Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат
    фото

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    · МАШИНА ТЕРРОРА · ОГПУ-НКВД СИБИРИ В 1929-1941 гг. ·
    А. Г. ТЕПЛЯКОВ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • Глава 1. СТРУКТУРА. ФУНКЦИИ. КАДРЫ ОГПУ-НКВД
  • Глава 2. АГЕНТУРНО-ОПЕРАТИВНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ
  • Глава 3. «МАССОВЫЕ ОПЕРАЦИИ»
  • Глава 4. В СИСТЕМЕ ПАРТИЙНОЙ ВЛАСТИ
  • Глава 5. ПСИХОЛОГИЯ, БЫТ И НРАВЫ
  • ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  • ИСПОЛЬЗУЕМЫЕ СОКРАЩЕНИЯ
  • УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
  • ПРИМЕЧАНИЯ

    В монографии впервые комплексно рассматриваются строение и функционирование чекистских органов 30-х годов на примере крупного региона, проанализирована кадровая история сибирских полпредств ОГПУ - управлений НКВД. Основное место занимает исследование наиболее закрытой области – агентурно-оперативной работы «органов». Подробно рассмотрены массовые репрессии, в т.ч. против маргиналов, дана оценка взаимоотношений карательного и партийного аппаратов. Особое внимание уделено психологии, быту и нравам чекистов, их участию в теневой экономике. Книга рассчитана на специалистов, студентов и аспирантов, занимающихся исследованием российской истории XX века.

    Глава 1.
    СТРУКТУРА. ФУНКЦИИ. КАДРЫ ОГПУ-НКВД

    Структурные реформы
    Территориальные органы
    Численность и состав
    Чистки и репрессии
    Чекистские кланы
    Руководящие кадры
    Структура чекистских органов была достаточно сложной и постоянно менялась, отражая приоритет тех или иных политических задач, прямо влиявших на построение ОГПУ-НКВД. Грандиозные перемены, происходившие в обществе, возрастание роли репрессивной части госаппарата непосредственно отражались на структуре, функциях и кадровом составе карательной системы. Как подчёркивают современные исследователи, структура ВЧК-КГБ является лучшей иллюстрацией и объяснением тех или иных изгибов и направлений репрессивной политики (1). Все решения о реорганизациях структур госбезопасности и кадровых перестановках среди крупных чекистов санкционировались партийным руководством во главе со Сталиным. Причины реорганизаций верхами объяснялись не всегда, но, исходя из исторического контекста, их вполне возможно реконструировать. Понимание логики структурных изменений позволяет делать выводы, важные для истории «органов».

    Полномочное представительство (ПП) ОГПУ по Сибирскому краю относилось к числу крупных региональных подразделений и располагало полным набором отделов, копируя построение центрального аппарата ОГПУ. В конце 1920-х гг. структура сибирского ПП ОГПУ выглядела следующим образом. Краевой аппарат полпредства в Новосибирске состоял из Секретно-оперативного (СОУ) и Административно-организационного управлений (АОУ). В состав СОУ входили основные оперативные отделы: Контрразведывательный (борьба со шпионажем), Секретный (борьба с политическими врагами режима), Особый (военная контрразведка), Экономический (борьба с вредительством, саботажем и крупными хищениями в промышленности, сельском хозяйстве, торговле и заготовках), Учётно-осведомительный (контроль настроений в обществе, цензура), Транспортный (обеспечение безопасности на железнодорожных и водных путях), а также Регистрационно-Статистический отдел (оперативные учёты, статистика, архив) и Спецотдел (шифрованная связь, обеспечение режима секретности). Численность каждого из них была  невелика: в пределах 10–15 работников и менее. В структуре КРО существовало небольшое подразделение, занимавшееся внешней разведкой. Разведывательные операции с засылкой закордонной агентуры осуществляли также работники Особого отдела СибВО, а также особисты пограничных отрядов – Ойротского, Минусинского, Троицкосавского (2).

    В состав АОУ входили Административный и Общий отделы, Секретариат, Отдел кадров, Отдел фельдсвязи, комендатура. Важной составной частью ПП являлось Управление пограничной и внутренней охраны ОГПУ (УПВО), объединявшее в себе пограничные и внутренние войска. Отвечал за деятельность аппарата ПП полномочный представитель, имевший одного заместителя. Всего новосибирский аппарат полпредства в начале 1929 г. насчитывал около 200 чел., из которых две трети являлись оперативными работниками (3).

    Основной структурной единицей на местах в 1925–1930 гг. являлись окружные отделы ОГПУ. Главной частью окротдела являлось информационное отделение (ИНФО, затем – УЧОСО), начальник которого был заместителем начальника окротдела. По линии Секретного, Контрразведывательного, Экономического и Особого отделов в крупных окротделах были небольшие отделения, а в маленьких окружных отделах – уполномоченные. Окротделы сильно отличались по численности и делились на три группы. В число самых крупных входили Иркутский, Томский и Омский окротделы. В группу средних – Красноярский и Барнаульский. Третью, самую многочисленную, группу представляли небольшие окружные отделы: Алданский, Ачинский, Барабинский, Бийский, Каменский, Канский, Киренский, Кузнецкий, Минусинский, Рубцовский, Славгородский, Тарский, Тулунский, Хакасский. Следует отметить виртуальность Новосибирского окротдела ОГПУ – несмотря на наличие начальника, он существовал формально, не выделяясь из аппарата полпредства. Помимо окружных отделов, в национальных образованиях (кроме Хакасии) были Бурят-Монгольский, Ойротский и Якутский областные отделы.

    Таким образом, к 1929 г. территориальные органы ПП ОГПУ по Сибкраю состояли из 23 подразделений, насчитывавших примерно от 10 до 60 сотрудников. В этом же году на местах произошли заметные изменения: в самостоятельную единицу, подчинявшуюся непосредственно ОГПУ СССР, был выделен Якутский облотдел, в состав которого также входил Алданский окротдел, а Тарский и Тулунский окротделы оказались расформированы в связи с упразднением в июне 1929 г. соответствующих округов.

    В состав окротдела также входили 2–4 участковых уполномоченных, контролировавших ситуацию, делая упор на насаждение агентуры, в нескольких наиболее крупных и развитых районах. До 1928 г. таких уполномоченных в Сибирском крае было всего ок. 50 чел. Важной стороной изменений 1929 г. стало заметное увеличение количества участковых уполномоченных, которые годом позднее превратились в районных уполномоченных и появились во всех районах.

    Оперативники окружных отделов насаждали агентуру в городах и сёлах округа, лично контролируя резидентов и наиболее ценных агентов. На местные органы ОГПУ во второй половине 20-х годов возлагались преимущественно информационные функции, а какие-то серьёзные оперативные мероприятия на местах проводили уполномоченные аппарата ПП ОГПУ. Наиболее характерным в этом отношении выглядят командировки сотрудников Контрразведывательного отдела (КРО) в период кампаний борьбы с уголовно-политическим бандитизмом 1926–1929 гг.: выезжая в отдалённые районы, они, опираясь на местных чекистов, войска ОГПУ, милицию и партийно-советский актив, достаточно эффективно агентурным путём выявляли местоположение бандитских отрядов и уничтожали их.

    В 1929–1930 гг. численность окружных отделов быстро возрастала, а в условиях начавшейся коллективизации все оперативные работники окротделов самым активным образом участвовали уже не столько в сборе информации, сколько в «острых» опермероприятиях: обысках, арестах, облавах и следствии по делам «кулаков» и «бывших». О росте окружных отделов ОГПУ в последний год их существования говорят данные по партийной ячейке Томского окротдела ОГПУ, которая с мая 1929 по май 1930 г. выросла на 25 чел. и составила 84 партийца (4). Массовые акции крестьянского неповиновения, появление значительного числа антикоммунистических повстанческих отрядов, резкое обострение бандитизма обусловили переход от политики «информационной профилактики» к силовому подавлению народного протеста. В этих условиях органы ОГПУ стали стремительно наращивать свою численность и влияние, а также интенсивно реформироваться.

    СТРУКТУРНЫЕ РЕФОРМЫ

    В течение 1930–1931 гг. структура органов госбезопасности подверглась серьёзным изменениям. Их диктовали изменения в репрессивной политике, обусловленные прежде всего раскрестьяниванием и подавлением Структура, функции, кадры ОГПУ-НКВД выступлений сельского населения. С точки зрения руководства ОГПУ, отдельные подразделения СОУ, а также Экономическое управление, Главное управление погранохраны и войск ОГПУ, Транспортный отдел дублировали друг друга, а в их работе отсутствовали необходимая координация и обмен оперативной информацией (5). К этому можно добавить и тот факт, что центральный аппарат плохо контролировал местные структуры ОГПУ.

    Поскольку «органы» были забюрократизированной системой, руководимой многочисленными инструкциями и амбициями начальников, в их среде отсутствовал посыл к эффективному взаимодействию (см. об этом гл. 2 об агентурной работе). Каждый начальник подразделения стремился к тому, чтобы на его счету было как можно больше эффектных дел на разоблачённых «врагов». В этих условиях настоящие контрразведывательные мероприятия, требовавшие основательного времени и тонкости оперативных комбинаций, отходили на второй план. Гораздо выше ценились наскоро слепленные большие антисоветские организации, состоявшие из десятков «повстанцев», «шпионов» и «диверсантов».

    Колоссальный рост крестьянских восстаний в течение 1930 г. показал, что чекисты, несмотря на разветвлённую агентурную сеть, оказались не в силах предотвратить основную часть антиправительственных выступлений. В связи с этим было проведено реформирование как прежних структур, так и создание принципиально новых – горрайаппаратов ОГПУ. Решением руководства ОГПУ в сентябре 1930 г. с целью создания мощной карательно-контрразведывательной структуры в единый Особый отдел были слиты Контрразведывательный, Особый и Восточный отделы.

    Ранее Особый отдел критиковали за недостаток разоблачённых «шпионов» и сосредоточение внимания на анализе политических настроений военнослужащих, массово проявлявших недовольство из-за скудного снабжения. Каждый полковой уполномоченный раз в пять дней составлял рабочую сводку о политико-моральном состоянии части. Информационная группа конкретного отделения Особого отдела СибВО на основе этих сводок составляла месячный отчёт, представлявшийся руководству Особотдела (6). Теперь, помимо организации политконтроля и контрразведывательной работы в армии (особисты также следили за работой Осоавиахима, начсоставом запаса, военными преподавателями), Особый отдел занялся организацией контрразведки в целом по стране, пресечением политического бандитизма, деятельности «кулацко-повстанческих» и националистических групп. Скорее всего, такое объединение вело к ослаблению реальной контрразведки, которая, впрочем, и без того ориентировалась не столько на выявление шпионажа, сколько на борьбу с инакомыслящими.

    В результате Особый отдел, являвшийся органом контрразведки в вооружённых силах, был превращён в основной карательный орган ОГПУ. Поскольку для партийной верхушки было необходимо радикально усилить борьбу с народным протестом, Особый отдел должен был стать прежде всего мощным ударным кулаком, способный методами массовых репрессий наносить сокрушительные удары по крестьянскому повстанчеству. Недаром в мотивировочной части приказа ОГПУ относительно объединения отделов упоминался положительный опыт существования крупных и полномочных особых отделов округов и армий в годы гражданской войны, проводивших массовый террор против «шпионов» и военнопленных (вся политика сталинской «чрезвычайщины» логичным образом опиралась на опыт военного коммунизма). Основная часть особистов должна была «работать» по деревенской «контрреволюции», что не имело никакого отношения ни к военной контрразведке, ни к контрразведке вообще.

    Характерно, что при фабрикации дел на крестьян-«повстанцев», подлинных или мнимых, особисты, помня о своей контрразведывательной родословной, старались связывать их с белоэмигрантскими центрами и иностранными разведками. Это находило должный отклик у начальства. Н. И. Ежов в декабре 1936 г. призвал особистов наступать на врага, осуществляя оперативную работу не только в стране, но и за рубежом (7). Данный призыв был адресован, вероятно, пограничным отрядам, которые силами приданных им особистов вели разведку, забрасывая агентов в приграничные районы сопредельных государств.

    В Западно-Сибирском крае существовал Особый отдел СибВО и полпредства ОГПУ ЗСК с единым начальником, как правило, заместителем полпреда. После образования управлений НКВД в них существовали Особые отделы, подчинявшиеся не только начальникам УНКВД, но и Особому отделу СибВО, существовавшему в Новосибирске и контролировавшему также особистские аппараты Омской области, Алтайского и Красноярского краёв. В Иркутске базировался Особый отдел ПП ОГПУ ВСК, в Чите – Особый отдел ГУГБ НКВД ЗабВО. Подчинявшиеся им особые отделения имелись в корпусах, дивизиях и бригадах, в полках чекистскую работу проводили полковые уполномоченные.

    Аппаратом Особого отдела СибВО до августа 1930 г. руководил сам полпред Л. М. Заковский. Но после укрупнения Особого отдела функции его начальника перешли к бывшему руководителю КРО А. К. Залпетеру, хотя и не надолго – уже в январе 1931 г. Заковский вернул себе непосредственный контроль за Особым отделом. Что касается полпреда ОГПУ – начальника УНКВД по ВСК Я. П. Зирниса, то он взял контроль за Особым отделом ГУГБ НКВД ЗабВО только в июне 1935 г. и являлся его начальником – одновременно с исполнением обязанностей начальника УНКВД ВСК – до ноября 1936 г., т. е. до конца своей работы в Сибири.

    Впоследствии конкретная подчинённость особых отделов также была неодинаковой: например, в Новосибирской области с конца 1938 до июня 1941 г. Особый отдел СибВО возглавлял присланный из Москвы недавний слушатель Военно-транспортной академии им. Кагановича майор ГБ А. П. Можин, а в Читинской области Особый отдел ЗабВО с 1937 г. был в подчинении начальников УНКВД Г. С. Хорхорина и П. Т. Куприна (8).

    В октябре 1940 г. номенклатура Особого отдела СибВО, утверждаемая Новосибирским обкомом партии, состояла из начальника, двух его заместителей, 11 начальников отделений, двух начальников отделений гарнизонов, пяти заместителей начальников отделений, 14 старших оперуполномоченных и четырёх следователей (9). Эти сведения говорят о структуре аппарата Особого отдела, приблизительной численности (порядка 60 чел.) и наличии в нём собственной следственной части. В начале 1941 г. Особые отделы были преобразованы в 3-и отделы и переданы в Наркомат обороны, однако с началом войны оказались возвращены обратно в НКВД.

    За укрупнением системы Особых отделов в 1930 г. скоро последовало реформирование других подразделений ОГПУ. В марте 1931 г. усиление чекистских аппаратов было продолжено объединением Секретного и Информационного отделов в Секретно-политический отдел (СПО). Информационный отдел (в ряде регионов, в т. ч. в Сибири, в конце 20-х годов преобразованный в Учётно-осведомительный, состоявший из агентурно-оперативного и следственного отделений) в условиях Сибири начала 30-х годов наносил основной удар по «деревенской контрреволюции», а Секретный больше работал по несоветским партиям, внутрипартийной оппозиции и интеллигенции, сосредотачивая свою работу в городах. Однако известно, что «вскрытие» ячеек «ТКП» по сёлам в 1930 г. курировал начальник Секретного отдела ПП ОГПУ Сибкрая-ЗСК П. М. Кузьмин (10). Объединение этих отделов породило мощную единую структуру внутриполитического сыска, обладавшую огромной агентурной сетью.

    СПО в первые годы состоял из четырёх отделений. Первое работало в городах, «обслуживая» промышленные предприятия и связанные с ними учреждения, а также «антисоветские политпартии» и оппозиционные течения в ВКП (б). Характерно, что одной из целей работы отделения была ликвидация «террористических групп среди молодёжи на промпредприятиях». Второе отделение работало по сельской местности, также фиксируя внимание на агрономической и т. п. интеллигенции и «террористических организациях кулацкой молодёжи». Третье отделение выявляло «городскую контрреволюцию преимущественно религиозномонархического толка», а также следило за советским аппаратом и милицией. Четвёртое отделение обрабатывало информационные материалы, учитывало агентуру, следило за режимом секретности и фиксировало умонастроения интеллигенции и студенчества (11). Таким образом, тенденция к фабрикации дел «террористических молодёжных групп» была изначальна заложена в функции СПО. Позднее в УНКВД ЗСК существовало и 5-е отделение СПО, курировавшее крестьянскую и политическую ссылку. СПО оказался отделом-долгожителем, много лет, до самого конца советской эпохи, находясь на острие политического сыска, за исключением периода 1943–1949 и 1960–1967 гг., когда СПО был поглощён аппаратом контрразведки.

    Следует отметить, что и после реформирования основных структур контрразведывательная деятельность и борьба с «врагами народа» фактически не разделялись и сосредотачивались в ряде оперативных отделов, из-за чего неизбежное дублирование в работе продолжалось. Например, для СПО и ЭКО, как и для особистов, работа с враждебными элементами в деревне также была в числе приоритетных направлений. Сохранение параллелизма в работе Особого отдела, СПО и ЭКО подтверждается ведомственными историками (12). Для некоторого упрощения структуры в марте 1932 г. было ликвидировано СОУ ОГПУ, после чего основные оперативные отделы подчинялись руководству ОГПУ напрямую. Аналогичная реформа была предпринята и в полпредствах, где также были ликвидированы СОУ, и в облотделах, где упразднялись секретно-оперативные части (13).

    Наряду с укрупнением ряда подразделений с начала 30-х годов шёл постоянный процесс выделения некоторых чекистских специализаций, чему способствовали непрерывный рост штатов, некоторое улучшение чекистской подготовки и технический прогресс. Например, в марте 1931 г. был организован самостоятельный Оперативный отдел (Оперод) с широкими функциями: организация наружного наблюдения за подозрительными лицами, цензура, обыски, аресты, выемки, установки, розыск, использование оперативной техники (перлюстрация, прослушивание помещений, телефонных и радиопереговоров). В сентябре 1932 г. был создан Отдел военизированной пожарной охраны. В мае 1933 г. органы пожарной охраны получили оперативные функции и стали – под руководством органов ЭКО – руководить агентурной сетью, работавшей для предотвращения пожаров (14).

    На 1934 г. структура краевого аппарата ПП ОГПУ ЗСК выглядела следующим образом. Основными отделами были Особый, СПО, ЭКО, Транспортный, Отдел кадров, Оперод, Учётно-статистический и Общий отделы, УПВО. Небольшими по численности являлись Секретариат, Особая инспекция, Спецотдел, Оперчекотдел Сиблага, Отдел трудовых поселений. Неоперативные отделы были как крупные: УРКМ, Военизированная пожарная охрана, Отдел связи, так и небольшие: Инспекция резервов, Финотдел, Строительный отдел. С образованием в июле 1934 г. наркомата внутренних дел оперативные отделы вошли в состав Управления государственной безопасности (УГБ). Прочая структура принципиально не изменилась, но постоянно добавлялись новые подразделения: ОАГСы, Управление мер и весов, Отдел шоссейных дорог, архивы. В составе УНКВД ЗСК существовал Торгово-производственный отдел (ТПО), а в 1935 г. был образован единый отдел, надзиравший за местами заключения и политической ссылки: Управление исправительно-трудовых лагерей, колоний, трудовых поселений и мест заключения (УИТЛК, ТП и МЗ).

    Новый виток серьёзных реформ в НКВД начался в конце 1936 г., когда новый нарком Н. И. Ежов изменил структуру подразделений, контролировавших экономику страны, а также реформировал контрразведывательные органы. Борьбой с вредительством, шпионажем и диверсиями в народном хозяйстве, а также контрабандистами, валютчиками, крупными спекулянтами и расхитителями традиционно занимались экономические отделы (ЭКО). Ежов провёл крупную реформу, создав на базе ЭКО и части аппарата Особого отдела большой Контрразведывательный отдел, при этом часть функций ЭКО, касавшихся «обслуживания» системы Наркомзёма, Наркомсовхозов, торговли и заготовок, отошла к СПО. Упразднение ЭКО Ежов объяснял ликвидацией частного капитала, коллективизацией и вытеснением старых специалистов из госаппарата, в связи с чем ЭКО утратил специфику и был вынужден заниматься уже «всеми видами контрреволюции». В состав КРО вошли подразделения ЭКО, боровшиеся с контрреволюцией, шпионажем, вредительством и диверсиями, а также та часть Особого отдела, которая ведала контрразведкой и обвинялась Ежовым в том, что давала мало «шпионских» дел (15).

    Ежовская реформа ЭКО и Особого отдела серьёзно изменила расстановку сил в аппарате НКВД. Учитывая рост численности армии и флота, контроль за ними поручался Особому отделу, который, таким образом, возвращал себе логичное положение военной контрразведки. Функции контрразведки в целом передавались вновь созданному КРО, ставшему основным отделом в системе ГУГБ. Если прежде основные отделы УНКВД Запсибкрая насчитывали примерно по 40 оперативников, то с декабря 1936 г. в местном КРО имелось 60 чекистов-коммунистов (при том, что в 1930 г. в аппарате КРО ПП ОГПУ по Сибкраю было лишь 16 оперативников, курировавших деятельность контрразведывательных отделов на местах по всей Сибири), в СПО – 35, в Особом – 22 и в Транспортном – 26 партийцев (16). Реальная численность всех этих отделов была несколько выше за счет комсомольцев.

    В 1937 г. в КРО УНКВД ЗСК насчитывалось 12 отделений, каждое из которых выполняло работу по определённой линии: 1-е отделение боролось с немецким шпионажем, 2-е – с польским, 3-е – с японским, 4-е – с прибалтийским. 5-е отделение занималось бывшими белыми офицерами, 6-е – «обслуживало» тяжелую промышленность, 7-е – легкую промышленность, 8-е – сельское хозяйство, а 9-е отделение именовалось информационным (17) и преимущественно работало с агентурой. Контрразведывательную работу вели и оперативники транспортных отделов ГУГБ НКВД Томской, Омской, Красноярской и др. железных дорог, где также существовало отделения КРО. Свои отделения контрразведки имелись в оперативно-чекистских отделах Бамлага, Сиблага и др. лагерей. В сельских райотделах НКВД, где аппараты состояли обычно из 3–4 человек, работу по КРО выполняли один или двое из них. В горотделах вроде Томского, Барнаульского или Кемеровского, где имелось до 25–30 оперативников, существовали крупные отделения КРО и прочих отделов. Руководили местными подразделениями КРО обычно бывшие начальники ЭКО или особисты.

    В течение 1938 г. было проведено ещё несколько больших реформ. В марте 1938 г. ГУГБ было преобразовано в Первое управление НКВД. Вторым управлением стало Управление особых отделов, Третьим – Управление транспорта и связи. В середине 1938 г. КРО был реформирован с выделением из его состава ряда новых отделов: были созданы 6, 7 и 8-й отделы, курировавшие соответственно военизированные организации (милицию, военкоматы, пожарных); оборонную промышленность; остальную промышленность. Одновременно СПО (4-й отдел, переименованный во 2-й) был разделён с выделением из него 9-го отдела, курировавшего сельское хозяйство, торговлю и заготовки. Таким образом, КРО оказался резко сокращён (в Новосибирской области – примерно втрое) и из него выделились фактически подразделения бывшего ЭКО с номерными названиями, а также недолго просуществовавший маленький 6-й отдел, фактически проводивший особистскую работу в милиции, пожарной охране и военкоматах.

    Аппарат собственно КРО УНКВД по НСО, освободившись от надзора за экономикой, должен был сосредоточить свои усилия на разоблачении шпионажа. Но, как следует из слов работников КРО, прозвучавших на партсобрании 2 декабря 1938 г., они продолжали заниматься и разоблачением «вредителей». Как заявил начальник отделения А. В. Малозовский, «дело… вредительской группы в мясокомбинате может оказаться незаконченным к намеченному сроку». После разделения НКВД в начале 1941 г. КРО снова вырос. В мае 1941 г. КРО (в переписке именовался 2-м) отдел УНКГБ НСО состоял из 32 оперативников, распределённых по пяти отделениям, и секретариата, который составляли четыре сотрудницы-машинистки. Основными отделениями были первое и второе: в них насчитывалось по 8 работников (18).

    В ходе очередного витка ежовских реформ в сентябре 1938 г. было восстановлено Главное управление госбезопасности, а на базе 7-го (оборонная промышленность), 8-го (промышленность) и 9-го (сельское хозяйство, торговля и заготовки) отделов образовано самостоятельное Главное Экономическое управление. Отделы ГЭУ стали называться соответственно 1, 2 и 3-м ЭКО (19).

    На местах экономические отделы воссоздавались в соответствиями с особенностями региона. Полный «набор» ЭКО существовал только в самых крупных управлениях НКВД. В 1939–1941 гг. в УНКВД НСО вместо упразднённых 7, 8 и 9-го отделов существовали три экономотдела, именовавшиеся по номерам – 1-й ЭКО, 2-й ЭКО и 3-й ЭКО – и курировавшие оборонную промышленность, остальную промышленность и сельское хозяйство. Это деление отражало огромный промышленный потенциал Новосибирской области. В Омском УНКВД, напротив, в 1939–1941 гг. существовал единый ЭКО (20). Своя специфика наблюдалась и в УНКВД по Алткраю, где с 1939 до середины 1940 г. также существовал единый ЭКО, затем разделённый на 1-й и 3-й экономотделы, «обслуживавшие» оборонные предприятия, а также все остальные отрасли промышленности и сельское хозяйство. Аналогично алтайскому был построен аппарат ЭКО и в УНКВД по Красноярскому краю (21).

    В конце 1936 г. одновременно с образованием КРО и Тюремного отдела был разделён Оперод. Это дробление могло быть продиктованополитическими причинами: Ежов организовал самостоятельный Отдел охраны, чтобы показать своё рвение в вопросе охраны Сталина, членов Политбюро и первых лиц в регионах. У собственно Оперода остались функции наружного наблюдения, обысков, установок, арестов и оперативной техники, однако с середины 1937 г. заработали самостоятельные Отделы опертехники. Таким образом, формирование на базе Оперода целых трёх отделов наглядно говорит о возрастании специализации в чекистских подразделениях.

    Проходившие в ОГПУ-НКВД реформы задевали и систему транспортных отделов, которая с определённым трудом вписывалась в общую структуру карательных органов. За исключением периодов «массовых операций» большая часть усилий транспортников направлялась на обеспечение охраны порядка и борьбу с хищениями, а оперативные мероприятия сосредотачивались вокруг персонала железных дорог и водных путей. Постоянные массовые чистки «чуждого элемента», предпринимаемые транспортниками (22), были не в состоянии спасти их чекистскую репутацию.

    К транспортникам коллеги из других отделов относились свысока, считая чекистами второго сорта, хотя основная часть арестованных ими в середине 30-х годов тоже проходила отнюдь не по ст. 58 УК. Нередко полпреды ОГПУ отбирали у ДТО перспективные агентурные разработки и передавали в другие отделы. Весной 1937 г. новосибирцы жаловались: «Нас, сотрудников транспортного отдела, на всех почти проходивших совещаниях называли не чекистами, а недоразумением, а на сегодняшнем совещании заместитель начальника 6-го отдела Вяткин назвал нас не чекистами, а “губтрамотовцами”» (23). В 1937–1938 гг. руководство многих транспортных отделов было укреплено опытными контрразведчиками.

    Для чекистов предвоенного времени была характерна весьма легкая смена специализации, переходы из Секретного отдела в Особый или Контрразведывательный, а из Экономического – в Секретно-политический. Но транспортники обычно варились в собственном соку и гораздо реже меняли профессию. В начале 30-х годов процесс резкого увеличения количества оперативников затронул и транспортные отделы. На крупных станциях были образованы оперпункты из пяти-восьми (и более) оперативников, насаждавших агентурно-осведомительную сеть по всей обслуживаемой линии. На рядовых станциях службу несли линейные уполномоченные.

    В провинциальных дорожно-транспортных отделах (ДТО) были трудности с заполнением штатов. Например, в 1929 г. начальник отделения ДТО ОГПУ Томской железной дороги И. Н. Шершень был единственным работником отделения, где по штату полагалось три сотрудника. В конце 1933 г. аппарат ДТО ОГПУ Забайкальской железной дороги состоял из трёх отделений и насчитывал только в Чите до 70 чел. (24). В 1931 г. Сталин заявил о необходимости «разбавить» руководство НКПС чекистами-транспортниками, после чего Политбюро ЦК 13 октября 1931 г. постановило откомандировать в НКПС для укрепления транспорта сразу 15 начальников ДТО, 12 дорожных парторгов ОГПУ и не менее 50 районных работников-транспортников (25).

    Существовавший с 20-х годов Сибирский окружной транспортный отдел ОГПУ (СибОКТО ОГПУ) объединял в себе дорожно-транспортные отделы (ДТО) Омской, Томской и Забайкальской железных дорог. Они имели отделения на крупных станциях, где существовали депо, и аппарат линейных уполномоченных на менее ответственных узлах и водных пристанях. В 1930 г. с разделением Сибири ДТО Омской и Томской дорог остались в ПП ОГПУ по Западно-Сибирскому краю, а ДТО Забайкальской дороги отошёл в ведение ПП ОГПУ ВСК. Вместо СибОКТО в полпредствах в 1930 г. были организованы Транспортные отделы (ТО) ОГПУ, подчинённые полпредствам и ТО ОГПУ центра.

    С июля 1934 г. ДТО ОГПУ были преобразованы в ТО ГУГБ НКВД, а все линейные посты ДТО переименованы в оперпункты ГУГБ. В 1935 г. начальник УНКВД ЗСК В. А. Каруцкий сообщал в Запсибкрайком ВКП (б), что руководство оперпунктами ТО возложено на начальников горрайотделов НКВД (26). С образованием управлений НКВД по Красноярскому краю, Новосибирской, Омской, Иркутской и Читинской областям области в них образовывались свои Транспортные отделы. В УНКВД НСО действовал ДТО Томской железной дороги, в УНКВД по Омской области – ДТО Омской железной дороги, в УНКВД по Красноярскому краю – ДТО НКВД Красноярской железной дороги, в УНКВД по Иркутской области – ДТО НКВД Восточно-Сибирской железной дороги, в УНКВД по Читинской области – ДТО НКВД железной дороги им. Молотова (Забайкальской).

    Отделения ДТО создавались при крупных станциях, причём принадлежность ОДТО к той или иной дороге не всегда совпадала с подчинённостью конкретному УНКВД. Например, отделения ДТО на территории Алтайского края подчинялись аппарату ДТО НКВД Томской железной дороги (Новосибирск), а находившееся в Новосибирской области ОДТО ст. Барабинск относилось к ДТО НКВД Омской железной дороги.

    После того как февральско-мартовский пленум ЦК 1937 г. постановил освободить транспортные отделы от функций охраны общественного порядка и борьбы с хищениями (их передали в специально созданную железнодорожную милицию), ДТО сыграли самую активную роль в репрессиях, уничтожив десятки тысяч жертв как по «кулацкой», так и по «национальной» операциям. Согласно приказу НКВД СССР от 14 июля 1937 г. шестые (транспортные) отделы УГБ в областных УНКВД были расформированы, а их личный состав передавался во вновь образованные Дорожно-транспортные отделы ГУГБ НКВД СССР соответствующих железных дорог (27).

    ДТО являлись отдельными оперативно-территориальными подразделениями госбезопасности, располагая отделениями КРО, СПО, Особотдела и Оперода. Они самостоятельно проводили аресты, следствие и расстрелы, имея собственные комендатуры. Формально всеми ДТО напрямую руководил 6-й отдел ГУГБ НКВД СССР, но в оперативном отношении ДТО и их станционные подразделения – отделения ДТО – подчинялись начальнику местного УНКВД. Именно создание ДТО, по справедливому мнению В. А. Золотарёва, стало главной причиной издания 1 августа 1937 г. специальной директивы НКВД, предписывающей всем ДТО арестовывать предусмотренный приказом № 00447 «кулацкий» контингент, заводить и оформлять дела на «тройках» в пределах обслуживаемых дорог, а отнюдь не тот факт, «что при разработке кулацкой операции, по-видимому, забыли про транспортные органы», как утверждает О. Б. Мозохин (28). В среднем на ДТО каждой дороги в 1937–1938 гг. пришлось от двух до четырёх тысяч репрессированных.

    Приказом НКВД СССР № 00408 от 14 июля 1937 г. создавались 11-е отделы при управлениях НКВД со скромными штатами, но сыгравшие заметную роль в проведении террора. Их обычно именовали Водными отделами, но на деле они занимались агентурно-оперативной и розыскной работой на объектах Наркомвода (пристанях, затонах), ОШОСДОРа и наркомата связи, осуществляя также противодиверсионные и охранные мероприятия. Их штаты формировались из работников Транспортного и Контрразведывательного отделов.

    Однако затем ДТО и 11-е отделы снова стали объектом преобразований, которые закончились упразднением существовавшего в НКВД Главного транспортного управления после разделения НКВД в начале 1941 г. на НКГБ и НКВД и ликвидацией транспортных отделов на местах. Только с объединением НКВД с НКГБ это управление было восстановлено, и с августа 1941 г. в местных УНКВД появились транспортные отделы. Но в период существования МГБ, неустанно вбиравшего в себя всё новые структуры, управления охраны на транспорте снова возьмут на себя обеспечение функций охраны порядка и борьбы с хищениями грузов.

    Важное место в структуре ОГПУ-НКВД занимали их собственные вооружённые силы. Управление пограничной и внутренней охраны ЗСК располагало весьма значительными ресурсами. После разделения Сибкрая в Западной Сибири в 1930–1931 гг. оставалось около 1.000 чел. войск ОГПУ, но в начале 1932 г. – после принятия в состав Управления пограничной и внутренней охраны ПП ОГПУ сотрудников железнодорожной и промышленной охраны – число военнослужащих УПВО выросло примерно в 10 раз. На июнь 1932 г. шесть отрядов ВОХР ВСНХ насчитывали в ЗСК 1.074 чел. и охраняли предприятия Сталинска (639 чел.), Кемерова (166 чел.), площадку строительства Сибкомбайна в Новосибирске (104 чел.), заводы Белово (72 чел.), Артемовский рудник (60 чел.) и рудники Анжерки (33 чел.) (29).

    Помимо охраны железных дорог и важных промышленных предприятий, сотрудники внутренних войск осуществляли функции конвойного сопровождения многочисленных заключённых. Пограничные отряды, существовавшие в Ойротии, Бурятии, Красноярском крае, представляли собой по структуре мини-оперсекторы и в своём составе имели уполномоченных СПО, особистов и пр., занимавшихся политическим сыском и разведкой в приграничных районах. В оперативной работе им помогали группы содействия пограничным комендатурам, пытавшиеся, в частности, пресекать эмиграцию (30). В начале 30-х годов сотрудники УПВО активно воевали с крестьянским повстанческим движением.

    Сибирь в 30-е годы стала одним из главных мест сосредоточения ссыльных крестьян и заключённых. Создание с конца 1929 г. системы лагерей и спецпоселений потребовало огромного количества кадров, которые черпались путём мобилизаций отставных военных, а также проверенных коммунистов. Осенью 1929 г. был образован Сибулон (позднее Сиблаг) ОГПУ, с которого началось строительство лагерной системы в крае. В лагерных отделениях работали уполномоченные информационно-следственного (ИСО) отдела, затем преобразованного в 3-й (оперативно-чекистский) отдел, насаждавшие как противопобеговую агентуру, так и активно фабриковавшие дела на заключённых. Оперчекотдел Сиблага насчитывал примерно столько же сотрудников, сколько и другие отделы ПП ОГПУ – УНКВД ЗСК. При этом следует учитывать, что Сиблаг был лагерем средних размеров и в разы уступал такому восточносибирскому гиганту, как образованный в конце 1932 г. Бамлаг, насчитывавший в 1935–1938 гг. от 150 до 200 тыс. заключённых.

    Особую роль в деятельности карательных органов играли вспомогательные службы. С марта 1936 г. в системе НКВД существовал ОШОСДОР, с июня 1936 г. – Главное управление мер и весов. В 1938 г. в составе НКВД несколько месяцев находилось акционерное общество «Интурист», в том же году ГУ мер и весов вместе с ГУ геодезии и картографии, а также ОШОСДОР были изъяты из ведения НКВД. Но зато в 1938 г. НКВД присоединило к себе Центральное архивное управление ЦИК СССР. Для борьбы с хищениями зерна в системе «Заготзерно» была создана особая структура из комендантов элеваторов и заготовительных пунктов. На эти должности назначались работники НКВД, которые должны были заниматься охраной зерна, организовывая не только охранные, но и противопожарные мероприятия (31).

    На примере фельдъегерской службы можно наглядно показать истинное значение некоторых, казалось бы, совершенно вспомогательных чекистских подразделений (здесь мы не будем говорить о самом верном помощнике политической полиции – органах милиции, поскольку это тема отдельного исследования). Наиболее многочисленными представителями специализаций, расцветших и угасших в период 30-х, являются именно фельдъегери, в 1939 г. исчезнувшие как массовый вид. Представляется важным оценить роль и значение этих своеобразных «личинок» чекистов, мечтавших вылупиться в штатных оперативников. Внешне эти люди подчинялись начальнику отделения (экспедиции) связи в районном или городском отделе ОГПУ-НКВД, доставляя секретную почту, а также ценности. Но в реальности связисты являлись важным чекистским резервом и в массовом порядке выдвигались на оперработу.

    Численность фельдъегерского корпуса с 1930 г. стремительно росла и после оформления системы райаппаратов ОГПУ в начале 30-х годов не уступала количеству оперативных работников. Приказ ОГПУ от 23 августа 1930 г. предписывал реорганизовать систему фельдсвязи так, чтобы добиться «стопроцентного охвата обслуживания всех районов». В середине 30-х годов на трёх-четырёх оперработников РО НКВД приходилось обычно четыре-пять связистов. На 1 января 1935 г. в УНКВД ЗСК штат отдела связи должен был составлять 945 чел., но имелся некомплект в 65 фельдъегерей (на это обстоятельство, возможно, повлияла партчистка, в период которой за 1934 г. из фельдъегерей-коммунистов было вычищено 4,3 %). В начале 1935 г. численность отдела связи Прокопьевского ГО УНКВД ЗСК составляла 25 чел. и равнялась числу оперативников. В Анжеро-Судженском ГО в 1935 г. работало 18 связистов, Мариинском РО НКВД – 11, а в Куйбышевском РО НКВД при полагавшемся штате в 12 чел. имелось 9 связистов (32).

    В начале 1935 г. аппарат Отдела связи УНКВД ЗСК насчитывал 5 отделений. В местных органах НКВД имелось 10 экспедиций (в горотделах) и 79 фельдпунктов (в РО НКВД). Связисты обслуживали 186 МТС, 198 совхозов, 11 золотых приисков, 34 леспромхоза, 19 участковых комендатур Отдела трудпоселений, 27 лагпунктов Сиблага, лагерь Военведа и 4 военизированных пожарные команды. Материальную часть Отдела связи составляли 72 сильно изношенные автомашины, концентрировавшиеся в городских отделах. На работу в отделения связи брали проверенных молодых людей, отслуживших в армии. Попадали в фельдъегери и хорошо зарекомендовавшие себя негласные работники «органов». Осведомитель Асиновского РО УНКВД ЗСК в с. Н-Троица Новиковского сельсовета А. Ф. Старков, согласно характеристике начальника РО НКВД, «в работе проявил исключительную гибкость и дисциплину» и в июле 1936 г. был назначен фельдъегерем Асиновского РО НКВД (33).

    Бывшие связисты из числа самых активных и грамотных становились помощниками уполномоченных во всех подразделениях – от Особого до Учётно-архивного отдела, остальные переводились на работу тюремными надзирателями, поселковыми комендантами, начальниками райбюро исправительных работ. Особенным вниманием со стороны кадровиков НКВД пользовались начальники экспедиций связи райгоротделов – их охотнее всего брали на оперработу. Кого-то из фельдъегерей сначала отправляли на курсы подготовки оперсостава, но многие становились оперативниками сразу.

    Особенно хорошо потрудился в середине 30-х годов начальник отдела связи и бывший комендант Томского оперсектора ОГПУ-НКВД А. М. Матроз, заслуживший похвалу начальника оперсектора М. М. Подольского за заслуги в выращивании чекистских кадров. Его стараниями в 1934–1935 гг. на оперработу было переведено 9 связистов (численность аппарата фельдсвязи в Томске тогда доходила до 40 чел.), ставших комендантами оперсектора, милиционерами, работниками Транспортного отдела, УСО и инспекции резервов, а также откомандированных в другие районы края. Всего в середине 30-х годов ежегодно ок. 10 % фельдъегерей переводилось на оперработу (за 1934 г. – 110 чел.), и фактически Отдел связи выполнял функции филиала Отдела кадров УНКВД ЗСК (34).

    Часть связистов очень быстро оказывалась на оперативной работе. Новоиспечённый фельдъегерь Ленинск-Кузнецкого ГО ОГПУ А. С. Быков сразу начал получать оперзадания и в апреле 1934 г. письменно объявил о своём «исключительном желании работать в органах ОГПУ» и «особенно… по оперативной работе». Такая активность всемерно поощрялась. Фельдъегерь Юргинского РО УНКВД ЗСК Г. А. Пивоваров (бывший партизан и боец ЧОН) в 1935 г. «руководил кустом секретной агентуры УГБ, в этой работе проявил интерес и личную инициативу». В 1939 г. Пивоваров был выдвинут на должность начальника раймилиции (35).

    Фельдъегери часто выполняли роль конвоиров, нередко участвовали в обысках, арестах, допросах, а порой и в расстрелах. В 1932–1935 гг. фельдъегерь Дуплинский работал одновременно и комендантом Сталинского ГО ОГПУ-НКВД. В 1935 г. два фельдъегеря использовались на оперработе в Здвинском РО НКВД, по одному – в Прокопьевском ГО и Славгородском РО НКВД. Связисты Нарымского окротдела НКВД в 1935 г. участвовали в обысках и арестах периодически, а в Куйбышевском РО НКВД – лишь изредка (36).

    Новые задачи, поставленные разгоравшимся террором перед сибирскими чекистами, требовали усиления притока оперативных кадров из вспомогательных подразделений. В ноябре 1936 г. Отдел кадров УНКВД ЗСК потребовал от Сталинского горотдела передать фельдъегеря И. А. Котова на должность агента для поручений в Мариинский РО НКВД, а А. П. Якубова – начальником корпуса Мариинской тюрьмы особого назначения. Однако второе предложение не было реализовано из-за исключения Якубова из партии и увольнения из НКВД (37). В конце июня 1937 г. из числившихся во втором отделении Отдела связи УНКВД ЗСК 101 работника в отделах УГБ использовалось 24 чел. В феврале 1938 г. из Отдела связи в оперотделах УНКВД работали 22 связиста, в июне 1938 г. – 8 (38).

    Для немалого числа новоиспечённых чекистов в 30-е годы открывалась возможность сделать хорошую карьеру. Начальники многих райотделов УНКВД ЗСК в 1937–1938 гг. рапортовали о привлечение всего фельдъегерского состава на оперработу. Начальник экспедиции связи Нарымского окротдела НКВД Г. П. Белослюдцев в марте 1938 г. говорил: «Я как руководитель экспедиции… почти не работаю, а выполняю работу партийного порядка окружного масштаба или же по линии УГБ…» (39).

