1.1. Комм. к Дионисию, гл.4, § 14).

    Любовь усиливает созерщательную силу ума, который, по Диадоху, расширяется в созерцании (7,8, Дё перфект). Переполнение ума любовью ведет к экстазу и Дионисий Ареопагит говорит об «экстатической божественной любви». По Каллисту Катафигноту, ум делается как бы пьяным от любви, безумным» (Patr.M.T.147,856).

    Католическая средневековая мистика в лице Фомы Аквинского, Бернарда Клервосского, Гюго и Рихарда . С. Виктор склонно отождествлять любовь с волей:

    «Amor est vehemens et dene ordinata volin-tas... Magna ad Deum voluntas amogest» (Hernardus Kl. Erist. ad fratres de monte Dei. Car. 111, p. 252 et 253. «Volintas sive amor».

    У Фомы Аквинского «воля любит».

    Но дело в том, что эротопоэз — не односторонне-волюнтаристический процесс, а тотально-духовный: не только воля, но и ум и сила превращаются в любовь.

    В эротопоэзе ум, воля и сила освобождаются от порабощения и служения плоти.

    Энергия любви просветляет и одухотворяет также и тело.

    Многогранная деятельность энергии единой духовной силы любви составляет.содержание Эрос-Мистики, которая есть часть древнецерковной Логос-Мистики. Эрос-Мистика получила преобладающее место в западной церкви, и элемент Логоса в ней ослаблен.

    Процесс эротопоэза начинается в сердце с образованием сердечной теплоты, как начального, душевного аспекта любви. Эта теплота в процессе медитации переходит в интенсивный духовный огонь любви. Каллист и Игнатий говорят:

    «Сердце, содержа ум немечтательным, возводит его в божественное желание и любовь» (Добр. 5,238).

    Каллист Тиликуда говорит:

    «В молитве и сердечной теплоте рождается в сердце любовь к Исусу Христу и слезы» (Patr. T.t. 147,825).

    Возжение духовного огня любви в сердце есть мистическая реакция сердца на действие в нем концентрированного и медитирующего ума.

    Что это за любовь, возникающая в сердце, которая обладает такой гностической, созерцательной, интуитивной, сублимирующей, интегрирующей, объединяющей, просветляющей и метаморфирующей силою, в которой все силы духа и души вместе с умом подвергаются полной метаморфозе? Дионисий Ареопагит говорит:

    «Это — движущая сила, движение простое, самодвижущееся, самоэнергетическое, имея в виду силы любви» (Patr. t.3, Gl.4,§14).

    Это жизненная сила внутреннего Логоса и умная медитация есть наиболее полное, абсолютное раскрытие любви. Венцом ее является абсолютный экстаз, сопровождаемый чувством неизъяснимого блаженства.

    Марк Подвижник говорит:

    «Любовь есть отрешение от знаний противоположностей» (Patr. M.t.33,1156).

    Любовь, соединенная с недифференцированной силой божественной благодати, сверхразумная. Ап. Павел говорит о том, чтобы «уразуметь превосходящую разумение Любовь Христову» (Ефес. 3,19.)

    Медиативный эротопоэз получает свое завершение в эротолепейи божественной благодати, когда появляется «Небесный Образ» внутреннего Христа-Логоса, со всеми сопутствующими мистическими проявлениями. Любовь становится основным фактором всех мистических, божественных, сверхестественных и сверхразумных состояний, пронизывая собой созерцание и экстаз; становится ключом к гнозису и тайноведению, ведет к сокровенным глубинам сердца, черпая оттуда не только знания, но и теургическую силу.

    Медитативный эротопоэз — не единственный в христианской религиозной жизни. Кроме этого теоретического или созерцательного пути, есть и другой путь практического эротопоэза, путь деятельной любви, практической добродетели. Это — путь более доступный, но более длительный и также может привести к экстатической эротолепени. Таковы примеры Иоанна Милостивого, Св. Анастасии и других, достигших просветления и без созерцательно-аскетического метода.

    Софийность

    Параллельно с процессом эротопоэза идет пробуждение Софии в умной молитве. Софийность человека, как и его аганичность (Эрос) находится в латентном состоянии и нуждается в пробуждении, как и все подлинно духовное.