    Типичен чекистский путь Ф. Г. Левина, который с 1928 г. служил в войсках ОГПУ, а в конце 1930 г. был принят в Отдел связи ПП ОГПУ ВСК, где получил грамоту и часы за участие в борьбе с бандитизмом. В середине 30-х Левин – экспедитор и начальник пункта связи Асиновского РО УНКВД ЗСК. В 1935 г. ему был доверен учёт ссыльных, а с лета 1937 г. Левин очень активно участвовал в арестах и следствии, фактически в течение года являясь оперуполномоченным Асиновского РО НКВД. В декабре 1937 г. начальник РО отмечал, что фельдъегери Ф. Г. Левин и И. Н. Толкачёв в основном были «заняты на оперативной работе по изъятию и следствию к. р. кулацкого элемента», причём Левин оперработу выполнял в несколько раз лучше, чем штатный уполномоченный – «рассеянный и неинициативный» Ф. Ф. Кобизюк. В 1938 г. старшина Левин стал начальником пункта связи Маслянинского РО УНКВД НСО, а десятилетием позже дослужился до майора Управления охраны МГБ Томской железной дороги (40).

    Свою лепту внесли связисты и в массовые казни 30-х годов. Известны случаи участия фельдъегерей Кемерова и др. районов в расстрелах 1933 и 1935 гг. Фельдъегерь и начальник пункта связи Куйбышевского РО УНКВД НСО С. К. Иванов был активнейшим участником избиений, расстрелов и удушений осуждённых в 1938 г., причём компанию Иванову составлял его подчинённый, фельдъегерь 2-го разряда Н. И. Вардугин (41).

    Одни фельдъегери за излишнее усердие наказывались, другие, напротив, продвигались. Конюх Бийского РО НКВД Ф. И. Руденко в 1938–1939 гг. работал фельдъегерем и оперработником; в марте 1939 г. от парторганизации райотдела он получил выговор за фальсификацию следственных дел (42). Работавший в 1937 г. фельдъегерем 2-го разряда Отдела связи УНКВД НСО Г. А. Макаренко за активное участие в терроре был выдвинут на должность начальника Кыштовского РО НКВД и Чулымского МРО НКГБ (43).

    И с окончанием эпохи террора связисты оставались верными помощниками оперсостава. Начальник пункта связи Горно-Шорского РО УНКВД НСО С. С. Клименко, как отмечал в мае 1939 г. начальник РО, «успевал оказывать большую помощь в работе оперативному составу УГБ», в связи с чем выдвигался на офицерское звание сержанта госбезопасности (44).

    После постановления Политбюро ЦК ВКП (б) от 16 июня 1939 г. о резком сокращении численности персонала и функций фельдсвязи за чекистами остались только обязанности доставки секретной корреспонденции от Москвы до республиканских, краевых и областных центров и обратно. Остальные функции перешли к наркомату связи. Численность всего связистского корпуса НКВД к 1 августа 1939 г. должна была сократиться до 2 тыс. чел. – с полной ликвидацией районного звена (45). Начиная с этого времени воспитание оперативников в среде связистов потеряло прежнее значение, а упоминания о фельдъегерях в чекистских документах сократились до минимума.

    Реформы 30-х годов привели к созданию репрессивного сверхминистерства с очень разветвлённой структурой. В начале 1941 г. Берия, желая повысить управляемость громоздкого ведомства, осуществил реорганизацию, выделив второстепенные подразделения, а также всю систему ГУЛАГа и спецпоселений, в отдельный наркомат – НКВД. Для осуществления функций политической полиции создавался Наркомат государственной безопасности (НКГБ), ориентированный как на функции подавления, так и на осуществление разведки и контрразведки. Одновременно новому наркому обороны С. К. Тимошенко удалось добиться создания в РККА независимой военной контрразведки, подчинённой руководству армии и флота. Но уже в апреле 1941 г. Берия в ходе реорганизации НКВД добился того, что Третьи (Особые) отделы в РККА в немалой степени вышли из-под контроля военных, и усилил их взаимодействие с НКГБ (46).

    Структура, сформированная в период существования ВЧК, в основном действовала в последующие десятилетия, опираясь на основные чекистские специализации: контрразведка, разведка, особые отделы и транспортные отделы. Названия и формы работы разнились, но суть – занятия прежде всего политическим сыском – была единой. Для организационной структуры органов ОГПУ-НКВД 30-х годов было характерно как укрупнение подразделений, так и дробление их с выделением новых чекистских специализаций. Вторая тенденция проявлялась сильнее и была связана с попытками чекистской верхушки усиливать эффективность «обслуживания» различных отраслей, создавая узкоспециализированные отделы. Недаром организованный для потребностей «массовых операций» огромный и многопрофильный КРО в своём первоначальном виде просуществовал только полтора года и затем был раздроблен. Тенденция дробления аппаратов в целом доминировала над стремлением создавать крупные отделы. Опыт «массовых операций» повысил значение вспомогательных подразделений (Отдела фельдсвязи и др.), некоторые из которых затем подверглись реформированию или упразднению.

    ТЕРРИТОРИАЛЬНЫЕ ОРГАНЫ

    Серьёзные изменения произошли в 30-е годы и в работе чекистов на местах. Огромное значение для их деятельности как начала 30-х годов, так и позднейшего времени имели ликвидация окружных отделов и организация районных органов ОГПУ-НКВД. Власти с целью усиления аппаратов на местах решили основным управленческим звеном сделать районы, ликвидировав округа. Реформа середины 1930 г. была призвана укрепить район как главную ячейку местной власти, создав там структуры, существовавшие прежде только на окружном уровне, в т. ч. работоспособные аппараты карательных органов. Пожалуй, самым явным следствием этого укрепления стала организация значительных чекистско-милицейских и судебно-прокурорских аппаратов в районах.

    Упразднение округов при одновременном создании большого количества чекистских аппаратов на местах потребовало организации особой промежуточной структуры – так называемых оперативных секторов, создававшихся вместо двух-трёх окружных отделов. Такая реформа стала следствием тогдашнего деления страны на очень крупные территориальные единицы (47). При наличии в Западно-Сибирском крае в начале 30-х годов более 170 районных и городских аппаратов руководить ими из одного центра было затруднительно. Поэтому окружные отделы – в сокращённом и укрупнённом виде – фактически сохранялись под вывеской оперсекторов.

    Основные функции административного надзора за районными чекистами были поручены аппаратам оперативных секторов – как более приближённым к местным органам ОГПУ и располагавшимся в Новосибирске, Барнауле, Минусинске, Омске и Томске. Аналогично обстояло дело в Восточной Сибири, где с осени 1930 г. действовали Красноярский, Киренский, Читинский оперсекторы ПП ОГПУ ВСК. В полпредстве ОГПУ по Уралу существовали, в числе прочих, Тюменский и Ишимский оперсекторы, впоследствии переданные в ПП ОГПУ – УНКВД по Обско-Иртышской и Омской областей.

    Оперсекторы создавались с октября 1930 г. для «глубокой чекистской работы в пределах обслуживаемой территории» и для оперативного руководства городскими и районными отделениями ОГПУ (в 1933–1935 гг. они направляли деятельность также ЗНПО МТС и совхозов по оперработе). Оперсекторы базировались в центрах наиболее крупных бывших округов и в среднем по стране состояли из 30–35 чел. (48), что соответствовало численности работников обычного окружного отдела ОГПУ. Аппарат оперсектора копировал структуру полномочных представительств и прежних окротделов, располагая основными оперативными отделениями: СПО, ЭКО, Особым, УСО, а также комендатурами. Начальники отделений и уполномоченные оперсекторов постоянно выезжали в командировки (в одиночку или с опергруппами), направляя деятельность районных отделений. Оперсектору придавались все войсковые части ОГПУ, расположенные на соответствующей территории.

    Милиция управлялась по аналогичной схеме, только оперсекторы РКМ в Сибири именовались межрайонными секторами. Полпредства ОГПУ и управления НКВД осуществляли общий контроль за работой оперсекторов и ГО-РО.

    Общая численность персонала Барнаульского, Омского и Томского оперсекторов на середину 1934 г. составляла 70–75 чел. в каждом (как в самых крупных окротделах), Минусинский был значительно скромнее, а Нарымский оперсектор, созданный только в августе 1931 г. на базе Колпашевского РО ОГПУ и существовавший до июля 1934 г., первоначально имел порядка десятка работников. В Барнаульском оперсекторе летом 1934 г. насчитывалось 73 коммуниста, причём в СПО их работало 16, в особом отделении – 12, по линии ЭКО – 7, в общей части (секретариат, оперативные учёты, комендатура) – 11, в фельдсвязи – 19, по 4 партийца числились в совхозе ОГПУ и системе «Динамо». Таким образом, две трети сотрудников оперсектора являлись оперработниками. Отделения в оперсекторах могли именоваться номерными группами. Текучесть кадров была высокой: с марта по август 1934 г. из Барнаула выбыло 22 работника, вновь прибыло – 16. При оперсекторах были прокуроры, контролировавшие следствие (весьма формально), нередко присутствовавшие при расстрелах или помогавшие в исполнении приговоров (49); «свой» прокурор имелся и при полпредстве ОГПУ.

    Создание оперсекторов в разгар «массовых операций» в деревне и городе позволило справиться с колоссально возросшим потоком следственных дел. Работники оперсекторов сами вели следствие, передавали законченные дела в полпредство и, получив приговоры тройки, массами расстреливали осуждённых. В этой организационной форме можно видеть как учёт работы окружных отделов, так и – до определённой степени – возвращение к опыту уездных ЧК, которые существовали в Сибири с конца осени 1919 г. до начала осени 1920 г. Некоторые из них – как Новониколаевская и Петропавловская – имели штат, близкий к 100 чел., другие – несколько десятков работников. В условиях фактического отсутствия нижестоящих органов (кроме некоторых волостных уполномоченных, линейных уполномоченных ОРТЧК на станциях, особистов в полках и бригадах) уездные чека осуществляли репрессии в удалённых от губернских центров районах, посылая туда уполномоченных с приданными карательными чекистско-милицейскими отрядами (50). Численность ведущих оперсекторов ОГПУ-НКВД Сибири к середине 30-х годов была близка к штатам крупных уездных ЧК, но они действовали уже в условиях разветвлённой карательной системы, опиравшейся на многочисленных районных чекистов, особенно в период существования заместителей начальников политотделов (ЗНПО) МТС и совхозов по оперработе.

    Характерно, что при Читинском оперсекторе ПП ОГПУ ВСК в 1931 и 1933 г. работала особая тройка по осуждению «раскулаченных». После прекращения массовых операций 1930–1933 гг. оперсекторы перестали быть прежними фабриками быстрого стряпания тысяч дел на «повстанцев» и «вредителей». Лишившись де-факто прежних репрессивных функций, они в глазах чекистского руководства теперь выглядели громоздкой и не очень эффективной территориальной структурой. Руководство НКВД, упразднив оперсекторы, решило усилить районные и городские отделы. В марте 1935 г. Г. Г. Ягода издал циркуляр о ликвидации оперсекторов, как не отвечающих возросшим оперативным требованиям – чтобы приблизить конкретное оперативное руководство УНКВД краев и областей к горрайотделам НКВД (51). Но оперсекторы сохранялись в особо отдалённых регионах, как Алданский в Якутии и Читинский в ВСК.

    Ликвидация оперсекторов производилась в мае 1935 г., на месте их образовывались городские (и окружные, как в Нарыме) отделы НКВД со штатом в 15–25 чел. Однако в Западной Сибири ликвидация оперсекторов произошла только в конце 1935 г. – так, Барнаульский оперсектор НКВД существовал и в октябре 1935 г., а Томский – до декабря 1935 г. Можно отметить, что областные-окружные отделы НКВД автономных образований, которые не упразднялись, тоже играли роль оперсекторов, руководя райаппаратами и ведя следствие по наиболее ответственным делам. Из ликвидированных оперсекторов работники перемещались в УНКВД или райгоротделы; одновременно райотделы были усилены после ликвидации в начале 1935 г. ЗНПО по оперработе в МТС. При начальниках УНКВД создавались небольшие инспекторские группы для контроля работы РО НКВД, причём инспекторы числились на правах начальников отделений. Таким образом, реформа оперсекторов и ЗНПО была призвана резко усилить районное звено карательных органов.

    Однако без оперсекторов чекисты продержались недолго. При сменившем Ягоду Ежове эта структура возродилась, причём в ещё более явном виде. Районные чекисты часто «не видели» перспективу какого-либо дела, которое опытные работники оперсектора легко «растягивали» на несколько районов, помогая сфабриковать очередную крупную «повстанческую организацию». Именно слабость репрессивной работы очень многих районных отделений НКВД, где не было, с точки зрения инспекций НКВД, заметной оперативной деятельности по политическим делам и приобретению квалифицированного осведомления, а преимущественно шёл розыск по линии милиции, вынудила воссоздать оперсекторы в 1937 г. – с тем, чтобы вновь собрать в них лучших чекистов и проводить следствие ударным порядком: быстро и на крупные «заговорщицкие группы».

    Ежов особо отмечал, что для отладки чекистской работы в большинстве районов, где численность аппарата минимальна и неэффективна, нужно вернуться к старой практике и создать оперативные секторы либо опергруппы в областных управлениях, которые бы «обслуживали» определённую группу районов (52). Для исполнения этих установок Ежова во многих регионах создавались оперсекторы и межрайонные следственные группы во главе с сильными работниками. Но радикальное предложение Ежова заменить некоторые самые слабые райотделы НКВД платными нелегальными резидентами из числа милицейских работников всё же не получило развития. Районный отдел продолжал оставаться основной низовой чекистской структурой в течение всех 30-х – первой половины 50-х гг.

    В первой половине 1937 г. оперативные секторы в Западно-Сибирском крае (а также в Красноярском крае, Омской области) были воссозданы, причём в гораздо большем количестве, чем прежде. На территории Запсибкрая этих секторов летом-осенью 1937 г. было более десятка, включая такие небольшие, как Куйбышевский, Рубцовский, Черепановский. Они создавались на базе городских и наиболее крупных районных отделов для координации деятельности окрестных примерно 15 районных отделений, отражая сначала стремление упорядочения работы в ответ на тенденцию ГУГБ НКВД начала 1937 г. несколько сократить аппарат (именно так объяснял крайкому начальник УНКВД ЗСК С. Н. Миронов идею образования оперативных секторов). Но вскоре для успешного проведения «массовых операций» карательный аппарат было решено увеличить.

    На январь 1937 г. в УНКВД ЗСК насчитывалось 139 городских, районных и аймачных отделений НКВД. Заместитель начальника управления А. И. Успенский 16 января 1937 г. информировал заместителя НКВД СССР М. Д. Бермана о начале реорганизации аппарата УГБ, в рамках чего ликвидировались горрайаппараты и вместо них формировались 11 межрайонных отделов: Барнаульский, Бийский, Каменский, Кемеровский, Куйбышевский, Ленинский, Мариинский, Рубцовский, Славгородский, Татарский, Томский. Сохранялись горотделы с приданными близлежащими районами только в основных центрах Кузбасса: Сталинске, Прокопьевске и Анжеро-Судженске. В связи с ликвидацией райаппаратов усиливались УГБ Ойротского облотдела, Нарымского окротдела и самого УГБ УНКВД ЗСК (53). Межрайонные отделы вскоре были преобразованы в оперсекторы, причём, помимо перечисленных, на территории ЗСК-НСО были созданы Новосибирский, Сталинский и Черепановский (54).

    Не имея в своём распоряжении необходимых приказов, о поисках лучшей системы местных руководящих органов мы можем судить по послужным спискам ряда видных чекистов. Г. Л. Биримбаум весной 1937 г. являлся уполномоченным УНКВД по Бийскому кусту и начальником Бийского межрайотдела НКВД, а на июнь–октябрь 1937 г. – начальником Бийского оперсектора НКВД (затем его сменил В. И. Смольников). В феврале 1937 г. уполномоченным УГБ УНКВД ЗСК по Куйбышевскому кусту был назначен П. Р. Перминов, бывший начальник отделения СПО краевого аппарата. Через несколько недель возник межрайонный отдел в г. Куйбышеве (Каинске), который летом 1937 г. был преобразован в Куйбышевский оперативный сектор УНКВД ЗСК-НСО. В феврале 1937 г. уполномоченным УНКВД по Ленинск-Кузнецкому кусту ЗСК стал В. Г. Крючков, позднее назначенный замначальника КРО УНКВД по Алткраю.

    Иные руководящие работники ограничивались только командировкой для организации оперсектора. Например, для создания Каменского оперсектора 29 июля 1937 г. в г. Камень прибыл замначальника Отдела охраны УНКВД ЗСК А. Р. Горский, который сформировал аппарат, дал ему необходимые инструкции и уже 7 августа вернулся в Новосибирск; аппаратом после Горского некоторое время руководил И. А. Розум (55).

    Крупные оперсекторы возглавляли известные чекисты. В августе 1937 г. Новосибирским оперсектором руководил помощник начальника УНКВД Д. Д. Гречухин. Во главе Барнаульского оперсектора были поставлены инспектор при начальнике УНКВД ЗСК К. С. Жуков, а затем – начальник СПО УНКВД ЗСК С. П. Попов, приказом не назначавшийся (56). Сталинский оперсектор возглавлял А. С. Ровинский – будущий замначальника УНКВД НСО. Вокруг других областных центров также образовывались оперсекторы: так, на ноябрь 1937 г. существовал Омский оперсектор УНКВД по Омской области во главе с З. А. Пешковым.

    Аппараты некоторых рядовых оперсекторов насчитывали всего несколько чекистов, причём в начале 1938 г. некоторые из них (как, например, Куйбышевский) были преобразованы обратно в райотделы. Но летом 1938 г., в связи с масштабными репрессиями в рамках национальных «массовых операций», оперсекторы воссоздавались. В конце 1937 г. Куйбышевским оперсектором НКВД руководил А. Г. Луньков, который приказом на эту должность не назначался. Весной 1938 г., после окончания «кулацкой операции», данный оперсектор фактически оказался ликвидированным, поскольку все его сотрудники были откомандированы. Однако в связи с организацией удара по «инонационалам» оперсектор к лету 1938 г. был восстановлен и до осени «ударно» работал (57).

    В других (в т. ч. небольших) городах ЗСК оперсекторы могли насчитывать десятки работников. Например, в Славгородском оперсекторе НКВД за счёт чекистов, прикомандированных из Барнаула и районов, а также курсантов, фельдъегерей и милиции, в начале 1938 гг. насчитывалось порядка 70 оперативников – как в крупном оперсекторе середины 30-х (58). При формировании штатов следственных бригад при оперсекторах чекисты исходили из степени «засоренности антисоветским элементом» той или иной территории. Рядовые оперсекторы – вроде Куйбышевского (Новосибирская область), Ишимского и Тарского (Омская область) в 1937–1938 гг. расстреляли примерно по 2.000 чел. (59); по Сталинскому или Томскому оперсекторам НКВД было уничтожено в несколько раз больше.

    Создание оперсекторов ослабило райотделы, но позволило создать мощные филиалы облкрайУНКВД с центрами в крупных городах (Бийск, Канск, Кемерово, Славгород, Сталинск, Минусинск и т. д.). Оперсекторы, хорошо показавшие себя в период массовых операций начала 30-х годов, когда райаппараты были очень слабы, выручили чекистов снова, поскольку на уровне района, даже имея три-пять оперативников (вместо одного-двух в 1930–1931 гг.), было очень трудно организовать стремительное следствие и расправу над большим числом людей. А более опытные следователи оперсекторов быстро учили прикомандированных районных чекистов и милиционеров оформлять дела на десятки и сотни «заговорщиков» – подобно тому, как это происходило в Барнауле, Минусинске или Омске в 1930 и 1933 гг. – и сразу их расстреливать.

    Если в первой половине 30-х годов оперсекторы возглавляли видные чекисты, то в 1937 г. оперсекторы создавались во всех адмцентрах бывших округов ЗСК, и ими руководили порой достаточно рядовые чекисты, как, например, младшие лейтенанты ГБ В. В. Балыгин, назначенный начальником Черепановского оперсектора УНКВД НСО, или И. А. Розум – начальник Рубцовского оперсектора УНКВД по Алткраю. Но скромное звание и небольшой оперсектор не помешали Розуму весной 1938 г. организовать фабрикацию целого ряда крупных дел: на 811 чел. (294 – расстреляны), на 280 чел. (131 – расстрелян), на 61 чел. (20 – расстреляны) и др. (60).

    В Красноярском крае летом 1937 г. существовали Минусинский и Канский оперсекторы, в Иркутской области – Читинский, в Якутии – Алданский. В конце 1938 г. оперсекторы были ликвидированы. Следует отметить, что похожими структурами выглядели аппараты окружных отделов НКВД в наиболее глухих местах, вроде Нарымского, Тарского, Ямало-Ненецкого, Ханты-Мансийского, Туруханского округов, которые руководили работой немногочисленных соседних РО НКВД; поэтому там оперсекторы не организовывались. Близкие к ним по структуре и функциям облотделы существовали в Бурят-Монголии, Ойротии и Хакасии.

    Разукрупнённые в 1937 г. сибирские края и области перед войной насчитывали от 30 до 70 районов, и такое количество местных единиц для управления из областного (краевого) центра считалось нормальным. Поскольку в ряде мест округа сохранялись, то в автономных областях и национальных округах продолжали существовать областные и окружные отделы НКВД. Таким образом, структуры, напоминающие небольшие оперсекторы, перед войной сохранялись в национальных образованиях. В условиях отказа от «массовых операций» райотделы НКВД вполне удовлетворительно осуществляли выборочные репрессии, поэтому начальники управлений, контролируя работу на местах, ограничивались административными взысканиями в отношении тех руководителей РО, где было совсем мало арестов.

    Реформа НКВД, разделившая в начале 1941 г. карательный аппарат на два наркомата, снова заставила вспомнить об оперсекторах. С образованием НКГБ весной 1941 г. в управлениях госбезопасности Западной и Восточной Сибири были созданы и просуществовали до конца июля так называемые межрайотделения НКГБ, объединявшие обычно по три районных аппарата госбезопасности. Сделано это было в связи с очевидной нехваткой подготовленных кадров, поскольку многие оперработники после разделения НКВД остались в системе наркомата внутренних дел (61).

    Что касается городских и районных отделов ОГПУ-НКВД, то они, став основным звеном репрессивной системы, неуклонно укреплялись, получая всё большее и большее количество работников (с перерывом на 1933–1935 гг., когда создание института «вторых заместителей» в политотделах МТС ослабило многие РО), переходя от информационной работы к непосредственному участию в репрессивных кампаниях. В июле 1932 г. Л. М. Каганович сообщал Сталину о своём намерении поручить Н. И. Ежову и Д. А. Булатову «специально заняться укреплением и усилением личного состава районных аппаратов ОГПУ» – в связи со вскрытием многочисленных «кулацких групп», разлагавших колхозы. Наличие подчинявшихся двум-пяти чекистам среднего района примерно двух-трёх десятков милиционеров, фельдъегерей, работников ЗАГСа, пожарных инспекторов и работников бюро исправительных работ означало существование постоянного внушительного кадрового резерва, обеспечивавшего проведение тех же «массовых операций».

    Бурное промышленное развитие Сибири диктовало изменения в структуре местных органов ОГПУ. Например, в декабре 1931 г. Артёмовский райаппарат ОГПУ был реформирован в отделение ЭКО из двух работников (начальник отделения и уполномоченный) для «обслуживания» минусинского комбината «Цветметзолото» и подчинённое ЭКО Минусинского оперсектора ОГПУ. Когда в январе 1932 г. из оперпункта ОГПУ на площадке Кузнецкстроя был создан аппарат Новокузнецкого ГО ПП ОГПУ ЗСК, то из 11 его сотрудников шестеро относилась к ЭКО, линию СПО представляли двое, а особого отдела – один оперативник (62). Это было спецификой промышленных районов, предприятия которых в первую очередь «обслуживались» аппаратами ЭКО.

    В первой половине 30-х годов все четыре имевшихся в ЗСК горотдела концентрировались в Кузбассе – Кемеровский, Прокопьевский, Анжеро-Судженский и Сталинский, в них на 1934 г. насчитывалось 15–25 оперработников. В Омской области крупные горотделы были сопоставимы с аналогичными в ЗСК: на сентябрь 1937 г. парторганизация Тюменского ГО НКВД состояла из 25 коммунистов, оперпункта ст. Тюмень – 11, тюрьмы – 8 (63).

    К концу 30-х годов численность крупных горотделов НКВД превышала 30 чел. Например, на май 1939 г. аппарат Кемеровского ГО НКВД насчитывал около 30 оперативников, не считая нескольких работников особого и транспортного отделов. Летом 1941 г. аппараты Кемеровского и Сталинского ГО НКГБ насчитывали по 10–11 уполномоченных ЭКО, 4–5 чел. – в СПО, по 4 – в КРО, по 5 – в Следчасти, по трое – в 1-й спецгруппе (учёты), по одному – во 2-м спецотделении (опертехника). Шифровальную группу и секретариат обслуживали по 5 чел., комендатуру – 8, внутреннюю тюрьму – 11 чел (64).

    Система районных органов была дополнена созданием в 1933 г. института заместителей начальников политотделов совхозов и МТС по работе ОГПУ-НКВД («вторых заместителей»). Так после резкого расширения штатов в районах и создания многочисленных аппаратов оперсекторов весной 1933 г. начался новый этап количественного роста органов госбезопасности. Создание очередной партийно-карательной надстройки в виде политотделов при МТС и совхозах стало дублированием райкомов и обусловило присутствие в аппаратах этих своеобразных минирайкомов своего чекиста – так называемого второго заместителя начальника политотдела (ЗНПО).

    ЗНПО, наряду с транспортниками, были наиболее ярким примером привязки оперативных работников к производству. «Вторые заместители» работали в сельской местности и занимались «обслуживанием» персонала совхозов, машинно-тракторных станций и тех населённых пунктов, которые входили в сферу действия МТС. Каждые 10 дней они обязывались информировать полпредства о политико-экономическом состоянии МТС и совхозов, а также о своей оперативно-чекистской работе. В центральном аппарате ОГПУ курированием ЗНПО в МТС занимался помощник начальника СПО Г. С. Люшков, а ЗНПО в совхозах – начальник 2-го отделения ЭКУ Д. З. Апресян, одновременно обеспечивавшие связь чекистов с политуправлениями наркоматов земледелия и совхозов (65).

    В Сибири через систему ЗНПО в 1933–1936 гг. прошли порядка 500 чекистов – как опытных, так и начинающих. «Вторым заместителям» из райотделов ОГПУ передавалась часть агентуры (66), но, являясь в большинстве своём новичками в чекистской работе, ЗНПО, как отмечалось в сентябре 1934 г. руководством НКВД, подменяли оперативную работу «сбором официальных данных, информированием и писанием сводок». Однако в Сибири многие политотделы были укомплектованы опытными чекистами, регулярно вскрывавшими «вредительские» и «хищническо-саботажнические» группировки (67).

    Начальники райаппаратов ОГПУ пользовались по отношению к ЗНПО правами старших оперативных начальников, но могли давать им поручения только после решений на уровне полпредства или оперсектора. Контроль над работой ЗНПО должны были осуществлять оперработники из краевого центра или оперсектора. Так, в июне 1934 г. представитель ЭКО Барнаульского оперсектора ОГПУ прибыл в Алейский район для обследования агентурно-оперативной работы ЗНПО Алейского зерносовхоза Г. В. Позднякова (68).

    Однако осенью 1934 г. заместитель НКВД Я. С. Агранов отмечал, что ЗНПО предоставлены сами себе и стоят в стороне от оперативных задач, давая мало дел по вредительству и т. п. В приказе НКВД СССР от 11 сентября 1934 г. указывалось, что в большинстве случаев оперсостав управлений НКВД «совершенно устранился от работы ЗНПО, на места не выезжает и целиком передоверяет работу с ЗНПО малоквалифицированным уполномоченным», которые не в состоянии обеспечить «правильное оперативное воспитание» работников политотделов. Приказ требовал от начальников УНКВД личных выездов на места с целью курирования работы ЗНПО (69).

    Работа параллельных структур – райкомов и РО, с одной стороны, и политотделов со своими «вторыми заместителями», с другой – неизбежно рождала противоречия и склоки. Как секретари райкомов конфликтовали с начальниками политотделов МТС и совхозов, так и начальники РО ОГПУ-НКВД, чьи аппараты были ослаблены из-за формирования структуры ЗНПО, нередко враждовали с действовавшими на территории районов «вторыми заместителями».

    Надобность в ЗНПО отпала после ликвидации политотделов МТС. Данную чекистскую специализацию упразднили в два приёма – в январе 1935 г. в МТС, полтора года спустя – в совхозах. Районные органы госбезопасности снова стали основной местной территориальной единицей, поглотив основную массу бывших ЗНПО. Те же «вторые заместители», кто дал больше всего агентурных разработок и «красивых дел», в 1935–1936 гг. пополнили краевые и областные аппараты НКВД (70).

    Для 30-х годов типичны ведомственные трения и в системе спецпоселений ОГПУ-НКВД, где контроль за поселковыми и участковыми комендантами, фактическими хозяевами судеб десятков тысяч ссыльных, осуществляли сразу две структуры: Информационно-следственные отделы при ОСП и уполномоченные соответствующих райотделов ОГПУ, поставлявшие независимую информацию в СПО полпредств. Сотрудники ИСО, естественно, были снисходительнее к «своим» комендантам, тогда как аппарат СПО получал более критическую информацию о порядках в комендатурах ОСП. Это порождало многочисленные склоки и конфликты различных должностных лиц (71). Находящиеся в отдалённых местностях работники районных аппаратов, лагпунктов, комендатур нередко избегали контроля со стороны вышестоящего начальства. Это обстоятельство в большой степени обусловило колоссальный рост внутриведомственной преступности, характерный для всех 30-х годов и особенно типичный для аппаратов РО ОГПУ-НКВД, а также тюремнолагерной системы.

    О слабом контроле за кадровыми назначениями как со стороны чекистов, так и партийных властей говорят многочисленные факты. Комендант Новосибирского пересыльного пункта Сиблага А. Ф. Кий в конце 1933 г. за развал работы подлежал снижению, но вместо этого аппаратом Отдела спецпоселений без согласования с ОК полпредства был назначен участковым комендантом Барнаульской комендатуры ОСП. Начальник Анжеро-Судженского ГУМ ОГПУ К. К. Кийссел в августе 1933 г. за притупление классовой бдительности решением бюро Запсибкрайкома ВКП (б) был снят с должности с объявлением выговора, но это решение не было получено в Анжеро-Судженске в течение почти года, и Кийссел благополучно всё это время сохранял должность (72).

    Для 1937–1938 гг. был характерен интенсивный обмен оперативными кадрами между областными (краевыми) управлениями, оперсекторами и райгородскими отделениями. Множество периферийных сотрудников надолго прикомандировывалось к аппаратам управлений и оперсекторов, занимаясь арестами и следствием, а в районы для постановки работы – также на продолжительный срок – отправлялись работники из УНКВД, как начинающие, так и опытные. Например, репрессии в Мошковском районе в 1938 г. курировал оперработник КРО УНКВД НСО Ю. Д. Берман. При этом начальствующий состав управлений постоянно выезжал на места в краткосрочные командировки. В райотделы направлялись курсанты и работники внутренних войск, партийные активисты. Летом 1937 г. к Ояшинскому РО УНКВД ЗСК для помощи в массовых арестах было прикомандировано 5 чел. из состава конвойных войск НКВД (73).

    На местах, помимо горрайотделов, ЗНПО и оперсекторов, значительное количество оперативных работников имелось в погранотрядах (Ойротском, Минусинском и др.), оперпунктах Транспортного отдела, лагерных пунктах и спецкомендатурах Бамлага, Краслага, Сиблага, Тайшетлага. Всего агентурой и следствием в ЗСК на начало 1935 г. занималось свыше 1.000 чекистов, державших под неусыпным контролем порядка 10,5 млн жителей.

    Управляемость местными органами была в значительной степени формальной. Отчёты с мест рисовали вполне приемлемую картину положения дел, однако инспекции Лубянки часто выявляли развал агентурно-оперативной работы и крайне высокий уровень злоупотреблений и преступлений чекистов. Ответом были жёсткие кадровые перетряски, нередко проводившиеся по принципу «наказания невиновных и поощрения непричастных». Л. М. Заковский на пленуме ЦК в начале 1937 г. заявил о «феодальных методах» руководства периферией со стороны Ягоды: оперативные группы, посылавшиеся наркоматом в отстававшие управления, занимались не помощью, а «избиением младенцев». Заковский процитировал слова начальника ЭКО ГУГБ Л. Г. Миронова: «Надоели мне эти самые карательные экспедиции, эти выезды» (74). Из этих оценок следует, что при руководстве местными органами применялось привычное администрирование, вынуждавшее нижестоящих скрывать проблемы и создавать видимость благополучия.

    Реформирование местных органов ОГПУ-НКВД в течение 30-х годов осуществлялось как с учётом опыта ВЧК, так и в рамках изменений системы управления территориями. Ликвидация округов и создание районных органов радикально изменили структуру госбезопасности на местах. Создание районных аппаратов и оперсекторов, системы заместителей начальников политотделов МТС и совхозов по оперработе, насаждение работников лагерей и комендатур дали возможность распространить влияние «органов» вширь и вглубь, приблизить их к тем контингентам, которые подлежали массовым репрессиям. Если до эпохи «великого перелома» чекист был прежде всего городским жителем, уполномоченным полпредства или окротдела, то после 1930 г. основная часть оперативников работала в районах. Создание райгоротделов ОГПУ-НКВД, лагерных отделений и спецпосёлков позволяло гораздо успешнее заниматься вербовками и осуществлять репрессии. Райотделы, оперсекторы, а также система управления заключёнными и ссыльными оказались прочными структурами, доказавшими свою карательную эффективность и пережившими не одно поколение чекистов.

    Огромный Сибирский край в течение 30-х годов непрерывно делился на более мелкие регионы, к которым подчас присоединялись части соседних Урала и Дальнего Востока. В 1930 г. при разделении Сибкрая были образованы Западно-Сибирский и Восточно-Сибирский края. Административные органы ЗСК остались в Новосибирске, столицей же ВСК стал Иркутск. При образовании Восточно-Сибирского края к Иркутскому, Канскому, Красноярскому, Киренскому округам и Бурятии бывшего Сибкрая были присоединены Читинский и Сретенский округа ДВК (26 районов). На февраль 1935 г. ВСК состоял из 47 районов, 5 нацрайонов, Витимо-Олёкминского национального округа (4 района) и 22 аймаков Бурят-Монгольской АССР (75). В 1936 г. с выделением Бурят-Монголии в отдельную административную единицу ВСК был преобразован в Восточно-Сибирскую область. Таким образом, по численности и населённости административных районов ВСК значительно уступал Запсибкраю, территории которого делилась на 172 района.

    До 1934 г. полпредства ОГПУ по Западной и Восточной Сибири существовали в неизменном виде. В начале 1934 г. в Западной и Восточной Сибири был осуществлён опыт создания соответственно Обско-Иртышской (целиком выделенной из Уральской области с центром в Тюмени) и Читинской областей, признанный в тот период неудачным. Видимо, новые малонаселённые области «бледно» выглядели на фоне колоссальных соседних Уральской области, ЗСК, ВСК и ДВК. В итоге обе эти области, не просуществовав и года, в декабре 1934 г. были расформированы.

    В декабре 1934 г. из ЗСК и ВСК были выделены два крупных региона. От ЗСК была отрезана территория современной Омской области (13 районов с Тарским округом) и слита с Обско-Иртышской областью. Так образовалась огромная Омская область, включавшая современные Омскую и Тюменские области. Одновременно из ВСК были выделены территории бывшего Красноярского и Канского округов с Туруханским краем, к которым добавились отрезанные от ЗСК территории Хакасии и 11 районов бывшего Ачинского и Минусинского округов. Эти территории стали Красноярским краем.

    Последние предвоенные деления сибирских регионов были осуществлены осенью 1937 г., когда ЗСК был разделён на Новосибирскую область (НСО) и Алтайский край, а Восточно-Сибирская область – на Иркутскую и Читинскую области. Таким образом, к исходу 1937 г. на территории Сибири насчитывалось шесть областных и краевых управлений НКВД. В 30-е годы был повышен статус органов НКВД в некоторых автономиях – управления НКВД по Якутской и Бурят-Монгольской АССР были преобразованы в наркоматы.

    ЧИСЛЕННОСТЬ И СОСТАВ

    О количественном и качественном составе сибирских чекистов можно судить по следующим данным. Анализируя выборку из служивших в Новосибирске и окружных отделах на 1929 г. 360 оперработников ПП ОГПУ, можно видеть, что работали в ЧК с 1918 г. – 12 чел. (3,3 %), с 1919 г. – 19 чел. (5,3 %), с 1920 г. – 78 чел. (21,7 %), с 1921 г. – 54 чел. (15 %). Всего за 1918–1921 гг. поступили в ЧК 163 чекиста (45,3 %), из них почти половина – в 1920 г. То есть, несмотря на чистку 1921 г. и сброс кадров в 1922–1924 гг., именно ветераны ЧК составляли костяк оперсостава и на 1929 г., особенно в руководящем звене. В период массовых сокращений 1922–1924 гг. поступили 80 чел. (22,2 %), в 1925– 1929 гг. – 120 чел. (33,3 %). Уроженцами Сибири были только 34 %, остальные – приезжие. 50 % являлись выходцами из крестьян, 30 % – из  рабочих. Из мещан, торговцев, кустарей и ремесленников вышли 9 %, из служащих – 8 %. Остальные 3 % являлись выходцами из семей дворян, офицеров, священников, купцов и богатых крестьян. 75 % чекистов имели начальное образование, по 11,5 % – среднее и неполное среднее, 2 % – высшее и незаконченное высшее.

    Родившихся в 1878–1889 гг. было 8 %, в 1890–1899 гг. – 41 %, в 1900–1904 гг. – 41 %, в 1905–1909 гг. – 10 %. Практически все оперработники были коммунистами: вступивших в партию в 1905–1917 гг. было 5 %, в 1918–1920 гг. – 50 %, в 1921–1925 гг. – 24 %, в 1925–1929 гг. – 21 % (76).

    Что касается численности, то на 1 февраля 1929 г. в партийной ячейке полпредства ОГПУ по Сибкраю было 167 членов и кандидатов ВКП (б). Из них со стажем до 1917 г. – 7 чел. (4,2 %), 1918–1920 гг. – 56 чел. (33,5 %), 1921–1924 гг. – 32 чел. (19,2 %), 1925–1928 гг. – 58 чел. (34,7 %) По происхождению из рабочих было 54 партийца (32,3 %), из крестьян – 21 (12,6 %), служащих – 73 чел. (43,7 %). Скорее всего, в категорию служащих попали и многие выходцы из «социально чуждых» слоёв. Далее численность полпредства стала возрастать. В ПП ОГПУ по Западно-Сибирскому краю, несмотря на отделение в августе 1930 г. аппарата ПП ОГПУ по Восточно-Сибирскому краю, к январю 1931 г. работало более 200 чел (77).

    Аналогично росла численность местных органов. Партийная ячейка Томского окротдела ОГПУ в мае 1929 г. насчитывала 59 чел., а к маю 1930 г. выросла до 84 партийцев. Из них 75 (89,3 %) были русскими, 5 – латышами, по одному – украинцем, немцем, чувашом, эстонцем. В возрасте до 25 лет было 4 чел. (5 %), от 25 до 30 лет – 42 чел. (50 %), от 31 до 35–27 чел. (32 %), старше 35 лет – 11 чел. (13 %) Среднее и незаконченное высшее образование имели 3 чел. (3,6 %), остальные были малограмотными, имели начальное образование или являлись самоучками (78). С конца 1929 г. начал формироваться аппарат Сибулона и системы контроля за крестьянской ссылкой, сразу потребовавший многих десятков одних только оперативных работников.

    На октябрь 1924 г. штат ОГПУ СССР составлял 21.870 чел., на 1926–1927 гг. – 18.725, на 1929–1930 гг. – 20.700 чел. В связи с повсеместной организацией районных аппаратов и лагерей Политбюро ЦК 25 августа 1930 г. постановило с 1 октября увеличить контингент сотрудников ОГПУ на 3.165 чел. Отдельно увеличивались штаты внутренних войск ОГПУ (на 3.500 чел.) и погранохраны ОГПУ – на 2.500 чел. и 3.000 лошадей (79).

    Аппарат ПП ОГПУ ЗСК в Новосибирске быстро рос примерно до конца 1932 г., затем его численность стабилизировалась. Общая же численность чекистов возрастала практически всё время за счёт усиления районных отделов и создания ЗНПО, увеличения лагерной системы, а также насаждения начальников спецотделов на предприятиях и в учреждениях. К началу июля 1932 г. в аппарате ПП ОГПУ (без милиции) насчитывалось 523 коммуниста и кандидата, в т. ч. 41 женщина. По социальному положению они в основном относились к рабочим и служащим (по 40 %), на 20 % – к крестьянам. Оперработники составляли примерно 50–60 %, остальные входили в Инженерно-строительный отдел и Отдел связи, Хозотдел, закрытый военный кооператив и Финотдел. Самыми крупными оперативными отделами были СПО (52 партийца) и Особый (46), ЭКО был вдвое меньше (26), но в течение следующего года его численность подтянули до уровня конкурентов. На 1 декабря 1932 г. партколлектив ПП ОГПУ ЗСК вместе с ячейкой милиции насчитывал 635 партийцев (562 члена и 73 кандидата), что почти вдвое превышало количество на сентябрь 1931 г. (80). Таким образом, несмотря на уменьшение подконтрольной территории, аппарат ПП вырос за четыре года почти в 4 раза.

    К июлю 1933 г. в новосибирском аппарате полпредства ОГПУ также было примерно 300 оперработников. Основные отделы – Особый, СПО и ЭКО – насчитывали 140 партийцев (соответственно 44, 48 и 48 коммунистов и кандидатов). Партийная прослойка Общего отдела составляла 72 чел., Отдела кадров – 35, Оперода, Спецотдела и Учётно-статистического отдела – 31, УПВО – 60, оперкурсов – 44 (годом ранее – 17), Отдела фельдсвязи – 108, управления Сиблага – 48, оперчекотдела Сиблага – 18. На территории новосибирского вокзала трудились 17 чекистов-транспортников, сам же транспортный отдел числился отдельно и в нём насчитывалось порядка 30 чел (81). Зато численность чекистов в районах в 1933–1934 гг. выросла примерно на треть за счёт появления заместителей начальников по оперработе в политотделах МТС и совхозов.

    К началу 1935 г. число сотрудников в Новосибирске несколько уменьшилось за счёт выделения кадров во вновь созданные управления НКВД по Омской области и Красноярскому краю и составляло примерно 515 чел. Характеризуя оперсостав, партком в начале 1935 г. отмечал, что 42 % его – коммунисты с невысоким стажем (после 1928 г.), а рабочих насчитывалось 33 %, крестьян – 12 %, служащих – 55 %. Вступивших в ВКП (б) до 1925 г. среди оперативников было 40 %. По чекистскому стажу преобладали те, кто пришёл в «органы» в 1930 г. и позднее – 46 %; чекистов со стажем до 1920 г. было 12 %, а тех, кто поступил в 1921–1929 гг. – 42 %. Таким образом, половина чекистов имела стаж работы менее 5 лет (82).

    Представление о соотношении чекистов ведущих отделов – Особого, Секретно-политического и Экономического – по происхождению, профессиональному и партийному стажу дает таблица 1.