    Любовь и Мудрость, Агапэ-Эрос и София — не только Божественные аттрибуты, но и гипостазированы в Божественной Триаде, два демиургических начала, имеющих свой первоисточник в лице Христа и Св. Духа. Ап. Павел называет Христа Силой и Мудростью Божьей, а пророк Даниил называет Мудростью Божьей Духа Св. Здесь нет противоречия, так как в своей Божественной Индифферентности и Христос и Дух Св. обладают и Софией и Любовью. София и Агапэ-Эрос в виде внутреннего сердечного Логоса-Христа есть врожденное достояние каждого человека, а София-Аганэ Духа Св. дается только христианину при крещении, это — «залог Духа» или «на-чаток Духа» по ап. Павлу, «плод Духа» по Исааку Сирину, «энергия Духа» по Симерну Новому Богослову. Слова Агапэ и Эрос одинаково приняты в древнецерковной литературе. Дионисий Ареопагит говорит о божественном Эросе, а Максим Исповедник — о божественной Агапэ, но он же говорит, что —

    «Один называет божественное — Агапэ, а другие - Эрос» (Patr.T.9O)1,1384).

    Что такое мудрость и каково ее отношение к уму и знанию? Ответ на этот вопрос мы находим у Максима Исповедника, который говорит со слов Дионисия Ареопагита:

    «Ум приходит к созерцанию через Софию, а через созерцание он приходит к знанию. София есть сила ума, гнозис — энергия ума» (Patr. M. t. 9O (1,1273).

    Здесь — то же разграничение силы и энергии: софия есть сила, чем и подчеркивается духовность софии. Софийность человека приходит через сублимацию интеллекта, через его метастаз, как аганичность его приходит через сублимацию чувства и духовное «умное чувство». Через софийность, как и через аганичность, устанавливается в человеческом сердце двойная связь эмпирического и имманентного с трансцендентным, разумного со сверхразумным, видимого с невидимым. Гармония и синхроническое пробуждение Аганэ-София составляет задачу религиозной жизни вообще и умной медитации в частности.

    ПРОИСХОЖДЕНИЕ И ИСТОРИЯ УМНОГО ДЕЛАНИЯ

    "Господи помилуй" — в таком сокращении виде, всего из двух слов, вошла Исусова молитва в богослужении, в общий молитвенный обиход и сохранилась в литургии Игнатия Богоносца (Patr. M., t.5). Полная молитва, из семи слов, была долгое время тайной Церкви, тайной апостолов, монахов и отшельников. Она была частью «апостольского предания» и потому не вошла в книги Нового завета.

    Исус обличает своих современников словами пророка Исайи:

    «Приближаются ко Мне люди сии устами своими, и чтут Меня языком. Сердце же их далеко от Меня» (Матв. 15,7-8).

    Молитва «устами» и «языком» может стать механической, автоматической, и потому неэффективной. Она может стать показной, фарисейской:

    «И когда молишься, не будь как лицемеры... чтобы показаться перед людьми» (Матв. 6,5).

    Исус так уточнил молитву:

    «Молясь, не говорите лишнего, как язычники; ибо они думают, что в многословии своем будут услышаны. Не уподобляйтесь им» (там же)

    — и дал немногословную, монотонную и уединенную молитву, с участием сердца.

    Новая вера принесла новые молитвы. Их в Новом завете две: 1) Молитва мытаря и 2) Молитва Господня, и обе обращены к Богу Отцу. Третья молитва обращена к Исусу, молитва незаписанная, молитва Предания, для подвижников.

    Медитативная, созерцательная Исусова молитва включает в себя все элементы молитвы и все виды ее. Она охватывает все существо человека, все самые затаенные движения ума и сердца, все чувства, внешние и внутренние. Нет ни одного уголка человеческого существа, который не был бы вовлечен в эту молитву. Она — самая универсальная, всеобъемлющая, интегральная и интегрируюая из всех видов молитв. В ней — весь человек, со всей тримерией и эннеадой (девяткой). Таким хочет иметь Господь человека, цельным, всеобъемлющим, объединенным без остатка.

    В умном Исусовом делании осуществляется беспримерная в истории человечества культура ума и культура сердца, и пробуждается латентная (скрытая) богочеловеческая сила сердца.