    Таблица 1

      Всего, чел. По происхождению По чекистскому стажу По партийному стажу
      Из рабочих Из крестьян Из служащих 1918–1920 1921–1929 1930–1934 до 1919 1920–1924 1925–1934
    Всего оперсостава 270 89 32 143 32 114 124 38 66 166
    Особый 41 12 3 26 6 23 12 4 15 22
    СПО 45 12 4 29 8 24 13 6 10 29
    ЭКО 33 7 3 23 3 13 17 2 5 26

    Из таблицы видно, что по всем показателям Особый отдел и СПО были чрезвычайно близки между собой, а ЭКО, ещё недавно насчитывавший до 50 чел., значительно уступал им и по численности, и по квалификации работников, и по величине их партийного стажа. Примерно таким же по численности был и Транспортный отдел, но его парторганизация тогда существовала обособленно. В структуре краевого аппарата, помимо четырёх названных отделов, существовали: Управление пограничной и внутренней охраны (56 коммунистов), Отдел кадров (28 партийцев, включая аппарат особоуполномоченного, следившего за благонадежностью чекистов и вёдшего следствие по их проступкам), Инспекция резервов (18 партийцев), Оперод (12 чел.), Учётно-статистический (9 чел.), комендатура – 28 членов партии, занимавшихся «обслуживанием» внутренней тюрьмы и периодически расстреливавших осуждённых (83).

    В 1933 г. за счёт ЗНПО штат работников госбезопасности вырос с 20,9 тыс. до 25 тыс. чел (84). В 1934–1937 гг. численность оперативных работников в стране и Сибири оставалась стабильной, но затем вновь стала расти. В ГУГБ НКВД СССР к началу 1937 г. работало 25 тыс. чекистов. О численности офицерского состава УНКВД ЗСК говорит приказ о присвоении специальных званий чекистам-оперативникам, выслужившим необходимый срок и признанным достойными носить знаки различия сержантов, младших лейтенантов, лейтенантов, старших лейтенантов, капитанов, майоров, старших майоров госбезопасности. Основная часть оперсостава УНКВД ЗСК в марте 1936 г. получила звания, за исключением большинства работников УСО, Оперода, Сиблага, спецпоселений. Звания от сержанта до комиссара ГБ в крае получили порядка 730 чел. Начальник УНКВД В. А. Каруцкий носил знаки комиссара госбезопасности 3-го ранга, его заместители А. К. Залпетер и А. И. Успенский были старшими майорами, а начальник СПО И. А. Жабрев – майо-
    ром госбезопасности.

    В УНКВД по Омской области в феврале 1936 г. звания получили 320 чел., в т. ч. один старший майор госбезопасности – Э. П. Салынь, один майор ГБ – С. В. Здоровцев, и три капитана ГБ – И. С. Бажанов, Я. П. Нелиппа, К. Л. Стайко. Старших лейтенантов ГБ насчитывалось 13 чел., лейтенантов – 52, младших лейтенантов – 102, сержантов – 148 чел (85). Обращает на себя внимание не только количественная разница (офицеров в Омском УНКВД насчитывалось всего 44 % от числа состава УНКВД ЗСК), но и качественная. Если в Новосибирске звания высшего комсостава (от майора ГБ) имели 4 чел., то в Омске – только два. Младших лейтенантов насчитывалось в три раза меньше, чем в Новосибирске, где офицеров с первым званием (сержантов ГБ) было даже чуть меньше по сравнению с младшими лейтенантами. Напротив, в Омской области сержантов ГБ было в полтора раза больше, чем младших лейтенантов.

    Таким образом, в УНКВД ЗСК и Омской области, охватывавших всю Западную Сибирь (современные Алтайский край, Кемеровская, Новосибирская, Омская, Томская и Тюменская области) к началу 1936 г. работало 1.050 офицеров госбезопасности, в т. ч. 6 – высшего звена. Реальная численность оперсостава Западной Сибири была заметно выше за счёт сотрудников Сиблага, Оперода, Тюремного отдела и др., а также молодых и не только чекистов, звания которым присваивались избирательно, и вряд ли была меньше 1.500 чекистов.

    О численности ответработников концлагеря средних размеров приблизительно говорят следующие цифры. На июнь 1938 г. парторганизация Сиблага НКВД насчитывала 200 коммунистов, в т. ч. 40 членов – в управлении Сиблага, 13 – в оперчекотделе. Среди местных органов наиболее крупными были Мариинское (20 партийцев) и Ахпунское (30 партийцев) лаготделения (86).

    За 1938–1941 гг. органы госбезопасности существенно пополнились. Перед войной управление НКВД по Новосибирской области представляло собой очень внушительную по численности структуру, в основном состоявшую из работников КРО, СПО, Особого и Транспортного отделов, а также оперативников 71 городского и районного отделов, многочисленных оперпунктов на железнодорожных станциях и водных пристанях. На 16 ноября 1940 г. партийная прослойка УГБ УНКВД в Новосибирске (не считая периферийных органов, то есть горрайотделов, а также транспортников, уполномоченных Сиблага, участковых и поселковых комендантов) состояла из 323 чел. Поскольку почти все чекисты, особенно оперативные работники, были коммунистами, то число членов ВКП (б), зафиксированное в материалах парторганизации НКВД-НКГБ и различных партийных комитетов, в основном соответствует общей численности работников УНКВД-УНКГБ.

    В КРО (3-й отдел) был 21 коммунист, в первом, втором и третьем экономотделах – 43, в СПО (2-й отдел) – 30, в Особом отделе – 56, Следственной части – 17, 3-м транспортном (водном) отделении – 6 (собственно парторганизация ДТО Томской железной дороги насчитывала 39 членов, но существовала отдельно), 3-м спецотделе (Опероде) – 17. Отдел опертехники (2-й спецотдел) насчитывал 12 членов партии, Учётно-архивный (1-й спецотдел) – 13, Шифровальное отделение – 7, Отдел кадров – 21, Секретариат вместе с аппаратом особоуполномоченного (внутренняя безопасность) – 17, Радиостанция – 25, Тюремный отдел – 15, персонал внутренней тюрьмы УНКВД – 17 партийцев (87).

    Для национального состава сибирских чекистов характерно резкое преобладание русских и украинцев. Значительный процент составляли латыши, евреи, поляки, немцы, венгры, китайцы, но после 1938 г. среди национальных меньшинств в НКВД остались заметны практически только евреи, причём в основном на скромных должностях. Национальность начальников ОГПУ-УНКВД могла оказывать влияния на кадры: в окружении латышей Л. М. Заковского и Э. П. Салыня были заметны соплеменники, но, например, Я. П. Зирнис и А. К. Залпетер избегали опираться на латышей. В УНКВД ЗСК, которым в 1935–1937 гг. руководили чекисты еврейского происхождения В. А. Каруцкий, В. М. Курский и С. Н. Миронов, не было заметного продвижения евреев на руководящие посты. Так, Каруцкий ограничился выдвижением привезённого из Казахстана С. М. Вейзагера на должность помощника начальника УНКВД, а Курский в свои помощники выдвинул давно работавшего в Сибири М. М. Подольского. С. Н. Миронов-Король своими помощниками выдвинул русских А. И. Успенского, И. А. Мальцева, украинца Г. Ф. Горбача, а еврея Подольского, напротив, откомандировал.

    Обычно выдвижение кадров проводилось исходя из деловых соображений, в связи с чем активные представители нацменьшинств нередко получали ответственные должности. В первую очередь это касалось евреев. В Новосибирске при Н. Н. Алексееве и В. А. Каруцком заместителем был М. А. Волков-Вайнер, при И. А. Мальцеве – А. С. Ровинский (и Б. А. Розин в качестве врид начальника ДТО НКВД), в Барнауле при С. П. Попове – Г. Л. Биримбаум, в Красноярске при А. К. Залпетере и Д. Д. Гречухине – З. И. Рабинович. В Омске при Э. П. Салыне и К. Н. Валухине на крупных постах работали З. А. Пешков, В. Г. Каган, М. Л. Залкин.

    После 1938 г. евреи в силу новых кадровых подходов гораздо реже выдвигались на ответственные должности, занимая чаще всего посты не выше начальников городских отделов и отделений в областных аппаратах.

    Латыши и поляки до 1937 г. занимали немало должностей высокого и среднего звена. Были заметны и венгры: Бурят-Монгольский облотдел ОГПУ возглавлял Я. М. Бодеско-Михали, Нарымским окротделом НКВД руководил С. С. Мартон, начальником КРО Иркутского окротдела ОГПУ являлся К. В. Гишман, а в ДТО НКВД Восточно-Сибирской железной дороги помощником начальника отделения работал А. А. Гросман. Все они происходили из венгерских военнопленных, имея внушительный стаж оперативной работы. Что касается немцев, китайцев и прочих меньшинств, то они чаще всего пребывали на рядовых должностях.

    Пополнение «органов» опиралось как на внутренние, так и внешние ресурсы. Кадровые службы ОГПУ-НКВД внимательно следили за работниками неоперативных отделов, выискивая людей дисциплинированных, лояльных, относительно развитых, склонных к доносам, не очень пьющих и не замеченных в излишней болтливости. Фельдъегери, цензоры, водители, шифровальщики, секретари райотделов ОГПУ-НКВД, надзиратели и коменданты тюрем постоянно выдвигались на рядовые оперативные должности и получали шанс состояться в системе. Знаменитый нелегал ИНО генерал А. М. Коротков начинал службу в ОГПУ с механика-лифтёра, начальник УНКВД по Томской области С. И. Корнильев – с рядового делопроизводителя (88). Особо выделяли и продвигали умелых исполнителей приговоров – как закалённых лиц, в чьей лояльности не было сомнений.

    Сделать серьёзную чекистскую карьеру могли только личности весьма специфического склада, способные не останавливаться ни перед чем, поэтому руководство их ценило и продвигало, невзирая на какие-либо биографические шероховатости. Ф. Э. Дзержинский сформулировал главный критерий подбора кадров в органы безопасности: «Если приходится выбирать между, безусловно, нашим человеком, но не совсем способным, и не совсем нашим, но более способным, у нас, в ЧК, необходимо оставить первого. Вся суть, по-моему, в подборе людей, безусловно, честных и, где нужно, умных» (89). Основатель ВЧК, таким образом, считал, что умные сотрудники нужны только на отдельных, наиболее ответственных участках.

    Начальники сибирских УНКВД периода «большого террора» все были причастны к широким и беспощадным репрессиям начала 20-х – середины 30-х годов, являясь мастерами «острых блюд», лично участвовавшими в тайных и явных расправах над «врагами». Л. М. Заковский подавлял крестьянские восстания, начиная с 1918 г., Н. Н. Алексеев руководил терактами эсеров-боевиков на Украине и был причастен к высылке интеллигенции в 1922 г., С. Н. Миронов, начинавший карьеру с рядового сексота, лично расстреливал мятежных чеченцев. Есть основания полагать, что Г. Ф. Горбач, чья ранняя биография почти не изучена, в августе 1919 г. участвовал в качестве начальника команды в работе комендантского взвода (затем – отряде особого назначения) Харьковской губчека во главе с пресловутым руководителем массовых расстрелов С. А. Саенко (90). К. А. Павлов, первый начальник УНКВД по Красноярскому краю, активно фабриковал дела ещё в бытность работы руководителем Особого отдела Новониколаевской губчека. Сменивший Павлова в Красноярске А. К. Залпетер обеспечил карьеру активной фабрикацией сотен дел на «крестьян-повстанцев» в начале 30-х годов. Начальник УНКВД по Иркутской области Г. А. Лупекин сфабриковал крупное расстрельное дело на крымскую «монархическую организацию» ещё в середине 20-х годов, а при Заковском выдвинулся в число самых беспощадных чекистов (91).

    Крупный чекист с заслугами становился неприкосновенным, и если не совершал крупных политических проступков и не попадался на серьёзной уголовщине, обладал иммунитетом от преследований. Осуждённые чекисты пользовались покровительством виднейших партийных сановников. Так, Г. К. Орджоникидзе в 1931 г. поддержал восстановление в партии видного чекиста К. С. Жукова и др. участников бессудного расстрела бакинского рабочего (92).

    До 1937 г. чекистская хватка оценивалась выше сомнительных моментов в прошлом, до поры до времени не требовалось даже стопроцентной большевистскости: один крупный начальник мог происходить из рабочих с анархистским прошлым, как Л. М. Заковский, другой – быть сверхреволюционным интеллигентом-эсером, как боевик и разведчик Н. Н. Алексеев, третий – служить в Белой армии и поздно вступить в компартию, как В. А. Каруцкий. Причастность к уголовным преступлениям Заковского (присвоение контрабанды) и В. М. Курского (прикосновенность к убийству селькора) также ничуть не помешала их карьере. Часто чекисты указывали неверные года рождения, приписывали партийный стаж и образование, скрывали неподходящее происхождение, «опасных» родственников, службу в белых армиях и т. д. Например, Л. М. Заковский приписывал себе среднее образование и не указывал о былой принадлежности к анархизму, В. А. Каруцкий скрывал факт длительной службы в Белой армии, а Н. И. Ежов – литовскую национальность матери (93).

    Значительная часть видных чекистских лидеров 20-х – середины 30-х годов происходила из авантюристов, имевших до начала своей чекистской карьеры опыт поклонения самым различным богам. В середине 30-х годов в высшем руководстве НКВД (начальники отделов центрального аппарата, начальники УНКВД и наркомы республик) выходцев из семей торговцев, помещиков, служителей культа, предпринимателей и кустарей было 26 %, из служащих – 25 %, из крестьян – 23 % и из рабочих – 21 %. Выходцев из некоммунистических партий было до 30 % (94). Происхождение из непролетарских слоёв, участие до определённого этапа в различных партиях, принадлежность к национальным меньшинствам и обилие родственников за границей делали чекистскую верхушку очень пёстрой. В «органах» подвизались и рафинированные В. Р. Менжинский с А. Х. Артузовым и В. М. Горожаниным, нечуждые литературной деятельности, и первые советские резиденты ИНО Н. Н. Алексеев с И. В. Запорожцем, и перевербованные в 1920 г. польские разведчики, как И. И. Сосновский, и происходившие из низов Е. Г. Евдокимов с Л. М. Заковским. Заслуги в области политического сыска много лет служили им надёжным щитом.

    В основном все они включились в общественную жизнь до революции, преследовались за антиправительственную деятельность при царизме и белых режимах, все после победы большевиков привносили в жизнь идеалы гражданской войны и поклонялись насилию. Все чекисты искренне верили, что человек – это строительный материал для нового общества, а они – контролёры пригодности этого материала, беспощадно отсекающие всё, что не подходит к усвоенной идеологической схеме. Показательно, что Н. Н. Алексеев, В. А. Балицкий, В. М. Горожанин, В. А. Каруцкий в юности готовились к правоведческой карьере, получив начатки юридических знаний, а Менжинский имел диплом юриста. Но в отношении к принципам права они были столь же абсолютно свободны, как и довольствовавшиеся начальным образованием Заковский или Горбач. Все они – воплощение принципа подчинения личности условиям системы.

    Представляется, что ошибочно мнение О. Ф. Сувенирова, утверждающего, что «у пришедшего к власти поколения не хватало ни образования, ни опыта борьбы с “врагами народа”… к середине 30-х годов профессионалы из “бывших” стали составлять довольно заметную часть кадров карательных органов». Сувениров, ссылаясь на интервью дочери видного большевика З. Н. Немцовой, повторяет её совершенно фантастические сведения о том, что чекисты Москвы и Ленинграда на 1936 г. якобы в основном являлись немолодыми людьми с небольшим партстажем, будучи в огромном числе бывшими белыми офицерами, жандармами и полицейскими (95). На деле перед нами аберрация памяти пожилой женщины, запомнившей, вероятно, беспокойство своего отца Н. М. Немцова по поводу обилия в руководящем составе НКВД лиц, вышедших из социально-чуждой среды и разных партий, нередко служивших в белых армиях и т. д. Что касается основного оперсостава, то он, напротив, был молодым и «социально близким», никаких бывших жандармов там не было и в помине.

    Основную часть рядового пополнения 30-х годов, как и прежде, составляли демобилизованные военнослужащие погранчастей и войск ОГПУ – молодые люди с начатками образования и нередким опытом участия в пограничных конфликтах, подавлении крестьянских мятежей. Выпускников московской Центральной школы ОГПУ и Высшей пограничной школы, где готовили также кадры для особых отделов, остро не хватало. Чекисты на местах, столкнувшись в конце 20-х годов с необходимостью стремительно пополнять штаты, поначалу были рады просто получить хотя бы временную помощь от парткомов. Согласно директиве Сибкрайкома ВКП (б), в феврале 1929 г. четыре коммуниста были решением Славгородского окружкома временно мобилизованы в распоряжение окротдела ОГПУ (96). Затем поток мобилизованных парткомами на постоянную работу в ОГПУ стал массовым и коснулся всех районов, получавших разнарядки на подбор проверенных коммунистов и комсомольцев.

    При этом нужно учитывать, что многие из этих активистов уже были резидентами или спецосведомителями органов ОГПУ. Характерно, что оба городских резидента Каменского окротдела ОГПУ из Камня-на-Оби –помощник фининспектора И. Л. Будкин и заведующий секретной частью окрисполкома Г. И. Вдовин – стали осенью 1929 г. штатными чекистами-оперативниками в районах. Тогда же в штат Барабинского окротдела ОГПУ поступил бывший председатель райпрофсоюза сексот К. К. Пастаногов (97).

    Ответственные работники партийно-советского, комсомольского и профсоюзного аппаратов получали шанс на хорошую карьеру в ОГПУ. Навыки руководящей работы и политическая подкованность помогали им в продвижении. Учитель с высшим образованием Г. И. Орлов работал секретарём райкома партии, завсектором Запсибкрайнаркомпроса, а в начале 1930-х гг. стал оперативником СПО полпредства ОГПУ ЗСК. К 1937 г. Орлов был замначальника Отдела кадров УНКВД ЗСК и парторгом УГБ (98). Отдельные партийные выдвиженцы, напротив, быстро «задвигались» обратно. Инспектор окружкома ВКП (б) А. С. Слувис в июне 1930 г. прибыл в распоряжение ПП ОГПУ Сибкрая на должность уполномоченного ЭКО, участвовал в фабрикации дела филиала «Трудовой крестьянской партии», но в том же 1930 г. оказался уволен из ОГПУ (99). Однако основная часть мобилизованных быстро приобретала необходимую сыскную квалификацию и продвигалась по службе.

    Подбор низовых кадров в начале 30-х годов был кустарным и в значительной степени ложился на плечи самих начальников районных аппаратов ОГПУ. Уполномоченный Каргатского РАП ПП ОГПУ ЗСК Р. Н. Волов в апреле 1931 г. просил бюро райкома ВКП (б) подобрать ему одного помощника уполномоченного и семерых фельдъегерей. Бюро ответило, что фельдъегерей подберёт в ближайшее время, а подходящего человека для оперативной работы, за исключением руководящих работников, в районе нет (100).

    Некоторые новички с точки зрения деловых и моральных качеств выглядели так, что их отправка в «органы» похожа была на стремление местных начальников избавиться от скомпрометированных людей, непригодных к работе. Сотрудник тарской окружной газеты В. А. Береман закупил большое количество ненужной литературы, оставшейся нераспроданной, после чего был вынужден уйти из газеты и оказался направлен окружкомом ВКП (б) в Тарский окротдел ОГПУ. Получив в марте 1929 г. командировку в район, Береман пытался застрелиться, ранив себя в грудь, за что чекистами был исключён из партии. Хозяйственник П. П. Огольцов в конце 1932 г. получил строгий партвыговор от Кемеровского ГК ВКП (б) за допущенные убытки в тресте общепита, а в 1933 г. был направлен в ОГПУ (101).

    Работавший заворгом РК ВКП (б) и членом бюро Барабинского окружкома ВЛКСМ С. Я. Труш в 1929 г. обвинялся Сибкрайкомом ВЛКСМ в сожительстве с тремя женщинами одновременно, а годом позднее оказался исключён из партии за мошенничество. Тем не менее, Труш был восстановлен в членах ВКП (б), а в 1932 г. – направлен в ОГПУ, где сразу получил 15 суток ареста «за неправильные методы следствия». Это ничуть не помешало ему сделать карьеру, в которой были и ещё один арест за издевательства над арестованными, и участие в массовых расстрелах в 1933 г., и быстрая карьера в Новосибирске и Барнауле в 1937– 1938 гг. Зампред Бирилюсского РИКа В. В. Маньков обвинялся в пьянстве, грубости, хулиганстве и незаконной конфискации имущества крестьян, за что был в 1933 г. снят с должности и направлен «для укрепления» Бирилюсской комендатуры Сиблага (102).

    Служба в ОГПУ-НКВД оценивалась многими партийцами как особо престижная, что вызывало ревность парткомов к самовольно перешедшим в чекистские ряды. Работник земельных органов П. П. Шалфеев, в 1930 г. «допустивший левые загибы» при коллективизации, в 1933 г. получил строгий партвыговор за самовольный уход из Запсибкрайкома ВКП (б) в аппарат ЭКО ПП ОГПУ ЗСК (103). Демобилизованный из РККА Я. Г. Никулин, будучи направлен ЦК ВЛКСМ на работу замначальника по комсомолу политотдела Хакасского конесовхоза № 42, перешёл в 1935 г. в органы НКВД и за «недисциплинированность» в 1936 г. Омским обкомом ВКП (б) оказался переведён на год в кандидаты партии. Характерно, что партийные наказания последовали только год и более спустя после ухода этих партийцев в карательную систему. Однако, несмотря на взыскания, и Шалфеев, и Никулин остались на службе в НКВД (104).

    Важным источником пополнения были чекисты запаса, состоявшие на особом учёте. Многие из них успевали за период демобилизации поправить здоровье и оказывались годными к службе в ОГПУ. Те, кто был уволен по компрометирующим материалам и вписался в гражданскую жизнь в качестве чиновника, также считались подходящими для возвращения в «органы», при этом пьянство, дебоши и растраты особым препятствием для зачисления в ОГПУ не являлись. Например, бывший чекист Г. А. Линке, впоследствии снятый за злоупотребления с должности замнаркомфина Дагестана, недолгое время работал инспектором краевого Сибфинуправления, а в апреле 1930 г. был назначен старшим уполномоченным ЭКО ПП ОГПУ Сибкрая (105).

    Нагляден пример с выдвижением в «органы» в 1932 г. бывшего чекиста и милиционера, судимого дебошира и пьяницы И. В. Шатёркина. В 1921–1922 гг. он был уполномоченным ОДТЧК-ЛТО ГПУ в Красноярске, затем служил в угрозыске, а с 1924 г. – в армии. За то, что он в пьяном виде верхом разъезжал по Верхнеудинску, Шатёркина изгнали из РККА и осудили. Поработав немного агентом новониколаевского губфинотдела, он вернулся на службу инспектора красноярского угрозыска. Там Шатёркин пьянствовал и привлекался к ответственности за служебные злоупотребления, халатность; дело было прекращено с увольнением из милиции. В 1927 г. Шатёркин стал народным следователем в г. Енисейске Красноярского округа и вскоре получил партвзыскание за попытку самоубийства на почве склок и пьянства. Отработав пять лет в прокуратуре, Шатёркин в 1932 г. оказался взят в ОГПУ. За активное участие в терроре (в 1937 г., в частности, сфабриковал дело на 60 «диверсантов» из Красноярска) в 1940 г. Шатёркин был выдвинут на должность начальника КРО УНКВД по Красноярскому краю, а с 1944 г. работал начальником УНКГБ-УМГБ по Тюменской области (106).

    Номенклатурные ветераны «органов», сочетавшие опыт сыска в прошлом и руководства каким-либо учреждением в настоящем, сразу получали ответственные должности. В. Г. Болотин, в гражданскую войну подвизавшийся в Гомельской ЧК, с 1925 г. заведовал секретариатом Сибкрайкома ВКП (б). В 1930 г. Болотина направили в ЭКО полпредства ОГПУ ЗСК, где он вскоре занял видное положение. Начальник новосибирского окрадмотдела и зампред горсовета бывший чекист Р. Н. Волов в конце 1930 г. был зачислен в штат ПП уполномоченным ИНФО (107). На службу в систему лагерей и спецпоселений в изобилии попадали всяческие отбросы, не нашедшие себе места в жизни. Например, бывший чекист Г. Ф. Креков, уволенный как инвалид, в 1930 г. был исключён из партии в Кузнецком округе с привлечением к уголовной ответственности за кражу хлеба у крестьян и связь с уголовниками, с которыми он производил бандитские налёты и стрелял из берданки в начальника милиции. Затем Крекова восстановили в партии и взяли в ОГПУ поселковым комендантом Тельбесского спецпосёлка Горно-Шорского района, где он за дебош и попытку изнасилования трудпоселенки оказался вновь исключён из партии и отдан под суд (108). Бывший дезертир российской армии П. И. Белозёров работал в милиции Томска, где за избиение арестованного был осуждён условно. В 1930 г. его мобилизовали в «органы» и назначили комендантом в Томском отделении Сибулона (109).

    Чекистские карьеры претерпевали самые необыкновенные коллизии. Чекист А. И. Воротнев после увольнения из «органов» был сельхозрабочим, в 1930 г. вступил в колхоз, а в 1934–1937 гг. уже руководил ОДТО НКВД в Акмолинске и Ишиме (110). Отметим, что в Сибири оказалось немало бывших чекистов Украины: А. Р. Горский, И. И. Виер-Ульянов, Л. И. Маков, А. Д. Морозов, возможно, рассчитывавших на покровительство прибывшего в Сибирь из Одессы Заковского. Все эти лица успели продвинуться по чекистской службе, но в конце 1930-х гг. все они подверглись репрессиям (111).

    В особых случаях чекистам помогали и пенсионеры «органов». 32-летний оперработник ПП ОГПУ ЗСК А. Т. Морозов вышел на пенсию в 1933 г., но летом следующего года выполнял «отдельные поручения по работе при РО УГБ» Чаинского района Нарымского округа. Бывшие чекисты активно участвовали в «массовых операциях» 1937 г. Начальник спецчасти Чуйского военизированного тракта О. М. Арит сообщал, что с июля 1937 по май 1938 г. «я, как б[ывший] чекист, периодически участвовал в оперативной работе органов НКВД по изъятию из ЧВТ и Управления дороги врагов народа» (112). Замначальника Муромцевского РО Тарского окротдела УНКВД по Омской области И. И. Конзычаков в 1936 г. был уволен из НКВД как сын лишенца и работал в местном райфинотделе. В 1937 г. Конзычаков «на время разгрома деревенской контрреволюции был мобилизован временно на работу в Муромцевский РО НКВД» (113).

    Пополнение шло и за счёт иностранцев. Например, активист компартии Китая Ши Чже в 1925 г. прибыл в СССР для получения военного образования, в начале 1930 г. был зачислен в штат Особого отдела ОГПУ СибВО и до конца 1938 г. подвизался в системе особых отделов и КРО под именем М. А. Карского, зарекомендовав себя деятельным участником репрессий. Уволенный из УНКВД НСО как «подозрительный» китаец, Карский в 1939 г. был возвращён на спецработу по линии Коминтерна и нелегально переброшен в штаб Мао Цзедуна в Яньяни, где сначала отвечал за радиосвязь с Москвой, а впоследствии являлся личным секретарём и переводчиком Мао, одновременно подвизаясь в штатах тайной полиции КПК. Пережив арест в период «культурной революции», Карский умер в 1998 г., успев выпустить мемуары, льстиво озаглавленные «Рядом с историческим исполином» (114).

    Китаец С. М. Ленинцев (Хоу Минчи) в 1927 г. был ЦК КПК направлен учиться в Московский комуниверситет трудящихся Китая. В 1930–1931 гг. он находился на нелегальной партийной работе в Шанхае и по решению ЦК КПК в 1932 г. был передан для работы в органы ОГПУ СССР. Ленинцев работал в Особом отделе ГУГБ НКВД ЗабВО (Чита), получил звание лейтенанта госбезопасности. Арестованный 15 февраля 1938 г. и обвинявшийся в измене, в марте следующего года он был освобождён и работал в Разведотделе УНКВД–УНКГБ по Читинской области. Другой китаец, П. В. Григоровский, работавший в Читинском оперсекторе УНКВД ВСК, в июле 1937 г. был арестован и по ложному обвинению в измене расстрелян (115).

    Часть сибирских кадров, напротив, пополняла внешнюю разведку. Чекист с 1918 г. Я. М. Бодеско-Михали в 1929–1931 гг. работал начальником Бурят-Монгольского облотдела ОГПУ, а в 1932–1937 гг. руководил отделением ИНО ОГПУ-НКВД. Уполномоченный КРО полпредства ОГПУ по Сибкраю Я. С. Айзенберг дослужился до замначальника отделения ИНО НКВД СССР. Они были расстреляны, а вот оперативник КРО УНКВД ЗСК Г. А. Тарасов в 1938–1940 гг. работал в резидентуре китайского г. Хами и оказался уволен из «органов» за пьяные дебоши и драки (116).

    Слабая грамотность и квалификация чекистов были предметом постоянных сетований начальства ОГПУ, которое, впрочем, сознательно проводило политику отсечения от «органов» высокообразованных личностей. Опыт гражданской войны показывал, что малограмотные исполнители вполне удовлетворительно справлялись с главным оружием чекистов – провокационными комбинациями и пыточным следствием. В 1931 г. лишь 1,4 % чекистов страны имели высшее образование, и 73 % – начальное. В 1930 г. была образована Центральная школа ОГПУ, куда на годичные курсы направлялись мобилизованные в «органы» рабочие-коммунисты (117). Только в 1938 г. появилось учебное заведение с гораздо более основательной программой обучения – Школа особого назначения, готовившая разведчиков для ИНО.

    До середины 30-х годов на местах повышение чекистской квалификации производилось собственными силами. Опытные чекисты проводили занятия с новичками, а считавшихся наиболее перспективными отправляли учиться в Москву. К 1935 г. только 12 % оперработников имели какую-либо специальную подготовку. В 30-х годах при полпредствах организовывались оперативные курсы. Весной 1933 г. полпред Н. Н. Алексеев, опираясь на прибывших в Сибирь выпускников ЦШ ОГПУ, а также местных партийно-комсомольских работников, начал активно формировать штаты «вторых заместителей» начальников политотделов МТС и совхозов. Более года для подготовки ЗНПО работали трёхмесячные оперкурсы при полпредстве, к июлю 1934 г. они были ликвидированы, и последний выпуск курсантов выехал в районы (118). Однако затем краткосрочные оперативные курсы при УНКВД ЗСК были восстановлены.

    Объективно требования времени диктовали необходимость повышения интеллектуального уровня политической полиции. Однако нехватка лояльных на все 100 % и притом образованных людей мешала пополнению чекистских коллективов, «худевших» в период чисток и постоянно терявших те кадры, которые уходили из системы по здоровью или собственному желанию. Осенью 1935 г. НКВД организовал 10 межкраевых школ с годичным курсом обучения, которые должны были резко поднять уровень квалификации чекистских кадров, основная часть которых до сих пор получала подготовку исключительно в ходе оперативной работы. Кадры для сибирского и дальневосточного регионов должна была готовить МКШ ГУГБ в Новосибирске.

    Однако набрать 200 курсантов в Новосибирскую межкраевую школу оказалось непросто даже силами всего региона. В декабре 1935 г. бюро Омского обкома ВКП (б) констатировало невозможность выполнить развёрстку ЦК ВКП (б) о посылке 30 чел. в Новосибирскую МКШ, поскольку членов партии со средним образованием, удовлетворяющих всем строгим требованиям, найдено только 16 душ. В связи с этим в ЦК была направлена просьба снизить для Омской области развёрстку на будущих чекистов до 16 чел (119). В МКШ, помимо сибиряков, прибыли курсанты из Северного края, Кировской, Саратовской, Курской областей. Большую часть курсантов МКШ составили лица с образованием 6–7 классов и ниже.

    Новосибирская МКШ в 1936 г. выпустила 143 чекиста, в 1937–1938 гг. – 382, а в 1939–1941 гг. – 698. Таким образом, с 1937 г. ежегодный выпуск составлял порядка 190 курсантов, а с 1939 г. – 230 курсантов. Одновременно в 1939–1940 гг. на трёхмесячных курсах переподготовки при МКШ прошли обучение около 300 оперативников УНКВД НСО (120).

    В 1937–1938 гг. обозначилась тенденция роста численности кадров НКВД. Документы говорят о том, что высшие чины союзного НКВД заботились о кадровом обеспечении ещё до решений февральско-мартовского пленума ЦК 1937 г., обозначивших переход к террору. Начальник ГУГБ НКВД Я. С. Агранов и руководитель Отдела кадров наркомата М. И. Литвин 3 февраля 1937 г. сообщали начальнику УНКВД ЗСК С. Н. Миронову, что для устранения имеющегося дефицита оперсостава в 97 чел. его управление может забрать 40 выпускников Новосибирской МКШ ГУГБ, а оставшийся некомплект пополнить проверенными коммунистами и комсомольцами. О состоянии дел с пополнением Миронов должен был сообщать в наркомат каждую декаду. Сохранившийся список 61 кандидата в МКШ, досрочно выпущенных в ноябре 1937 г., показывает, что среди курсантов нового призыва преобладали лица с неполным средним образованием, а студентов насчитывалось всего 7 чел. Зато социальный состав был на высоте – к классу-«гегемону» относилось 39 чел. Возраст большинства будущих чекистов колебался от 23 до 26 лет (не ниже 20 и не выше 29). В феврале 1937 г. Запсибкрайком постановил отобрать 40 коммунистов и комсомольцев на работу в НКВД (121).

    Крайком занимался и укомплектованием штата лагерей. 15 августа 1937 г. для укомплектования организуемого лесозаготовительного лагеря (Томасинлага) бюро крайкома поручило мобилизовать и передать к 1 октября в НКВД 35 коммунистов и 100 комсомольцев, а к 1 января 1938 г. – ещё 40 коммунистов и 175 комсомольцев, включая 50 чел., предназначенных для руководящей работы в лагере. Одновременно поручалось передать в Томасинлаг и 15 специалистов лесного хозяйства (122).

    Сменивший Миронова Г. Ф. Горбач 19 сентября 1937 г. сообщал секретарю Запсибкрайкома ВКП (б) Р. И. Эйхе, что в результате «очистки аппарата» и откомандирования «ряда лучших работников» в другие области в Новосибирске и на периферии образовался некомплект оперсостава в 130 чел. К тому же в ближайшее время по компрометирующим материалам подлежало увольнению еще 44 сотрудника. Несмотря на досрочный выпуск курсантов МКШ, значительная часть которых осталась в Сибири, работников остро не хватало. Начальник УНКВД просил мобилизовать 100 чел. из учебных заведений и административно-хозяйственных учреждений. Крайком выделил 75 активистов, а в остальном помог Ежов. В период так называемых «массовых операций» в Новосибирской области «работало около 50–60 курсантов из Московской [пограничной] школы, почти все – члены партии. Не будучи никогда ранее следователями, они в течение нескольких месяцев работали такими же темпами, как и постоянный состав». В Барнауле с осени 1937 г. кадровым чекистам помогали курсанты Алма-Атинской МКШ (123).

    Специфическим источником пополнения сибирских управлений НКВД были лица, от которых избавлялись в центральном аппарате и других местах. В Западную Сибирь в 1932 г. прибыли работники из Особого отдела ОГПУ СССР, оставшиеся без покровительства после увольнения опытного контрразведчика Я. К. Ольского. В Особый отдел Восточно-Сибирского военного округа (Иркутск) в 1932 г. отправились ученики многолетнего начальника КРО А. Х. Артузова А. И. Агаянц и Б. И. Гудзь, предпочтя работу против белой эмиграции и японской разведки на Востоке фабрикации дел на «повстанцев» в Особом отделе центра, который перешёл в руки крайне неразборчивых в средствах И. М. Леплевского и М. И. Гая. Тогда же штаты ОГПУ Сибири пополнили некоторые работники ГПУ Татарии, «вычищенные» в ходе наведения порядка в поражённом коррупцией аппарате.

    В 1936–1937 гг. в Новосибирске не по своей воле оказались скомпрометированные в Москве видные чекисты А. И. Успенский и А. Б. Данцигер. Затем поток «ссыльных» чекистов возрос. В 1937–1938 гг. в систему сибирских лагерей в предарестную ссылку и на постоянную работу постоянно прибывали функционеры НКВД крупного и среднего уровня, успевавшие проработать на ответственных постах от нескольких недель до нескольких месяцев. В августе 1937 г. на должность начальника Томасинлага был назначен бывший заместитель НКВД УССР комиссар ГБ 2-го ранга К. М. Карлсон, арестованный в январе следующего года. В начале 1938 г. на должность помначальника Краслага НКВД был откомандирован из Иванова лейтенант ГБ Ф. И. Чангули. С сентября по декабрь 1938 г. начальником Норильского ИТЛ НКВД и замначальника строительства Норильского комбината работал бывший замначальника УНКВД по Орловской области майор ГБ В. С. Валик. Уцелел из них только Чангули (124).

    Другим источником стала большая чистка чекистов еврейского происхождения, предпринятая весной–летом 1938 г. наркомом внутренних дел Украины А. И. Успенским. Десятки руководящих и рядовых украинских чекистов в ходе этой антисемитской кампании оказались в системе Сиблага, Томасинлага, Краслага, Бамлага, Дальлага НКВД, причём с большим понижением и нередко с переводом в запас, фактически лишаясь званий. Из видных чекистов, прибывших в Сибирь, можно назвать начальника АХО НКВД УССР А. И. Марусинова-Бернштейна, отозванного в марте 1938 г. в Тайшетлаг НКВД (арестован в 1939 г. и расстрелян как «заговорщик»), помощника начальника УНКВД по Черниговской области капитана ГБ С. И. Шатова-Лифшена, с февраля 1938 г. возглавлявшего Краслаг НКВД (арестован в 1940 г.), помначальника УНКВД по Одесской области Е. Г. Сквирского, ставшего начальником оперчекотдела УИТЛК УНКВД НСО, начальника отделения КРО НКВД УССР Г. Л. Ракиту, прибывшего в КРО УНКВД по Омской области. Начальник Константиновского ГО УНКВД по Сталинской области Г. Е. Флейшман был назначен начальником оперчекотдела Томасинлага, а начальник Днепродзержинского ГО УНКВД по Днепропетровской области В. М. Паперман – помощником начальника управления Томасинлага. Многие из «ссыльных» евреев, избежав репрессий, надолго «застряли» в лагерной системе (125).

    К середине 30-х годов ядро оперсостава, сформированное в период гражданской войны и избежавшее чистки первой половины 20-х, было очень сильно размыто пополнением, среди которого, как и ранее, много было случайных людей, маргиналов, не нашедших себя в гражданской жизни. По-прежнему в ОГПУ рекрутировались преимущественно лица с начальным образованием: военнослужащие внутренних войск, активисты из рабоче-крестьянской среды, направляемые по путёвкам партийных и комсомольских комитетов.

    Среди чекистов призыва 1937–1939 гг. преобладали уже не демобилизованные военнослужащие, а молодые активные комсомольцы и коммунисты с образованием как в объёме 6–7 классов, так и с полным средним. Лица с высшим и неполным высшим образованием составляли небольшой процент оперсостава. Низким уровнем образования отличались и начальники. После ликвидации в конце 1938 – начале 1939 г. подавляющего большинства начальников региональных управлений НКВД их заместили в основном лицами без чекистского опыта, что, впрочем, практически не отразилось на жестокости и распространённости репрессий. Гражданские чиновники, ставшие чекистами, были уверены в необходимости широкой и беспощадной борьбы с «врагами народа».

    Партийные работники и руководители предприятий после кратких курсов на Лубянке заняли начальствующие должности в УНКВД Новосибирска (Г. И. Кудрявцев), Омска (М. Е. Захаров), Красноярска (И. П. Семёнов), Иркутска (Н. В. Смирнов). Часть новых начальников была молодыми работниками центрального аппарата ГУГБ, которым террор позволил скакнуть вверх сразу на две-три ступени. В Барнаул в качестве начальника УНКВД прибыл помощник начальника отделения ГЭУ НКВД З. В. Николаев, в Читу – начальник отделения СПО ГУГБ НКВД П. Т. Куприн. Из этих начальников только Н. В. Смирнов имел высшее образование. Г. И. Кудрявцев с З. В. Николаевым имели среднее, И. П. Семёнов – семиклассное образование, а М. Е. Захаров и П. Т. Куприн получили лишь начальное образование, дополненное краткосрочными политкурсами (126). Показательно, что все они показали себя готовыми к чекистской работе и остались в системе, а снятый весной 1941 г. Кудрявцев стал жертвой не либеральной политики, но, напротив, своего излишнего усердия в репрессиях.

    По-прежнему в «органы» набирали лиц, имевших стаж негласной работы. Инженер Л. А. Воронель, секретарь комитета ВЛКСМ новосибирского авиазавода им. Чкалова, сначала был назначен начальником мобилизационного отдела завода, а в апреле 1939 г. «как имеющий большое желание работать в органах НКВД» оказался утверждён «для оперативного обслуживания завода», несколько месяцев спустя заняв должность начальника отделения 2-го ЭКО УНКВД НСО (127).

    Несмотря на окончание политики массовых чисток и снижение репрессивной активности, количество чекистов после завершения «Большого террора» значительно выросло. Политбюро ЦК 5 апреля 1939 г. постановило увеличить численность оперсостава НКВД на 5,2 тыс. чел. Это привело к новым усилиям местных партийных комитетов, послушно выполнявших разнарядки центра. Алтайский крайком ВКП (б) в сентябре 1939 г. постановил выделить для работы НКВД резерв в 70 чел.: 40 партийцев и 30 комсомольцев, поручив развёрстку городским и районным комитетам (128).

    В декабре 1939 г. секретарь Новосибирского обкома партии Г. А. Борков приказал горкомам и райкомам отобрать в течение месяца для работы в НКВД 150 коммунистов и комсомольцев в возрасте от 22 до 35 лет, со средним образованием и служивших в РККА. Каждый рядовой райком должен был подобрать одного кандидата, Томский и Сталинский горкомы – по 20, Кемеровский и Прокопьевский – по 10, Новосибирский – 25 чел (129). Среди будущих чекистов, набранных в 1939 г. и после краткосрочных курсов ставших начальниками райотделов и уполномоченными, оказалось немало совершенно неподготовленных лиц – учителей, пожарных, служащих и т. п. Но не исключено, что среди них было много сексотов НКВД, для которых выдвижение на гласную работу было закономерным шагом.

    В 1939 г. по стране в систему УГБ было принято работников вдвое больше, чем уволено – 14.506 чел. Из этого числа подавляющее большинство составляли лица партийно-комсомольского набора – 8.538 чел., или 58,9 %. Выпускники школ НКВД составили 2.524 чел., или 17,4 %. Из неоперативных отделов поступило 1.332 чел. (9,2 %), из канцелярских и технических работников НКВД – 1.129 (7,8 %), по личным заявлениям – 602 чел. (4,2 %), из РККА – 347 чел. (2,4 %), из запаса – 34 (0,2 %). Таким образом, курсанты и лица, ранее служившие в системе НКВД, составили 34,6 %. Чекистов со средним образованием пришло 49,1 %, с высшим – 9,2 %, остальные имели неполное среднее образование. В 1940 г. рост чекистских кадров продолжался ещё более быстрыми темпами, на что повлияло увеличение территории СССР. На 1 января 1941 г. в центральном аппарате, территориальных органах, особых и транспортных отделах, а также школах НКВД работало 46.216 чел. оперативно-чекистского состава (130). Если учесть оперработников лагерей и спецпоселений, то общая численность работников госбезопасности составляла перед войной свыше 50 тыс. чел., или вдвое больше, чем в начале 1937 г.