    Таковы исторические, евангельские предпосылки Исусовой молитвы-медитации. Она сохранилась вплоть до нашего времени в православной Церкви, совершается на Афоне, в монастыре Св. Екатерины на Синае, совершалась старцами Оптиной пустыни и других русских монастырей.

    Расцвет и распространение медитативной молитвы, умного делания в восточной Церкви относится к XIV веку, когда она стала достоянием монахов Афона и других восточных монастырей. Издатели греческой «Филокалии» (Добротолюбия), первое издание которой вышло в 1782 году в Венеции, считают, что первым, изложником «метода» был афонский аскет Никифор Монах, в книге «О трезвении и хранении сердца» ( Patrologiac Cursus Completes Megine P. gr., Tomus 147), что подтверждают современники Никифора, монахи, братья Каллист и Игнатий Ксантопулы. Сами братья Ксантопулы дали позднее наиболее полное и систематическое изложение метода, назвав его «естественным и научным вхождением ума в сердце». В Европе метод становится известным по книге другого современника Никифора Монаха, Симеона Нового Богослова, которую в 1790 году издает Николай Глика из Яннины. Книга Симеона под названием «Метод священной молитвы» издается и Ватиканом. Но ни Симеон, ни Никифор не являются изобретателями метода, так как до прихода на Афон Григория Синайского никто там не знал о методе. Религиозно-историческая наука в лице Иринея Гаусгера склоняется к синайскому происхождению метода.

    Григорий Синайский переносит метод медитативной Исусовой молитвы на Афон из Синайского монастыря Св. Екатерины, где школа умного делания имела уже таких двух древних представителей и учителей, как Нил Синайский (V век) и Иоанн Лествичник (V—VI век). Григория с его трактатом — «Точное сведение о психике и молитве» (Patr. М. Т. 15О). нужно считать первым систематически изложившим метод, и благодаря Григорию, метод получает широкое распространение на Афоне и Салониках и с тех пор перестает быть тайной церковной, монашеской аскетики. Умная Исусова молитва получила новое название «исихастической молитвы» от слова «исихия» (покой) по названию трактата. В своем трактате Григорий цитирует древних авторов, Анну Исайя и Иоанна Лествичника, пишущих о «направлении ума в сердце», о призывании имени Исуса и других особенностях умной молитвы. Учитель Симеона Нового Богослова, Феодор Студит, дает своему ученику читать сочинения Иоанна Лествичника, Марка Подвижника и Диадоха, писателей, прибавляя к ним имена Исихия, Филофея Синайского, Вариософия и других.

    Никифор, Симеон, Григорий Палама (Салоникский), Каллист и Игнатий, были учениками великого Григория Синайского и сами практиковали метод и создали свои школы умного делания. Ученики Григория предложили модификацию метода концентрации ума в сердце в комбинации с дыханием, но они указывают, что дыхание не имеет существенного значения, а является лишь вспомогательным средством для концентрации.

    Метод становится достоянием монахов Афона и Салоник и стихийно возникает новая модификация его с фиксированием взгляда на пупке. Но случилось то, что случается со всяким духовным движением, когда оно становится популярным и возникает опасность непонимания, предубеждения, несправедливой критики, вплоть до прямого осуждения. Метод вызвал нападки со стороны монахов Варлаама, Акиндина и других. Особенную критику вызвал исихастический метод концентрации на пупке, ставший мишенью для нападок и насмешек, и метод дыхательный. Противники метода выступали впоследствии, в ходе борьбы и полемики, против древнего, классического метода умного делания вообще. Высказывалось мнение, что вводить ум внутрь тела недостойно, а лучше и полезнее простирать его во вне. Практиковавшим концентрацию взгляда на пупке была дана презрительная кличка «омфалопсихов» (пупочных душ). Если в случае фиксации взгляда и дыхания противники метода преувеличили значение этих вспомогательных средств, то в критике метода вообще они обнаружили грубое непонимание значения «внутрь-пребывания» ума и его деятельности в сердце. Епископ Салоникский Григорий Палама выдержал лично всю тяжесть борьбы и полемики с противниками метода умного делания и разоблачил психологию их, как неудачников на аскетическом пути. Он говорит:

    «Отец прелести (прельщения) и обмана и заблуждения, желающий всегда отводить человека от сего пути и вводить в тот, который совмещает и его прелести, никогда доныне, насколько нам известно, не находил споспешников себе. Ныне же, как кажется, нашел он себе союзников, склоняющихся к тому, чтобы убедить всех, что во время молитвы гораздо лучше держать ум вне тела, даже тем, кто избрал себе безмолвную жизнь. Если не включать ум внутрь тела, то как сосредоточить его в себе самом?» (Pair. М. Т. 150, в «Добротол.»).