    В результате пополнения аппарат УНКВД НСО за 1939–1940 гг. капитально обновился и заметно вырос по численности. К исходу 1939 г.в аппарате УНКВД, семи городских и 66 районных отделах работали 513 оперработников, в том числе 281 (54,8 %) коммунист, 149 (29 %) кандидатов ВКП (б), 78 (15,2 %) комсомольцев и 5 (1 %) беспартийных. Через год оперсостав за счет организации четырёх новых городских и районных отделов вырос до 524 чел. За счёт срочного приёма в партию нового пополнения членами ВКП (б) из этих 524 чел. были 365 (69,7 %), кандидатами – 121 (23,1 %), комсомольцами – 35 (6,7 %), беспартийными – 3 чел. Вырос за 1940 г. и образовательный уровень. Количество чекистов с высшим и незаконченным высшим образованием увеличилось вдвое – с 19 до 38 (7,3 %), средним – со 115 до 146 (27,9 %), незаконченным средним – с 30 до 140 (26,7 %), начальным – уменьшилось с 349 (68 %) до 200 (38,2 %). Правда, последняя цифра была получена большей частью за счёт весьма формального доучивания молодых чекистов и «перетягивания» в число имевших незаконченное среднее образование.

    Специальную подготовку имели менее четверти оперсостава. К исходу 1940 г. только 51 оперработник (9,7 %) имел за плечами Центральную школу ОГПУ-НКВД, 2-ю Ленинградскую и Центральную транспортную, а выпускников Новосибирской МКШ ГУГБ НКВД насчитывалось 71 (13,5 %). Остальные могли похвастаться только курсами подготовки и переподготовки оперсостава при УНКВД НСО (152 чел., или 29 %), а также 100-часовой программой чекистской учёбы и 17-дневными семинарами при УНКВД (212 чел., или 40,5 %). Еще 38 оперативников (7,3 %) никакой специальной подготовки не имели.

    Из 524 оперативников в 1940 г. 366 чел. (69,8 %) были в возрасте 25–35 лет, а 66 (12,6 %) – моложе 25 лет. Только 181 (34,5 %) из них имел стаж работы в НКВД свыше 6 лет. От 3 до 6 лет стажа было у 111 чел. (21,2 %), менее 3 лет – у 232 чел. (44,3 %). Орденоносцами были 17 сотрудников, семеро – имели очень ценившийся в их среде знак почётного чекиста. Оперсостав управления насчитывал порядка 250 чел. (остальные работали на периферии), сосредоточенных преимущественно в Особом отделе (56 коммунистов), СПО (30), КРО (21), 1-м ЭКО (17), 2-м ЭКО (9), 3-м ЭКО (17) и Следственной части (17). Транспортный отдел имел собственную парторганизацию из 39 коммунистов, в МКШ работало 43 чел. Негласный оперсостав, занимавшийся наружной разведкой и контролем переписки, насчитывал 85 человек и вместе с работниками МКШ не входил в объявленную цифру в 524 чел., так же, как и чекисты-транспортники (131).

    Таким образом, с первой половины 30-х и до начала 40-х годов аппарат УНКВД ЗСК-НСО, несмотря на многочисленные реорганизации и выделение новых управлений, имел стабильную численность – порядка 250 оперативных работников (в Новосибирске). Местные же аппараты постепенно наращивали численность: если в рядовых райотделах работало обычно три оперативника, то в более крупных – до пяти-шести, а в горотделах и окротделах – до 20–30 единиц, не считая вспомогательного состава.

    Омское УНКВД в предвоенные годы приближалось по штатному составу к УНКВД НСО. В конце 1939 г. в УГБ УНКВД по Омской области насчитывалось 559 чел., в т. ч. 112 (20 %) – руководящего состава, а неоперативные службы УНКВД насчитывали 832 штатных единицы (132).

    В течение 30-х годов система ОГПУ-НКВД Сибири непрерывно пополнялась за счёт разнообразных источников: демобилизованных военнослужащих, партийно-советских работников, чекистов запаса, а также взаимообмена с центром и другими регионами. Местные власти были вынуждены жертвовать для работы в «органах» как уже состоявшихся работников, так и будущих специалистов, отдавая студентов и выпускников рабфаков, техникумов и вузов. Большую часть пополнения составляли лица со слабой профессиональной подготовкой, зачастую без специальности или опыта работы, что не мешало им под давлением старших коллег быстро превращаться в асов политического сыска. Суть кадровой политики не менялась, несмотря на ужесточение требований к социально-политическому прошлому: другие люди в сходных обстоятельствах, подчиняясь всё тем же требованиям разоблачать вездесущих «врагов», всё так же наполняли и пополняли карательный аппарат.

    Ведомственные историки любят рассуждения о разрыве преемственности чекистских поколений в 30-х годах, увольнении и репрессировании массы опытных кадров с закалкой начала 20-х годов, и приходе неподготовленного молодняка, ориентированного на физические методы добычи показаний (133). На деле эти суждения носят схоластический характер, игнорируя главное: карательная система с самого начала потребляла кадры, готовые к самым жестоким методам работы, и ориентировала их не на тонкие оперативные комбинации с агентурой внешнего врага, а на примитивный политический сыск и беспощадное подавление любого инакомыслия.

    Численность и качественный состав сотрудников ОГПУ-НКВД в 20–30-х годах претерпели существенные изменения. Преобразование ВЧК в ГПУ одновременно означало и избавление от услуг тех, кто оказался наиболее скомпрометирован в период террора гражданской войны, а также показал себя недостаточно профессиональным, идеологически выдержанным, морально устойчивым и т. п. Результатом массовой чистки 1922–1925 гг. стало примерно пятикратное уменьшение численности аппарата ГПУ-ОГПУ, который затем до 1928 г. оставался стабильным по численности. Но когда политика «великого перелома» заставила обратиться к силовому решению политических вопросов, численность и влияние ОГПУ стали быстро расти, логично ориентируясь на «героический» период ВЧК, когда на исходе 1921 г. численность чекистов равнялась 90 тыс. чел.

    Постоянный рост численности органов ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ был характерен для всего периода 1930-х – начала 1950-х годов, наглядно отражая увеличивавшееся могущество «органов». И если многочисленность состава ВЧК достигалась в основном за счёт малоквалифицированных сотрудников наружного наблюдения («разведчиков», или «топтунов») и занимавшихся обысками «комиссаров», а также чрезмерно раздутых штатов транспортных ЧК, Особых отделов и военной цензуры, то в ОГПУ-НКВД практически весь оперсостав занимался агентурной и следственной работой. Уступая по общему количеству работников органам ВЧК периода их максимальной численности, аппарат НКВД тем не менее позволял за счёт разветвлённой системы в районах получать гораздо более полную информацию и осуществлять повсеместные репрессии, как массовые, так и выборочные.

    ЧИСТКИ И РЕПРЕССИИ

    Как в 20-е, так и в 30-е годы процессы обновления в чекистской среде носили стремительный, даже бурный характер, что заставляет подробно на них остановиться. Пьянство и криминализированность как оперативного, так и вспомогательного состава «органов» были главной кадровой проблемой. Общее обострение обстановки постоянно вынуждало расставаться и с теми подготовленными работниками, которые давали повод усомниться в своей политической лояльности. Другая часть чекистов стремилась уйти сама: как из-за плохого здоровья, так и нежелания работать по причине психологического дискомфорта, тяжёлых условий труда и т. д.

    Текучесть кадров ПП ОГПУ по Сибири в конце 20-х годов, как и в целом по стране, составляла примерно 25 % ежегодно. Мобилизованные в ОГПУ коммунисты, как отмечал Л. М. Заковский в июне 1928 г., ознакомившись с условиями работы, «всеми силами рвутся уйти». В 1928 г. прошло большое увольнение сотрудников органов по собственному желанию из всех территориальных органов, причём большей частью ветеранов. Из нового пополнения 25 % оказалось уволено в том же 1928 г. Из них 38 % были уволены как не соответствующие, 35 % – по личному желанию, сокращению штатов (134), остальные – по болезни, за проступки и пр.

    Для кадровой истории органов ОГПУ-НКВД огромное значение имели постоянные чистки оперативного и вспомогательного состава, которые инициировались как чекистским руководством, так и партийной властью. Полпред ОГПУ ЗСК Заковский строго следил за работоспособностью аппарата, выбрасывая из него тех, кто пьянствовал, манкировал службой и не давал требуемых результатов. В 1928–1929 гг. он избавился от большой группы видных чекистов – неработоспособных или скомпрометировавших себя. В августе 1928 г. был уволен начальник ИНФО полпредства латыш К. Э. Шенин; в те же месяцы покинул «органы» и старый чекист И. А. Кадушин, работавший начальником Барнаульского окротдела ОГПУ (135).

    За служебные и личные проступки Заковским была изгнана целая когорта начальников окружных отделов. Основная их часть обвинялась в серьёзных служебных преступлениях, причём часть увольнений была инициирована партийными властями. Начальник Алданского окротдела ОГПУ Н. В. Теплов в 1928 г. был осуждён за некие злоупотребления, но затем амнистирован и в 1930–1931 гг. подвизался замначальника Вишерлага ОГПУ. М. Д. Мухин, замначальника Барабинского окротдела, в 1928 г. был осуждён на 2 года заключение за хищения вещественных доказательств. Начальник Канского окротдела И. А. Ардатьев в 1928 г. был снят за барство, кумовство и постоянную нецензурную брань в обращении с подчинёнными; в 1933 г. он был осуждён за уголовное преступление (136).

    Начальник Минусинского окротдела Н. Н. Зинуков в сентябре 1928 г. был уволен за допущение пьянства в аппарате окротдела и позднее переведён в милицию. Начальник Якутского облотдела ОГПУ В. К. Пуйкан, ранее бывший под судом за хищения, в сентябре 1928 г. оказался снят с должности за незаконный арест начальника республиканской милиции Дунаевского, не выполнившего распоряжения Пуйкана освободить арестованную контрабандистку Сибкрайком ВКП (б) просил ЦК ВКП (б) снять Пуйкана в связи с тем, что его дело «дискредитирует не только орган ГПУ, но и Советскую власть в целом» (137).

    В 1929 г. чистка продолжилась. Начальник Киренского окротдела ОГПУ С. Т. Пилипенко в июне 1929 г. был исключён из партии за организацию систематических пьянок окружного начальства, растрату, присвоение конфискованного оружия и связь с адмссыльными. Вскоре Пилипенко был осуждён крайсудом на 10 лет, но смог очень быстро освободиться, восстановиться в партии и выхлопотать пенсию. Начальник Красноярского окротдела ОГПУ М. М. Чунтонов в 1929 г. был снят с работы за недостаточную бдительность с делом председателя Красноярского окрисполкома и члена ВЦИК В. В. Полюдова, разоблачённого как якобы агента колчаковской контрразведки.

    Начальник Славгородского окротдела И. М. Иванов был снят в сентябре 1929 г. с работы за сокрытие убийства человека пьяным сотрудником ОГПУ И. П. Барановым. Вскоре за Ивановым был убран И. А. Медведев, начальник Иркутского окротдела ОГПУ: 9 октября 1929 г. крайком ВКП (б) снял его с должности с вынесением выговора за более чем 4-месячную задержку с решением вопроса о массовых изнасилованиях работниц (что привело к самоубийствам) на Тальцинском стеклозаводе (138).

    Руководство 80-го Якутского дивизиона войск ОГПУ, которым была образована неформальная так называемая «Военная коллегия», погрязшая в пьянстве и разврате, было разогнано в начале 1929 г. Командир дивизиона В. В. Жеребцов и военком Г. А. Макушев, одновременно исполнявший обязанности наркома РКИ Якутии, были понижены, а двое командиров взводов за пьянство и изнасилования арестованы. Под суд Коллегии ОГПУ попал и политинструктор дивизиона И. К. Пляскин, в пьяном виде на квартире собутыльника разбивший портрет Сталина (139).

    Часть руководящих чекистов, замеченных в злоупотреблениях, тем не менее благополучно сохранила должности. Замначальника Алданского окротдела ОГПУ А. С. Доля в 1929 г. обвинялся в присвоении контрабанды, но в 1929–1930 гг. работал помначальника Якутского облотдела ОГПУ. Низовой руководящий, а также рядовой состав также подвергались Заковским регулярной чистке, особенно это касалось сотрудников Сиблага и Отдела трудпоселений. Тем не менее новое пополнение немедленно втягивалось в атмосферу уголовщины и безнаказанности, существовавшую в «органах», и тоже подвергалось быстрой криминализации.

    Чекисты Сибири, как и в начале 20-х годов, постоянно подвергались разоблачениям в связи со скрытием компрометирующих фактов своих биографий. Такие личности считались «предателями» и подлежали такой же суровой расправе, как и в годы гражданской войны. В 1927 г. по обвинению в былой работе на охранное отделение был расстрелян инспектор ДТО ОГПУ Омской железной дороги поляк Ф. А. Мазуркевич. Опытный чекист из аппарата ЭКО полпредства А. Д. Садовский в 1928 г. был разоблачён как пособник колчаковских карателей. Было ему при белой власти 15 лет, но всё равно оперативника арестовали за доносы на сторонников большевиков и в итоге зачли в наказание время, проведённое под стражей. Случалось, что необоснованное политическое обвинение заменялось «запасным»: начальник Барабинского окротдела Н. М. Беляков в феврале 1929 г. был уволен из ОГПУ и обвинялся сначала в службе в белогвардейском карательном отряде, а затем, когда эти обвинения не подтвердились, в неудовлетворительном состоянии окротдела и слабой «агентурно-осведомительной работе в деревне» (140). Лица, исключенные из партии за поддержку Троцкого, подлежали безоговорочному увольнению из ОГПУ.

    Часть чекистов подвергалась беспощадным репрессиям за смесь реальных и вымышленных преступлений. В этом отношении ярко выглядит судьба чекиста довольно высокого уровня Б. Д. Грушецкого (Н. М. Степанова), представлявшего собой типичную для начала 30-х годов фигуру авантюриста и дельца с тёмным прошлым и настоящим, нашедшего себя в карательной системе. Грушецкий, принадлежавший к старшему поколению чекистов (он родился в 1888 г.) начинал как эсер-максималист в Саратове, участвовал в ограблениях почты и нескольких винных лавок, дважды арестовывался, в 1911 г. бежал на Кавказ. В 1915 г. был мобилизован в армию, но дезертировал через две недели. С 1917 г. Грушецкий являлся членом Совета и комиссаром труда в Трапезунде от ПЛСР, затем добровольно поступил в РККА и с июня 1919 г. служил в военной разведке 9-й армии Южного фронта в Керчи. Являясь начальником информации, военный разведчик Грушецкий стал сексотом Особого отдела ВЧК 9-й армии и в конце 1920 г. оказался отправлен с особой группой «чистить» Крым. Там он разоблачал бывших белогвардейцев на советской службе (капитана Тульвина, полковников Кибичева, Лепёшкина и др. офицеров), которые, как указывал Грушецкий, «арестовывались и расстреливались».

    По жалобам коммунистов, ходатайствовавших за расстрелянных, Грушецкий был арестован и месяц спустя освобождён за недоказанностью обвинения. Бывший сексот очень быстро продвигался по службе, однако, будучи врид начальника Кабардино-Балкарского облотдела ГПУ, в конце 1923 г. лишился должности за то, что ударил подчинённого. Грушецкого перевели в Алтайский губрозыск, где он отказался работать из-за низкого жалованья. Несмотря на такое грубое нарушение дисциплины, Грушецкий получил назначение на должность помощника уполномоченного секретного отделения Барнаульского окротдела ОГПУ и отметился следствием в отношении группы местных иоаннитов, сплотившихся вокруг фигуры лже-наследника «Алексея Романова» и за это расстрелянных. В итоге Грушецкий был повышен и в 1930 г., являясь начальником КРО Томского окротдела ОГПУ, организовал фабрикацию «Зачулымского дела» на 203 чел., по которому осудили к расстрелу 186 крестьян-«повстанцев». Летом 1930 г. за эту фальсификацию, а также связь с неким «чуждым элементом» Грушецкий был арестован и в апреле следующего года по приговору Коллегии ОГПУ расстрелян. Наличие в его деле политических обвинений стало поводом для реабилитации Грушецкого в 1991 г. (141).

    Большое значение для жизни «органов» имела партийная чистка летом–осенью 1929 г., жертвами которой стало значительное число чекистов, замеченных как в политических проступках либо неподходящем происхождении, так и в различных злоупотреблениях, пьянстве, политической неграмотности. Для Сибири, испытавшей обширные мобилизации в армию Колчака, было характерно обилие чекистов, в юности служивших у белых. Провертройка Томской окружной КК ВКП (б) в сентябре 1929 г. предложила ячейке окротдела ОГПУ «пересмотреть весь наличный штат… с целью проверки их пригодности [для] работы в аппарате ОГПУ, с изучением их социального прошлого и участия в контрреволюционных армиях… и места работы в момент реакции Колчака» (142). Потом перегибы исправлялись, ибо исключённых было больше, чем хотелось бы начальству и среди них зачастую находились самые эффективные сотрудники. Именно отношение начальства определяло судьбу работников. По сравнению с грандиозной чисткой 1921–1922 гг., затронувшей огромный процент руководящего состава, чекистский аппарат в 1929 г. пострадал значительно слабее.

    Однако кадровые вопросы осенью 1929 г. встали очень остро, т. к. одно только формирование райппаратов региона требовало свыше сотни новых чекистов. Поскольку пополнение отличалось привычно низким интеллектуальным, профессиональным и моральным уровнем, оно тоже постоянно подвергалось контролю и чистке, что, впрочем, позволяло избавляться лишь от наиболее одиозных чекистов.

    Рост численности карательного аппарата и усиление нагрузки на него тут же отчётливо сказались на показателях ведомственной преступности. Неизменным фоном «раскулачивания» были мародёрство и обычно совершенно безнаказанные издевательства над ссыльными. За 1931 г. Коллегия ОГПУ рассмотрела 931 дело о должностных преступлениях сотрудников ОГПУ, по которым было осуждено 1.285 чел., в том числе 361 ответственный оперработник. В итоге 42 чекиста были осуждены к расстрелу, 111 – к 10 годам ИТЛ, 761 – на срок от двух до пяти лет, а 371 сотрудник отделался увольнением из «органов». По сравнению с 1930 г. налицо оказался значительный рост чекистской преступности, который объяснялся властями пополнением периферийных органов ОГПУ молодыми, без «чекистской закалки», работниками. Среди преступлений были отмечены принуждения к даче показаний угрозами и инсценировками расстрелов, а также случаи искусственного создания дел, каковых было, по официальной точке зрения, якобы «незначительное» количество. Распространены были самовольные расстрелы, а также финансовые злоупотребления, разглашение гостайны и – со стороны секретных сотрудников – ложные доносы. Наиболее суровые репрессии были предприняты Коллегией ОГПУ против работников системы спецпоселений, где максимум преступности дали Западная Сибирь и Урал.

    Так, после прокурорской проверки в течение 1931 г. из адмсостава Сиблага ОГПУ было привлечено к уголовной ответственности 140 чел., часть из которых расстреляли – за бессудные убийства заключённых, «сажание в воду при 40–50О мороза, подогревание на горячей печке, привязывание к столбу…». Политзаключённый Сиблага Б. Смирнов, сидевший в начале 30-х годов, запомнил рассказы о невероятных жестокостях (замораживание заживо, массовые убийства), которые творило в Туруханском крае лагерное начальство из уголовников, и о том, как приехавший с проверкой помначальника Сиблага М. П. Костандогло, обнаружив массовое захоронение заключённых, застрелил начальника лагпункта и приказал расстрелять его помощников (143).

    О высочайшей уголовной преступности в среде работников сибирских «органов» говорят бесчисленные примеры. В первой половине 1930 г. комендант «кулацкого» посёлка Мартынов в Кежемском районе Канского округа «без суда расстреливал людей», в чём ему помогали милиционеры вместе с партийцами и комсомольцами, а местный уполномоченный ОГПУ Чернов обвинялся в терроризировании населения. Уполномоченный Тайгинской группы Сибулона Л. Н. Померанцев в 1930 г. получил 10 лет лагерей за нарушения законности. В октябре 1930 г. прокурор ЗСК сообщал о случаях бандитизма со стороны работников «органов»: уполномоченный ОГПУ В. А. Гинкен за отказ от дачи показаний убил женщину в алтайском с. Белокуриха прямо во время ночного допроса, а в ночь на 3 сентября «комендант кулацкого посёлка с. Камышанки Алтайского района Синельников убил кулака Фефелова» (144).

    Из 30 чекистов ЗСК, известных нам как совершившие серьёзные преступления в 1932 г., половина обвинялась в нарушениях законности. В марте 1932 г. начальник Мариинского РО ОГПУ Н. М. Куликов был снят и арестован вместе со своим помощником Ф. Н. Худяковым за убийство спецпереселенца. Тогда же помощник уполномоченного Бирилюсского РАП ОГПУ Салопов при «допросе арестованного применял физическое воздействие» и пытался его застрелить при якобы «попытке к бегству» (ранил), за что был отдан под суд Коллегии ОГПУ. В Анжеро-Судженском ГО ОГПУ за участие в пыточном следствии было наказано сразу пять оперативников-особистов, причём только один из них оказался отдан под суд (145). Работники ЭКО Сталинского ГО ОГПУ И. Г. Игнатьев и А. П. Санников в ноябре 1932 г. получили 20 и 15 суток ареста за «античекистские поступки при допросе обвиняемых». Мимоходом на партсобрании один из чекистов мог обронить о нарымском коллеге И. Н. Серякове, обвинявшемся в неумеренном пьянстве, такую характерную фразу: «Им на пароходе пристрелен человек» (146).

    В последующем ведомственная преступность росла, несмотря на все предпринимаемые меры, включая приказ ОГПУ от 15 сентября 1932 г. об изъятии из «органов» чуждого и разложившегося элемента. Циркуляр прокуратуры от 20 июня 1934 г., относившийся к процедуре привлечения к ответственности сотрудников ОГПУ, вызвал протест руководства «органов», поскольку в нём содержалась ссылка на возрастание случаев должностных преступлений чекистов, связанных с превышением власти и издевательствами над арестованными, вплоть до их убийств. Такая оценка показалась чекистам незаслуженной (147).

    С 1933 г. в партии и «органах» развернулась новая кампания проверки коммунистов. В Восточной Сибири партийная чистка проходила в 1933 г., в ЗСК – на следующий год. Судя по данным о результатах чистки в ДТО ОГПУ Забайкальской железной дороги (Чита), за октябрь–ноябрь 1933 г. это крупное подразделение из 66 партийцев лишилось 12 чел. (18 %), исключённых из партии. Ещё семеро были переведены в кандидаты ВКП (б), а один кандидат – в сочувствующие. Всего, таким образом, от чистки пострадали 30 % коммунистов ДТО. И если в кандидаты переводили в основном за политическую малограмотность, прогулы партсобраний и пьянство, то исключали за скрытие происхождения (сыновей «кулака», мельника, торговца, зятя «раскулаченного»), участие в антисоветском восстании, злостное пьянство, «половую распущенность», должностные злоупотребления («широкое самоснабжение» и т. д.).

    Один из чекистов ДТО был исключён за политическую близорукость: «замазал» дело о покушении на члена комиссии по чистке партии Карасёву, якобы имевшее место на ст. Верхнеудинск. Секретарь ячейки ДТО и чекист с 1918 г. Е. Ф. Иванов поплатился партбилетом не только за связь с тестем-«кулаком», но и за «оппортунизм» при подписке на заём, публично высказавшись о том, что «политика – политикой, а карман – карманом». Однако, доказав отсутствие связи с «социально-чуждым элементом», Иванов был восстановлен в членах партии (148).

    Начальник Киренского оперсектора УНКВД ВСК А. Д. Макаров в чистку 1933 г. исключался из ВКП (б) за то, что был в плену у генерала А. Шкуро и даже несколько дней проработал в контрразведке Н. Махно, но затем был восстановлен. Однако в октябре 1935 г. Макаров был снова исключён из партии за службу у белых и уволен из НКВД (149).

    В УНКВД ЗСК во время партийной чистки с лета 1934 по февраль 1935 г. из 514 работников были уволены 62 (12 %). Оперсостав пострадал несколько меньше: из 270 оперативников новосибирского аппарата исключили 27 (10 %). Из этих 27 чел. 12 были признаны «социально чуждыми», 10 – «морально разложившимися», 3 – «нарушителями партдисциплины», 1 – «буржуазным перерожденцем», 1 – «обюрократившимся». Таким образом, чистили прежде всего за «чуждое» происхождение и прегрешения морального порядка. Среди остальных работников УНКВД вычищенных за неподходящее происхождение было в полтора раза больше (150). Значительная часть исключённых из партии смогла восстановиться и вернуться на оперативную работу.

    Но в 1935–1936 гг. чистка партии фактически продолжалась, что прямым образом отразилось на чекистах, которых постоянно изгоняли из партии и, соответственно, из «органов» за допустимые ранее «дефекты» в биографиях: неподходящее происхождение, участие в оппозициях и уклонах, службу в белых армиях, контакты с репрессированными и т. п. Характерно выглядит судьба чекиста с 1922 г. И. В. Беляева, которого осенью 1934 г. исключили в ДТО НКВД Омской железной дороги за попытку скрытия службы у белых, но затем восстановили. Омским ГК ВКП (б) в декабре 1935 г. Беляев был вновь исключён из партии за активную службу в Белой армии, хотя на деле он от Колчака дезертировал. Омский обком ВКП (б) в марте 1936 г. отказал чекисту в восстановлении за «политическую неустойчивость», выразившуюся в том, что в 1924 г. Беляев, увидев в Новониколаевске бывшего белого офицера (работника СибРКИ), у которого служил вестовым, не доложил об этом в ОГПУ. Беляев был снят с оперработы, но избежал репрессий (151).

    Изгонялись из «органов» и чекисты, обвинявшиеся в недостаточной работе. Хакас А. Д. Чикарбаев (Чекарбиев?) после окончания в 1933 г. Центральной школы ОГПУ в Москве работал ЗНПО по оперработе и был снят за бездеятельность. Затем Чикарбаев короткое время работал в аппарате ПП ОГПУ ЗСК, где за плохой контроль противопожарных мероприятий на кожевенном заводе подвергся аресту на 15 суток. После перевода на должность ЗНПО по оперработе зерносовхоза «Политотделец» Тогучинского района ЗСК Чикарбаев в январе 1935 г. был снят и отдан под суд за халатное расследование пожара в трактороремонтной мастерской, якобы подожжённой кулаками. Чекист был оправдан Военной коллегией Верхсуда СССР, работал в Тогучинском РО НКВД, но в 1937 г. оказался снова уволен и впоследствии осуждён к расстрелу как японский шпион (152).

    Значительное влияние на кадровую политику в сибирском регионе оказали перемены в высшем эшелоне НКВД, инициированные Сталиным и Ежовым. Это и выдвижение начальников УНКВД ЗСК В. М. Курского в Москву, а С. Н. Миронова – в Монголию, и карьерный рост А. И. Успенского, который, став наркомом внутренних дел Украины, перевёл туда из Сибири и других регионов видных чекистов Г. М. Вяткина, Д. Д. Гречухина, И. А. Жабрева, А. А. Яралянца. В 1937–1938 гг. начальник регионального УНКВД служил на одном месте чаще всего лишь несколько месяцев. Это объясняется как обстановкой репрессий в руководстве НКВД, так и сознательной политикой Сталина, направленной на предотвращение складывания новых и разрушение прежних чекистских кланов путём постоянных перебросок их лидеров.

    С. Н. Миронов, Г. Ф. Горбач, С. П. Попов и другие начальники управлений НКВД, опираясь на указания Ежова, в 1937–1938 гг. активно выдвигали молодых оперативных работников, отметившихся как удачливые фальсификаторы: Г. М. Вяткина, М. И. Голубчика, Д. Д. Гречухина, Ф. Н. Иванова, К. К. Пастаногова, П. Р. Перминова, А. С. Ровинского, С. Я. Труша и др. Это были в основном начальники отделений, быстро повышенные на две-три ступени – до начальников отделов и заместителей начальников УНКВД. Для периода «Большого террора» было характерно досрочное получение званий и перепрыгивание через ступени: лейтенант ГБ мог сразу стать капитаном ГБ, а капитан – старшим майором ГБ.

    Очень сильно аппарат госбезопасности обновился в ходе репрессий 1937–1938 гг. Огромная часть чекистов была уволена, нередко с арестом, по различным компрометирующим причинам. С 1 октября 1936 г. по 1 января 1938 г. из органов ГУГБ убыло 20 %, или 5.229 работников, из которых было арестовано 1.220, а прибыло – 5.359. Таким образом, общая численность чекистов незначительно выросла, но из уволенных было репрессировано 23,3 %. Из 25 тыс. оперативников за конец 1936 и 1937 г. арестовали порядка 5 %. Это был сильный удар для замкнутой касты, связанной разнообразными клановыми взаимоотношениями, но чистка следующего года оказалась ещё сильнее. Только к середине августа 1938 г. было арестовано 1.053 сотрудника ГУГБ (153). Эти цифры означали, что в каждом крупном управлении НКВД были репрессированы многие десятки человек; особенному опустошению подверглись аппараты тех УНКВД, где руководство менялось неоднократно – Дальний Восток, Украина. Для классификации арестованных чекистов большие затруднения представляет то обстоятельство, что им вменялось в вину обычно несколько статей, и далеко не всегда все они были политическими.

    Положение в Сибири соответствовало общей тенденции. С 1 декабря 1936 г. по 1 сентября 1937 г. в УНКВД ЗСК по служебной лестнице было продвинуто 98 оперативников. Отдел кадров УНКВД ЗСК-НСО в 1937 г. выдвинул на высшие должности 129 чел., а за первые полтора месяца 1938 г. – 38 чел. К концу августа 1937 г. работавшая в ОК А. П. Пуртова выявила 53 чекиста с подозрительными местами в биографиях, из которых 24 были намечены к немедленному увольнению. Её коллега А. И. Созонёнок-Григорьева из 300 чел., которые ею учитывались, выявила 120 чел. с компрометирующими материалами, но из них к немедленному увольнению намечалось лишь 13. К апрелю 1938 г. в аппарате УНКВД НСО оказалось изгнано почти 30 % старых кадров и продвинуто на высшие должности 33 % состава (154). Из УНКВД по Омской области с 1 августа 1937 по 1 августа 1938 г. уволили 223 работника. В УНКВД по Алткраю в феврале–ноябре 1938 г. уволили 55 чекистов, из которых 13 были арестованы (155).

    В Восточной Сибири массовые аресты чекистов последовали во второй половине 1937 г. в связи с арестом начальника УНКВД ВСО Я. П. Зирниса и его помощника, руководителя Читинского оперсектора НКВД Х. С. Петросьяна. В не меньшей степени аресты коснулись красноярцев, где под удар попали замначальника УНКВД и ряд начальников отделов. В Омской области оказались арестованы руководители (Э. П. Салынь и его заместитель С. В. Здоровцев), а также начальники основных отделов. В Новосибирской области и Алтайском крае, где не было в 1937–1938 гг. арестов начальников управлений или их заместителей, репрессии против чекистов также были весьма интенсивны, но они носили общий характер, затрагивая в основном рядовых лиц, подозрительных по своему национальному и социальному происхождению.

    Драматически сложились судьбы многих западносибирских чекистов, получивших свои персональные звания в начале 1936 г. Начальник УНКВД ЗСК в 1935–1936 гг. Каруцкий весной 1938 г. застрелился, А. К. Залпетер, И. А. Жабрев и А. И. Успенский в 1939–1940 гг. были расстреляны. Из пяти имевшихся капитанов госбезопасности трое (С. М. Вейзагер, Н. Д. Пик и М. М. Подольский) были расстреляны в 1938 г., С. Г. Южный погиб в тюрьме в 1940 г., а Ф. П. Малышев отбывал наказание за нарушения законности в совсем иную эпоху – с 1956 по 1971 г. (156). Таким образом, из 9 тогдашних новосибирских чекистов в ранге от подполковника до генерал-лейтенанта сталинскую эпоху пережил лишь один особист Малышев, затем также осуждённый. Итог потерь – 100 %. Из 32 старших лейтенантов, этого костяка среднего начсостава, являвшихся начальниками и заместителями начальников отделов в УНКВД и начальниками основных горрайотделений на местах, оказались репрессированы 15 чел., в т. ч. к ВМН осуждено не менее 8 чел., а один чекист застрелился. Итого – 50 % потерь.

    Чрезвычайно сильно оказалась затронута чистками и прослойка лейтенантов ГБ. Из 96 лейтенантов были репрессированы 31, из которых 7 –расстреляны, а один умер в тюрьме. Один из лейтенантов застрелился. Итого – 33 % потерь. Из 302 младших лейтенантов оказались осуждены или подвергались репрессиям 54 чел., двое застрелились. Из 54 арестованных чекистов 17 оказались расстреляны или погибли в заключении. Итого – 18,5 % потерь среди младших лейтенантов ГБ.

    В наименьшей степени пострадал низовой офицерский состав УНКВД ЗСК: из 292 сержантов ГБ оказалось репрессировано или осуждено 28 чел. (9,6 % потерь), в т. ч. 10 – расстреляны или погибли в заключении. Но следует учитывать, что данные на сержантов – самые неполные, поэтому пропуски в осуждениях, особенно по делам о корыстных и т. п. преступлениях, неизбежны. Почти все репрессии относятся к периоду 1936–1941 гг. и лишь единичные – к более позднему времени. Таким образом, по доступным и не совсем полным данным, из 730 офицеров УНКВД ЗСК образца 1936 г. пострадал 141 чел., или 19,3 %. Из этих 141 были расстреляны, погибли в заключении и застрелились 54 чел. (38,3 %), или 7,4 % от числа всех чекистов.

    Ликвидация исполнителей террора в конце 1938 – начале 1939 г. прошла в Сибири по общему для страны сценарию. Были заменены все начальники управлений и их заместители, большинство начальников отделов, значительное количество руководящих работников городских отделов, транспортных и особых подразделений НКВД. Среди уволенных руководителей очень высок был процент репрессированных. Но чистки руководящего состава оказались неравномерны. В УНКВД по Алткраю, помимо начальника и одного из помощников, были арестованы и осуждены за репрессии начальники всех основных отделов и ряд чекистов среднего звена. Напротив, в Новосибирской области, кроме начальника УНКВД, был арестован только один руководитель отдела, но двое его коллег успели застрелиться. В Иркутской области оказались арестованы, помимо начальника УНКВД и его замов, руководители СПО и ещё ряд видных чекистов. Не избежали репрессий и крупные чекисты автономных республик.

    Настоящий разгром чекистских кадров, произведённый в 1937–1938 гг., без остановки перешёл в глубокую чистку 1939–1940 гг. Только за 1939 г. по стране из 32 тыс. было уволено 7.372 оперработника, или 22,9 %. Среди уволенных 41,7 % оказались изгнаны в связи с наличием компрометирующих материалов, 17,4 % – за должностные преступления, 6,2 % – по личному желанию, 5,5 % – по служебному несоответствию, 5,1 % – по болезни, 2 % – за контрреволюционную деятельность, 1,3 % – как умершие. Среди уволенных было 937 арестованных (12,7 %). С жёсткой формулировкой «уволен вовсе» с НКВД расстались 45,3 % уволенных, с переводом в запас – 15,8 %, а каждый четвёртый (24,9 %) был переведён на службу в неоперативные подразделения НКВД (157).

    Процессы значительной ротации имели место и в 1940–1941 гг., когда часть сотрудников продолжала изгоняться в связи с причастностью к массовым репрессиям, а другие перебрасывались в западные районы СССР для строительства карательных органов на новых советских территориях. Среди них были много тех, кого очевидным образом выводили из-под уголовной ответственности за репрессии: начальник отделения ДТО НКВД Томской железной дороги Л. А. Малинин, начальник Колыванского РО УНКВД НСО И. В. Захаров, ряд алтайских работников (158).

    И в верхах, и в чекистской массе к концу 30-х годов большей частью исчезли мстители за погибших при царе и белых своих близких, фанатики революционного переустройства. Лиц с опытом участия в гражданской войне сменили обычные бюрократы. Но одинаково жестоко допрашивали и расстреливали как бывшие «комиссары в пыльных шлемах», так и вчерашние партчиновники и хозяйственники, попавшие в «органы» по разнарядке, озабоченные карьерой и материальными благами.

    Чекистский аппарат перед войной состоял из молодых функционеров преимущественно крестьянского происхождения без революционных заслуг, без той большой доли самостоятельной деятельности, которая подразумевалась в годы становления «органов», когда строительство местных губернских и уездных ЧК зависело прежде всего от начальника этого подразделения. Их отличали более высокая грамотность и следовательская подготовка. С конца 20-х до конца 30-х годов был пройден путь от стихийного чекиста-борца с «гадами» из партизан или бывших военнослужащих до обученного в спецшколе или хотя бы на оперкурсах сотрудника тайной полиции с определённой специализацией (контрразведка, военная контрразведка, «обслуживание» транспорта и т. д.).

    ЧЕКИСТСКИЕ КЛАНЫ

    Как справедливо отмечают Н. В. Петров и К. В. Скоркин, ни исследование структуры и функций «органов», ни описание их деятельности невозможны без подробного изучения кадрового состава ВЧК-КГБ (159). Для того чтобы кадровая политика была более наглядной, есть смысл сосредоточиться на наиболее интересных и значимых фигурах, чтобы через них получить представление о личностях, наполнявших чекистский аппарат. Каждый из работавших в Сибири руководителей чекистского аппарата накладывал на его формирование и работу свой отпечаток. Полпред ОГПУ по Сибирскому (в 1930–1932 гг. по Западно-Сибирскому) краю Л. М. Заковский (Г. Э. Штубис) был особенно колоритной личностью. Как и очень многие советские деятели, он сообщал о себе разноречивые сведения, скрывая дореволюционное увлечение анархизмом и приписывая себе среднее образование (160). Это был закалённый деятель, прошедший все ступени чекистской карьеры: от рядового оперативника и занимавшегося расстрелами коменданта ВЧК до руководителя губчека в Подольской и Одесской губерниях, полпреда ОГПУ в Сибири и Белоруссии. Венцом его карьеры, логично оборвавшейся в 1938 г., стала должность заместителя наркома внутренних дел при Н. И. Ежове. Несмотря на густой криминальный след (причастность к убийствам и ограблениям перебежчиков, присвоение контрабанды), приведший в итоге к конфликту с политическим руководством Украины, которое постановило 7 мая 1925 г. привлечь его к партийной ответственности, Заковский, считавшийся Дзержинским одним из лучших чекистов республики, смог получить повышение и возглавить ПП ОГПУ по Сибкраю. Вероятно, он оказался «пригрет» секретарём Сибкрайкома ВКП (б) С. И. Сырцовым, возглавлявшим Одесский губком КП (б)У в бытность работы там Заковского в 1920 г (161). Хороший контакт с Сырцовым помог забыть о былых неприятностях, а в январе 1928 г. СибКК ВКП (б), «основываясь на отзывах и безупречности по работе тов. Заковского в Сибири», постановила прекратить дело за неподтверждением обвинений и удовлетворила просьбу полпреда об изъятии выписки о майском взыскании 1925 г. от ЦКК КП (б)У из его личного дела (162).

    Анализ кадровой политики ПП ОГПУ Сибкрая-ЗСК позволяет увидеть формирование разветвлённого чекистского клана вокруг фигуры Л. М. Заковского, а также проследить особенности кадровых перемен при его преемниках. С конца 20-х годов, когда этот полпред ОГПУ по Сибкраю, занявший должность в начале 1926 г., обрёл устойчивость и авторитет в ведомстве, он интенсивно собирал вокруг себя лично обязанных ему людей. Заковский, покинувший Украину после трений с республиканским руководством, обвинявшего его в злоупотреблениях, формировал свой аппарат, не избегая лиц, обиженных властью, ставших жертвами каких-либо внутриведомственных конфликтов.

    Образование коллектива близких сподвижников шло постепенно. В Отдел контрразведки полпредства Заковский сразу устроил на рядовую должность своего давнего знакомца по работе в Подольской и Одесской губчека М. П. Костандогло, который на Украине не прижился, будучи исключённым из партии по некоему делу «Основа». Видный чекист А. М. Снопковский, также работавший с Заковским на Украине, в 1926–1928 гг. возглавлял ДТО ОГПУ Томской железной дороги. Основная часть окружения Заковского поначалу рекрутировалась им из сибиряков. В 1926–1929 гг. заместителями Заковского последовательно являлись давно работавшие в Новосибирске Б. А. Бак, Г. И. Валейко и И. Б. Лернер, которые в итоге не стали его близкими сподвижниками и оказались откомандированы из края. Та же судьба постигла ряд начальников отделов полпредства ОГПУ Сибкрая. В 1928 г. полпред расстался с сильно пьющим начальником ИНФО, латышом К. Э. Шениным, уволенным из «органов» по состоянию здоровья; его заменил начинавший чекистскую работу на Украине Г. А. Лупекин. Тогда же из Сибири оказался откомандирован и Снопковский. В итоге Заковский опёрся на хорошо знакомых «украинцев» и пришлых «закавказцев». И если первые были его соратниками ещё с гражданской войны, то работавшие в ЗакЧК оказались втянуты в сферу интересов Заковского в конце 1920-х гг. довольно случайно.

    В конце 1928 г. в Сибирь прибыли два опытных оперативных работника из Закавказья. Осенью 1928 г., после конфликта полпреда ОГПУ по ЗСФСР И. П. Павлуновского со своим заместителем Л. П. Берией, начальник КРО ЗакОГПУ А. К. Залпетер уехал в Новосибирск, где получил должность руководителя КРО ПП ОГПУ. Возможно, полпред ОГПУ по ЗСФСР И. П. Павлуновский, ранее шесть лет руководивший чекистами Сибири и сохранивший связи в партийном аппарате края, помог Залпетеру, поддержавшему его в конфликте с Берией, переехать в Новосибирск без понижения в должности.

    С собой Залпетер привёз уполномоченного КРО ЗакОГПУ М. И. Покалюхина, прославившегося в 1922 г. руководством операции по уничтожению руководителей Тамбовского восстания братьев Антоновых. Покалюхин стал начальником 1-го отделения КРО полпредства и ближайшим помощником Залпетера. Оба эти чекиста в следующие три года являлись опорой Заковского при проведении наиболее серьёзных чекистских операций, причём соплеменник Заковского А. К. Залпетер довольно быстро превратился в фактического заместителя полпреда; одновременно в 1930–1931 гг. должность заместителя полпреда не раз исполнял Г. А. Лупекин (163).

    В 1929–1930 гг. в Новосибирске высадился второй десант «закавказцев». Залпетер подготовил плацдарм для переезда в Сибирь группы хорошо знакомых ему опытных чекистов из Азербайджана, попавших летом 1929 г. под фактическое «раскассирование» руководства ГПУ этой республики после обнаружения крупных уголовных преступлений со стороны чекистской верхушки. Несколько руководителей – зампред АзГПУ С. Н. Горобченко, начальники отделов Я. М. Мороз-Иосем, К. С. Жуков, Г. П. Закарьян, П. И. Дикий (Дымов), а также Матвеев и Назаров – пошли под суд за самовольный расстрел бакинского рабочего Р. Султанова, получили самое мягкое наказание и вскоре были переведены в систему ГУЛАГа (164). Остальные предпочли разъехаться. Начальник ЭКО АзГПУ М. А. Волков прибыл в августе 1929 г. в Новосибирск на аналогичную должность. Руководивший КРО АзГПУ М. М. Подольский оказался в начале сентября 1929 г. на должности начальника 2-го отделения КРО ПП ОГПУ по Сибкраю. Сотрудник КРО АзГПУ С. А. Динов с 1930 г. работал начальником отделения ЭКО у Волкова, а затем возглавил Инспекцию резервов полпредства.