    Тело есть храм Божий и обитель Христа и Духа Св., по ап. Павлу, продолжает Григорий П., и нет ничего предосудительного в том, что аскет переводит ум в тело, в сердце.

    В завязавшуюся борьбу и полемику вмешалась и папская власть. Григорий П. в устной и письменной полемике вновь излагает метод. О значении пунктов тела для концентрации внимания и направления ума он говорит:

    «Нужно обратить ум к себе, к своей груди или пупку, как области греха, чтобы он (ум) совершал круговые движения, а не прямолинейные» (там же, 1142).

    Григорий П. имеет в виду учение Дионисия Ареопагита о различных движениях ума, из коих круговые движения считались наиболее духовными. Став во главе мистико-аксетического движения умного делания, Григорий П. одержал на специально созванном церковном соборе полную победу над противниками метода, а Варлаам перешел в католичество и получил сан епископа. Противники метода не останавливались и перед клеветой.

    Созерцание видимого глазу пункта тела облегчает концентрацию ума, пупок был всего лишь легко созерцаемым пунктом. В йоге таким пунктом является кончик носа. От созерцания пункта не менялся самый характер метода и не происходило снижения духовного уровня делания. Иное значение имеет созерцание пупка в буддийской медитации.

    В упорной борьбе с варлаамовцами Григорий П. защитил старинный метод «трезвения, хранения и собирания ума». Борьба против умного делания и победа Григория П. составила эпоху жизни восточной церкви, и умное делание заняло навсегда прочное место в аскетической практике церковного Востока. К плеяде аскетов умного делания и других писателей «Филокалии»: Каллиста Тиликуда, Каллиста Капсокалипита, Симеона Благоговейного, Анну Талассия, Феогноста, Дорофея и других, Никифор Монах и Григорий П. существенно дополняют список практиковавших умное делание современными им и древними именами. Никифор говорит:

    «Этот метод применяли Анатолий, Арсений, Павел Латрский передал его и другим. Св. Савва учил о хранении ума, также и Св. Агафон, Иоанн Лествичник, Исайя, Макарий Великий, Диадох и Исаак Сирин» (Patr. M. Т. 147,951 -952).

    Григорий С. говорит, что Сименон Новый Богослов, Феолипт, Нил (Синайский) и другие творили умную молитву и —

    «многие из них передавали желающим это предание... Мы же лично беседовали с теми святыми и пользовались их учением» (там же, 150,1117).

    В этих ссылках писателей XIV века на писателей IV, V, VI вв. подтверждается традиционный, устный способ передачи метода умной молитвы и живая связь традиций обеих эпох. Григорий Синайский и Григорий П. называют метод «умной молитвой». Григорий П. особо отметил еще то мистическое состояние, которое испытывает аскет умной молитвы, состояние мистического, блаженного покоя, «исихии». Поэтому и молитве дают некоторые в настоящее время название «исихастической».

    Никифор указывает на тождественность различных наименований умного делания:

    «Одни называют ее хранением ума, другие — трезвением ума, третьи сердечной молитвой, а еще — умной исихией и т. д. Но это — одно и то же» (Patr. M. Т. 147,962).

    Иоанн Лествичник говорит о «монотонной Исусовой молитве», с произнесением слов «Господи Исусе Христе, помилуй мя», говорит о трезвении сердца, об «истинной сердечной молитве» (Patr. M. Т. 88, 889), и это все — знакомые нам названия умного делания, и вся мистика Иоанна Л. есть плод умно-сердечной молитвы Исусовой. Ученик Иоанна Л., Филофей Синайский, знаком с методом и учит о внимании, исихии, трезвения и хранения ума.

    От Григория Синайского, то есть от XII века назад в V век, к Нилу Синайскому и Иоанну Лествичнику, тоже синайцу, идет прямая линия традиции на Синае, а через Диадоха, Марка, Исаака, Исихия идет и по другим направлениям, и свидетельствует о том, что происхождение метода умного делания коренится в древней Церкви.

    Синаец Иоанн Л. (Климакс) — ученик Иоанна Златоуста и получил метод непосредственно от своего великого учителя. Другой ученик Иоанна Златоуста, также синаец, Нил, говорит о молитве, как о деле ума и сердца, о молитвенном экстазе, о внимании, хранении и трезвении ума и сердца (Patr.M. t. 79, 1004,1169,1411). Но и вне Синая, и еще в VI веке, у Исаака Сирина, епископа Ниневийского, мы находим в его «Подвижнических словах», все черты умной Исусовой молитвы, хотя у него и нет систематического изложения метода и практических указаний, как у Григоря С. и его последователей на Афоне.

    Исаак говорит:

    «Дьявол усиливается сначала сделать, чтобы оставлена была непрестанная сердечная молитва» (Творения Аввы Исаака Сирина, Слова подвижнические, изд. 2-е, Москва, 1893 г.. Слово 75, стр. 372).

    Исаак говорит о непрерывном сердечном делании, упоминает об «ином способе молитвы и пребывания в ней», предпочитая не называть ее (Сл. 59,318). Он имеет в виду, повидимому, медитативную Исусову молитву. В VI веке и Филимон, писатель «Филокалии», говорит о сокровенной сердечной молитве.

    Третий ученик Иоанна Златоуста, Марк Подвижник говорит:

    «Призывай Господа (Исуса), чтобы открыл очи сердца твоего, чтобы видеть пользу чтения и молитвы» (Патр.М. Т.65, 0 духовном законе, 905).

    «Ум имеет власть внимать сердцу и вести там всякую стражу, входя во внутреннейшие и нетронутые его склады» (там же).

    Марк говорит о хранении ума и сердца, об умном чувстве, об умной молитве и трезвении ума.

    Второй не синайский источник умного делания представлен в лице Диадоха из Фотики, епископа Епирского, аскетического писателя века, основателя аскетической литературы «в главах» (Caprtelliteratur). Он говорит:

    «Когда ум замкнут в памяти Божьей, нужно дать ему «Господи Исусе». Кто, будучи свободен от фантазии, говорит это непрерывно в глубине сердца, тот может зреть свет ума. Это и есть драгоценный перл (жемчужина, упоминаемая в Евангелии от Матвея, 13, 45)».

    Здесь все элементы умной молитвы: концентрация ума в сердце, непрерывное произнесение Исусовой молитвы в сердце, мистическое созерцание ума и путь к внутреннему сокровищу в сердце.

    Аскетические фигуры Исаака, Диадоха, Марка, Исихия, Максима Исповедника говорят сами за себя и свидетельствуют о древности метода. Некоторые из них принадлежат к поколению, непосредственно следовавшему за Василием Великим, Григорием Богословом, Иоанном Златоустом. Нил С., Иоанн Лествичник и Марк были учениками последнего.

    Исихий Пресвитер (V век) представляет другую ветвь древней апостольской традиции, он ученик другого великого Отца Церкви, Григория Богослова (Назианзина).

    Исихий говорит о трезвении, как о духовном методе достижения божественных тайн, о бесфантастическом хранении ума в Иисусовой молитве, о «непрерывном внимании и призывании Иисуса, о «сердечном внимании» и «сердечной исихии». При внимании, по Исихию, ум просветляется, а при невнимании помрачается. Призыванием имени Иисуса изгоняется из сердца сердечный змей.

    «Нужно смотреть вглубь сердца... Нужно направлять имя Исуса в сердце. Имя Исуса орошает землю сердца и восхищает его (сердце) и душа восходит к небесам вместе с Исусом... Хранение ума есть практическая философия» (Patr. М. греч., т. 93/1, 1481, 1488,1493,1512,1525,1539).