    Работавший в погранохране АзГПУ латыш М. И. Янкевич (большевик с 1909 г., до революции плававший на пароходе «Курск» из Либавы в Нью-Йорк вместе с юным Заковским) в декабре 1929 г. получил должность начальника 1-го отделения Особотдела ПП ОГПУ Сибкрая, а впоследствии возглавлял Спецотдел и Оперод ПП ОГПУ-УНКВД по ЗСК. Уполномоченные Особого и Секретного отделов ЗакЧК А. К. Супьев и А. В. Черноиванов заняли должности в Особом отделе СибВО, аджарский пограничник С. Г. Качарава служил в войсках НКВД ЗСК, к 1940 г. дослужившись до подполковника. Уволенный из АзЧК ещё в 1923 г. М. Л. Залкин работал в Баку, а в 1930 г. вернулся в «органы» и прибыл в Особый отдел СибВО (165).

    Среди видных чекистов, вынужденно осевших в Сибири, следует назвать и прибывшего в Новосибирск в 1927 г. бывшего оперативника КРО центра и Ленинградского ОГПУ Г. С. Сыроежкина. Отличившийся в операциях против белоэмигрантов и имевший опыт закордонной работы, Сыроежкин был изгнан в провинцию за пьянство. Он сразу стал одним из главных специалистов по подавлению мятежей в Сибири, «отметившись» в 1927–1932 гг. на громадной территории – от Якутии и Забайкалья до Горного Алтая и Нарыма.

    Что касается латышей, то их присутствие было заметно и на верхнем уровне (Залпетер, Янкевич, помначальника ИНФО ПП Я. М. Краузе, помначальника ЭКО ПП Ф. В. Бебрекаркле, начальник Канского окротдела Я. Я. Веверс, начальник Алданского окротдела ОГПУ П. Ю. Берзин, начальник Славгородского окротдела и Ойротского облотдела Я. П. Пакалн, начальник 4-го отделения УЧОСО ПП ОГПУ Т. М. Бошкин), и на более низком – уполномоченный полпредства по Туруханскому краю, а затем работник ЭКО ПП О. С. Стильве, сотрудник Иркутского окротдела ОГПУ Ж. В. Бебрекаркле, начальник ОДТО ст. Ужур Томской железной дороги Р. М. Озолин, уполномоченный Омского оперсектора ОГПУ К. А. Лунт и др. При этом следует отметить, что, кроме Залпетера и Янкевича, никто из них не стал приближённым Заковского, а некоторые были к началу 30-х годов понижены и переведены на периферию, как, например, Я. Краузе и Ф. Бебрекаркле (брат последнего, Жан Бебрекаркле, был, судя по некоторым данным, подвергнут уголовному преследованию, а П. Ю. Берзин умер в конце 1927 г.).

    Типичная фигура среднего руководящего эшелона той поры – М. М. Подольский, имевший к концу 20-х годов большой опыт борьбы с повстанческим движением на юге России. О своей закордонной работе в 1923–1924 гг. уполномоченным Особотдела ЗакЧК в Эривани (Ереван), Подольский позднее рассказывал так: «Проводил операции на турецкой территории, так как там жили курды, которые периодически нападали на Армению и грабили крестьян… при их переходе [через “Волчьи ворота”] 80 % [курдов мы] уничтожили» (166). В Сибири Подольский вместе с другими работниками Особого отдела активно фабриковал дела на крестьян и боролся с мятежами.

    Среди других видных чекистов можно отметить Н. В. Волохова – начальника отделения Особого отдела СибВО, а в 1933–1934 гг. – помощника начальника Омского оперсектора ОГПУ. В 1920 г. этот активный комсомолец стал сексотом ОДТЧК ст. Барнаул, успешно выполняя роль агента-провокатора в руководстве эсеровского Сибирского Крестьянского союза, в следующем году был заброшен в отряд барона Р. Ф. Унгерна, а уже в 1922 г. стал начальником отделения КРО ПП ГПУ по Сибири, проявив себя в пыточном следствии по делу Базаро-Незнамовской «организации» (167). В конце 1934 г. Заковский затребовал Волохова к себе в Ленинград.

    В 1929–1931 гг. Заковскому удалось расширить круг приближённых за счёт бывших подчинённых украинского периода. В 1929 г. полпред провёл в свои заместители хорошего знакомого по работе на Украине В. Н. Гарина (Жебенева), занимавшего там должность замначальника Особого отдела УкрВО. В конце 1929 г. должность начальника ДТО ОГПУ Омской железной дороги получил бывший украинский чекист-транспортник Ф. М. Платонов. В начале 1930 г. начальником Омского окротдела ОГПУ стал Ф. Г. Клейнберг, в бытность Заковского главой Одесского губотдела ГПУ работавший у него начальником Особого отдела. Своими украинскими коллегами Клейнберг обвинялся в кутежах с проститутками и сожительстве с осведомительницами на конспиративных квартирах, за что исключался из компартии (168). Откомандированный в конце концов с Украины, он нашёл себе руководящую должность под крылом Заковского.

    Вскоре окружение полпреда пополнилось ещё одной криминальной личностью из ГПУ УССР. В июне 1930 г. в Сибирь прибыл бывший сотрудник Одесской губЧК при Заковском М. Ф. Гольмер-Зайцев, обвинявшийся украинскими чекистами в присвоении сумм, предназначенных для оплаты агентуры, а также активной контрабанде (169). Выведенный из руководства погранвойск Украины, Гольмер-Зайцев после нескольких месяцев ожидания получил сначала должность начальника Рубцовского окротдела, а затем – Минусинского и Нарымского оперсекторов ОГПУ. Работавший с Заковским в Подольской губЧК А. Д. Морозов, уволенный из «органов» и мобилизованный в ОГПУ в 1931 г., приехал в Новосибирск и получил работу в аппарате СПО, а затем в районе. Осенью 1931 г. дела в Сиблаге принял бывший руководитель ряда губчека Украины латыш И. М. Биксон.

    «Обрастали» связями и выдвиженцы Заковского. Так, прибывший в Сибирь А. Г. Флоринский был креатурой Г. А. Лупекина (работал с ним в Казахстане, будучи начальником КРО) и в первой половине 1930 г. являлся помощником Лупекина в УЧОСО. Возможно, с подачи Лупекина в 1929 г. в Сибирь прибыл и М. А. Плахов, ранее работавший с Лупекиным в Крыму (170).

    Таким образом, в конце 20-х годов в руководстве ПП ОГПУ по Сибкраю происходили крупные перемены. Полпред Л. М. Заковский интенсивно окружал себя новыми людьми, которые стали активными членами его клана на многие годы вперёд. Первые годы своей работы Заковский довольствовался местными кадрами, но в 1928–1929 гг. смог сильно изменить руководящий состав полпредства и продолжал интенсивное кадровое обновление и далее. Таким образом, основными «пришельцами» аппарата Заковского стали люди, привезённые Залпетером и Волковым, а также «украинцы» И. М. Биксон, В. Н. Гарин, М. Ф. Гольмер-Зайцев, Ф. Г. Клейнберг, М. П. Костандогло, Г. А. Лупекин и Ф. М. Платонов. Отметим, что «украинцы», за исключением Лупекина, серьёзной карьеры в Сибири не сделали, в отличие от «закавказцев» Залпетера, Волкова и Подольского.

    Выдвинутые Заковским начальники окружных отделов, большей частью давние работники ЧК-ОГПУ Сибири, неплохо показали себя в момент главной политической кампании – «раскулачивания». В июне 1930 г. Заковский представил почти всю чекистскую верхушку к награждению в связи с успешным проведением первой «массовой операции» по репрессированию «кулачества», особенно выделив пятерых кандидатов на орден Красного Знамени: А. К. Залпетера, Г. А. Лупекина, Я. Я. Веверса, И. А. Жабрева и М. А. Плахова (из них только Веверс с Жабревым являлись ветеранами-сибиряками). Были и местные инициативы, исходившие уже от советских властей: в мае 1930 г. президиум Томского окрисполкома за «ликвидацию повстанческих очагов» с помощью «своевременно нанесённого классово выдержанного удара», благодаря чему отсутствовали «бандвыступления», наградил денежными премиями помощника начальника окротдела ОГПУ В. И. Яновского, шестерых уполномоченных, секретаря и «запасника Иванова», предложив крайисполкому ходатайствовать о награждении начальника окротдела И. А. Мальцева «за особо напряжённую работу по руководству борьбой с кулачеством» (171). Правда, верховные власти тогда не сочли возможным награждать «коллективизаторов» орденами.

    Но в том же 1930 г. Заковский был вынужден расстаться с частью своих выдвиженцев. Одни, как Гарин, оказались откомандированы в другие регионы на «укрепление», а начальник Томского оперсектора ОГПУ И. А. Мальцев не только остался без ордена, но и вынужденно уехал на Урал после разоблачения фабрикации масштабного дела «Русь» и расстрела своего подручного Б. Д. Грушецкого. Осенью 1930 г. Заковский снял с должности и перевёл в резерв начальника Минусинского оперсектора ОГПУ А. Г. Флоринского, провалившего борьбу с крестьянскими восстаниями (172). Впоследствии за некие проступки был изгнан из ОГПУ с лишением наград начальник Барнаульского окротдела ОГПУ, а затем глава краевого адмотдела Ф. М. Скрипко.

    Весной 1932 г. Заковский был откомандирован в Минск, и на его место прибыл из Воронежа полпред ОГПУ по ЦЧО Н. Н. Алексеев. Клан Заковского в лице главных представителей последовал за ним к новому месту службы. В Минск, где Заковский стал полпредом, перебрался основной руководящий состав: начальник Особого отдела А. К. Залпетер с видным оперативником Г. С. Сыроежкиным, начальники СПО и Спецотдела Г. А. Лупекин и В. И. Ринг, комендант полпредства Н. Х. Майстеров, получившие аналогичные должности в аппарате ОГПУ БССР. Начальник Управления пограничной охраны и войск ПП ОГПУ ЗСК Ф. Г. Радин возглавил внутренние войска БССР, глава Омского оперсектора ОГПУ Ф. Г. Клейнберг стал начальником Витебского оперсектора ГПУ, а И. М. Биксон, сдав дела в Сиблаге, возглавил Могилёвский оперсектор ГПУ (173).

    Тогда же покинули Новосибирск и многие чекисты, не востребованные Заковским в Белоруссии. Помощник Залпетера по Особому отделу И. Г. Булатов уехал на Дальний Восток, где уже работал в начале 20-х годов. Позднее С. А. Динов вместе с Н. Н. Хвалебновым тоже работали на Дальнем Востоке (Хвалебнов, будучи помощником начальника СПО в Новосибирске, в январе 1934 г. с большим понижением оказался откомандирован в систему Дальлага НКВД). Другой помощник Залпетера – М. И. Покалюхин – выбыл на курсы повышения квалификации, а затем получил назначение на Северный Кавказ. Опытный начальник Тюменского окротдела ПП ОГПУ по Уралу М. А. Плахов, который в 1929 г. был переброшен на должность начальника Барабинского окротдела, а затем руководил Томским оперсектором ОГПУ, возглавил Удмуртский облотдел ОГПУ. М. П. Костандогло до 1933 г. работал помощником начальника Сиблага, а затем был перемещён в Дмитлаг ОГПУ. Весной–летом 1932 г. покинули Новосибирск и помначальника ПП ОГПУ ЗСК по милиции Н. П. Пупков, и начальник Транспортного отдела полпредства Н. М. Василец (174).

    Что касается нового полпреда, то Н. Н. Алексеев прибыл из Воронежа с небольшой командой – хорошо знакомый ему по работе в Москве заместитель А. М. Шанин принял дела в Новосибирске на три недели раньше Алексеева, однако доверенным лицом полпреда стал, по всей видимости, начальник СПО в аппарате полпредства ОГПУ по ЦЧО И. Д. Ильин, получивший аналогичную должность в Новосибирске. Рядовой воронежский работник СПО С. П. Попов стал начальником 1-го отделения СПО ПП ОГПУ ЗСК (Алексеев верно угадал в нём задатки образцового следователя-фальсификатора). Из Воронежа в ЭКО Новосибирска в 1932 г. прибыл и А. И. Гаевский, но он не сделал особой карьеры, хотя, как умелый чекист, привлекался к чтению лекций молодым оперативникам. Уполномоченный ИНФО ОГПУ СССР П. В. Чистов в 1928 г. был убран Алексеевым в бытность последнего начальником ИНФО и уехал из Москвы с понижением в Иркутск, где быстро пошёл в гору. Когда Алексеев четыре года спустя прибыл в Новосибирск, он повысил Чистова с начальника отделения СПО полпредства до помначальника СПО, а затем сделал начальником Барнаульского оперсектора ОГПУ (175).

    Работавшие в Воронеже комендант полпредства М. И. Пульхров стал комендантом ПП ОГПУ ЗСК, а В. С. Григорьев – начальником Общего отдела. Сохранил при себе Алексеев и оперсекретаря М. К. Соснина. Когда в июле 1933 г. Шанина отозвали, Алексеев провёл в свои заместители отличившегося при Заковском борьбой с «вредителями» и «валютчиками», а при его сменщике – фабрикацией «сельскохозяйственного заговора» начальника ЭКО М. А. Волкова. Алексеев получил для Особого отдела СибВО опытных столичных контрразведчиков из Особого отдела – К. И. Науиокайтиса (не задержавшегося в Новосибирске), К. Ф. Роллера и Р. К. Баланду. Возможно, эти лица прибыли из Москвы по инициативе бывшего секретаря Коллегии ОГПУ и помощника начальника Особого отдела ОГПУ А. М. Шанина, пристроившего в Сибири разведчиков польско-литовского происхождения, оказавшихся в опале после изгнания из «органов» начальника Особого отдела ОГПУ поляка Я. К. Ольского (176). Новым работником в Сибири стал начальник Транспортного отдела А. М. Боярский, проработавший до 1934 г. Из сибирских чекистов важное назначение ожидало И. А. Жабрева, ставшего начальником СПО полпредства.

    При Алексееве руководство Сиблага допустило массовую гибель ссыльных на о. Назино в Нарыме, в связи с чем в ноябре 1933 г. был снят начальник Сиблага А. А. Горшков. В 1934 г. наблюдалась чехарда в руководстве оперчекотдела Сиблага, где сменяли друг друга В. Т. Радецкий, Н. А. Гротов, А. В. Черноиванов. А в конце 1934 г. и сам Алексеев был обвинён в провале оперативной работы, из-за чего якобы был допущен «саботаж хлебозаготовок». Партийное руководство края за борьбу с «саботажем» и высокие цифры заготовленного зерна получило награды, а начальник УНКВД ЗСК был принесён в жертву и лишился должности.

    Поскольку карьера Алексеева в Сибири закончилась крахом и в начале 1935 г. он был переведён в систему ГУЛАГа, то его слабый клан тут же рассыпался, найдя себе новых покровителей. Обязанный Алексееву карьерой С. П. Попов ограничился тем, что и после ареста наставника случайно сохранил его фотокарточку, не забыв осенью 1937 г. лично сфабриковать дело на одного из бывших разведчиков полпреда, которого связал со «шпионской» работой Алексеева в резидентурах ИНО ВЧК-ОГПУ (177). Часть соратников Алексеева разъехалась (Ильин, Роллер), остальные на ближайшие месяцы остались в Новосибирске (Баланда, Волков, Гаевский, Жабрев, Попов, Пульхров) и нашли новых покровителей. Некоторые сибиряки выбыли в УНКВД по Ленинградской области, которое в конце 1934 г. возглавил Л. М. Заковский.

    В связи с частыми перебросками начальников те не всегда успевали создавать обширные кланы, но в любом случае пытались привезти и увезти с собой побольше соратников. Довольно яркая страница кадровой истории связана с именем В. А. Каруцкого, начальника УНКВД ЗСК с февраля 1935 по июль 1936 г., приехавшего в Новосибирск из АлмаАты. При нём начальник СПО И. А. Жабрев сохранил должность, но сменилось руководство Особого отдела (его возглавили Н. Д. Пик и его заместители Ф. П. Малышев с А. Н. Барковским), а начальником ЭКО и помощником начальника УНКВД стал приближённый Каруцкого С. М. Вейзагер. Из Казахстана прибыл и К. С. Жуков, назначенный в УИТЛК. Помнач ЭКО НКВД БССР А. В. Гуминский с декабря 1935 г. работал начальником ТО УНКВД ЗСК, а украинский транспортник Н. С. Велигодский тогда же стал его замом (178).

    При Каруцком появились видные сотрудники из УНКВД по Ивановской промобласти – Д. Д. Гречухин, помначальника Особотдела А. П. Невский. В 1935–1936 гг. заметен взаимообмен новосибирских и ивановских чекистов – помначальника ЭКО УНКВД ЗСК В. С. Булачёв убыл на ту же должность в Иваново, заменив Гречухина, а должность начальника Особотдела Ивановского УНКВД занял новосибирец Ф. П. Малышев.

    В сентябре 1935 г. замначальника УНКВД ЗСК М. А. Волков убыл в Ленинград, а на его место из северной столицы довольно загадочным образом прибыл ближайший соратник Заковского А. К. Залпетер, привезший с собой несколько второстепенных оперативников. Полгода спустя, помимо Залпетера, в УНКВД ЗСК в качестве второго заместителя появился А. И. Успенский, за интриганство изгнанный из УНКВД по Московской области, что означало неизбежную конкуренцию между этими двумя «столичными» чекистами (в УНКВД обычно имелся только один заместитель по работе УГБ, а также помощник по неоперативным отделам, одновременно возглавлявший УРКМ). Громких отставок при Каруцком не было, но в июне 1936 г. начальник Сиблага М. М. Чунтонов, работавший в бытность Каруцкого полпредом ОГПУ в Казахстане начальником ОСП и Карлага ОГПУ, подлежал снятию за «плохое  руководство лагерем, невыполнение плана отправки рабочей силы на стройки НКВД и плохое использование заключённых» (179).

    Вынужденный отъезд Каруцкого, снятого летом 1936 г. за пьянство и недостаток бдительности, помешал ему собрать убедительную команду. Правда, новый начальник УНКВД ЗСК В. М. Курский, выходец из клана чекистов Северного Кавказа, избавившись от Залпетера, выдвинутого в Красноярск, начальника СПО Жабрева, убывшего в Москву, и С. М. Вейзагера, прекрасно сработался с замначальника управления А. И. Успенским, ставшим единственным замом Курского. Курский в октябре 1936 г. выдвинул М. М. Подольского на помощника начальника УНКВД ЗСК. Замначальника СПО А. А. Ягодкин оказался повышен до главы Транспортного отдела, замначальника ЭКО Д. Д. Гречухин возглавил ЭКО, а его заместителем стал прибывший из Ленинграда А. А. Яралянц (180).

    В августе 1936 г., сразу после прибытия в Новосибирск, В. М. Курский ознакомился с состоянием дел по «троцкистскому заговору» и решил всемерно форсировать следствие по нему. На некоторое время основные оперативные отделы краевого УНКВД перестали существовать, ибо Курский организовал особую следственную группу, которую перебросил на «троцкистское дело». В неё вошли Успенский, начальники отделов, их замы и начальники отделений – С. П. Попов, Г. Д. Погодаев, Д. Д. Гречухин, М. И. Голубчик, А. А. Яралянц, Г. М. Вяткин, А. П. Невский, вплоть до начальника оперотдела УПВО полковника Г. А. Петрова (181). Задача, поставленная перед этой грандиозной следственной группой – вскрыть мифический «Сибирский троцкистский центр», курировавший «заговорщиков» и «диверсантов» региона – в течение осени была успешно решена. Наградой стало повышение Курского до поста начальника СПО ГУГБ НКВД уже в конце ноября 1936 г.

    Второй по счёту «северокавказец», С. Н. Миронов, проработал в Новосибирске немногим более полугода. Сначала его замом оставался Успенский, который активно интриговал: так, из-за конфликта с Успенским заместитель начальника Особотдела СибВО А. Н. Барковский несколько месяцев фактически не работал, будучи отозван в Москву, но после отъезда Успенского восстановил позиции (182). Миронов, дождавшись откомандирования Успенского, весной 1937 г. призвал с Северного Кавказа видных чекистов, которые последовательно сменяли его на должности начальника УНКВД ЗСК-НСО – заместителя Г. Ф. Горбача и помощника И. А. Мальцева. Для Мальцева это было возвращение с повышением в Сибирь, откуда он был вынужден уехать семью годами ранее за фабрикацию дела «Русь».

    Начальниками основных отделов при Миронове были: С. П. Попов (СПО), Д. Д. Гречухин (КРО), А. П. Невский (ДТО). Дела в Особом отделе Миронов поручил своему помощнику М. М. Подольскому, но в мае 1937 г. раскритиковал деятельность особистов, которые не могли отыскать армейских «троцкистских заговорщиков», и поручил руководство Особым отделом в качестве дополнительной нагрузки начальнику СПО Попову, а затем – начальнику КРО Гречухину (183). Вскоре Подольский был откомандирован в Москву.

    Летом–осенью 1937 г. из УНКВД ЗСК, считавшегося Ежовым одним из передовых, были отозваны многие начальники подразделений, получившие самостоятельную работу. В связи с этим сменивший в августе 1937 г. убывшего в Монголию Миронова Г. Ф. Горбач, работавший в Новосибирске до апреля 1938 г., выдвинул на должность начальников КРО и СПО начальников отделений этих отделов молодых чекистов Ф. Н. Иванова и К. К. Пастаногова. Заместителем Горбача был И. А. Мальцев, возглавивший УНКВД весной 1938 г. При нём был арестован начальник ДТО Невский (заменённый его заместителем Б. А. Розиным), а на должность заместителя начальника УНКВД выдвинут глава Сталинского оперсектора А. С. Ровинский.

    После ареста Мальцева в конце января 1939 г. областное управление НКВД возглавили прибывшие с партийной работы Г. И. Кудрявцев и Ф. М. Медведев. Особым отделом ГУГБ НКВД СибВО с конца 1938 г. руководил майор ГБ А. П. Можин, бывший командир-комиссар железнодорожных войск. Начальником СПО в 1939 г. был выдвинут бывший замначальника Сталинского ГО НКВД И. Б. Почкай, Отдела кадров – новый в Новосибирске А. С. Киселев, 11-го отдела – бывший оперработник ДТО и КРО А. Д. Белкин, ДТО – бывший помощник и врид начальника ДТО НКВД Юго-Восточной железной дороги В. Е. Киселевич. И только КРО и 2-й спецотдел остались за их прежними начальниками Ф. Н. Ивановым и В. С. Судаковым.

    Последний серьёзный этап кадровой истории УНКВД НСО рассматриваемого периода приходится на весну 1941 г., когда за необоснованные репрессии начальник УНКГБ Г. И. Кудрявцев и начальник УНКВД Ф. М. Медведев были сняты, руководители КРО и Следчасти Ф. Н. Иванов и Б. В. Панчурин – арестованы (ненадолго), а ещё ряд чекистов оказались понижены в должности (184). Одновременно с этими событиями шло трудное формирование аппаратов УНКГБ и УНКВД, испытывавших серьёзную нехватку работников.

    Таким образом, если в первой половине 30-х годов руководство ПП ОГПУ-УНКВД ЗСК было весьма стабильным, то в 1935–1941 гг. управление НКВД ЗСК-НСО пережило череду начальников, которых сменилось семеро. Это обстоятельство, естественно, повлекло за собой чехарду перемен и в среднем руководящем слое управления.

    РУКОВОДЯЩИЕ КАДРЫ

    Начальствующий состав соседних западносибирских регионов в середине и второй половине 30-х годов выглядел следующим образом. В октябре 1937 г. УНКВД ЗСК был разделён на управления по Новосибирской области и Алтайскому краю. Начальником УНКВД по Алткраю стал капитан ГБ С. П. Попов. Вокруг Попова сформировался круг его новосибирских знакомых. Помощниками стали Г. Л. Биримбаум и П. Р. Перминов (он же – начальник СПО), начальником КРО – И. К. Лазарев, начальником ДТО – И. Я. Шутилин, начальником Особого отдела – К. С. Жуков (в июне 1938 г. впавший в немилость и назначенный руководить ОМЗ). Прибывший из Москвы в начале 1938 г. на должность заместителя Е. П. Никольский стал близким соратником Попова. В этот период из крупных работников в июне 1938 г. был арестован начальник УНКВД Ойротской АО майор ГБ М. М. Жигунов, бывший по званию на ступень выше Попова; самого же Попова арестовали в декабре 1938 г. (185).

    Клан Попова в лице основных представителей в 1939 г. оказался репрессирован либо изгнан из НКВД. Новый начальник УНКВД по Алткраю З. В. Николаев опирался преимущественно на местные кадры, выдвигая оперативников среднего звена, показавших себя в эпоху «Большого террора». Недавний оперработник ЭКО УНКВД М. А. Тополин был его заместителем в 1939–1941 гг., начальником СПО работал С. И. Миков, КРО – А. И. Антонов, Следчасти – сначала И. Я. Юркин, а после его ареста – И. И. Ренцев. В 1940 г. начальником 3-го ЭКО был И. И. Бетин, впоследствии дослужившийся до генеральских чинов. В 1940 – начале 1941 гг. аппарат управления, не испытывавший перемен в руководящем звене, был достаточно стабилен.

    Руководство образованного в 1934 г. ПП ОГПУ – УНКВД по ОбскоИртышской области во главе с С. В. Здоровцевым пришло из подразделений полпредства ОГПУ по Уралу. Начальник Тюменского оперсектора ОГПУ-НКВД С. И. Поляков одновременно являлся заместителем полпреда ОГПУ – начальника облУНКВД. Начальником ЭКО УНКВД был Н. Г. Кузенко, бывший украинский эсер-максималист; начальником СПО – Ф. А. Наговицын (в конце 20-х годов работавший замначальника Тобольского окротдела ОГПУ и участвовавший в вымогательстве денег и ценностей у ссыльных (186); начальником Особотдела – П. М. Дудин (бывший сотрудник ПП ОГПУ по Уралу); начальником ОТП – И. А. Сеге. Уполномоченным спецотделения являлся Л. Я. Елизаров, видными работниками СПО – Д. С. Ляпцев, Н. Ф. Шеваров, М. М. Татаринцева.

    Когда 13 декабря 1934 г. УНКВД по Обско-Иртышской области было расформировано, его основные работники получили должности в Омске, хотя нередко и с понижением. За счёт аппарата упразднённых УНКВД и Омского оперсектора УНКВД ЗСК был сформирован аппарат УНКВД по Омской области. Заместителем начальника УНКВД стал С. В. Здоровцев. Н. Г. Кузенко являлся начальником отделения ЭКО УНКВД, Ф. А. Наговицын – начальником отделения и помначальника СПО УНКВД, а И. А. Сеге получил должность начальника ОМЗ и ТП УНКВД по Омской области. П. М. Дудин сначала возглавил Тюменский ГО НКВД, а в 1936–1938 гг. руководил Остяко-Вогульским (Ханты-Мансийским) окротделом УНКВД по Омской области. Л. Я. Елизаров был повышен и занял должность особоуполномоченного УНКВД.

    Основные посты достались выдвиженцам начальника УНКВД Э. П. Салыня. После ареста Салынь показал, что при организации Омской области, куда он прибыл из Крыма, пришлось поначалу работать без начальников ведущих отделов и при большом некомплекте кадров. Тем не менее, опираясь на прибывших с ним и немного позднее чекистов, Салынь достаточно быстро создал работоспособный аппарат, состоявший из управления НКВД по Омской области, Тюменского оперсектора, Тарского, Тобольского, Ямало-Ненецкого и Ханты-Мансийского окружных отделов, ДТО НКВД Омской железной дороги.

    Руководящий аппарат УНКВД был сформирован почти целиком из приезжих (сохранил прежнюю должность только К. Л. Стайко, проработавший начальником ДТО ОГПУ-НКВД Омской железной дороги с 1933 по 1937 г.). Начальником СПО, ставшим в начале 1937 г. и помощником начальника УНКВД, был работавший с Салынем в Крыму Я. П. Нелиппа. Начальником ЭКО УНКВД был назначен капитан ГБ И. С. Бажанов, начальником Отдела кадров – бывший руководитель ОК УНКВД ЗСК И. А. Воронцов. Оказалась заметна латышская группа – начальник отделения СПО А. К. Рудэнс, будущий начальник КРО А. Я. Сиекс, начальник отделения ЭКО-КРО УНКВД О. С. Стильве (187). Начальником Особого отдела в 1935 г. работал видный чекист поляк Ю. И. Маковский, бывший помощник начальника КРО ОГПУ СССР, резидент ИНО ОГПУ в Париже и Польше. Соплеменник Маковского М. Л. Вшеляки также занял ответственную должность в УНКВД. Вшеляки давно работал с Салынем, принимал участие в поимке видного английского разведчика Сиднея Рейли. В Ленинграде, а затем в Крыму он работал под руководством Салыня, с ним и приехал на руководящую работу в Омск (188). Из Новосибирска и Томска прибыли особисты М. А. Маломет и М. И. Волоцкий, работник СПО УНКВД ЗСК Я. С. Турчанинов. В марте 1936 г. в Омск переехал бывший начальник Спецотдела УНКВД ЗСК М. И. Янкевич, назначенный начальником особотдела НКВД 73-й стрелковой дивизии (189).

    Салынь, поддерживая обстановку повышенной бдительности после убийства Кирова, тут же провёл показательную акцию по чистке оперсостава, арестовав ряд сотрудников среднего звена. В январе 1935 г. были арестованы начальник особотдела 254-й авиабригады в Омске П. А. Капитонский (как представитель «исторической контрреволюции») и начальник отделения ДТО Омской железной дороги А. Я. Карклис (за антисоветскую агитацию). В самом конце 1935 г. был отозван в Москву и арестован начальник Особого отдела УНКВД Ю. И. Маковский, которого сначала обвиняли в растрате валюты в бытность резидентом, а затем – в шпионаже (190).

    В конце июля 1937 г. Салынь был снят и вскоре арестован, а УНКВД в течение трёх недель возглавлял Г. Ф. Горбач, которого в августе сменил бывший помощник начальника УНКВД по Орджоникидзевскому краю К. Н. Валухин. Другой бывший «северокавказец» и помощник начальника УНКВД по Киевской области капитан ГБ В. А. Двинянинов с августа 1937 до конца 1939 г. работал начальником ДТО НКВД Омской железной дороги, а на июнь 1938 г. проходил по протоколам обкома ВКП (б) как замначальника УНКВД (191). В августе 1937 г. на должность начальника СПО прибыл из Архангельска, где занимал аналогичную должность, капитан ГБ Г. Н. Саенко. В декабре 1937 г. должность заместителя начальника УНКВД занял ещё один «северокавказец» З. А. Волохов.

    Все основные начальники отделов при Горбаче и Валухине были сняты и арестованы. Одним из немногих уцелевших латышей (вместе с О. С. Стильве) был А. Я. Сиекс, работавший в ЧК-НКВД с 1919 г. и в 1937–1938 гг. занимавший пост начальника КРО УНКВД по Омской области (192).

    Когда в начале мая 1938 г. Валухин был переведён на партийную работу, его сменил З. А. Волохов, работавший в основном с прежней командой – Саенко, Двиняниновым и др., которая тем не менее подвергалась чистке. Начальник Водного отдела УНКВД с сентября 1937 по сентябрь 1938 г. В. И. Шинкаров был снят за нарушения законности. Давно работавший в Омске начальник Особотдела УНКВД М. Л. Залкин в августе 1938 г. был исключён из партии за скрытие соцпроисхождения и снят с работы (193). Напротив, выдвинулся помощник Залкина В. Г. Каган, в сентябре 1938 г. назначенный начальником КРО УНКВД (194).

    После ареста Волохова в январе 1939 г. его заменил М. Е. Захаров, проработавший в Омске до 1943 г. При нём за репрессии были арестованы Г. Н. Саенко, начальник отделения ДТО О. О. Вазбис, начальник Ямало-Ненецкого окротдела А. И. Божданкевич с группой сотрудников, начальник Ишимского РО Н. А. Бараусов, уволены некоторые начальники отделов. Начальник СПО НКВД Азербайджанской ССР А. С. Рассказчиков с сентября 1938 по декабрь 1939 г. являлся заместителем начальника УНКВД по Омской области, но был снят по инициативе М. Е. Захарова за помощь посылками и деньгами сосланным брату и тестю, а также необоснованные аресты свыше 40 чел., затяжку в «освобождении лиц, явно невиновных». Активный участник террора М. С. Коцерубо к 1939 г. дослужился до начальника СПО УНКВД, но был снят за нарушения законности, использование вещей арестованных и в конце 1939 г. его заменил прибывший из Новосибирской области М. П. Бирюков (195).

    Среди выдвиженцев Захарова можно назвать Г. Л. Сигарева, с 1940 г. работавшего начальником ЭКО УНКВД, а в 1941 г. выдвинутого на должность замначальника УНКВД. Начальник Голышмановского РО ОГПУ-НКВД Г. Г. Старинов (брат легендарного диверсанта И. Г. Старинова) был выдвинут в СПО и в 1939 г. стал помощником начальника СПО УНКВД (196).

    В УНКВД по Омской области с 1935 по 1939 г. сменилось пять начальников, из которых четверо оказались репрессированы. Особенностью состава УНКВД было наличие до 1938 г. заметной прослойки руководителей из числа латышей и поляков, а также массовые репрессии в отношении начальников отделов в 1937–1938 гг. Напротив, в 1939–1940 гг. за нарушения законности были арестованы сравнительно немногие руководители, репрессии коснулись большей частью представителей среднего и низшего чекистского звена.

    Что касается созданного в августе 1930 г. полпредства ОГПУ – управления НКВД по Восточно-Сибирскому краю, то оно, несмотря на шестилетнее пребывание в должности полпреда и начальника Я. П. Зирниса, отличалось кадровой нестабильностью. Работа в Восточной Сибири не прельщала основную часть оперработников, и они не задерживались в Иркутске. Это касалось и заместителей полпреда, и начальников основных отделов. С сентября 1930 по декабрь 1931 г. заместителем Зирниса работал В. Н. Гарин, привёзший в Иркутск опытных чекистов Я. Я. Веверса и Г. Д. Долгова, которые, впрочем, на новом месте не укоренились. Долгов, работавший начальником Киренского окротдела, c декабря 1930 г. руководил Киренским оперсектором ОГПУ, в 1932 г. работал начальником Канского ГРО ОГПУ и тогда же покинул край, получив в 1933 г. незначительную должность начальника инспекции пожарной охраны в Башкирии. Начальник ЭКО полпредства Я. Я. Веверс недолго сохранял пост и в 1931 г. оказался понижен до начальника Отдела спецпоселений, после чего тоже был откомандирован из региона.

    После отъезда В. Н. Гарина последовал любопытный кадровый изгиб: из нафталина достали бывшего председателя Иваново-Вознесенской губчека и заместителя полпреда ОГПУ по ЛенВО И. Л. Леонова, уволенного в запас в 1927 г. и работавшего директором совхоза. И. Л. Леонов с июля 1931 г. по 1932 возглавлял СОУ и являлся заместителем полпреда, после чего снова был вынужден уйти с работы в ОГПУ. Можно предположить, что старый ленинградский чекист Леонов «перетащил» из северной столицы в Иркутск кого-то из сотрудников. Например, в 1931–1933 гг. помощником начальника СПО ПП работал бывший ленинградский чекист И. К. Петров-Давыдов.

    С сентября 1932 г. по декабрь 1934 г. заместителем у Зирниса работал К. А. Павлов, ранее возглавлявший Шахтинский и Пятигорский оперсекторы ОГПУ. Видный украинский чекист, начальник Винницкого оперсектора ГПУ УССР А. Г. Грозный (Сафес) в декабре 1931 г прибыл в Иркутск, вероятно, как креатура В. Н. Гарина, который в то время как раз убыл на Северный Кавказ, и до марта 1933 г. работал заместителем ПП ОГПУ ВСК по милиции, после чего уехал в Астрахань (197). В 1932 г. начальником СПО полпредства был Д. И. Просвирин, в ноябре того же года сменённый старым чекистом В. И. Крестьянкиным, работавшим в Орле, Крыму, Средне-Волжском крае, Иванове и Казани, и покинувшим Иркутск в январе 1935 г. (198).

    В начале 30-х годов начальниками Особого отдела ВСВО работали опытные сотрудники КРО артузовской школы А. М. Борисов и И. Ф. Чибисов. Начальник Тобольского окротдела и помначальника Особотдела ПП ОГПУ по Уралу Ф. И. Мухачёв с 1931 г. работал в Особом отделе ПП ОГПУ ВСК, а затем был переброшен на Дальний Восток. Чекист польского происхождения Н. Ф. Рунич (Краживковский), в середине 20-х годов работавший с Зирнисом в Особом отделе ЗапВО, с июля 1933 г. был начальником Особотдела ПП ОГПУ-УНКВД по ВСК, а с апреля 1935 по июль 1937 г. являлся замначальника УНКВД по ВСК-ВСО, после чего был арестован и в 1939 г. расстрелян. С 1929 г. в КРО ГПУ УССР трудился М. М. Хомяков, вероятно, прибывший в Иркутск вместе с Гариным и работавший замначальника Особого отдела, а в 1935–1936 гг. – начальником Особотдела УНКВД ВСК.

    Кадровая чехарда в Иркутске касалась всех основных подразделений. Прибывший из Средней Азии Д. М. Денисов в 1931–1932 гг. руководил аппаратом ЭКО полпредства, затем работал начальником Красноярского оперсектора ОГПУ, возглавлял АХО и ОШОСДОР УНКВД ВСК. Приехавший из Крыма И. Д. Гибшман-Ивановский в 1934–1935 г. возглавлял ЭКО ПП ОГПУ-УНКВД ВСК (199). В 1936 г. начальником ЭКО УНКВД работал старший лейтенант ГБ Римский, арестованный в 1937 г. Прибывший из Ленинграда С. Ф. Монаков в 1936 г. руководил аппаратом Транспортного отдела ОГПУ-НКВД Восточно-Сибирской железной дороги, после чего убыл в Курск.

    Драматически сложилась судьба старого чекиста Ф. М. Крумина, имевшего опыт работы в особых, пограничных и территориальных органах ОГПУ. С должности начальника 51-го погранотряда ОГПУ, базировавшегося в г. Троицкосавске БМАССР, этот кавалер ордена Красного Знамени в феврале 1931 г. прибыл в Иркутск на должность начальника УРКМ и помощника полпреда ОГПУ ВСК по милиции. Но уже в июле 1931 г. Крумин погиб в бою с повстанческим отрядом бывшего красного партизана И. Я. Князюка.

    После Зирниса, отставленного в конце 1936 г., руководители УНКВД менялись каждые несколько месяцев. Сначала на должность начальника УНКВД ВСО прибыл – фактически в предарестную ссылку – снятый с должности начальника Особого отдела ГУГБ верный сподвижник Ягоды М. И. Гай, но уже в апреле следующего года он был снят и арестован. Его сменил Г. А. Лупекин, много лет проработавший с Заковским в Сибири, Минске и Ленинграде. Новый начальник активно разоблачал «врагов», связанных с арестованными Зирнисом и Гаем: Н. Ф. Рунича, капитана ГБ С. М. Долинского-Глазберга, работавшего замначальника УНКВД по Днепропетровской области и только весной 1937 г. прибывшего в Иркутск. В октябре 1937 г. за связи с врагами из партии был исключён начальник ДТО УНКВД И. Г. Рыбчинский, арестованный год спустя (200).

    В 1936–1937 гг. начальником СПО УНКВД ВСО работал капитан ГБ А. К. Рождественский, сменённый М. В. Рогожиным. Помначальника УНКВД по Куйбышевскому краю Рогожин в июне 1937 г. получил строгий партвыговор за грубость, зазнайство, «некоторые элементы излишества и использование сотрудников для личных целей» и тогда же был переведён на должность начальника СПО и помначальника УНКВД ВСО – Иркутской области. В декабре 1937 г. Рогожин был арестован, сначала осуждён на 8 лет, а в 1939 г. расстрелян как «заговорщик» (201).

    Работавший в Ленинграде В. В. Осокин прибыл в Иркутск вместе с Г. А. Лупекиным и возглавил там управление пограничной и внутренней охраны УНКВД; весной 1938 г. он был переброшен на Украину, а после бегства А. И. Успенского некоторое время руководил НКВД УССР. В январе 1938 г. Лупекин был откомандирован из Иркутска и получил назначение в Ростов. Его сменил выходец из северокавказского клана и заместитель начальника Отдела охраны ГУГБ НКВД Б. А. Малышев (Ф. Л. Ильюченко), проработавший год – до своего ареста в январе 1939 г. (202).

    При нём, помимо Осокина, работали начальник КРО УНКВД А. Н. Троицкий, прибывший из Оренбурга и в мае 1938 г. отозванный на Украину к Успенскому (в мае 1938 – марте 1939 гг. аппаратом КРО руководил прибывший из Винницы капитан ГБ Г. Б. Толчинский), начальник ДТО П. Е. Помялов, начальник СПО М. П. Бучинский. В 1938 г. заместителями начальника УНКВД были П. Сарычев, бывший врид начальника Особого отдела (репрессирован), и Н. А. Василькиоти, в конце года переведённый в ГУЛАГ и вскоре репрессированный.

    В 1939 г., помимо Малышева-Ильюченко, были арестованы основные руководители управления. Работавший в Сибири и Татарии начальник ДТО Туркестано-Сибирской железной дороги П. Е. Помялов с декабря 1937 по 1939 г. руководил ДТО НКВД Восточно-Сибирской железной дороги, арестовав более 3.000 чел., после чего сам был «изъят» (203). Особоуполномоченный УНКВД по Иркутской области в 1938 г. П. А. Шевелев затем был расстрелян за нарушения законности. Начальник отдела УГБ УНКВД старший лейтенант ГБ Ю. С. Степин не позднее 1939 г. был исключён из партии как арестованный (204). Были осуждены к заключению в лагерях руководители СПО УНКВД – М. П. Бучинский (начальник СПО), И. Д. Верещагин (заместитель), И. Ф. Котин (начальник отделения).

    Таким образом, очевидно, что Зирнису не удалось создать сколько-нибудь заметного клана и аппарат при нём подвергался постоянной ротации. Этот процесс резко усилился при сменявших его в 1936–1939 гг. троих начальниках УНКВД, также, как и Зирнис, подвергнутых репрессиям.

    О составе первого управления НКВД по Читинской области, которое в 1934 г. возглавлял С. Г. Южный (начальник Читинского оперсектора ОГПУ с августа 1933 г.), сколько-нибудь подробными сведениями мы не располагаем. Известно, что в сентябре–декабре 1934 г., после отъезда Южного, управлением руководил Х. С. Петросьян. После упразднения УНКВД Петросьян до июля 1937 г. руководил аппаратом Читинского оперсектора УНКВД ВСК, одновременно с августа 1936 г. являясь помначальника УНКВД ВСК и начальником Особотдела ГУГБ НКВД ЗабВО. В январе–июне 1937 г. Петросьян арестовал по оперсектору 438 чел., а в июле 1937 г. был сам репрессирован как участник правотроцкистской организации (205). После ареста Петросьяна оперсектором руководил его заместитель Н. С. Смирнов, затем назначенный начальником Водного отдела УНКВД по Читинской области (206).

    Когда осенью 1937 г. было снова образовано УНКВД по Читинской области, его возглавил прибывший из Белоруссии майор ГБ Г. С. Хорхорин. Начальник СПО УНКВД Орджоникидзевского края капитан ГБ Н. Д. Крылов с октября 1937 г. являлся заместителем начальника УНКВД, подтверждая влияние чекистов «северокавказского клана» на очень многие региональные управления и наркоматы. Помощник наркома внутренних дел Туркмении А. И. Слюсаренко с октября 1937 по 1940 г. работал помощником начальника облУНКВД (207). Остальные руководители были привезены Хорхориным из Белоруссии: начальник СПО УНКВД капитан ГБ Г. Я. Врачёв, заменявший Хорхорина в периоды его отсутствия (208), начальник КРО Я. С. Каменев, особоуполномоченный УГБ УНКВД М. А. Перский, начальник Особотдела УНКВД и одновременно замначальника Особого отдела ЗабВО А. Д. Видякин (209). Начальником УРКМ УНКВД стал также выходец из Белоруссии И. Г. Бутузов.

    Серьёзные репрессии в руководстве УНКВД были проведены Хорхориным весной 1938 г., когда подверглись аресту начальник Оперода УНКВД Н. Ф. Кудрявцев и начальник Водного отдела Н. С. Смирнов. До того, в январе, начальник СПО УНКВД Г. П. Кусмарцев был арестован за разглашение во время поездки в поезде секретных сведений о работе НКВД, за что провёл полтора года в тюрьме (210). В июне 1938 г. арестовали как «заговорщика» заместителя начальника СПО УНКВД А. М. Белоногова. Начальник ДТО ГУГБ НКВД Забайкальской железной дороги (им. Молотова) капитан ГБ И. Ф. Мартынов, с октября 1937 г. по август 1938 г. арестовавший до 3.000 чел., сам затем был арестован и расстрелян (211). Начальник Агинского окротдела УНКВД бурят М. Х. Хамаганов в 1938 г. был арестован как член «панмонголистской контрреволюционной организации» (212). Много арестовано в 1937–1938 гг. было рядовых оперработников и руководителей среднего звена.

    В конце 1938–1939 гг. за нарушения законности и прочие преступления подверглись репрессиям целый ряд видных чекистов. После ареста Хорхорина в декабре 1938 г. были арестованы Я. С. Каменев (расстрелян), замначальника ДТО НКВД М. Ф. Семёнов (расстрелян), М. А. Перский, Г. Я. Врачёв (осуждены на 10 лет). В 1939 г. арестовали за служебные преступления начальника облмилиции И. Г. Бутузова, но вскоре освободили. Начальник тюремного отделения УНКВД Д. Г. Потапейко в ноябре 1939 г. был арестован за злоупотребления властью и получил 4 года ИТЛ (213). Начальник УПВО НКВД ВСВО комбриг С. Д. Барановский был арестован в 1939 г. по политическим обвинениям, расстрелян и впоследствии реабилитирован. Замначальника Особотдела ГУГБ НКВД ЗабВО А. Д. Видякин в 1939 г. обвинялся в незаконном аресте 517 чел., впоследствии освобождённых, у которых изощрёнными издевательствами вымогались признательные показания. В 1940 г. Видякин был осуждён к расстрелу, его заместитель Л. П. Логачёв – к 10 годам ИТЛ. С 1938 г. начальником КРО УНКВД был М. В. Войнов, арестованный в январе 1940 г. и расстрелянный (214).

    После ареста в начале 1939 г. замначальника УНКВД Крылова его заменил бывший руководитель Рухловского ГО НКВД П. Н. Куцерубов, с августа 1938 г. назначенный начальником отдела УНКВД и привёзший в Читу целую группу «лучших мастеров-мордобоев», а с 1939 г. в чине капитана ГБ являвшийся заместителем начальника УНКВД по Читинской области. Куцерубов в 1940–1941 гг. находился под следствием за нарушения законности, но затем оказался освобождён. Помощник начальника УНКВД А. И. Слюсаренко отделался увольнением из «органов» за санкционирование массовых арестов (215).

    При новом начальнике УНКВД по Читинской области П. Т. Куприне за нарушения законности были репрессированы десятки чекистов среднего и низшего звена, а многие арестованные Хорхориным сотрудники вышли на свободу. В конце 1939 г. Куприна перебросили в Хабаровск. В ноябре 1939 г. управление возглавили сотрудники Следственной части ГУГБ НКВД СССР: старший следователь Следчасти ГЭУ И. Б. Портнов и назначенный его заместителем В. И. Гавриш, бывший помощник начальника Следчасти ГУГБ НКВД (216). Контрразведывательный отдел был поручен младшему лейтенанту ГБ В. Ф. Артамонову, заместителем начальника Особотдела ГУГБ НКВД ЗабВО был А. П. Леонов. Начальниками отделов работали Д. С. Фельдман, Н. Ф. Широков, Г. Б. Москвичёв (217). На должность начальника Отдела кадров был выдвинут второстепенный партийный работник В. И. Аношкин. В 1939–1940 гг. врид начальника управления Букачачинского ИТЛ НКВД работал снятый с должности замначальника УНКВД НСО А. С. Ровинский. Начальник Агинского окротдела УНКВД А. П. Шаньгин в мае 1941 г. получил назначение начальником Разведотдела УНКГБ по Читинской области (218).

    Для кадровой истории УНКВД по Читинской области 1937–1939 гг. были периодом непрекращавшегося жестокого разгрома кадров, в т. ч. нижестоящих работников, ставших жертвами как политических чисток от «заговорщиков» и «шпионов», так и расплаты за активное участие в репрессиях.

    Одновременно с Омской областью в конце 1934 г. создавался Красноярский край, большая часть которого была сформирована из территории Восточно-Сибирского края с прибавлением входивших в Запсибкрай бывших Ачинского и Минусинского округов, а также Хакасской АО. Управление НКВД по Красноярскому краю возглавил (до сентября 1936 г., когда его сменил А. К. Залпетер) бывший заместитель начальника УНКВД по Восточно-Сибирскому краю К. А. Павлов. Обращает на себя внимание, что А. И. Горбунов, назначенный замначальника УНКВД по Красноярскому краю, прибыл в Сибирь одновременно с новым начальником УНКВД ЗСК В. А. Каруцким, у которого в 20-х годах Горбунов работал заместителем в Амурском губотделе ОГПУ и в ГПУ Туркмении; в январе 1936 г. Горбунов умер. Помощником Павлова и одновременно начальником СПО стал В. И. Крестьянкин, вынужденно уехавший с должности начальника СПО в Татарии и до января 1935 г. руководивший аппаратом СПО в Иркутске. Одним из начальников отделения в СПО УНКВД стал бывший активный работник Барнаульского оперсектора ОГПУ М. С. Матусевич, деятельно участвовавший в фабрикации «заговоров» 1933 г. (219). С июня 1935 г. начальником Транспортного отдела работал П. Ф. Коломийц – бывший замначальника ТО НКВД Восточно-Сибирской железной дороги.

    Для УНКВД по Красноярскому краю первых лет существования характерна выраженная кадровая чехарда: в 1935–1938 гг. его возглавляли К. А. Павлов, А. К. Залпетер, Ф. А. Леонюк, Д. Д. Гречухин, А. П. Алексеенко. В сентябре 1936 г. работа Павлова была признана недостаточной, он оказался понижен до замначальника УНКВД по Азово-Черноморскому краю и лишь летом следующего года смог получить самостоятельную работу в Крыму.

    С новым начальником УНКВД А. К. Залпетером в Красноярск осенью 1936 г. убыли из Новосибирска начальник Транспортного отдела А. В. Гуминский (на аналогичную должность), начальник УРКМ З. И. Рабинович, ставший начальником краймилиции и помощником начальника УНКВД, комендант М. И. Пульхров (на ту же должность), начальник ХОЗО УНКВД по ЗСК М. И. Пуговкин и его жена, оперработник СПО А. С. Пуговкина, а также снятый с должности замначальника УИТЛК УНКВД ЗСК Н. А. Гротов (220). Начальник Отдела трудколоний УНКВД ЗСК В. И. Анастасенко в 1937 г. работал в ДТО УНКВД. В Красноярск Залпетер увёз особоуполномоченного УНКВД ЗСК А. К. Супьева, а также замначальника Томского ГО НКВД В. П. Журавлёва и работника ЭКО Ф. В. Рязанцева, ставших активнейшими участниками террора. Из Иванова в Красноярск на должность начальника ЭКО прибыл В. С. Булачёв (221).

    Залпетер избавился от бывшего начальника УСВИТЛ НКВД Р. И. Васькова, с 1935 г. руководившего аппаратом ОТП и МЗ УНКВД по Красноярскому краю. Васьков в январе 1937 г. был уволен и в том же году расстрелян. В апреле 1937 г. Залпетер получил ответственейший пост начальника Отдела охраны ГУГБ НКВД СССР и был заменён Ф. А. Леонюком, бывшим зампредом ГПУ УССР и начальником УНКВД по Куйбышевскому краю. Но уже в июле 1937 г. Леонюк был раскритикован Ежовым за недостаточное рвение и в сентябре переброшен в ГУЛАГ, в итоге счастливо избежав репрессий. Его сменил прибывший из Новосибирска помощник начальника УНКВД ЗСК Д. Д. Гречухин, который в феврале следующего года убыл на Украину, в команду А. И. Успенского. Последним начальником краевого УНКВД эпохи террора стал А. П. Алексеенко, сохранявший должность до января 1939 г (222).

    Разгром партийной верхушки Красноярского края летом 1937 г. привёл к террору против ряда видных чекистов. Ещё при Леонюке в июне 1937 г. был арестован и вскоре расстрелян начальник СПО В. И. Крестьянкин. Сменивший его начальник СПО и помощник начальника УНКВД по Красноярскому краю М. Г. Бузулуков был арестован в сентябре 1937 г. и как участник правотроцкистской организации осуждён на 15 лет ИТЛ.

    Начальником СПО при Гречухине и Анастасенко работал прибывший из Свердловска А. С. Блинов, начальником КРО – В. С. Булачёв, выдвинутый в начале 1938 г. в заместители начальника УНКВД. Замначальника и вридначальника Особотдела УНКВД в 1936–1937 гг. работал П. Ф. Коломийц, в октябре 1937 г. переброшенный в Новосибирск. Краслаг НКВД в 1938–1940 гг. возглавлял С. И. Шатов-Лифшен (223), сменённый Г. М. Почтарёвым. В феврале 1938 г. руководство УНКВД по Красноярскому краю пополнили выходцы из Белоруссии и Украины: начальник Витебского ГО НКВД И. А. Горбеленя стал помощником начальника УНКВД, а начальник Шепетовского окротдела НКВД УССР В. Е. Лебедев – начальником КРО.

    Из других видных работников можно назвать Н. П. Хмарина – начальника УНКВД Хакасской АО в 1935–1938 гг., успевшего арестовать ок. 5.000 чел., затем руководившего милицией края, с 1939 г. начальника мобинспекции УНКВД, с 1940 г. – начальника 3-го ЭКО УНКВД по Красноярскому краю (224). В. Ф. Пазин в 1937–1938 гг. был начальником оперсектора, помощником начальника Водного отдела УНКВД, а в 1939 г. возглавлял Особый отдел и 3-й ЭКО УНКВД по Красноярскому краю. В 1939 г. этот старший лейтенант ГБ был уволен из НКВД за нарушения законности, исключён из партии, но Красноярский крайком ВКП (б) восстановил его в «рядах» (225).

    В 1939–1940 гг. из УНКВД были изгнаны начальник СПО А. П. Стрельник, начальник КРО В. Е. Лебедев и ряд их подчинённых. За участие в терроре осуждены были Лебедев (освобождён в 1941 г.), начальник Минусинского оперсектора НКВД А. С. Алексеев и помощник начальника НКВД Хакасской АО И. И. Дзедатайс (226), начальник Водного отдела УНКВД В. И. Анастасенко, многие начальники райотделов и уполномоченные. Картина чисток и репрессий в Красноярском УНКВД типична для данного периода – репрессии против «своих» были жёстче, чем в Омске или Барнауле, но, пожалуй, уступали погрому в Читинском УНКВД.

    Таким образом, для сибирского руководящего состава 1930-х годов это десятилетие было столь же драматичным, как и для элиты ОГПУ-НКВД в целом. Создавались и рассыпались кланы вокруг видных чекистов, заметная часть чекистов в первой половине 30-х годов разоблачалась и наказывалась за служебные злоупотребления. С середины 30-х годов ротация чекистов резко усилилась, достигнув апогея во второй половине 1937 – первой половине 1939 г. Из начальников УНКВД Сибири середины 30-х годов уцелели только К. А. Павлов и Ф. А. Леонюк, остальные были уничтожены или покончили самоубийством. Подверглась репрессиям и основная часть начальников отделов, многие руководители среднего звена. О. Б. Мозохин ложно утверждает, что при Ежове было арестовано 14 тыс. чекистов, большинство которых оказались приговорены к расстрелу (227). На деле жертвами ежовщины стали не более 2,5 тыс. оперработников, преимущественно активных участников террора, из которых расстреляли, вероятно, меньшую часть.

    Везде в 1939–1941 гг. на руководящие посты среднего и высокого уровня выдвигались чекисты, показавшие себя беспощадными борцами с «врагами народа», но формально не настолько скомпрометировавшие себя участием в терроре, чтобы подвергнуться уголовному преследованию. Среди них было очень много лиц, виновных в тяжелейших и многочисленных преступлениях, но избавляться от них руководство НКВД не собиралось. Те, кто мог рассчитывать на покровительство начальства, заняли места изгнанных руководителей и сделали стремительную карьеру.

    Чекистскую смену после 1938 г. можно разделить на недавних партийных чиновников, а также на чекистов среднего звена, избежавших компрометирующих обвинений и выдвинутых на руководящие посты. Эта элита была моложе, образованнее, с меньшим чекистским опытом, национально однородна и соответствовала тем социально-политическим и национальным критериям, которые предъявлялись сталинской верхушкой новой номенклатуре.

    "Наседки", милость куратора:

    Без «наседок» чекисты не смогли бы столь быстро и массово ломать психику арестованных и получать от них «признания» в антисоветской деятельности. Среди них были свои чемпионы, давшие «материал» либо обработавшие в нужном духе многие десятки человек каждый. Я. Р. Елькович, бывший секретарь Алтайского губкома РКП (б) и редактор ленинградской «Красной газеты», после исключения из партии за принадлежность к оппозиции уехал на Урал и до своего ареста в 1935 г. трудился в Свердловской области редактором газеты «Колхозный путь». После ареста Елькович стал камерным осведомителем УНКВД по Свердловской области и дал показания об антисоветской деятельности более 140 чел., включая маршала Блюхера. В период 1936-1938 гг. он получил от «органов» за свои труды более 16 тыс. руб. - несколько приличных годовых зарплат. Это при том, что Сталин дважды — 27 февраля и 19 марта 1937 г. - подписал подготовленные НКВД списки подлежавших осуждению к высшей мере, в которых значился и этот сексот. Но Елькович как ценный агент избежал расстрела, отделавшись лагерным сроком, и дожил до реабилитации.

    Видных «наседок» из числа осуждённых чекисты берегли, даря им отсрочку от расстрела. Такие «живые трупы», не подозревавшие, что тройка или сам Сталин давно уже вынесли им смертный приговор, составляли немалый процент внутрикамерных осведомителей. Санкцию задержать расстрел важного осуждённого руководство УНКВД запрашивало в Москве, как, например, в случае с полковником запаса В. М. Шишковским, осуждённым к ВМН 19 января 1938 г. постановлением комиссии НКВД и Прокуратуры СССР. О Шишковском замначальника УНКВД НСО Мальцев 2 февраля 1938 г. писал начальнику Особотдела ГУГБ НКВД Н.Г. Николаеву-Журиду: «Приведение в исполнение приговора задерживаю в связи с тем, что Шишковский будет необходим для очных ставок с проходящим по делу Военпрокурором СибВО Нелидовым, справка на арест которого выслана Вам... Для этой же цели нами задерживается приведение в исполнение приговора в отношении Киш Людвига Стефановича». Л. С. Киш был казнён уже 11 февраля 1938 г., а Шишковский - только 14 ноября 1938 г (642). Если речь шла об осуждённом тройкой, то всё решал начальник управления. Так, когда железнодорожник П. И. Сабанов, осуждённый тройкой УНКВД ЗСК 27 августа 1937 г. к расстрелу, согласился дать новые показания, исполнение приговора было отложено.

    Воспоминания выжившего при расстреле:

    О проведении массовых казней в Сибири можно судить по рассказу чудом спасшегося (впрочем, ненадолго) колхозника Г. Н. Чазова, содержавшегося в Ягуновской тюрьме под Кемеровом. 22 марта 1938 г., около девяти вечера, всем 312 заключённым было приказано немедленно собраться для отправки на этап. Их по одному выводили из камеры и направляли за дом, где уже была приготовлена братская могила. Чазова комендант тюрьмы сзади ударил по голове, «а двое неизвестных, насунув ему шапку на глаза, повели за дом и сильным толчком бросили его в глубокую яму. Упав в яму, Чазов почувствовал под собой тела стонущих людей. По этим людям неизвестные ему лица ходили и стреляли в них. Чазов, лёжа между трупами, не шевелился и таким образом остался жив. А когда расстреливавшие люди уехали, оставив яму незакопанной, -вылез и пошёл домой в колхоз, находившийся за 45 километров от места происшествия».

    (напоминает "сценарием" многочисленно повторенные сцены расстрела гитлеровцами населения. Точно такое же читал про Бабий Яр, там еще какой-то водитель выступал в роли свидетеля и "нарратора").

    Порядки на зоне:

    В ноябре 1933 г. начальник краевой милиции ЗСК И. Г. Домарев сообщал, что в Сталинске из-за отсутствия мест заключения осуждённые лица живут на частных квартирах, и ставил вопрос об организации домзака и тюремных бараков. О положении в тот же период заключённых в Томске управляющий местной ИТК несовершеннолетних К. Р. Берков-скии вспоминал: «Тут царила такая неразбериха, что позволяла всем желающим заключённым жить в частных квартирах в городе и деревне, выписывать себе жён и детей... кое-кто даже покупал жильё или строил его. Многие из них, как и администрация лагпункта Сиблага, сами не знали, кто они - заключённые, трудпоселенцы или спецпереселенцы», поскольку там вместе отбывали наказание как беспризорники (6 тыс.), трудспецпереселенцы (700 чел.) и ссыльные (до 60 чел.), так и осуждённые к лагерям (2 тыс.). В январе 1935 г. Ягода отмечал, что принятые от НКЮ тюрьмы напоминают «богоугодные заведения», где отсутствуют режим, порядок и дисциплина, велики побеги, а личный состав «засорён преступным и разложившимся элементом». Эпизоды, связанные с проживанием отдельных осуждённых вне тюремно-лагерных стен, фиксировались в ЗСК и в 1936 г. <...>

    Замначальника КУИТУ ЗСК Емец, проверявший в мае 1932 г. колпашевских подчинённых, отметил, что в ИТУ, где содержались в основном лишенцы, «кулаки», середняки, молодёжь, «попавшая за пустяки», творилось «безобразие, превосходящее всякое нормальное воображение» и «адские условия нарочито созданы для физического истребления людей», получавших в день по 300 граммов полусырого хлеба и пивших гнилую воду из болота, из-за чего за короткое время погибло более 100 чел. Комиссия установила, что в декабре 1931 г. леспромхоз прекратил снабжение больных и раздетых заключённых, работавших на лесозаготовках, из-за чего из 300 чел. в тайге умерли и пропали без вести 270. По словам Емеца, «бежавших из ссылки местное население, руководимое представителями власти... расстреливает, топит в реках, заживо закапывает в могилу целыми пачками...»

    (ощущение, что и такое "уже читал" в многочисленных вариациях. И опять же о каких-нибудь гитлеровских концлагерях или лагерях для военнопленных).

    "Птичник":

    В 1937 г. в Новосибирске было три тюрьмы: внутренняя; пересыльная тюрьма №2, расположенная за городом, рядом с авиазаводом им. Чкалова; и самая большая - следственно-пересыльная тюрьма № 1, располагавшаяся на ул. 1905 года. Под новые тюрьмы приспосабливали самые разнообразные помещения. Барак в конце ул. Кирова за р. Каменкой -бывший инкубатор - стал в 1937 г. временной тюрьмой, получившей название «птичник». О режиме, который существовал в «птичнике», наглядно свидетельствует такой факт: одного радиста, сошедшего с ума на допросах, там специально для устрашения держали в камере, куда было вбито 250 чел., пока несчастный не бросился в принесённую бочку с горячей баландой, обварился и умер.

    Подследственные все падали и падали: О том, как «работали над арестованными» непосредственно в управлениях НКВД, красноречиво говорит заявление 21 августа 1937 г. замначальника отдела кадров УНКВД ЗСК Г.И. Орлова: «...Позорный факт это то, что у следователей, работающих со шпионами, эти шпионы выбрасываются из окон. Это говорит за потерю бдительности чекистами-коммунистами» (616). Впрочем, Политбюро ЦК ещё 7 марта 1937 г. по представлению А.Я. Вышинского приняло решение «указать НКВД на продолжающиеся случаи самоубийства заключённых в следственных тюрьмах» (617). Но НКВД здесь оказался бессилен.

    Численность тюремного персонала и побеги:

    Всего в тюрьмах СССР на 1 октября 1935 г. за органами ГУГБ числилось 24.275 арестованных, в т.ч. 19.592 - в общих следственных тюрьмах, и 4.323 - во внутренних. На январь 1939 г. во всех тюрьмах находилось 352,5 тыс. заключённых. Из них 239 тыс. находились под следствием, 139 тыс. числилось за ГУГБ, осуждённых к тюремному заключению было 9.142- чел. На январь 1940 г. в тюрьмах находилось 186,3 тыс. чел., из них :зйлГУГБ - 41,7 тыс. Колебания карательной политики обусловливали резкие с качки в численности заключённых - на январь 1941 г. в тюрьмах находилось 470,7 тыс. чел., в т. ч. 61 тыс. числилась за ГУГБ. На июль 1939 г. тюремный персонал примерно 620 тюремных помещений СССР составлял 43 тыс. чел.

    Статистика заключённых в Сибири известна весьма отрывочно. На январь 1930 г. по Сибкраю насчитывалось 23 тыс., на 1 апреля 1930 г.-25.121 арестованный, в т.ч. осуждённых — 8.671, подследственных -14.131 и пересыльных - 2.319 (515). Число арестованных быстро росло. На 1 декабря 1930 г. в системе мест заключения Западно-Сибирского края находилось 3.939 осуждённых, 5.468 подследственных, 2.886 пересыльных и 16.277 отбывающих принудработы на предприятиях отдела мест заключения. Помимо этих 28.570 чел., находилось в ссылке (не считая «раскулаченных») ещё порядка 16 тыс. - в основном, уголовников. На осень 1932 г. около 25 % заключённых являлись рецидивистами, основная часть которых была сосредоточена в закрытых колониях Томска и Омска. Многим из них удавалось бежать. Из прошедших по всем ИТУ ЗСК за 1932 г. 89.996 чел. бежало 8.508, или 9 %. Выговор:

    Весьма характерно выглядит факт партийного взыскания, наложенного в 1934 г. на замначальника тюрьмы в Ойрот-Туре ЗСК С. А. Семёнова (Саженова) «за плохое состояние кладбища тюрьмы» (540), на котором, вероятно, валялись незахороненные трупы.

    Удушение:

    В г. Куйбышеве НСО в 1937-1938 гг. казнили около 2 тыс. чел., из которых до 600 с санкции УНКВД были задушены. На суде начальник оперсектора Л. И. Лихачевский с эпическим спокойствием повествовал, что удушение вместо расстрела вызывалось некими особыми условиями, а процесс был организован очень чётко: «в одной комнате группа в 5 чел. связывала осуждённого, а затем заводили в др. комнату, где верёвкой душили. Всего уходило на каждого человека по одной минуте, не больше». В приговоре 1941 г. над руководящими работниками УНКВД по Алткраю глухо упоминалось, что начальник Бийского оперсектора В. И. Смольников допустил, а его подчинённый Г. С. Каменских «производил исключительные зверства и циничные издевательства над женщинами при приведении приговоров с высшей мерой наказания».

    Халатность:

    Качество же осведомления по-прежнему оставалось невысок и нередко вызывало претензии. Чекисты не имели иллюзий относите но качества большинства своих негласных помощников. Если предлагаемую ими информацию было невозможно использовать для фабрикации какого-либо дела, то подобное донесение подчас даже не считали нужным подшить в рабочее дело агента. О цене таких донесений свидетельствовали слова начальника УНКВД НСО И. А. Мальцева, в 1938 г. ругавшего подчинённых за несоблюдение конспирации: «...Ходят арестованные в уборную, где в ящиках не только бумага, а иногда агентурные донесения, которые без разбора бросаются сотрудниками». О побегах (я не знал, что их было так много, и даже не думал, что "это вообще было возможно", кроме каких-то единичных случаях):

    Противопобеговая агентура не была эффективной до самого конца 30-х годов, благодаря чему из лагерей ежегодно бежали многие тысячи заключённых, включая политических. Особенно массовыми они были в первой половине 30-х. Только в апреле 1934 г. по 10 ИТЛ было зафиксировано 5.362 бежавших, а на учёте числилось 45 тыс. беглецов. Ярким эпизодом противостояния властям стал дерзкий побег летом 1934 г. за границу заключённого Белбалтлага И. Солоневича, ставшего затем известным эмигрантским публицистом. Впоследствии число побегов удалось значительно сократить, что было связано с усилением как режима, так и осведомления, которое и в относительных) и абсолютных цифрах было не так велико. Однако ещё в 1938 г. из ГУЛАГа бежали около 30 тыс чел. В 1940 г. агентурно-осведомительная сеть в среде заключенных ГУЛАГа составляла 1 % от их числа в 1,3 млн чел., а к 1947 г. выросла до 8%.

    Численность сексотов:

    Количественный состав негласной сети в исследуемый период существенно колебался: в первой половине 30-х годов, когда политическая обстановка резко осложнилась, а численность аппарата ОПТУ выросла в разы, шло интенсивное разбухание сети, насчитывавшей, как отмечал в 1937г. Н.И.Ежов, миллионы осведомителей. К началу 1935г. НКВД располагал примерно 500 тыс. осведомителей, из которых более 270 тыс. работали в центральных и территориальных органах, а остальные (их сколько-нибудь точный учёт отсутствовал) — в армии, на транспорте и входили в так называемое «дворовое осведомление» Оперода. Численность конспиративной сети по регионам колебалась очень сильно: если в Ленинграде насчитывалось 50 тыс. осведомителей, из которых работоспособной была лишь меньшая часть, то в Северном крае -12 тыс., а в Саратовском - только 1.200.

    Что касается резидентов, то их к началу 1935 г. насчитывалось по СССР 27.650 чел. Все они работали на НКВД бесплатно, совмещая нелегальную службу с работой в учреждениях и на производстве. Число спецосведомителей на тот период Ежову узнать не удалось, поскольку никакого централизованного учёта этой категории агентуры не существовало. Даже отделы ГУГБ НКВД не имели сведений о числе спецосведомления по линии СПО, ЭКО, Особых и транспортных отделов. Эта информация имелась только в местных управлениях НКВД. В ЛенУНКВД спецосведомителей было до 2 тыс. чел. В основном они находились на связи у оперработников, а не резидентов, и работали практически всегда тоже бесплатно.

    Работница "Литературной газеты":

    В письме Сталину в январе 1939 г. исполнявшая обязанности редактора «Литературной газеты» О. С. Войтинская жаловалась на трудности своей работы с чекистами в 1937-1938 гг. Сразу после того как она, заведующая отделом критики «Октября», получила работу в «Литературной газете» и написала заявление в НКВД на завотделом печати ЦК ВКП(б) А.Е.Никитина, ей предложили сотрудничество с «органами». Войтинская отнеслась к своей негласной работе на НКВД «как к чему-то священному, как к особому поручению партии», а ей велели стать любовницей писателя Ф. И. Панфёрова и после отказа Войтинской «упрекали, что я плохая коммунистка, что для меня личное выше партийного, Я знала, что моя жизнь принадлежит партии, но стать любовницей врага я не могла». Курировал Войтинскую начальник отделения СПО ГУГБ НКВД А.С.Журбенко.

    Творческий подход к работе:

    Пытаясь сломать какого-либо важного для себя узника, следователи, даже нерядовые, вроде начальника 1-го отделения СПО УНКВД по Омской области Г. Я. Витковского и др., занимались тем, что часами, до хрипоты, кричали в уши: «Признавайся!» (часто через бумажный рупор), или, подобно начальнику СПО УНКВД НСО К. К. Пастаногову, его помощникам М.И.Длужинскому и И.В.Большакову (всего участвовало семь следователей), также целыми часами устраивали «карусель» вокруг арестованного, посаженного на табурет, крича нецензурщину и неустанно требуя признания: «...Мы тебя заставим писать, нас больше, видишь, мученик, контрик!..».

    Чекисты, как наблюдатели действительности:

    Помимо Главлита, в содержание наглядной агитации и книжных фондов самым активным образом вмешивались «органы». Об их повседневном контроле говорит сводка для Новосибирского обкома партии от 5 ноября 1937 г. «О недостатках в ходе подготовки к Октябрьским торжествам», в которой работники СПО УНКВД привели многочисленные чисто цензурные оценки:

    «В витрине универмага КОГИЗа среди выставки нот подвешена картина, которая должна показывать расцвет исполнительских дарований в СССР. Между тем на картине нарисован низкорослый дегенеративный тип с лицом мученика. Там же изображён портрет т. Сталина среди детей, причём дети представлены уродливыми и нежизнерадостными. На здании универмага вывешен плакат, изображающий трактор. Когда на него смотришь, то кажется, что трактор разваливается [...] Высшая коммунистическая сельскохозяйственная школа вывесила на оконной раме портрет т. Сталина. Ввиду того, что снаружи портрет не освещается, а только изнутри, создаётся впечатление, что т. Сталин помещён за решётку.

    В зоосаду вывешенный плакат показывает детей в грустном и забитом виде. В библиотеке имени Чехова обнаружены: сочинения Ленина под редакцией врага народа Каменева, XVI партийный съезд с предисловием Бухарина, стенограммы, отчёты съездов и другая литература с выступлениями врагов народа, а также портреты Тухачевского, Гамарника и Ягоды». Чекисты сообщали, что приняли меры к изъятию раскритикованных ими плакатов, панно и литературы с публикациями «врагов».

    Брат генерал Кутепова (мужество бухгалтера):

    Агенты, пытавшиеся сопротивляться следствию, подвергались изощрённым пыткам. Сибирские чекисты смогли отыскать и завербовать родственника одного из видных врагов советского режима белого генерала А. П. Кутепова (погибшего при похищении его в Париже чекистами в 1930 г.) его брата, бухгалтера городской аптеки в Кемерове СП. Кутепова. Он был сексотом местного горотдела НКВД, но после ареста в марте 1937 г. по ст. 58-10-11 УК этот осведомитель (вполне возможно, формальный) категорически отказался признать вину. В деле Кутепова есть только обличительные показания на него двух арестованных, но отсутствуют материалы следствия, обвинительное заключение и приговор - и, как отмечалось в обзорной справке по его делу, «куда он вообще делся, неизвестно». В октябре 1939 г. новосибирские контрразведчики вынесли постановление о прекращении дела, так как Кутепов «нигде не установлен». На самом деле он был переведён из Кемерова в Новосибирск, где (по сведениям чекиста Н. А. Белобородова) выбросился из окна здания УНКВД, так и не дав показаний.

    Нюансы:

    Арест всегда являлся эффективнейшим средством приобщения к негласной работе. Например, после прекращения в 1931 г. дела о вредительстве «Паутина» на работников Общества изучения Сибири и её производительных сил, Западно-Сибирского географического общества и Сибирского геодезического управления из 8 освобождённых пятеро стали выполнять задания ОПТУ. После ареста подозреваемого в контрреволюции на него составлялась особая анкета, в которой отмечалась ценность арестованного как потенциального сексота. Если заключённый не давал показаний и демонстрировал нелояльность к органам следствия, то чекисты исключали его из кандидатов на вербовку. Например, поэт Николай Клюев, арестованный в 1937 г. томскими чекистами, категорически отказался признать вину. И в его анкете один из следователей нервно черкнул в графе, отмечавшей целесообразность или нецелесообразность вербовки арестованного: «Ни в коем случае!».

    Неполиткорректные высказывания И.В. Сталина:

    Например, в июне 1939 г. первый секретарь Читинского обкома ВКП(б) И. В. Муругов в письме Сталину обвинил руководство НКВД в провокации против своей жены И, А. Муруговой и невыполнении постановления ЦК и СНК от 17 ноября 1938 г. Руководство УНКВД по Читинской области связало Иоганну Муругову с польскими шпионами, которых она якобы ввела в окружение своего мужа. Чекисты сообщили и о том, что И. В. Муругов имеет «близкую связь» с одной из номенклатурных дам, которая «разрабатывается по подозрению в анти советской работе и шпионаже».

    Сталин адресовал Берии, ознакомившего вождя с компроматом на чету Муруговых, следующую недвусмысленную резолюцию: «Муругова, видимо, нерусская (поганка!), почему не выясняют национальность Муруговой? Нужно немедля арестовать Myругову... раскрыть шпионское гнездо в Чите».

    Муругова в январе 1940г. оказалась в расстрельном списке, в сентябре 1939 г. был арестован и в 1941-м-расстрелян сам И.В. Муругов.

    О смелых людях:

    В марте 1932 г. максимальные сроки заключения - по 10 лет концлагерей - получили томский ксёндз Ю.М. Тройский и один из его прихожан. Последний, ставший по принуждению ОПТУ сексотом для слежки за ксёндзом, позже раскаялся и всё чистосердечно рассказал своему духовнику. Эта «расконспирация» вызвала особую ярость чекистов, что отразилось на жестокости наказания.

    Арестованный в феврале 1933 г. новосибирский священнослужитель Иосиф (Иннокентий) Ливанов - брат епископа Тарасия - показал: «Весной 1932 г. я дал обещание органам ОПТУ быть сотрудником, но в силу своих политических убеждений... я не мог сообщать в ОПТУ ни об одном факте известных мне контрреволюционных проявлений... я не сообщил и о известной мне существующей в Новосибирске к/р организации, в которой я состоял». Священник Змеиногорской церкви на Алтае П. В Демидов в 1937 г. был арестован и, помимо антисоветской агитации, обвинён в том, что, будучи сексотом, «подавал неправильные материалы на контрреволюционный элемент и тем самым прикрывал свою подрывную деятельность». На допросе он признал, что «старался ввести в заблуждение органы НКВД, сознательно поступал как двурушник». В январе 1938 г. отца Павла расстреляли (124). Аналогично поступали многие завербованные священнослужители и в соседних регионах. Например, арестованный в 1937 г. Челябинским УНКВД агент по разработке духовенства «Ручьёв» показал: «Я считал недостойным выдавать своих близких...», а его коллега «Севастьянов» сделал такое заявление: «С органами НКВД я был связан 7 лет, но идейно не работал, а если и писал кое-что, то только из-за боязни репрессий» (125).

    Верующие проявляли особенную твёрдость в противостоянии чекистам, но стремление сбросить с себя вериги осведомительства наблюдалось среди жертв массовых вербовок постоянно. В 1930 г. для разработки «красного профессора» А.Н. Слепкова был завербован арестованный и затем освобождённый Павел Кротов из самарской группы «рютинцев» (Слепков тогда жил в Самаре), который о своём сотрудничестве с ОГПУ сообщил Слепкову. Молодой московский поэт Иван Приблудный в начале 1930-х годов сознательно расконспирировал себя, категорически не желая доносить - и оказался за это в ссылке в Астрахани, где его снова завербовали, показывая, что он напрасно надеялся скинуть чекистскую удавку... .

    В конце 1940 г. чекисты разоблачили и арестовали осведомителя-труд-поселенца «Романова» из пос. Берёзовка Пихтовского района Новосибирской области, работавшего в промартели. Он рассказывал знакомым о получаемых заданиях, «приёмах конспирации при явке в райотделение НКВД», о разрабатываемых «органами» лицах и даже о том, кого они собираются арестовать. Работал на «органы» он с 1938 г., давая информацию о хозяйственной деятельности артели и антисоветских высказываниях председателя колхоза и заведующего фермой, но в 1940 г. стал уклоняться от явок и утверждать, что разрабатываемые им лица прекратили заниматься антисоветской деятельностью. По мнению чекистов, привлекших «бывшего кулака» по ст. 121 УК и осудивших постановлением Особого совещания на три года ИТЛ, «Романов» расконспирировал свою работу «в целях приобретения авторитета» среди окружающих.

    Неизвестные (мне) страницы биографии Н.Кузнецова, в будущем известного разведчика-диверсанта:

    Разновидностью спецосведомителей являлись агенты-маршрутники, которые выезжали для освещения (или нарочитого обострения) ситуации в те районы, где негласная сеть была слабой. Маршрутники контролировали действия имевшихся осведомителей, перепроверяли и перекрывали их информацию, выполняли специальные задания, непосильные для местных сексотов. Например, агент-маршрутник Н. И. Кузнецов, ставший впоследствии легендарным диверсантом, в начале 1930-х гг. «разрабатывал» ссыльных эсеров в нескольких населённых пунктах Коми-Пермяцкого округа.

    <...>

    Всё же в отдельных случаях провокаторам приходилось держать ответ. Характерный пример мягкого наказания — дело агента «Кулика» (он же «Колонист» и «Учёный»), более известного в качестве будущего диверсанта НКГБ Николая Кузнецова. Агент-маршрутник «Кулик» был послан под видом бежавшего из ссылки кулака в Юрлинский район Коми-Пермяцкого округа, где недавно произошли крестьянские мятежи, и по заданию начальства агитировал крестьян восставать против коммунистов.

    Агент в октябре 1934 г. был арестован и, оказавшись в тюрьме Свердловского УНКВД, показал: «Даты, встречи, состав присутствующих -это неоспоримо верно, но там, где в моих донесениях начинаются чужие слова, заключённые в кавычках, [...] всё наиболее резкое, являлось выдуманной, намотанной мной грубой ложью. Я здесь руководствовался одним: если человек не говорил против Сов. власти, я ему ничего не выдумывал, но если этот человек настроен отрицательно к существующему строю и это мне в беседах высказывал, я ему приписывал не говоренное им... Приписки эти я делал, основываясь на своих предположениях».

    После недолгой отсидки «Кулика», умолявшего дать ему возможность искупить вину работой, поскольку «в изоляции я не в состоянии бороться с к-р», отпустили и он продолжил свою негласную деятельность. Зато в тюрьме оказался начальник окротдела ОГПУ-НКВД И. И. Тенис, дававший установки провоцировать крестьян на антисоветские разговоры и фиксировать недосказанное ими «естественными словами».

    Статистика по репрессиям чекистов в 1937-38 гг по сибирскому региону. Интересен не общеизвестный факт про 100% уничтожение высших начальников, а то что очень много работников низового и среднего звена остались в живых и продолжали работать в органах. Т.е. "перешли" в следующие десятилетия со всем накопленным опытом. Наверняка, многие из них дожили до 80-90-х годов.

    Драматически сложились судьбы многих западносибирских чекистов, получивших свои персональные звания в начале 1936 г. Начальник УНКВД ЗСК в 1935-1936 гг. Каруцкий весной 1938 г. застрелился, А.К. Залпетер, ИАЖабрев и А.И.Успенский в 1939-1940 гг. были расстреляны. Из пяти имевшихся капитанов госбезопасности трое (СМ. Вейзагер, Н. Д. Пик и М.М. Подольский) были расстреляны в 1938 г., С. Г. Южный погиб в тюрьме в 1940 г., а Ф.П. Малышев отбывал наказание за нарушения законности в совсем иную эпоху - с 1956 по 1971 г. (156). Таким образом, из 9 тогдашних новосибирских чекистов в ранге от подполковника до генерал-лейтенанта сталинскую эпоху пережил лишь один особист Малышев, затем также осуждённый. Итог потерь - 100 %.

    Из 32 старших лейтенантов, этого костяка среднего начсостава, являвшихся начальниками и заместителями начальников отделов в УНКВД и начальниками основных горрайотделений на местах, оказались репрессированы 15 чел., вт. ч. к ВМН осуждено не менее 8 чел., а один чекист застрелился. Итого - 50% потерь. Чрезвычайно сильно оказалась затронута чистками и прослойка лейтенантов ГБ. Из 96 лейтенантов были репрессированы 31, из которых 7 -расстреляны, а один умер в тюрьме. Один из лейтенантов застрелился. Итого-33 % потерь. Из 302 младших лейтенантов оказались осуждены или подвергались репрессиям 54 чел., двое застрелились. Из 54 арестованных чекистов 17 оказались расстреляны или погибли в заключении. Итого - 18,5 % потерь среди младших лейтенантов ГБ.

    В наименьшей степени пострадал низовой офицерский состав УНКВД ЗСК: из 292 сержантов ГБ оказалось репрессировано или осуждено 28 чел. (9,6 % потерь), в т. ч. 10 - расстреляны или погибли в заключении. Но следует учитывать, что данные на сержантов - самые неполные, поэтому пропуски в осуждениях, особенно по делам о корыстных и т. п. преступлениях, неизбежны. Почти все репрессии относятся к периоду 1936-1941 гг. и лишь единичные - к более позднему времени. Таким образом, по доступным и не совсем полным данным, из 730 офицеров УНКВД ЗСК образца 1936 г. пострадал 141 чел., или 19,3 % Из этих 141 были расстреляны, погибли в заключении и застрелились 54 чел. (38,3 %), или 7,4 % от числа всех чекистов.

    Ликвидация исполнителей террора в конце 1938 - начале 1939 г. прошла в Сибири по общему для страны сценарию. Были заменены все начальники управлений и их заместители, большинство начальников отделов, значительное количество руководящих работников городских отделов, транспортных и особых подразделений НКВД. Среди уволенных руководителей очень высок был процент репрессированных. Но чистки руководящего состава оказались неравномерны. В УНКВД по Алт-краю, помимо начальника и одного из помощников, были арестованы и осуждены за репрессии начальники всех основных отделов и ряд чекистов среднего звена. Напротив, в Новосибирской области, кроме начальника УНКВД, был арестован только один руководитель отдела, но двое его коллег успели застрелиться. В Иркутской области оказались арестованы, помимо начальника УНКВД и его замов, руководители СПО и ещё ряд видных чекистов. Не избежали репрессий и крупные чекисты автономных республик.

    Настоящий разгром чекистских кадров, произведённый в 1937-1938 гг., без остановки перешёл в глубокую чистку 1939-1940 гг. Только за ] 939 г. по стране из 32 тыс. было уволено 7.372 оперработника, или 22,9 %. Среди уволенных 41,7% оказались изгнаны в связи с наличием компрометирующих материалов, 17,4% - за должностные преступления, 6,2 % - по личному желанию, 5,5 % - по служебному несоответствию, 5,1 % - по болезни, 2 % - за контрреволюционную деятельность, 1,3 % -как умершие. Среди уволенных было 937 арестованных 12,7 %). С жёсткой формулировкой «уволен вовсе» с НКВД расстались 45,3 % уволенных, с переводом в запас - 15,8 %, а каждый четвёртый 24,9 %) был пе-реведён на службу в неоперативные подразделения НКВД.

    "У чекиста два пути - на выдвижение или в тюрьму". И.В. Сталин

    Интересный момент он подробно разбирает - практически весь штатный личный состав ГПУ-НКВД 30-х годов так или иначе, в большей или меньшей степени принимал участие в "брутальных акциях" - пыточное следствие, фальсификация дел, отчасти казни. Сотрудники самых, вроде бы, "мирных" отделов - учетно-архивного, шифровального, фельдегеря итп замечены даже в исполнении смертной казни.