    В этих немногих и отрывочных выражениях — вся древнецерковная Исусова «наука», как в своей теории, так и в практике. Исихий называет Исусову молитву «непрерывной», и «сокровенной» молитвой, непрерывным созерцанием в сердце Христа (там же, 1484, 1586), а также и монологичной молитвой.

    Одиноко стоит аскетическая фигура Иоанна Карпатского, который говорит о «медитациях Слова Божия», и о «сердечном небе», где обитает Христос (Patr. М. Т. 85,792.8О1).

    Между синайцами и не синайцами V века и великим синайцем Григорием, то есть на протяжении восьми веков,большой интерес представляют фигуры Никиты Давида Пафлагонского (IX век) и Ильи Экдика (X11век), являясь как бы промежуточными звеньями между Григорием с одной стороны и учениками Иоанна Златоуста и Григория Богослова с другой стороны.

    Никита Давид Пафлагонский (в 890 г.) говорит о «беспрерывной памяти Исуса», что означает непрерывную умную молитву, и об «умной молитве» (Patr. М. Т. 105/1,56).

    Илья Экдик (в 1121 г.) говорит о «монологичной молитве», о «непростой молитве» (Patr. М. Т. 127/1, 1157, § 109,1146) и о «молитве в духе»:

    «Если душа не созвучит тебе в молитве таинственно и в духе произносимой, то она не будет взволнована святыней» (т. ж. §109,1148).

    Он ссылается на слова ап. Павла: «молюсь в духе».

    По этим немногим и неполным чертам можно воспроизвести метод умной Исусовой молитвы, который был изложен полностью почти полторы тысячи лет спустя.

    Таким образом ретроспективная история метода восходит к временам великих Отцов Церкви, Иоанна Златоуста и Григория Богослова, к IV веку, который был в то же время веком расцвета христианской теологии. Иоанн Златоуст учил, по свидетельству Каллиста и Игнатия, творить умную молитву при всех делах, во время работы, даже во время еды и питья —

    «чтобы именем Исуса, проходя вглубь сердца, смирить тамошнего дракона, держащего пажити сердца, и тем спасти и оживить душу, чтобы Господь Исус Христос и сердце стали одно, чтобы вырос в нас Христос» (Patr. M. Т. 14,881).

    Здесь Иоанн Златоуст открывает тайну древней Исусовой аскезы и Исусовой науки: учение о сердечном змее, который изгоняется из сердца практикой умной молитвы. Этот аналог поясничного змея Кундалини, играющего такую важную роль в современной тантрической йоге, известен и другим древнецерковным писателям и упоминается ими. Иоанн Златоуст касается и другой тайны науки: умная молитва дает выроста в нашем сердце Христу, дает Ему «изобразиться в нас», как говорит ап. Павел (Галат. 4, 19). Третий из столпов древней Церкви, Василий Великий — знаток и практик умного делания. Его учение о возвращении ума к самому себе и возношении его к Богу в молитве легло в основу учения о внутрь-обращении и внутрь-пребывании ума. Василий говорит:

    «Имей тайные молитвы, которые видит Бог тайно, но воздает за них явно» (Patr. M. гр. 36,545)).

    Брат Василия Великого, Григорий Нисский, один из величайших древне церковных мистиков, дал систему древнецерковной антропологии, которая по существу и по содержанию есть антропология науки умного делания. Его учение об экстазе, катарсисе, просветлении, обожествлении, о «памяти Божьей», об отражении Божественного образа в зеркале чистой души — это страницы мистики умного делания, хотя он и не говорит об умном делании (Patr.M.rp. 44/1,113).

    От Отцов Церкви века V до времен, ближайших к апостольским, мы встречаем аскетические фигуры Оригена и его учителя, Климента Александрийского, величайшего представителя христианского гнозиса. В Логос-Аскезе преобладают черты Эрос-Мистики, в символах брачных отношений между человеческой душой и Богом. У Оригена есть экстаз, опьянение блаженством. Valker говорит, что Ориген и Климент знают молчаливую, бессловесную молитву, умом произносимую. Фолкер присоединяется к мнению, что именно Климент и Ориген внесли эту молитву в христианское благочестие.