    Основная причина - количественный недостаток кадров в особо "острые моменты" ("перелом", коллективизация, массовые операции 1937-38). Часто повторяющийся прием: мобилизация ВСЕГО наличного состава для вскрытия обширных "заговоров" и наказание врагов народа. В качестве следователей НКВД использовались даже совсем случайные люди, например, мобилизованные курсанты школ НКВД; причем они "давали результат" такой же, как и настоящие профессионалы "своего дела".

    Особняком стоят сотрудники ИНО (внешняя разведка), но и с ними все не однозначно - переброски "проштрафившихся"/"впавших в опалу" сотрудников на "землю" - обычное дело. А на "земле" избежать участия в "некрасивых делах" при всем желании было невозможно.

    Плюс любопытный аспект, стоящий особняком - переход заграничных агентов (высокого класса, мастеров настоящих "разведывательных комбинаций") к занятиям более земным на "внутреннем фронте", как-то - активная помощь "кураторам" в фабрикации дел через провокацию, доносы, освещение деятельности тех или иных лиц итп, проходило без каких-либо трудностей и моральных шероховатостей.

    Т.е. разделение сотрудников НКВД (важно для понимания, ретроспективно, когда кто-то аппелирует к "светлой памяти своего дедушки, чекиста 30-х годов") пр принципу "SS vs Waffen SS" (преступники в преступной организации - непреступники в преступной организации) не работает. "Они все замазаны".

    Кадровый вопрос - принцип Дзержинского:

    Ф. Э. Дзержинский сформулировал главный критерий подбора кадров в органы безопасности: «Если приходится выбирать между, безусловно, нашим человеком, но не совсем способным, и не совсем нашим, но более способным, у нас, в ЧК, необходимо оставить первого. Вся суть, по-моему, в подборе людей, безусловно, честных и, где нужно, умных». Основатель ВЧК, таким образом, считал, что умные сотрудники нужны только на отдельных, наиболее ответственных участках.

    // Плеханов А.М. Проблемы места и роли органов безопасности в социально-политической структуре советского общества в 20-е годы // Материалы исторических чтений на Лубянке // 2000.

    Отрицательный отбор "as is". Или воплощение принципа - "туда умного не надо".

    В 1931 г. лишь 1,4% чекистов страны имели высшее образование, и 73 % - начальное. (далее - подробно эта тема, усилия властей что-то наладить в этом смысле - курсы, школы итп).

    За мат, ха ха ха!!!

    За служебные и личные проступки Заковским была изгнана целая когорта начальников окружных отделов. Основная их часть обвинялась в серьёзных служебных преступлениях, причём часть увольнений была инициирована партийными властями. <...> Начальник Канского окротдела И. А. Ардатьев в 1928 г. был снят за барство, кумовство и постоянную нецензурную брань в обращении с подчинёнными; в 1933 г. он был осуждён за уголовное преступление.

    Неаккуратное пьянство ведет к проблемам в жизни:

    Руководство 80-го Якутского дивизиона войск ОГПУ, которым была образована неформальная так называемая «Военная коллегия», погрязшая в пьянстве и разврате, было разогнано в начале 1929 г. Командир дивизиона В. В. Жеребцов и военком Г. А. Макушев, одновременно исполнявший обязанности наркома РКИ Якутии, были понижены, а двое командиров взводов за пьянство и изнасилования арестованы. Под суд Коллегии ОПТУ попал и политинструктор дивизиона И. К, Пляскин, в пьяном виде на квартире собутыльника разбивший портрет Сталина. Работа "отдела кадров":

    Некоторые новички с точки зрения деловых и моральных качеств выглядели так, что их отправка в «органы» похожа была на стремление местных начальников избавиться от скомпрометированных людей, не-пригодных к работе. Сотрудник тарской окружной газеты В. А. Береман закупил большое количество ненужной литературы, оставшейся нерас-проданной, после чего был вынужден уйти из газеты и оказался направлен окружкомом ВКП(б) в Тарский окротдел ОГПУ. Получив в марте 1929 г. командировку в район, Береман пытался застрелиться, ранив себя в грудь, за что чекистами был исключён из партии. Хозяйственник П. П. Огольцов в конце 1932 г. получил строгий партвыговор от Кемеровского ГК ВКП(б) за допущенные убытки в тресте общепита, а в 1933 г. был направлен в ОГПУ.

    Работавший заворгом РК ВКП(б) и членом бюро Барабинского окружкома ВЛКСМ С. Я. Труш в 1929 г. обвинялся Сибкрайкомом ВЛКСМ в сожительстве с тремя женщинами одновременно, а годом позднее оказался исключён из партии за мошенничество. Тем не менее, Труш был восстановлен в членах ВКП(б), а в 1932 г. - направлен в ОГПУ, где сразу получил 15 суток ареста «за неправильные методы следствия». Это ничуть не помешало ему сделать карьеру, в которой были и ещё один арест за издевательства над арестованными, и участие в массовых расстрелах в 1933 г., и быстрая карьера в Новосибирске и Барнауле в 1937-1938 гг. Зампред Бирилюсского РИКа В. В. Маньков обвинялся в пьянстве, грубости, хулиганстве и незаконной конфискации имущества крестьян, за что был в 1933 г. снят с должности и направлен «для укрепления» Бирилюсской комендатуры Сиблага.

    <...>

    Нагляден пример с выдвижением в «органы» в 1932 г. бывшего чекиста и милиционера, судимого дебошира и пьяницы И. В. Шатёркина. В 1921-1922 гг. он был уполномоченным ОДТЧК-ЛТО ГПУ в Красноярске, затем служил в угрозыске, а с 1924 г. - в армии. За то, что он в пьяном виде верхом разъезжал по Верхнеудинску, Шатёркина изгнали из РККА и осудили. Поработав немного агентом новониколаевского губфинотдела, он вернулся на службу инспектора красноярского угрозыска. Там Шатёркин пьянствовал и привлекался к ответственности за служебные злоупотребления, халатность; дело было прекращено с увольнением из милиции. В 1927 г. Шатёркин стал народным следователем в г. Енисейске Красноярского округа и вскоре получил партвзыскание за попытку самоубийства на почве склок и пьянства. Отработав пять лет в прокуратуре, Шатёркин в 1932 г. оказался взят в ОГПУ. За активное участие в терроре (в 1937 г., в частности, сфабриковал дело на 60 «диверсантов» из Красноярска) в 1940 г. Шатёркин был выдвинут на должность начальника КРО УНКВД по Красноярскому краю, а с 1944 г. работал начальником УНКГБ-УМГБ по Тюменской области.

    Борьба с бывшими белогвардейцами в рядах:

    Опытный чекист из аппарата ЭКО полпредства А. Д. Садовский в 1928 г. был разоблачён как пособник колчаковских карателей. Было ему при белой власти 15 лет, но всё равно оперативника арестовали за доносы на сторонников большевиков и в итоге зачли в наказание время, проведённое под стражей. Случалось, что необоснованное политическое обвинение заменялось «запасным»: начальник Барабинского окротдела Н. М. Беляков в феврале 1929 г. был уволен из ОГПУ и обвинялся сначала в службе в белогвардейском карательном отряде, а затем, когда эти обвинения не подтвердились, в неудовлетворительном состоянии окротдела и слабой «агентурно-осведомительной работе в деревне»

    Характерно выглядит судьба чекиста с 1922 г. И. В. Беляева, которого осенью 1934 г. исключили в ДТО НКВД Омской железной дороги за попытку скрытия службы у белых, но затем восстановили. Омским ГК ВКП(б) в декабре 1935 г. Беляев был вновь исключён из партии за активную службу в Белой армии, хотя на деле он от Колчака дезертировал. Омский обком ВКП(б) в марте 1936 г. отказал чекисту в восстановлении за «политическую неустойчивость», выразившуюся в том, что в 1924 г. Беляев, увидев в Новониколаевске бывшего белого офицера работника СибРКИ), у которого служил вестовым, не доложил об этом в ОПТУ. Беляев был снят с оперработы, но избежал репрессий.

    Судьба чекиста номер два: Часть чекистов подвергалась беспощадным репрессиям за смесь реальных и вымышленных преступлений. В этом отношении ярко выглядит судьба чекиста довольно высокого уровня Б. Д. Грушецкого Н.М. Степанова), представлявшего собой типичную для начала 30-х годов фигуру авантюриста и дельца с тёмным прошлым и настоящим, нашедшего себя в карательной системе. Грушецкий, принадлежавший к старшему поколению чекистов он родился в 1888 г.) начинал как эсер-максималист в Саратове, участвовал в ограблениях почты и нескольких винных лавок, дважды арестовывался, в 1911 г. бежал на Кавказ. В 1915 г. был мобилизован в армию, но дезертировал через две недели. С 1917 г. Грушецкий являлся членом Совета и комиссаром труда в Трапезунде от ПЛСР, затем добровольно поступил в РККА и с июня 1919 г. служил в военной разведке 9-й армии Южного фронта в Керчи. Являясь начальником информации, военный разведчик Грушецкий стал сексотом Особого отдела ВЧК 9-й армии и в конце 1920 г. оказался отправлен с особой группой «чистить» Крым. Там он разоблачал бывших белогвардейцев на советской службе капитана Тульвина, полковников Кибичева, Ле-пёшкина и др. офицеров), которые, как указывал Грушецкий, «арестовывались и расстреливались».

    По жалобам коммунистов, ходатайствовавших за расстрелянных, Гру-шецкий был арестован и месяц спустя освобождён за недоказанностью обвинения. Бывший сексот очень быстро продвигался по службе, однако, будучи врид начальника Кабардино-Балкарского облотдела ГПУ, в конце 1923 г. лишился должности за то, что ударил подчинённого. Грушецкого перевели в Алтайский губрозыск, где он отказался работать из-за низкого жалованья. Несмотря на такое грубое нарушение дисциплины, Грушецкий получил назначение на должность помощника уполномоченного секретного отделения Барнаульского окротдела ОГПУ и отметился следствием в отношении группы местных иоаннитов, спло-тившихся вокруг фигуры лже-наследника «Алексея Романова» и за это расстрелянных. В итоге Грушецкий был повышен и в 1930 г., являясь начальником КРО Томского окротдела ОГПУ, организовал фабрикацию «Зачулымского дела» на 203 чел., по которому осудили к расстрелу 186 крестьян-«повстанцев». Летом 1930 г. за эту фальсификацию, а также связь с неким «чуждым элементом» Грушецкий был арестован и в апреле следующего года по приговору Коллегии ОГПУ расстрелян. Наличие в его деле политических обвинений стало поводом для реабилитации Грушецкого в 1991 г.

    Начальник Киренского оперсектора УНКВД ВСК А. Д. Макаров в чистку 1933 г. исключался из ВКПб) за то, что был в плену у генерала А. Шкуро и даже несколько дней проработал в контрразведке Н. Махно, но затем был восстановлен. Однако в октябре 1935 г. Макаров был снова исключён из партии за службу у белых и уволен из НКВД.

    Число чекистов, обслуживающих один лагерь:

    О численности ответработников концлагеря средних размеров приблизительно говорят следующие цифры. На июнь 1938 г. парторганизация Сиблага НКВД насчитывала 200 коммунистов, в т. ч. 40 членов - в управлении Сиблага, 13 - в оперчекотделе. Среди местных органов наиболее крупными были Мариинское 20 партийцев) и Ахпунское 30 партийцев) лаготделения.

    Бюрократия "в действии":

    Начальник Анжеро-Судженского ГУМ ОПТУ К. К. Кийссел в августе 1933 г. за притупление классовой бдительности решением бюро Запсибкрайкома ВКПб) был снят с должности с объявлением выговора, но это решение не было получено в Анжеро-Судженске в течение почти года, и Кийссел благополучно всё это время сохранял должность.

    Любопытный момент - противопожарная агентура, стукачи против пожаров:

    В сентябре 1932 г. был создан Отдел военизированной пожарной охраны. В мае 1933 г. органы пожарной охраны получили оперативные функции и стали - под руководством органов ЭКО - руководить агентурной сетью, работавшей для предотвращения пожаров.

    Закончил читать "Веселых человечков". Неплохо, узнал много интересного - 400 рублей потрачены не зря.

    Приступил к "Машине террора: ОГПУ-НКВД Сибири в 1929-1941 гг". В предисловии Тепляков по всякому оценивает работы коллег по цеху. Понравился один момент:

    Аналогичным образом составлена другая документальная публикация И.Н. Кузнецова "Без грифа "Секретно", вышедшая в Новосибирске в 1997 г. и содержащая подборку документов о советской репрессивной практике, по-прежнему лишенных какого-бы то ни было комментария. Парадоксальным образом доцент Белорусского госуниверситета И.Н. Кузнецов - автор многих учебных и учебно-методических пособий вроде "Научное исследование", "Методики подготовки и защиты диссертации" и пр. - в своих публикациях обошелся не только без каких-либо комментариев, но даже без архивных ссылок.

    Ежова обязательно реабилитируют. "Со временем". Это очевидный тренд:

    Так, в 1994 г. был реабилитирован нарком внутренних дел Мордовии С.М. Вейзер, в 2001 г. - начальник Особого отдела НКВД В.С. Агас. Реабилитированы многие сибирские чекисты: d 1997 - помощник начальника УНКВД по Иркутской области М.В. Рогожин, в 2002 - начальник Кончовского РО УНКВД по Алтайскому краю М.И. Станкевич, в 2003 г. - начальник Юргинского РО УНКВД по Новосибирской области Ф.Д. Бойтман.

    Понравилось высказывание:

    Я думаю, что главный герой XX века - палач, а не жертва. Но мы больше знаем, слушали жертв, и почти ничего нам не осталось от палачей. Они утаили, спрятали главный опыт века.

    (С.Алексиевич).

    Детство с двумя-тремя годами юности Герцен назвал "самой нашей частью жизни". <..> "Самая наша" - значит то, что не умудренные еще невзгодами, не отягощенные благополучием, мы в это время ближе всего сами к себе, к своей сути, к сердцевине человеческого "я". <..> Ребенок - это, можно сказать, идеальный взрослый, точнее взрослый в идеале. Или каким он станет в самом деле, или каким он мог бы быть, если бы не ... За этим "не" может следовать разное.

    // Руденко И. Как уберечь крылья, не снижая полета? // Политиздат, 1985 г. // Серия "Личность. Мораль. Воспитание".

    Тут много прекрасного - сама мысль, это "не отягощенные благополучием" (советским, да да) и название серии, где это издавалось.

    Интересная точка зрения на известную песню - взрослые предупреждают детей, сбиваясь в заклинания. "... переход воспринимается как стадия пассивной готовности к самому плохому, сопровождаемому мольбами и заклинаниями":

    Прекрасное Далеко Не будь ко мне жестоко Не будь ко мне жестоко Жестоко не будь

    ("Крылатые качели", Ю.Энтин).

    Троекратное повторение заклинания, на самом деле, впечатляет, если вдуматься.

    Как же сильно это желание "вернуться в детство"! Там где все еще непредопределено. Банально, сильно и не в "первый миллион раз", но "все равно хочется, хочется, хочется". Инфантилизм? May be.

    Луначарский делает review наличным научным кадрам:

    Письмо А.В.Луначарского Н.П.Горбунову об ученых от 9 марта 1921 г.

    В Управление делами Совнаркома тов. Н.П.Горбунову

    В ответ на секретное отношение Управдела Совнаркома за № 2244 сообщаю, что сейчас могу прислать отзыв о личных впечатлениях моих о некоторых из этих ученых, с которыми приходилось иметь дело, об остальных будут собраны мною сведения через Научный отдел в недельный срок.

    Вице-президент академии наук СТЕКЛОВ - выдающийся математик, крайне симпатичный человек; выступил в миролюбивом и даже почти советском духе еще на первом митинге интеллигенции, созванном Зиновьевым и мною в Петрограде. Все время держится чрезвычайно лояльно, сторонник радикальной реформы и демократизации Академии наук.

    Академик ИОФФЕ - недавно избранный. Об избрании такого радикального в политическом отношении человека и еврея в Академию в старое время не могло быть и речи, между тем Иоффе замечательный физик, в особенности в области рентгенологии и теории строения атомов. Недавно издал прекрасный учебник молекулярной физики. Состоит вместе с выдающимся врачом организатором Неменовым директором нашего Института рентгенологии и радиологии, целиком созданного революцией и уже приобретшего европейскую известность.

    Академик КОНИ пожелал познакомиться со мною еще в начале 1919 г. Мы имели с ним большой разговор, в котором он высказался чрезвычайно дружески по отношению к новому режиму, от души желал успеха новой России, говоря, что только такой «свирепо-радикальный» переворот и переход власти в руки одновременно смелых и близких народу людей и в то же время знающих, что в России «без силы авторитета ничего не сделаешь», - был единственным выходом из создавшегося положения. Кони говорил мне тоща: «между монархией и большевизмом решительно ничего жизнеспособного не вижу». С тех пор Кони принимал участие в качестве лектора в разных наших учебных заведениях, например, в Институте Живого Слова, выступал с разными воспоминаниями и окрашивал их неизменно в более или менее симпатичный для Советской власти дух. Кони предлагал даже через меня Л.Р. Менжинской организовать группу старых маститых литераторов и ученых, стоящих приблизительно на той же точке зрения Таганцев принадлежал к ним) для внешкольной работы, но Л.Р.Менжинская не воспользовалась этим предложением.

    Академик ПЛАТОНОВ - ума палата. Сейчас, кажется, избран в президенты Академии, замечательный историк, правых убеждений. Несмотря на это, сразу стал работать с нами, сначала управлял архивом Наркомпроса, потом был привлечен Рязановым в качестве своего помощника по управлению архивами в Петрограде, а сейчас управляет ими более или менее единолично под общим контролем М.Н. Покровского. Держится в высшей степени лояльно и корректно.

    ФЕРСМАН как ученый не представляет из себя большой величины. Это так сказать фактотум Академии, человек шустрый, всюду ездит, у всех бывает, знает все лазейки и шнурочки Совет-ской власти; с внешней стороны чрезвычайно доброжелателен, из тех, которые того и гляди вскочут в коммунистическую партию; но настоящего доверия и уважения не внушает.

    Академик ЩЕРБАТСКИЙ - превосходный ученый, за время революции написал замечательную брошюру о буддизме, где подходит к буддизму с социалистической точки зрения отказ от личного эгоизма и личного имущества, обретение душевного покоя и радости в общественной гармонии). Как человек весьма передовой и симпатично относящийся к Советской власти, был отпущен нами за границу с поручениями Академии наук. За гра-ницей вел себя исключительно лояльно. Дал несколько заметок по положению науки в России, совершенно корректных и безуко-ризненных. Написал несколько официальных писем Наркомпросу с отчетом о своих впечатлениях. Собирается вернуться на днях в Россию со всякими научными новостями.

    Академик БЕХТЕРЕВ - крупный ученый. Уклон его научных исканий интересен, так как относится к области физиологии и психологии труда и научного распознавания способностей и склонностей. Соответственно этому делал доклад на последней конференции по научному обследованию труда. Выдвинулся в Петрограде как один из советских ученых. Рядом с этим, однако, надо сказать, что этот организатор самого демократического выс-шего учебного заведения в России, именно Психоневрологического института - великий пролаза, любил действовать через всяких высоких княгинь, лебезил перед Распутиным, потом перед Керенским. После переворота немедленно явился ко мне с визитом и вел себя до противности униженно. За широкими научными ин-тересами, ходатайствами о судьбе своего учебного заведения всег-да стоит все-таки личный карьеризм и личные выгоды.

    Может быть употреблен с большой пользой, но увлекаться им не следует. Некоторый дух авантюризма и легкого шарлатанства, несмотря на европейское имя, имеется и в его научных трудах, по отзывам серьезных исследователей.

    Академик Александр БЕНУА - тончайший эстет, замечательный художник и очаровательнейший человек. Приветствовал Октябрьский переворот еще до Октября. Я познакомился с ним у Горького, и мы очень сошлись. После Октябрьского переворота я бывал у него на дому, он с величайшим интересом следил за первыми шагами нового режима. Он был один из первых крупных интеллигентов, сразу пошедших к нам на службу и работу. Однако постепенно он огорчался все больше: жизненные невзгоды, недовольство коммунистами, поставленными для контроля над всей музейной работой, вызывали в нем известное брюзжание, постепенно перешедшее даже в прямое недовольство. Думаю, что сейчас он другом Советской власти не является, тем не менее, он как директор самой важной части Эрмитажа Средневековье и эпоха Возрождения) приносит нам огромные услуги. Вообще человек драгоценнейший, которого нужно всячески беречь. В сущности говоря, европеец типа Ромена Роллана, Анатоля Франса и других. Тов. Зиновьев и т. Лилина, кажется, в последнее время делают шаги к улучшению его положения, что, вероятно, разгладит морщины на его эстетическом челе.

    КУСТОДИЕВ - весьма демократически настроенный и по-своему великий художник, думается - крупнейший из мастеров живописи, имеющийся сейчас в России. Знаю, что в последнее время страшно бедствовал. Когда это было доведено до моего сведения - я принял все меры к улучшению его положения, не знаю, достаточны ли они. Всегда был демократом с эсеровским налетом, как теперь - не знаю.

    Академики - РОМАНОВ, ЩУКО, ФОМИН, ПЕРЕОБРАЖЕНСКИЙ: более или менее выдающиеся особенно Фомин) архитекторы. Все стали служить у нас чуть не с первого дня революции. Очень симпатизируют лично мне: я и привлек их на работу. Тонкие интеллигентные натуры, конечно, с разными характерами и темпераментами. Люди, с которыми очень легко можно кашу сварить, если только кормить их хотя бы даже той же кашей, что не всегда бывает.

    Профессор ЛЕВИНСОН-ЛЕССИНГ - директор Политехнического института, замечательный ученый чисто американского типа; в Америке, кажется, главным образом получил и свою высокую квалификацию. Устремления кадетского; тем не менее, при сговорах с профессорами хотя и стал во главе правой группы техников, но все же значительно левее университетских профессоров. Был, так сказать, руководителем центра, с которым разговаривать было можно. Очень умен и довольно хитер.

    Литератор БЛОК, вероятно, поэт Александр БЛОК. После революции присоединился к левым эсерам. Был арестован во время разгрома левых эсеров после известного восстания в Москве. Очень скоро примирился с судьбой своих недавних друзей; сейчас директор большого Драматического театра, организованного М.Ф.Андреевой под знаком советским, для культивирования героического театра. С тех пор написал несколько вещей, из них блестящую поэму «12», где изображена революция в весьма мрачных и сентиментальных чертах. Написал, кроме того, книгу о Каталине. Вообще во всем, что пишет - есть своеобразный подход к революции: как-то смесь симпатии и ужаса типичнейшего интеллигента. Гораздо более талантлив, чем умен.

    О большинстве остальных ученых знаю более или менее понаслышке, и поэтому не считаю нужным давать характеристики, подобные здесь приведенным. Точные сведения об их научном значении и отношении к Со-ветской власти постараюсь достать через неделю.

    Нарком по Просвещению: А.Луначарский Ш 9/Ш-21 г. [РГАСПИ. Ф. 5. On. 1. Д. 129. Л. 23-26. Машинопись с подписью и правкой автора]

    Такие штуки всегда поражают своей зловещей обыденностью. Хотя и "так понятно", что на любой войне - казнь пленных так или иначе событие рядовое, или, как минимум, не выдающееся. Пробирает, несмотря на "повторяемость сюжета", "заменяемость лиц" итп. Даже не имеет значения - имел ли место в "реальности" этот конкретный факт или не имел. Имеет значение "типическая" ситуация.

    Из дневника Начальника Осведомительного отдела штаба Уфимской группы войск и редактора газеты "Уфимец" поручика Савинцева за ноябрь 1920 - январь 1921 гг:

    Чиндант 2. 9 ноября 1920 г.

    И так гнали красных по открытой местности до сопок верст 7. Трехтысячный отряд Па-кулова был разбит вдребезги. Весь путь был усеян трупами красных убитых и раненных. А победители насчитывали в своих рядах какую-то тысячу стрелков вместе с больными и раненными. Как выяснилось, красные бесшумно сняли нашу заставу и ворвались в деревню совершенно неожиданно. Во время переполоха красными было захвачено 6 наших офицеров и несколько солдат, которых они увели с собой.

    Среди убитых и раненных красноармейцев оказалось много китайцев.

    Хорошее чувство от победы было несколько испорчено дикой расправой командира полка (полковника Воробьева) с захваченными в Чинданте раненными красными. Их привели на двор дома, в котором размещался штаб полка. Полковник Воробьев с шашкой в руках вышел на двор и начался «суд-расправа». Комполка подзывал к себе одного пленного. Пленный подходил с понятным страхом и трепетом. Начинался допрос.

    — Какой части? — 43 Амурского полка. — Где раньше служил?

    Оказывается, что раньше служил в белой армии.

    — Почему не убежал к нам, а пошел против нас драться? Красноармеец тихо и неуверенно объяснил, что убежать нельзя было. — Встань на колени.

    Пленный покорно вставал.

    — Наклони голову.

    То же покорное исполнение приказания, отдаваемого спокойным голосом.

    Воробьев с размаху рубил «невинную голову».

    Очередь следующего. Та же процедура, те же с небольшими изменениями ответы, и тот же конец. И только один из семи пленных на приказание наклонить голову ответил молящим о пощаде взором и попятился было назад. Но Воробьев, все так же спокойно, не повышая голоса «успокоил»:

    — Ну-ну, чего боишься. Наклони, говорю, голову. Все семь пленников были зарублены... Что может быть отвратительнее этого садизма? А протестовать мы, конечно, не можем. Делает это командир полка...

    Там чуть далее (13 ноября 1920) "банальная" гуманистическая мысль:

    Прибежал от красных наш пулеметчик, захваченный Пакуловым во время налета на Чиндант. Говорит, что офицеры, взятые в плен, не только живы, но даже не раздеты. Это делает честь красным. Больше бы человеческих отношений в этой войне, меньше было бы и страхов и ужасов.

    (Cборник документов). Интересное письмо. Напоминает местами набоковскую семью - 1919, борьба в самом разгаре, а они за бугор. Но не мне судить с чужих слов, с чужих преломленных сознанием мнений и "фактов".

    Сообщение русского консула в Сан-Франциско Ю.Романовского о настроениях русской интеллигенции в Сан-Франциско в конце 1918 г. от 27 декабря 1918 г.

    Многоуважаемый Александр Михайлович,

    В связи с подачей пребывающими здесь господами офицерами заявлений на Ваше имя о желании уехать в Россию, мне хотелось бы, в частной форме дать Вам знать, что, собственно, задерживает эту подачу и что служит для господ офицеров препятствием к отбытию на родину, где их служба не может не быть применена к делу.

    Вопрос нельзя не разбить на три категории. К первой - принадлежат офицеры женатые, для которых двинуться в далекое путешествие с женами, иногда с детьми, является чрезвычайно трудным. Получаемые с Дальнего Востока письма не могут не испугать офицеров описанием высоких цен на жизнь, порой невозможности вовсе получить, даже за большие деньги самый примитивный комфорт и т. д.

    Ко второй категории принадлежат офицеры сомневающиеся, с политической точки зрения, в возможности применить свои военные познания и опыт войны. Эта категория сомневается в «будущем начальстве», я бы сказал, употребляя их терминологию. Это значит, как я выяснил на одном из заседаний офицерского союза, что господа офицеры не знают под какими знаменами им придется служить и боятся, что, едучи, скажем, с целью отстаивать права России на учредительное собрание, они, из-за какого-либо политического переворота в среде российской администрации, не были бы, в числе прочих, форсированы изменить лозунгу, под которым они вступили в войска и, в конце концов, служить принципам, им глубоко противным. Форсирование это может, по их словам, быть столь настоятельным выбором между голодовкой или службой за то, чего они не признают и не признают, что им, быть может, лишь на время даже, придется служить в противность своим взглядам и убеждением.

    Если эти две описанных категории и могут быть оправданы снисходительным судьею, то третья категория, - к слову сказать, наиболее многочисленная, оправдания себе найти не может: вопросы, заставляющие колебаться эту часть офицерства следующие:

    Как можем мы уехать, когда мы связаны здесь контрактами? Какое нам будет жалование от сибирского Правительства? Будет ли делать сибирское Правительство (под сибирским Правительством, очевидно, подразумевается Всероссийское Правительство в Омске) разницу между офицерами кадровыми и офицерами военного времени? Возвратят ли нам не доданные прежним Правительством суммы?

    Как рассматривается теперь офицер в России и не придется ли нам быть рядовыми или командовать взводами? Эти вопросы, по моему мнению, рисуют в достаточной мере печальную картину отсутствия безусловного желания ехать помогать восстановлению нашей несчастной родины, особенно когда они сопровождаются словами, вроде: «Вот если нам Вы (т. е. я), или Военный агент ответят на них удовлетворительно, то мы пойдем». С другой стороны, большим затруднением для господ офицеров являются и то, что, помогая им выехать в Россию, им не указывают, куда именно ехать и к кому явиться по приезде». Эту неопределенность в той или иной степени можно объяснить тем, что, привыкшие к дисциплине и определенным меркам люди не в состоянии разобраться в моменте, требующем от каждого русского не только слепого и беспрекословного повиновения как встарь, а известной оценки событий и действий согласно своему собственному умозаключению.

    Я не могу не указать Вам и на то, что местный офицерский союз на своих заседаниях приходить к выводам именно таким: куда же ехать, если нам не говорят, зачем мы едем, если не говорят куда едем, если не говорят, что нас в России ждет. Обвинения за неопределенность эту падают со стороны господ офицеров, прежде всего, на российское правительство в Америке, как военное, так и гражданское; забывается, что и то, и другое находится само в положении в достаточной мере неопределенном и дать конкретные ответы на предлагаемые вопросы может лишь с большою ответственностью за их оценку под углом личного восприятия.

    Как характерную черту не могу не прибавить, что сообщенное г. Миштовтом (29 Ноября н[ового] ст[иля], № 863) содержание телеграмм из Омска произвело на господ офицеров весьма ободряющее впечатление свой конкретностью. Относясь, однако, лишь к морским офицерам, сообщение это не могло изменить точки зрения офицеров сухопутных. Как личное мнение я позволю себе прибавить, что для сухопутных офицеров, проживающих в округе вверенного мне Консульства, нечто вроде циркуляра г. Миштовта было бы весьма желательным, положив конец нападкам на неопределенность положения, на нежелание Военного Агента говорить куда нас посылают и, наконец, предложив господам офицерам без обиняков сказать, намерены они или не намерены сделать что-либо по отношению к их родине, в них нуждающейся.

    Я прибавлю к настоящему частному письму и те, что местная пресса и публика присматривается к русскому офицерству, пребывающему в Сан-Франциско. Как временно проживающее, это офицерство здесь пользуется известным уважением, - уменьшающимся, все, однако, с течением времени. Мне не раз приходилось говорить о русских офицерах в Сан-Франциско с представителями печати, властей и частными лицами. Ответы мои были, как всегда, в смысле временности проживания здесь бежавших от преследований большевиков-офицеров. Офицерский союз, опять-таки, как временный, мною поддерживался.

    Ныне я замечаю, что этот характер временности отходит от Союза: он, ин-корпоре, сливается с вновь нарождающимся «Союзом Русских Интеллигентов», учреждением постоянным, целью коего является «объединить русских в Сан-Франциско». О поездках в Россию интеллигенты не думают, а собираются, время от времени в клубе поиграть в карты и поплакать о России. Моею поддержкой новый союз интеллигентов не будет пользоваться, т. к. помимо нежелания лично помочь родине в тяжкий момент, там предложены карты и спиртные напитки. Если господа офицеры ин-корпоре будут в составе союза, то я не сомневаюсь, что они оставят вовсе мысль о путешествии к месту своей службы. Приобретая, таким образом, характер постоянный, вошедший в состав союза интеллигентов союз русских офицеров, будет уже явлением неприятным для Консульства по соображениям вполне понятным.

    Вот эти несколько страниц моих личных впечатлений о местных офицерах мне хотелось бы довести до сведения Вашего, полагая, что, как характеристика, они смогут Вас заинтересовать.

    Письмом 2/15 Октября, № 439 Вы спрашивали меня о судьбе русского офицера Кирилина. Посылаю Вам на прочтение два его письма на мое имя, в достаточной мере иллюстрирующих положение русского в британской армии. По прочтении писем, не откажите их вернуть.

    Искренне Вас уважающий и преданный, - Юрий Романовский. [HIWRP. Russia. Posol'stvo. U.S. Box 258. Folder 258. - 4.Машинопись]

    Интересно, что парковая магаломания 30-х в Москве не протянула долго. Уже к 60-м годам большинство парков отдыха пришли в негодность и "без всякого Лужкова".

    Узнал, что чуть не реализовали проект, по которому полагалось Лужники затопить. Не было бы стадиона.

    Задачи парков отдыха:

    «рабочий хочет в парке:

    1) узнать о ходе хозяйственного строительства в стране;
    2) узнать политические новости;
    3) узнать новости науки и техники;
    4) приободриться, освежиться, развлечься;
    5) разобраться в интересующих его вопросах, заняться любимым делом (спортом, чтением, искусством и т.д.);
    6) организовать не только свой досуг, но и досуг его семьи (особенно ребят)»
    // Лунц Л. Б. Парки культуры и отдыха

    Слишком много развлечений:

    «Существующие установки в области деятельности парка надо пересмотреть с точки зрения человека, прожившего две наши пятилетки (отрезок, равный целой эпохе) и поднявшегося до высот стахановского движения. Надо пересмотреть самое понимание "отдыха". [...] Проблема общения человека с природой в сегодняшней парковой практике отодвинута на задний план, а между тем именно эта задача должна быть, по нашему мнению, для парков, наряду с организацией развлечений, одной из главных. [...] В некоторых наших парках слишком много развлечений и аттракционов. Посетитель, привлеченный яркой и часто интересной рекламой, стремится побывать во всех "точках". В результате следует излишнее раздражение нервной системы, и человек уходит из парка недостаточно отдохнувшим и освеженным. [...] Такое положение требует решительного сокращения количества аттракционов и прочих раздражителей в парке. [...] У Нагромождение в парке разнохарактерных мероприятий на деле ведет к бестолковщине. Обилие "раздражителей" в виде многочисленных "мероприятий", следующих одно за другим, нервирует и утомляет посетителей и противоречит самому понятию "отдых". Сокращение форм активной деятельности в парке и увеличение внимания к собственно отдыху только поможет отчеканить образ советского парка». //Лунц Л. Б. Реконструкция московских парков

    Критика девушки с веслом:

    «Фигура девушки с веслом (скульптор Шадр), оформляющая один из новых фонтанов парка, не дает цельного образа советской физкультурницы и не свободна от некоторых элементов эротического порядка и излишней стилизованности».

    //Лунц Л. Б. Реконструкция московских парков

    Борьба с зимой:

    «Героика советской зимы должна найти свое отражение в зимней работе наших ПКиО, а значит, и в их зеленом оформлении... До пролетарской революции с зимой у нас ассоциировались представления о мертвой спячке... Эпоха нашей великой социалистической стройки, грохот машин, бодрые голоса советской молодежи и "молодых стариков" на воде, на земле, над землей разорвали белое безмолвие, положили раз навсегда конец легенде о злой, враждебной зиме. Это новое отношение к зиме должно быть учтено в зеленом строительстве, должно быть широко и полно отражено в зимнем оформлении наших парков и в зимней их работе». Авторский комментарий - Не то чтобы от этих заклинаний в парках уральских городов привились тропические пальмы, но культурно они уже как бы росли там.

    // Борткевич В.М. Зимнее оформление парка // Проблемы садово-парковой архитектуры.

    Интересно, "почему у него так вышло":

    Есть что-то необычное в факте, на который в огромной литературе о Горьком не обращено внимания: главный советский писатель, автор сотен статей, очерков, писем и публицистических выступлений, составивших тысячи страниц в его собрании сочинений и адресованных деятелям и организациям как самого Советского Союза, так и всего мира, никак не мог правильно назвать государство, страстным защитником и пропагандистом которого являлся. Называть же приходилось иногда по десяти раз на страницу. Страна эта называлась Горьким: «Страна Советов», «Союз Советов» (чаще всего), но также и «Союз Социалистических Советов», «Союз социалистических Республик», «Союз Советских Республик», «Союз С.С.Р.». Иногда же совсем безграмотно (что не могло не резать чуткий к слову писательский слух): «страна Советских Социалистических Республик», «страна Союза Советов», «Союз пролетариата Советских Социалистических Республик», а также «страна социалистических Советов», «Союз племен», «Советы Республик», «Союз республик», «республики Советов». Человек, выступавший в качестве «полпреда Советского Союза», никак не хотел поставить два (или четыре) слова в правильном порядке. Создается впечатление, что Горький нарочно отказывается от правильной номинации, переставляя слова самым невероятным образом, допуская инверсии (например, «Союз Социалистических Советских Республик» или «Союз Республик Социалистических»).

    Из тысяч раз лишь в нескольких случаях (кажется, совершенно случайных) он все же назвал страну правильно: «Советский Союз» (в одной из редакционных статей журнала «За рубежом» и в приветствии Амстердамскому антивоенному конгрессу), «СССР» и «Союз Советских Социалистических Республик» (в приветствии Белорусской академии наук и в предисловии к книге «Две пятилетки»).

    Д. предлагает такую версию:

    За проблемой номинации видится мне нечто большее, чем простая писательская привычка складывать слова на свой, особый манер и нечто большее, чем «молодость страны», наименование которой еще не закрепилось (ни у кого из современников Горького мы не встречаемся с подобными вольностями).

    У Горького были, как известно, очень интимные и весьма непростые отношения с этой страной. Он был ее «полпредом» и одновременно эмигрантом, он был главным советским писателем, едва ли не самым страстным сторонником наиболее радикальных «социалистических преобразований», активным организатором литературной жизни, живя вне страны. Он безжалостно поносил (говоря часто заведомую неправду) страны Запада, и в частности Италию, проведя в этой стране большую часть времени. Он оставался артистом во всем — и даже в том, как старательно не видел очевидного и убеждал других видеть несуществующее. Он говорил от имени этой страны. Он был с ней как бы на равных. Никто иной не был — ни среди писателей (по статусу и масштабам личности), ни среди политиков (по должности).

    Отклики на «Приговор народа троцкистско-зиновьевским гадам»:

    «Родной Иосиф Виссарионович! 25 августа в 13 часов 30 мин. мы, жены начальствующего состава Сталинобадского гарнизона, в количестве 19 человек взяли горную вершину в 4150 метров в районе кишлака Гушары. Наше восхождение совпало с вынесением приговора над врагами народа — троцкистско-зиновьевской группой. Данным походом мы заверяем Вас, дорогой Иосиф Виссарионович, о своей готовности в любую минуту вместе со своими мужьями встать на защиту нашей замечательной Родины... Своим походом мы проверили свою готовность. Несмотря на все трудности нашего пути, протекавшего в условиях урагана с градом и дождем, при встречных лавинах и обвалах, в обстановке суровой природы горного Таджикистана, указанная высота нами взята без отставших»

    Экскурсанты, проживающие в Московском Доме туриста тоже "туда же":

    «Нет пределов нашему возмущению и нет слов для выражения презрения к троц-кистско-зиновьевским гадам — агентам фашизма... Карающая рука пролетарского правосудия пресекла гнусные попытки презренных бандитов. Путешествуя по нашей великой родине, мы всюду встречаем гигантские стройки, новые города, рабочие поселки, школы, процветающие совхозы и колхозы, созданные под гениальным руководством тов. Сталина. Смерть убийцам и фашистским отпрыскам, пытавшимся из-за угла убить того, кто уверенно ведет нас от победы к победе!» // Котельников Борис. Шпионы // На суше и на море. 1936. № 9.

    Самый передовой общественный строй создает и самую плодородную землю. // Михайлов Н. Над картой Родины. Молодая гвардия, 1949.

    «Я считаю ненужным спокойный фактографический очерк, он ничему не учит. Есть такие любители природы, которые делят мир на естественное и искусственное, которым кажется, что электричество в туче — это природа, а Днепрогэс — выдумка. Однако в Днепрогэсе этой самой природы в тысячи раз больше, чем в туче. Таков и очерк. [...] Созданное писателем будет не то, что кажется правдоподобным, оно войдет в жизнь читателя как действительность» // Лебедев Всеволод. Вымысел заставляет любить факты // Наши достижения. 1935. № 10.

    факт — это повод для «вымысла». [...] Мы воспринимаем факт, как клубок Ариадны. [...] Мы сталкиваемся не с событиями, а с идеями, которые надо окружить какой-то средой, пропитать событиями, найти детали, явления, черточки»

    //Изгоев Я Проникновение в сущность факта // Наши достижения. 1935. № 12

    «фактографический очерк, представляющий между прочим одно из превращений натурализма, остается наибольшей опасностью в очерковой литературе» // К итогам анкеты о факте и вымысле в очерке // Наши достижения. 1936. № 2

    Живопись:

    Вот как писал критик о картине Аркадия Пластова «Колхозный праздник»: «Я, например, просто затруднился бы сказать, кто из наших художников в состоянии был бы написать так сочно, так уверенно, так свежо, так правдиво и крепко ту разнообразную снедь — яйца, яблоки, медовые соты, хлеба, кринки с молоком, бутылки, селедки, корзины, самовары и пр., — которой так богат колхозный праздник. Правый угол картины, где всего этого особенно много, прямо-таки первоклассная живопись. [...] Зритель ни на минуту не сомневается, что перед ним кусок настоящей жизненной правды, и чем больше он вглядывается в изображенное, тем более крепнет в нем это убеждение». Натюрморт из мертвой натуры превращался прямо в «куски» «продуктов питания».

    // Щекотов Н. Выставка «Индустрия социализма». Живопись // Искусство. 1939. № 4

    Потребление.

    Очень меткое наблюдение:

    Если механизм западной репрезентативной системы, подталкиваемой необходимостью постоянного расширения производства, направлен на перманентное расширение сферы потребностей и занят фактическим формированием потребительских желаний и рынков сбыта товаров, то в нетоварном советском производстве демонстрация единственного «товара», того, что Ги Дебор называет «рациональностью системы» и «развитостью экономического сектора», заставляет культивировать только одну потребность: потреблять зрелище социализма.

    Советская публичная сфера формирует образ страны, занятой исключительно производством и строительством, тогда как потребление сконцентрировано где-то в другом государстве. И все же на границе производства и потребления находится промежуточная субстанция, которая позиционируется в качестве продукта производства и продукта (безденежного) потребления, — это «изобилие», на деле являющееся результатом ряда репрезентационных операций. Замечательный стих про изобилие (Николай Грибачев, "Базар", Октябрь. 1951. № 12):

    Ломясь от снеди сочной, от всякого добра, Шумит базар восточный, как Терек и Кура. «Победы» с «Москвичами» подстраивает в ряд, В них за рулями сами хозяева сидят. Гремит грузовиками, набитыми сполна Индейками, мешками, бочонками вина. И пахнет виноградом, и медом и айвой, И сыплет белым градом монеты ходовой. Или, неторопливо, повертывая кран, Цедит вино и пиво в подставленный стакан, И где-то с треском жарит, подкинув дров в очаг, И меткой шуткой жалит, цепляет, что ни шаг. И двух завхозов тут же бросает в жаркий спор: Чей председатель лучше, где лучше сев и сбор? И, равнодушно к буре завхозовских страстей, Уже звучит чонгури по площади по всей.