    Вся десятая глава книги Оригена «О молитве» свидетельствует о том, что Ориген знал умную молитву, свидетельствует о его огромном мистическом опыте. Такие его выражения, как «закрытые двери» чувств и фантазии, помыслов и размышлений, хорошо знакомы теоретику и практику умного делания. И известны из предшествовавшего изложения. Климент Ал. говорит:

    «Можно произносить молитву без голоса, напрягая все духовное в умственном голосе, пребывая в непрерывном созерцании. Через нее (молитву) аскет соединяет себя с Божественным местом, созерцает Божественное, восходит духом в умственную сущность» (Patr. M. Т. 8/1,454,467).

    Он называет эту молитву совершенной, постоянной.

    Из апольстольских мужей, ни у Игнатия Богоносца, ни у Поликарпа Смирнского, в их писаниях нельзя найти следов умного делания, но и Игнатий обладал древнецерковной наукой в полной мере, как ученик Иоанна Богослова, о чем свидетельствует Климент. Об отношении Дионисия Ареопагита к умной молитве можно привести следующее: Максим Исповедник в комментариях к Дионисию говорит об «умной..., умной и молчаливой евхаристии, в уме совершаемой». После слова «умной» стоит многоточие, слово «молитва» пропущено. Георгий Пахимер в своих парафразах этого места говорит, что речь идет в этом случае о сокровенной молитве (там же, 212).

    Несмотря на многообразие наименований, речь идет во всех случаях об одной и той же молитве Исуса, называемой так не только потому, что она обращена к Исусу. Это — в полном смысле слова апостольская медитативная молитва.

    Такова живая писательская непрерывная линия от XIV века назад, вплоть до апостольских времен. Естественно возникает основной важности вопрос, есть ли в апостольских посланиях и вообще в Новом Завете какие-нибудь указания или намеки на умную молитву.

    Апостол Петр касается общей стороны дела, когда говорит о центральном положении и значении сердца в Христовой духовности.

    «Да будет украшением нашим...сокровенный сердца человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа»(1 Петр,3,3-4).

    Апостол Павел приоткрыл завесу тайны, тайный путь Христов. Два пути указал Христос, путь первый, явный, общий для всех, путь веры и молитвы. Путь второй — аскетический, мистический, путь молитвенной медитации:

    «Ревнуйте о дарах больших, и я покажу вам путь еще превосходнейший» (1 Кор.12,13).

    Почему этот путь превосходнейший? Это путь даров необычных, он ведет к метаморфозу, просветлению, восхождению к Богу вместе с Христом еще в этой жизни. И сам великий апостол был аскетом и учителем этого «превосходного пути». Что означает у апостола: «непрестанно молитесь»?(1 Фессал. 5,17). Это означает духовную, умную, молчаливую и бессловесную молитву, потому что непрестанно молиться можно только умом, а не устной, словесной молитвой. Апостол поясняет: он сам молится двоякой молитвой, умом и духом, при чем молитва духом есть тайная внутренняя молитва(1 Кор.14,15).

    «Молитесь во всякое время духом и старайтесь о сем со всяким постоянством» (Ефес.1,18).

    Позднейшая религиозно-аскетическая практика внесла изменение в обозначении обеих молитв. Первая стала называться «молитвой вслух», просфонической молитвой, а вторая, тайная, стала называться умной или духовной молитвой. Когда апостол говорит: «Но в церкви хочу лучше пять слов сказать умом»(1 Кор.14,19), он имеет в виду сокращенную Исусову молитву, в которой обычно не пять, а семь слов. Апостольское «внемли себе» есть внимание, обращенное к сердцу, как к духовному центру человека, в коем обитает и «изображается» Дух Христов и находится «залог»(2 Тим. 1,17), «начаток» или «плод» Духа Св. (Рим. 8,23).

    «Превосходный путь» ведет непосредственно к внутреннему сокровищу, к Духу Христову и Духу Св. На этом пути осуществляется соединение ума с Божественным Логосом, медитирующий человеческий ум становиться «умом Христовым»(1 Кор. 2,16), а чувства человеческие становятся «чувствами Исуса Христа» (Филип.2,5). Релитивный падший человеческий дух «преображается в тот же образ»(Рим.12,18), как от «Господня Духа», ум и дух обновляются (Рим.12,2; Рим.7,6 и Ефес.4,23), возрождаются Духом Св.(Тит.3,5). Человек возводится в «высшее звание во Христе Исусе»(Филим.З,12), в звание Богочеловека. Высказывания ап. Павла о «твердой пище», подаваемой только укрепившимся в вере, о превосходном пути для избранных и совершенных, для пришедших «в возраст Христа» (Ефес. 3,13), становятся понятными в свете мистико-аскетических откровений апостола.

    С апостольских времен медитативная молитва занимает свое место в религиозной жизни христиан. В «Деяниях апостолов» говорится о массовом «принятии Духа» обращенными в новую религию. Апостол Павел подтверждает этот факт в основанных им Церквах, говорит о массовом пророчестве, о даре языков и других проявлениях мистической жизни в Церквах. Он поощряет эти мистические устремления своей паствы. Мистика ап. Павла, как и Петра и Иоанна, — это мистика умного делания, Исусовой молитвы, живого общения со Христом внутри, с призыванием Его имени. Новообращенные с рвением («ревнуйте») шли по «пути» к своему внутреннему Учителю, Которого они не застали в Его земной жизни."

    Апостолы Петр, Иоанн и Павел были не только основателями апостольской, древнецерковной мистики, но и первыми инструкторами мистико-аскетического метода, апостольской мистагогии. Христианскаях аскетическая литература на протяжении полутора тысячелетий отмечена цельностью и единообразием, до Каллиста и Игнатия и Иосифа Бриенского (ХУ век), говорит одними И теми же словами и понятиями, имеет единую антропологическую и психологическую систему, дышит одним духом, и эти цельность и единство говорят о единстве и древности аскетического метода просоха-просевхе (внимание-молитва). Древнецерковная умная аскеза восходит к апостольским временам и можно говорит об апостольском методе, апостольской мистике и апостольской науке. В аскетической литературе существуют прямые указания. Каллист и Игнатий говорят:

    «Господи Исусе Христе, помилуй мя!» и сокращеннейше «Господи, помилуй!» от апостольских времен даровано, и определено, чтобы они непрестанно возглашали сие, как и возглашают. Впрочем, делая так, весьма немногие знают, что значит: Господи, помилуй! Потому и милости Господней не получают» (Добр.5,484 ).

    Те же писатели говорят в другом месте:

    «Не только у сказанных св. Отцов (Иоанна Златоуста, Григория Богослова и др.) и подобных им найдешь ты словеса священной молитвы, но еще и прежде, у самых первых и верховных апостолов Петра, Павла и Иоанна»(Добр.5,402).

    Через девять столетий после Иоанна Лествичника, Каллист и Игнатий говорят о происхождении умной молитвы:

    «Этой молитве тайно обучил Сам Богочеловек» (Патр.М.гр.т.147,781).

    В сказании о Св. Филимоне говорится:

    «Непрестанно и нерассеянно печатлелась в сердце моем молитва, которую передал Он ученикам своим»(там же, 5,401).

    Исаак Сирин говорит:

    «Делание сердца (сердечная Исусова молитва) служит узами внешних чувств. И если кто с рассудительностью занимается оным, по примеру живших до нас Отцов, то сие бывает явно» (Сл.90,419-420).
    «Истинному созерцанию научил и его указал человекам Христос»(Сл.55,269).

    Григорий П. видит пример применения умной молитвы в Ветхом Завете у пророка Илии, сидевшего, склонив голову, и направлявшего ум свой к себе и к Богу(там же, 1113). Последним классическим практиком умного делания нужно считать писателя ХV века Иосифа Бриенского, который говорит:

    «Молитва ума, Господа призывание...монологичная молитва...»(Та Эврефента, 1768, стр.333).

    Источник — http://www.katakomb.ru/

    Обсудить на форуме...

    фото

    счетчик посещений



    Все права защищены © 2009. Перепечатка информации разрешается и приветствуется при указании активной ссылки на источник. http://providenie.narod.ru/

    Календарь
     
     
     
     
    Форма входа
     

    Друзья сайта - ссылки

    Наш баннер
     


    Код баннера:

    ЧСС

      Русский Дом   Стояние за Истину   Издательство РУССКАЯ ИДЕЯ              
    Сайт Провидѣніе © Основан в 2009 году
    Создать сайт бесплатно