    Комментарий:

    Заканчивается все это буйство изобилия словами: «Ох, как земля родная красива и щедра!» Эта «щедрость советской земли» — ключевой мотив «массовой советской песни». Все на этой земле «плодоносит», все здесь молодо, радостно, «урожайно». Это изобилие и плодородие самой земли наводит на мысль о необыкновенной легкости труда на ней: она так «щедро родит», что человеку остается только выполнять акушерские функции — подставлять руки. Это руки не меняющие, но все получающие «в дар» от щедрот «великой Советской Родины». Изобилие является предметом внеэкономического потребления: никто здесь не «сыплет белым градом монеты ходовой».

    Мастерское все-таки "наведение оптики", "волшебство":

    Например, в очерке Кремлева "Тринидад на Волге" ("Наши достижения", 1930, номер 8) рассказывается о том, что под Сызранью обнаружены огромные залежи асфальта, о качествах и прекрасных свойствах сызранского асфальта (он, конечно, "лучший в мире"), о невероятном его количестве (залежи тоже, конечно, самые большие в мире), о способах его добычи и новой технике, о преимуществах этой техники, об особенностях производства, о "небывалом росте асфальто-промышленности" и о том, что производят асфальта в СССР вдвое больше, чем в США. При этом вопрос об асфальтовых дорогах в СССР даже не ставится. То обстоятельство, что асфальт есть, а дорог нет, как бы не находится в фокусе.

    Подсчет всех текстов в четырех центральных толстых журналах за 1948-1953 годы дает в разряде крупной прозы (романы и повести) по тематическому признаку следующую картину: производственно-индустриальные - 47; колхозные - 39; наука, университет, школа - 21; преобразование природы - 11; национальная история - 5; революция и Гражданская война - 4; Отечественная война - 35; политическая борьба в западных странах - 18.

    Ха ха. Производственный роман победил по количеству даже Самую Священную Тему - тему войны.

    ....

    Власть говорит о труде на многослойном языке. Показательна в этом смысле речь Калинина на собрании партактива Москвы 2 октября 1940 года. Буквально с одной страницы этой речи можно считать весь набор составляющих: это язык логики («исторической закономерности», согласно которой «считается, что социалистическая производительность труда должна намного превышать капиталистическую»), эстетики («рост производительности труда позволяет яснее видеть очертания будущего коммунистического общества») и, наконец, угрозы (Калинин напоминает о только что принятом Указе Президиума Верховного Совета СССР от 10 июля 1940 года, который устанавливал, что «выпуск недоброкачественной или некомплектной промышленной продукции с нарушением обязательных стандартов является противогосударственным преступлением, равносильным вредительству», а виновные в этом, директора, главные инженеры и начальники ОТК могут подвергаться тюремному заключению сроком от 5 до 8 лет)263. Как можно видеть, здесь есть все, кроме «экономического реализма»: предполагается, что человек трудится, убежденный логически, восхищенный эстетически, запуганный карами, но во всяком случае — без экономического интереса.

    «В этой культуре, — как заметил Рыклин, — было сделано все, чтобы к видеть детали, а созерцать всего лишь собственные представления о том, как это должно быть» ...

    Иначе говоря, трудовая деятельность из экономической вращается в эстетическую: «Для высшей формы свободного труда, осуществляемого также по законам красоты, необходимо чтобы сам процесс производительного труда был творческим, радостны привлекательным, чтобы труд был свободен от личных материальных мотивов и стимулировался бескорыстными поисками и созданием нового для блага общества. [...] Эстетический характер коммунистического труда означает, что основной внутренний стимул к труду коренится в самом процессе радостной, доставляющей наслаждение работы». Например, уже теперь деятельность изобретателей и рационализаторов лишена всякого экономического интереса и «связана не с жаждой наживы. Она порождена самим процессом познания и открытия нового, а благо общества и муки творчества, радость открытия, чувство удовлетворения результатами своих усилий сами по себе выступают как высшая награда».

    // Гольдентрихт С.С. О природе эстетического творчества. ..... «Прекрасное есть свободный, целесообразный человеческий труд. [...] У человека социалистического общества понятие о прекрасной жизни всегда ассоциируется с трудом. Всякий социально нормальный человек не может жить без того, чтобы постоянно не трудиться. Лишить советского человека труда значит лишить его самого прекрасного, самого высокого наслаждения в жизни. [...] Труд есть альфа и омега социалистической эстетики». // Иванов П. Проблема прекрасного в марксистко-ленинской эстетике // Искусство кино, 1950, номер 5. .... Правда - это ложь, Мир - это война, История - это современность:

    «Большевикам не нужна "история" ради "истории", не нужна история, превращенная в мертвое, аполитичное повествование о днях минувших: это было бы пустым гробокопательством», — учил авторов «ИФЗ» Шушканов, повторяя тезис вождя о «гробокопательстве», ведь «творится живая история второй пятилетки — новые задачи, свои темпы, свое напряжение, новые и новые победы социализма. Автор истории заводов должен поспевать за движением истории», — требовал он. «"История заводов" должна смотреть не только назад, но и вперед», — утверждал он вслед за Кагановичем, который полагал, что «наша история есть программа [...] героической борьбы». ....

    Ключевым здесь оставался призыв к «правдивому показу». Постоянным мотивом во всем, что касалось «ИФЗ», оставался прокламируемый отказ от каких бы то ни было «лакировки и идеализации действительности». Требуемую картину «действительности» мог дать только соцреалистический мимесис. В книге С. М. Лапицкой «Быт рабочих Трехгорной мануфактуры» читаем о предмете особой гордости автора книги — построенной в начале 30-х годов новой фабричной столовой, роскошная обстановка которой описывается особенно тщательно: “Венские стулья, пальмы, цветы, белые халаты персонала … В столовой уделяется больше внимания разнообразию меню: мясные дни здесь чередуются с рыбными и вегетарианскими. Обеды доступны по цене”. Побывав летом 1930 года на заводе имени Лепсе, Надежда Крупская пришла в ужас не только от производственного травматизма и отсутствия медицинской помощи («Работницы перевязывают друг другу руки грязной марлей!»), но прежде всего от рабочей столовой на Ткацкой улице, где кормились рабочие не только этого, но и других ближайших заводов (всего - до 7 тыс. человек): «Столовка производит самое тяжелое впечатление. [...] Общее впечатление какого-то стойла. Извиняюсь за резкость, но надо называть вещи своими именами. [...] Рабочие жалуются на то, что выдают невероятную бурду, и это в Бауманском районе, который считается одним из лучших». И это в Москве, добавим мы; и это для Крупской (можно не сомневаться, что для нее все-таки место посещения было представлено в наилучшем виде); нетрудно себе представить, как выглядела рабочая «столовка» в провинции, куда не захаживала вдова Ленина. Приведенный пример не следует рассматривать как свидетельство «лжи». Напротив, он — доказательство «глубокого изучения жизни». В конечном счете посетители «столовки» (они же - читатели) получали урок оптики. Перед нами — феномен, описанный Михаилом Рыклиным в связи с «метродискурсом» (который также являлся частью «ИФЗ», куда входила и «История метро»): этот дискурс был «интереснее романа своего времени, видимо, потому, что наиболее грандиозные вымыслы проходили в эту эпоху через подвергшуюся полной дереализации "жизнь".

    .... Среди множества участников огромного горьковского предприятия была скромная поэтесса Серебряного века Мария Шкапская (до революции ее камерной поэзией восторгались Блок, Кузмин, Гумилев, а Флоренский ставил ее выше Цветаевой и Ахматовой). В бескрайнем горьковском архиве сохранились ее письма Горькому во время работы над очередным томом «ИФЗ». В апреле 1934 года она писала: «История наша [...] заставляет не только понять, но и поверить нашему революционному прошлому». Вряд ли говорит здесь Шкапская о себе самой. Ей, пережившей революцию в России (после многих лет жизни в Париже), вряд ли легко было убедить себя в верности изображаемой картины «революционного прошлого». Создаваемая ею «история» если и помогала что-то «понять», так разве что сам феномен «веры», которая приходит в результате «понимания» (цель предприятия была сформулирована ею довольно верно: нужно было не только «понять» это «прошлое», но и «поверить» в него). Это требовало огромной работы над «памятью», чем, собственно, и занимались писатели в горьковском проекте.

    В своем выступлении на Втором пленуме Правления Союза советских писателей в марте 1935 года Шкапская рассказала о случае со старым рабочим, который описал революцию как нечто совершенно неорганизованное, хотя сам в ней (в отличие от Шкапской) участвовал: «...к нам на завод ворвались работницы с криками: "Революция!" — "Я, — говорит Гондуков, — подбежал к Кадацкому, который работал у соседнего станка, кричу ему: 'Ваня, идем, революция! Тут же Гондуков добавил: "Оно и понятно: ведь революция разразилась внезапно, сама по себе, ее никто не видал». «Это — типичное порочное представление о стихийности революции, — говорит Шкапская. Поневоле пришлось выступить и помочь ему перейти тот последний мостик, который в его сознании оставался не перейденным, — от знания событий к их пониманию. Он сам был одним из тех, кто делал революцию, выносил ее на своих плечах и день за днем видел, как ее подготовляла партия. Следовательно, эмпирически он знал, что она отнюдь не стихийна, но назвать это настоящим именем он не умел. Надо было видеть его восторг, когда ему помогли сделать этот вывод. Что это значит, товарищи? Это значит, что нам надо было не только описать своего героя, но и до известной степени воспитать, пересоздать, вернее — досоздать его, раскрыть перед ним ту историческую роль, которую он играл в рабочем движении». После такого «досоздания» революция становилась куда более «понятной». Проблема революции (и шире «исторического прошлого») — лишь частный случай проблемы репрезентации «реальности».

    «Советская действительность» всегда рождается на контрасте: то на фоне «проклятого прошлого» (как в «Былях»), то на фоне Америки (как в «ЛСТ», т.е. опять-таки «прошлого»). Она всегда — «сегодня» (поглотившее в себя «завтра»). «Вся наша работа в существенной мере обесценивается, как только пропадает постоянное противопоставление двух миров», — учил Авербах авторов «ИФЗ»314. Таким другим миром в «Былях» было прошлое — зло по определению. Оно, по словам Горького, «пройденный путь; чем ярче мы осветим грязь и мерзость его, тем более трудно будет нам заплутаться на пути к будущему». Требование «яркого освещения» грязи и мерзости порождает особую описательность. В отзыве на рукопись первого тома «Истории Трехгорной мануфактуры» Горький говорил: «Экономика, данная только в цифрах, преобладает над политикой и затушевывает каторжный быт. Если бы «быта» дано было больше, он гораздо более ярко иллюстрировал бы экономику и политику, чем иллюстрируются они цифрами, которые, убедительно говоря, как просто наживались деньги, не говорят о том, как легко и быстро истощались люди». Это стоит иметь в виду не только в связи с описанием прошлого, но и «советского настоящего». ....

    «бытовые рамки плохо позволяют раскрыть истинную супшость переживаемой нами эпохи. В нашем быте мы отстали, наш быт способен скорее затемнить правду, чем обнаружить ее. Пользуясь терминологией Аристотеля, можно сказать, что советский человек в действительности лучше, чем он кажется в своем быту. И мы убеждены, что с помощью бытовых красок не раскрыть истинного образа нашей советской действительности. Ее героика скрывается под бытовой скорлупой. Пусть герой советской эпохи предстанет нашему взору в очищенном, опоэтизированном виде. Родимые бытовые пятна с лиц советских людей смоются в близком или более далеком будущем. Зачем же искажать бытовыми пятнами идеальные образы человеческой жизни? "Не все существующее действительно" — этого положения Гегеля не следует забывать».

    // Спасский Ю. О поэтическом герое наших дней. С. 91. ... «Сегодня утром мы с товарищем порядочно расстроились. Конечно, известно вам, что с питанием (да и с промтоварами) сейчас не вполне благополучно, особенно в провинциальных городках. Так вот, сегодня мы не могли нигде позавтракать до 12 часок две столовых были закрыты, а в третьей ужасная очередь, купить съестного было негде. Конечно, другие голодают и больше, но люди-то мы молодые, нетерпеливые. Жрать хочется чертовски, небось при самом большом энтузиазме поползут по мозгам, точно черви после дождя, "всякие такие" мысли. Надо их чем-то ущемить, задушить, отравить. И тут мало одной физической пиши, необходим и "умственно-лекарственный нагшток". И вот зашел я после обеда в городскую библиотеку (а она носит, кстати, ваше имя), посмотрел, почитал многие журналы и между ними "Наши достижения" и невольно стало обидно и стыдно за утренние нудные мысли, такими гтустяшными, маленькими показались они по сравнению с величественностью " Сельмашстроя", "Тракторстроя", "Днепростроя" и неисчислимых других "строев".

    Сегодня я решил подойти к пристани. [...] И вот там, где были бесчисленные лавчонки фруктовые и продуктовые, — теперь пусто, купить — ни чорта! Меня охватило чувство сознания нашей нужны и бедности. Но взглянул на строящееся рядом с замечательным любимовским домом на берегу Камы огромное бетонное здание, дымящие — вверху Мотовилиху и внизу — "Уралсепаратор", и у меня изменилось настроение. "Нет, — подумал я, — наша бедность есть живой свидетель того, что мы богатеем

    // Наши достижения. 1930. № 10-11. С 96.

    В нашем Советском Союзе люди не родятся, родятся организмы, а люди у нас делаются — трактористы, мотористы, механики, академики. Я не родился человеком...

    // Трофим Лысенко

    Желаемое — реально, ибо оно должное. Наша жизнь прекрасна—не только потому, что мы этого хотим, но и потому, что она должна быть прекрасной: у нее нет других выходов.

    // А. Синявский. Фантастический мир Абрама Терца

    Приемы большевистской научной полемики (Лепешинская и тема "живого вещества"):

    Согласны ли вы, акад. Заварзин, с этой мыслью? Если вы согласны, то вам придется снять с меня упреке отсутствии определенности при характеристике "живого вещества". Если же вы с этой мыслью не согласны, вам придется встать в оппозицию к Энгельсу, из которого я цитатно заимствовала вышеуказанную мысль.

    Фадеев:

    В 1934 году Александр Фадеев заявил: «Идея социализма должна входить в произведение не как нечто внешнее, а являться самой сущностью произведения, воплощенной в образах»224. Иными словами: задача искусства сводится к превращению «идеи» в «плоть». В «сущности» художественного произведения «идея» встречается с плотью «образов». О том, что такое эта загадочная «сущность», Фадеев поведал спустя полтора десятка лет уже в качестве генерального секретаря Союза советских писателей в интервью английским писателям. Вот фрагмент из него:

    «Вопрос: Не находите ли вы, что социалистический реализм скорее следовало бы назвать социалистическим идеализмом.

    Ответ: Нет. Социалистический реализм отличается тем, что он показывает жизнь такой, как она есть, и одновременно такой, кой она должна быть. Это только увеличивает силу реализма. можно привести пример из области природы. Яблоко, каким оно произрастает в диком лесу, довольно кислый плод. Но яблоко, которое вырашено в саду Мичурина или Бербанка, — это одновременно и яблоко, как оно есть и каким оно должно быть. Несомненно, яблоко Мичурина и Бербанка более выражает сущность яблока, чем дикий, лесной плод. Так и социалистический реализм»

    Макаренко и взгляд на чекистов ("Педагогическая поэма"):

    Больше всего привлекает Макаренко в чекистах то, что у них «очень высокий интеллект в соединении с образованием и культурой никогда не принимал ненавистного для меня выражения российского интеллигента. [...] Как известно, у наших интеллигентов идеал похож на нахального квартиранта: он занял чужую жилплощадь, денег не платит, ябедничает, въедается всем в печенки все пищат от его соседства и стараются выбраться подальше от идеала. Теперь я видел другое: идеал не квартирант, а хороший администратор, он уважает соседский труд, он заботится о ремонте, об отоплении, у него всем удобно и приятно работать. Во-вторых, меня заинтересовала структура принципиальности. Чекисты очень принципиальные люди, но у них принцип не является повязкой на глазах, как у некоторых моих "приятелей". У чекистов принцип — измерительный прибор, которым они пользуются так же спокойно, как часами, без волокиты, но и без поспешности угорелой кошки. Я увидел, наконец, нормальную жизнь принципа и убедился окончательно, что мое отвращение к принципиальности интеллигентов было правильное. Ведь давно известно: когда интеллигент что-нибудь делает из принципа, это значит, что через полчаса и он сам, и все окружающие должны принимать валерианку»

    Любопытный факт. Интересно было бы посмотреть этот фильм:

    В 1932 году был снят документальный фильм о Соловецком лагере, заказанный самим ОГПУ (уникальные кадры из него ис-пользовала впоследствии Марина Голдовская в своем фильме «Власть Соловецкая» (1988)). Однако фильм так никогда и не вышел на экран. Он был запрещен по той причине, что жизнь заключенных, успешно проходящих перековку в лагере, была приукрашена до такой степени, что выглядела лучше, чем жизнь большинства советских граждан, живших «на воле». Важен здесь, однако, не обычный момент «фальсификации» («лакировки»), но сама идея создания и демонстрации фильма (даже в качестве своеобразной саморекламы тайной полиции), где «приукрашивание» достигло столь невероятных размеров. Следует предположить, что целью создания «документальной картины» явилась... реклама лагеря. Нужно представить себе особую социокультурную ситуацию, в которой подобный проект не только мог бы быть осуществлен, но вообще мог возникнуть.

    Профессор В.Сарабьянов:

    ... искусствоведческие теории, утверждающие, что объектом искусства является прекрасное, — это пройденная ступень. Объект искусства — жизнь, и мы должны требовать от искусства, чтобы оно в художественных формах отражало жизнь, отражало нашу эпоху», ему стали объяснять, что жизнь и прекрасное уже слились и потому не могут противопоставляться: «В условиях нашей социалистической действительности исчез конфликт между прекрасным в искусстве и в действительности.

    //Иванов П. Проблема прекрасного в марксистско-ленинской эстетике // Искусство кино. 1950

    Перечисляя главных соцреалистических героев — от Чапаева и Корчагина до Тугаринова и Батманова, Борис Рюриков, сменивший Ермилова на посту главного редактора «Литературной газеты», восклицал: «Каждый из этих образов — это не зарисовка, не портрет, о котором говорят: да похож, совсем как в жизни, — а открытие, которое заставляет воскликнуть: вот какие люди встречаются вокруг нас!»

    Можно, конечно, предположить, что читатель не мог сказать: «похож, совсем как в жизни», просто потому, что встретился с ним впервые в книге. Без книги читатель просто не знал бы об этих замечательных людях, воплощающих социалистический идеал. В более широком смысле — он бы просто не знал, что значит «жить в социализме». И, наконец, — без книги «социализма» просто не существовало бы.

    Магическая сила революции, от "пролетарской готики" к "станкам в цветах" (рабочая поэзия):

    Вертятся и дико грохочут машины, И, слушая вой их, я скорбно притих. Исчез я бесследно средь странной пучины. Я — тоже машина средь массы других. Мертвы мои чувства, мертвы все мышленья. Все то, что любил я, чем вечно я жил, Святые надежды, мечты и стремленья, Все лучшее труд мой во мне подавил. Колеса мелькают в безумном движеньи, И мозг мой туманят и давят они, И чудится мне, чьи-то страшные очи Пытливо и зорко за мною следят И вечно твердят мне с утра до полночи: Ты тоже машина, не более, брат!

    //Разенфельд А. Машина; Правда. 1914

    или

    Злая ты судьбина! Как тебя изжить? Стань, моя машина, Перестань давить!..

    // Лукашин. Стихотворения. Орехово-Зуево

    или (А.Дикий)

    Здесь мощь и власть машин. Покинув косы, сохи, Пришельцы деревень таят И скорбь и вздохи. Здесь все рабы.

    Но проходит несколько лет и происходит ЧУДО. Поэт Василий Александровский:

    За несколько лет до революции:

    Немного сна, — пронзительный гудок, — Проснется жизнь в скривившихся домах, И пролетарии с проклятьем на губах Позволят высосать машинам жизни сок

    Через год:

    Тело — гибкая пружина, Страсти — пламя горна, Перенял я у машины Быть во всем упорным

    Неплохо. Экое прекрасное волшебное преображение.

    Не знал (автор привязывает постоянное повторение этого мифа в русской жизни к своей теории, но и "само по себе" интересно):

    Авторитетный специалист по русской культуре XVIII века Александр Панченко посвятил этой проблеме отдельное исследование. Проанализировав огромный исторический материал, переписку и мемуары придворных и дипломатов, он пришел к выводу о том, что «потемкинские деревни» — всего лишь культурный миф, имевший, однако, под собой целый ряд оснований. Прежде всего «Потемкин действительно декорировал города и селения, но никогда не скрывал, что это декорации», более того, «потемкинская феерия была [,..] блестяща, разнообразна и непрерывна». Весь этот Диснейленд был настоящим «тематическим парком». Во всех этих декорациях Панченко выделил рад ключевых тем: тема флота, мотив армии и наконец (поскольку Новороссия была совсем недавно присоединена к империи Екатерины II и представляла собой «пустынную степь, без городов, дорог, почти без оседлого населения») сугубо репрезентативная функция: «Целью Потемкина было продемонстрировать, что этот обширный край уже практически цивилизован, или, по крайней мере, энергично цивилизуется» (С. 419).

    Таким образом, за пресловутыми «потемкинскими деревнями» стояла не попытка обмана, но едва ли не социальное макетирование, для пущей похожести откровенно театрализованное. Дело в том, что за этой «реальностью», утверждал Панченко, стояли «планы Потемкина. Они были грандиозны до фантастичности, [...] Парадоксальность ситуации состоит в том, что Потемкин более всего потряс путешественников не тем, что он показал, а тем, что они могли увидеть на планах» (С. 421). Таким образом, «деревни» были своего рода макетами, «студийными» фундусными постройками-иллюстрациями грандиозных планов (включая и знаменитые ширмы, на которых были нарисованы деревни, и тучные стада ночью перегонявшиеся на новое место по пути следования императорского кортежа).

    Панченко признает, что все это было «мегаломанией», попыткой конкурировать не только с Петром, но и с Европой. Так, если Екатеринослав задумывался как соперник Петербурга, то заложенный во время новороссийского путешествия императрицы екатеринославский собор должен был по грандиозности превосходить собор Св. Петра в Риме. Потемкин приказал архитектору превзойти эту главную святыню католического мира, «пустить на аршинник длиннее, чем собор в Риме» (С. 420), точно так же как впоследствии Дворец Советов должен был превзойти в размерах Empire State Building — неважно при этом, что екатеринославский собор был впоследствии выполнен в значительно более уменьшенном масштабе, так что заложенный изначально фундамент послужил основанием для... внешней ограды собора, подобно этому и Дворец Советов так никогда и не был построен — его фундамент был превращен в бассейн «Москва».

    Среди приводимой Панченко переписки огромной свиты, изумлявшейся грандиозностью «русских прожектов», обращают на себя внимание слова одного из дипломатов о том, что Россия «в данную минуту есть наиболее обильная проектами страна» (С. 424). Впрочем, Панченко полагал, что скепсис иностранцев был скорее всего маской, «за которой скрывался страх, что Россия сумеет осуществить свои грандиозные планы» (С. 424). Вот в этих-то кругах, полагал Панченко, и родился «миф о потемкинских деревнях» (что же касается «русских подголосков», то они были просто конкурентами Потемкина, и «их поползновения были прежде всего карьеристскими»). Как и всякий политический миф, этот имел вполне определенные функции: Европа показывала Турции, что в Тавриде ничего нет — ни войска, ни флота, одни «потемкинские деревни», подталкивая Турцию к открытому столкновению с Россией, к захвату Крыма. А вот когда война разразилась, «Турции пришлось убедиться, что миф о "потемкинских деревнях" — это действительно миф» (С. 424). Разобранный Панченко миф интересен не столько своим содержанием, сколько «обнажением приема». Не в том дело, были ли иностранцы настолько недобросовестными, что создали вздорный миф о «потемкинских деревнях», а соотечественники-недоброжелатели всесильного екатерининского фаворита настолько ослепленными ненавистью к нему, что поддержали этот «антипатриотический вздор» (в конце концов, Екатерину и императора Иосифа по Новороссии сопровождала не случайная публика, но огромная свита враждующих придворных, профессиональных дипломатов, искушенных политиков, не для того приехавших в эти мертвые степи, чтобы восхищаться плодами сомнительной «цивилизации»), но в том, что сам феномен выходит далеко за пределы конкретной политической ситуации и должен рассматриваться в широкой исторической перспективе.

    Как знать, не это ли имел в виду В.О. Ключевский, когда писал, что в России еще во времена Екатерины II «люди судили о своем времени не по фактам окружвшей их действительности, а по чувствам, навеянным поверх этой действительности». «Чувства», а точнее — политико-идеологическое фантазирование, захватившее екатерининского вельможу, — лишь исходная точка, за которой реальность подлежит полному преображению. Ведь основной интерес здесь связан с театральной материализацией «прожектов», когда яви от «планов», замыслов от свершений, а причин от следствий отличить уже невоможно. Центральной проблемой здесь, несомненно, является проблема перцепции. Из приведенных Панченко материалов становится ясно, что «потемкинские деревни» и существовали, и «не существовали» одновременно: под сомнение берется не их существование, но интерпретация. Между тем этот «миф» со странным постоянством воспроизводит себя на протяжении столетий, что заставляет предположить в нем нечто большее, чем просто «недоброжелательство»: по сути, под сомнение постоянно ставится — со времен екатерининского путешествия до сегодняшнего китча новорусской Москвы, за кричащей «роскошью» которой стоит нищая, необустроенная, как всегда, страна, — сама реальность этой цивилизации.

    <...>

    Позиционируя Россию в качестве «символической изнанки Европы»133, Кюстин утверждал, что начиная с Петра Россия ложно выдает себя за «настоящую Европу», тратя все свои духовные ресурсы не просто на подражание Европе, но еще и на амбиции учить ее. Все время повторяя, что «русские что-то скрывают» от европейца, Кюстин находится на протяжении всей книги в своего рода поиске — что же именно? Это придает сюжету некую ост-роту и тайну. Пытаясь сформулировать ответ автора, Рыклин так передает его смысл: «Фактически автор хочет, но не решается сказать, что оригинальны в России именно ее наиболее варварские проявления, уникальные кровопийцы вроде Ивана Грозного и их подданные, терпение которых граничит с пособничеством крайностям тирании, беспримерный страх, доносительство и пр.» Итак, выставляя себя в качестве «Европы», Россия скрывает, по сути, свою варварскую оригинальность. Согласно Кюстину, традиция симулирования «цивилизации» является отличительной чертой российской цивилизации и не знает себе равных в Европе. Отсюда постоянные ссылки на то, что русские — «вчерашние татары», «дикари, наделенные тщеславием светского человека» (1, 290), что их удел — «вечно подражать другим народам, дабы казаться просвещенными, не став ими на деле» (2, 177).

    По сути, Кюстин ставил в своей книге проблему «ложного мимесиса»: «для русских слова важнее реальности» (1, 111), архи-текторы занимаются здесь не возведением зданий, но «постройкой декораций» (1, 135), Петербург — это «раскрашенная Лапландия» (1,256), «столица-театр», где «снаружи дворец, изнутри позолоченное, обитое бархатом и шелком стойло» (1,134), а сама Российская империя — «выкрашенная степь и оштукатуренное болото» (1, 288), «огромная театральная зала, где из всякой ложи видно, что творится за кулисами» (1, 149). Знаменитые определения «страна фасадов» (1, 155), русская цивилизация — «одна видимость» (1,164), «светская комедия», разыгрываемая при дворе импера-тора (1, 180); Россия — «страна мнимостей, где все вызывает не-доверие» (1, 181); она — «империя каталогов» (1, 249), поэтому «у русских есть названия для всех вещей, но нет самих вещей; они богаты только на словах» (1, 158). Описываемое им сплошное подражание, отсутствие в России всякой оригинальности, «обезьянничанье» восходят к первому «Философическому письму» Чаадаева.

    Здесь мы подходим к самой сути российского социалистичес-кого проекта, часто вовсе неформулируемой и неосознаваемой: Революция стала для России с ее многовековой тягой в «европейский дом» (а то и амбициями стать учителями его хозяев) настоящими воротами в европейскую (а значит, и мировую) историю. У России появился шанс вхождения в Европу не просто со «своим», локальным, но именно с глобальным европейским проектом — через социализм. В этом вхождении потому и было столько «гордости», что в нем, по сути, снималась извечная российская травма европейской неполноценности. Однако, сколь бы важным это вхождение ни было, оно не могло не быть мнимым. Ничего не изменилось: Россия в XX веке входила в Европу так же, как и при Кюстине: через дискурс и репрезентацию, выдаваемые на этот раз за «социализм». Этот социализм — в соответствии с характеристикой российского «догоняющего развития» — можно определить как «догоняющий дискурс». Панченко Александр, «Потемкинские деревни» как культурный миф // Панченко А О русской истории и культуре. СПб.: Азбука, 2000.

    "... фантастика становится реальной, фактически ощутимой правдой" // Горький. Выступление на слете "ударников Беломорстроя" (!!!!).

    «Маркс давно перестал быть книгой. Марксизм стал делом новой культуры, он стал воплощаться после Октябрьской революции на тысячах фронтов, и люди, его пятнадцать лет воплощающие в разных областях [...] уже нарастили то общественное достояние, что называется коллективным опытом, проверенным отбором лучших, вернейших, точнейших форм марксистского "выражения". Иначе сказать, у нас уже проторены дороги, расчищены пути, созданы путеводители к овладению марксистским мировоззрением; они созданы коллективным опытом людей, пятнадцать лет претворявших книгу в жизнь»

    // Шагинян Мариэтта. Литература и план. М,: Федерация 1934

    «Вчера — чуть-чуть посыпать бронзовым порошком бесформенную жизнь. Сегодня — сдуть порошок, выкинуть хлам, строить формы, сделать искусство жизнью. Завтра — созданные формы провести через все дни и труды, — сделать жизнь искусством» (историческая перспектива преодоления «вековой грани между искусством и практикой»)

    // И.Эренбург. А все-таки она вертится. М.; Берлин: Геликон, 1922.

    «Сначала надо вырвать власть, разоружить, палить друг в друга из пулеметов для того, чтобы закрепить право народа устраивать свое хозяйство, затем нужно в поте лица наладить торговлю, справиться с машинами для того, чтобы люди были сыты, одеты, обуты. Для чего? Для того, чтобы они были счастливы. А когда дело идет о счастье, тогда на первый план является художник, потому что он есть великий организатор человеческого счастья. Вот почему до тех пор, пока искусство не выступит на первый доминирующий план, жизнь есть только пережевывание жизни» (слова, приписанные Ленину Луначарским)

    // Луначарский. Ленин и народное образование, 1960

    Авторская речь - И действительно, без искусства советская «жизнь» есть простое «пережевывание» — и никакого «счастья». «Прекрасное — это жизнь». И не просто «жизнь», но «жизнь, как мы ее понимаем», «хорошая жизнь, какой она должна быть по нашим понятиям». // Чернышевский «Эстетические отношения искусства к действительности» «Надо говорить с обществом в том тоне, к которому оно привыкло. Надо говорить так: "Вы, господа, уважаете эстетику. Займемтесь же вместе с вами эстетическими исследованиями". Привлекши к себе таким образом сердце доверчивого читателя, лукавый последователь новой идеи, конечно, займется своими эстетическими исследованиями так успешно, что разобьет всю эстетику на мелкие кусочки, потом все эти мелкие кусочки превратит поодиночке в мельчайший порошок и, наконец, развеет этот порошок на все четыре стороны. "Куда же ты, озорник, девал мою эстетику, которую ты уважаешь?" — спросит огорченный читатель, наказанный за свою доверчивость. "Улетела твоя эстетика, — ответит писатель, — и давно тебе пора забыть о ней, потому что немало у тебя всяких других забот". — И вздохнет читатель и поневоле примется за социальную экономию. [...] Когда читатель будет таким образом обуздан и посажен за работу, тогда, разумеется, эстетические исследования, погубившие эстетику, потеряют всякий современный интерес и останутся только любопытным историческим памятником авторского коварства» // Д. Писарев "Разрушение эстетики"

    «Русская литература — самая пессимистическая литература Европы; у нас все книги пишутся на одну и ту же тему о том, как мы страдаем. [...] Каждый русский, посидев "за политику" месяц в тюрьме или прожив год в ссылке, считает священной обязанностью своей подарить России книгу воспоминаний о том, как он страдал. И никто до сего дня не догадался выдумать книгу о том, как он всю жизнь радовался». // Горький. "Очерк о Ленине"

    «задача художника не в том, чтобы показать действительность, а в том, чтобы строить на материале реальной действительности, исходя из нее, новый мир — мир действительности эстетической, идеальной. Построение этой идеальной действительности и есть общественная функция искусства» ... Полемизируя с рапповцами, Горбов следующим образом комментировал формулу «творимой легенды» Федора Сологуба: «Беру кусок жизни грубой и бедной и творю из него сладостную легенду, ибо я поэт»: «Спрашивается, можно ли взять эту формулу Сологуба и положить ее в основу художественного воспитания нашей пролетарской литературы? [...] я утверждаю, что на этот вопрос должен быть дан утвердительный ответ: да, эта сологубовская формула подлежит усвоению каждым молодым писателем, в том числе и пролетарским.

    Тов. Либединский! Учите пролетарских писателей претворять простой и грубый материал жизни в сладостную легенду! Учите их открывать легенду в действительности! В легендах больше жизни, чем это кажется на первый взгляд! В иной сладостной легенде больше горькой правды жизни, чем в голом показе жизненных фактов!» // Д.Горбов. Поиски Галатеи. М.: Федерация, 1929.

    «Нам нужен полнокровный реализм, растущий на нашей земле, питающийся ее соками, но вместе с тем окрыленный тягой к далеким и большим целям. Пафос нашей современности в таком именно устремлении. Сама революция, низвергающая обыденность, романтична по природе. Где борьба — там и романтика» //В. Полонский. Очерки современной литературы. М.: Госиздат, 1930

    Горький однажды вспоминал, как потрясла его в свое время «Книга мудрости» —- сборник грузинских сказок, попавшийся ему в детстве, и приводил место, которое показалось ему «самым мудрым»: «Визирь рассказал царю о рае и много врал, преувеличивая действительную красоту его». «Все-таки восхищает меня мудрая дерзость визиря, преувеличивающего «действительную» красоту несуществующего!» — восклицал Горький, став лидером Союза советских писателей — целой армии таких визирей.

    Свое выступление на Первом съезде советских писателей популярная детская поэтесса Агния Барто начала с истории о том, как ей пришлось рассказывать о съезде шестилетним детям: «На мой вопрос, как они представляют себе Всесоюзный съезд писателей, один из них сказал так: "Вот съедутся писатели со всех сторон, со всех городов, а Максим Горький прилетит на самолете 'Максим Горький'. Все писатели сядут на стулья и будут думать — какие им писать книги. Пускай пишут так: или уж совсем как правда, или уж совсем чудно"»

    Авторская речь - Советские писатели писали «совсем чудно», но так, чтобы выглядело «совсем как правда».

    // Первый Всесоюзный съезд советских писателей. Стенографический отчет. М.: Советский писатель, 1934

    Теоретически обосновывая соцреалистическую революцию в драматургии, ведущий театральный критик 30-х годов Ю. Юзовский задавался вопросом: «Гегель учил, что существенным пунктом драмы является противоположность и враждебность сталкивающихся друг с другом интересов. Оказывается, что эти интересы общие. Что же делать?»

    И отвечал: «Если мы уничтожим жестокие антагонистические противоречия собственников, то наступят замечательные противоречия, не конкуренция собственников, а, например, социалистическое соревнование. [...] Тут, так сказать, выигрывают оба, хотя будет страдать один из них, но это не есть страдание от вражды другого, а я бы сказал, от дружбы» // Юзовский. Литературный критик 1934. № 10.

    «Когда художественные произведения, созданные нашими писателями, будут не только отражать, но и открывать действительность, тогда они не только не будут отставать от жизни, но будут учить, как надо жить, показывать, какой должна быть жизнь. Если бы наши художники писали таким образом, то, открыв, например, "колхозный" роман, изданный три года назад, мы нашли бы в нем не только зародыши общей ведущей тенденции, но и конкретные воплощения тех мечтаний, которые сегодня зафиксированы в газете, как рядовой факт нового быта, нового облика человека.

    Что же, скажут мне, вы предлагаете художникам заниматься прожектерством и домыслами? Если хотите, да» ... «Наша литература не может и не должна влачиться на буксире у действительности. [...] Если "инженеры душ" не хотят рисковать превратиться в простых калькистов, они должны вступить в соревнование с действительностью, они должны угадывать в ней то, чего в ней еще нет, но что будет, и тем самым стать с нею вровень. [...] Что может быть возвышеннее для писателя советской страны, чем творчество, в живых образах подсказывающее социалистической действительности ее идеальные формы, что может быть возвышеннее роли разведчика и учителя в нашу великую эпоху!» // Гоффеншефер. Соревнование с действительностью, 1936

    «Прекрасное — это наша жизнь». Теперь «эстетическая концепция Чернышевского» обрела окончательную полноту. //Владимир Емелин http://www.fedy-diary.ru/?cat=167&paged=10

    Глава 2
    АГЕНТУРНО-ОПЕРАТИВНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

    Сущность агентурной работы
    Методы вербовки
    Места явки
    Расконспирация агентуры
    Использование осведомительниц
    Слежка в своей среде
    Осведомление в лагерях и ссылке
    Кризис агентуры: наказание и вознаграждение
    "Расходный материал"
    Осведомители в партии
    Провокация - основа негласной работы
    Оперативные учёты, статистика и архивы
    Цензура, перлюстрация, прослушка и наружка
    Аресты, обыски и следственная работа
    Тюремное дело, тюремный персонал и "обслуживание"
    Внутрикамерная агентура
    Исполнение приговоров

    Агентурно-оперативная работа подразумевала тот комплекс действий и мер, которые составляли основу деятельности в области политического сыска, разведки и контрразведки, следствия, тюремной обработки, и с помощью которых чекисты осуществляли свои тайные функции. Формы и методы такой работы были обусловлены не столько традиционным набором тех особых средств и приёмов, с помощью которых функционирует любая спецслужба, сколько спецификой роли и места органов госбезопасности в политической системе СССР.

    Роль всеобъемлющей тайной полиции, обеспечивающей в большей степени не государственную безопасность, а проведение непрерывного террора и уничтожения целых социальных групп населения, диктовала опору на самые «острые» формы работы карательных органов. Агентурная работа с помощью вербовок негласных помощников позволяла получать самую разнообразную информацию обо всех интересующих чекистов лицах и событиях, в т. ч. вымышленную и необходимую для фабрикации политических дел. Перлюстрация переписки, прослушивание помещений и телефонных переговоров, наружное наблюдение за подозрительными лицами, негласные выемки и открытые обыски давали возможность сбора информации, которая дополняла (либо заменяла) агентурные сведения и позволяла приступать к следующему этапу работы — следственному. Важной частью агентурно-оперативной работы являлись усилия работников учётно-архивных отделов и спецотделов предприятий, которые негласным путём собирали информацию о подозрительных лицах, накапливали и обрабатывали её.

    После ареста обвиняемый оказывался в специально подготовленной обстановке, которая должна была подвигнуть его на признание своей антигосударственной и иной преступной деятельности. Допросы следователями, которые уличали арестованных с помощью улик, свидетельских показаний, очных ставок, обнаружения противоречий в показаниях, а также внутрикамерная разработка и обработка давали информацию о деятельности обвиняемых и служили материалом для судебного или внесудебного рассмотрения. В тюрьме арестованных охраняли, допрашивали и зачастую расстреливали. Таким образом, агентурно-оперативные приёмы давали возможность полного цикла чекистской работы — от сбора предварительной информации до непосредственного уничтожения «врагов» государства.

    Естественно, что функции реальной защиты интересов страны (разведывательная и контрразведывательная деятельность, зашита границ и экономических интересов, охрана государственной тайны, дезинформация враждебных разведок и т. п.) также опирались на агентурно-оперативные мероприятия. Но мы согласны с мнением о том, что в 30-х годах обеспечение функций политической полиции занимало в деятельности ОГПУ-НКВД ведущее место, а разведывательно-контрразведывательные и пр. мероприятия по обеспечению собственно госбезопасности - второстепенное.

    Тема негласного сотрудничества с «органами» щекотливая. С одной стороны, в современном обществе существует крайне негативное отношение к секретным работникам госбезопасности, с другой — тайну их сотрудничества, в т. ч. давно минувших дней, охраняет законодательство. Известный публицист Юрий Щекочихин в своей книге «Рабы ГБ» мудро отметил: «Осуждать легко. Мы можем с гневом отвергать причины, толкнувшие на предательство тех, кто стал сексотами и стукачами из-за другого, сложившегося уже менталитета души, — и в этом, наверное, огромная заслуга последнего времени. Но давайте не будем забывать.., страх перед Системой, жернова которой перемололи десятки миллионов, желание выжить... Я не оправдываю... просто напоминаю о том, что неизвестно, как бы мы сами в те годы сумели противостоять религии предательства».

    Агентурная работа, являющаяся сердцевиной деятельности любой спецслужбы, была одним из приоритетных направлений деятельности органов ОГПУ-НКВД. Каждый чекист обязывался вербовать агентуру, за работниками ОГПУ-НКВД закреплялись определённые участки работы, которые они, по жаргонному выражению чекистов, «обслуживали». Это «обслуживание» заключалось в том, что чекисты подыскивали лиц, способных давать ценную информацию о каком-либо учреждении, предприятии, воинском подразделении или каких-то интересующих госбезопасность людях, после чего склоняли их к негласному сотрудничеству. Ведущим принципом агентурно-оперативной работы «органов» было стремление иметь осведомителей повсюду. В. р. Менжинский подчёркивал, что ОГПУ должно знать всё, что делается в СССР, и вполне справляется с этой задачей. Приоритетными целями чекистских вербовок были лица, обладавшие связями среди ответственных работников советских учреждений, иностранцами и так называемыми «бывшими людьми», а также постоянно соприкасавшиеся с большим количеством посетителей: работники гостиниц, вокзалов, культурно-зрелищных учреждений и т. п. — вплоть до дворников.

    В результате усилий «органов» значительная часть советского населения в течение долгого времени вела двойную жизнь, являясь тайными агентами ВЧК-КГБ. Эти незаметные (а подчас очень заметные и всем известные) люди в укромных местах встречались с чекистами, поставляя материалы разной степени важности и ценности: от обывательских сплетен и лжесвидетельств до сведений, впрямую затрагивавших государственные интересы.

    Агенты ВЧК-КГБ несут тяжёлую ответственность за осуществлённые с их помощью политические репрессии; наиболее активные из них оговаривали и помогали уничтожать целые группы людей. Основные документы, рассказывающие о работе агентуры, хранятся на особо секретном режиме в Центральном архиве фсб и региональных архивохранилищах службы госбезопасности. Огромное количество личных и рабочих дел агентуры оказалось сожжено в ходе массированных чисток архивов КГБ середины 1950-х и начала 1990-х годов; неизвестно, были ли уничтожения исторически значимых материалов в последние полтора десятилетия (скорее всего, да). Но, несмотря на утраты, даже в открытых архивных хранилищах можно найти впечатляющее количество сведений, касающихся главного секрета работы карательных органов советского государства.

    Хотя отчётные материалы об основной деятельности «органов» недоступны, весьма важные сведения об агентурной работе в райгоротделах ОГПУ-НКВД, периферийных транспортных и особых отделениях НКВД сибирского региона можно найти, например, в спецсообщениях в партийные инстанции, следственных делах на чекистов и работников милиции, материалах судебно-прокурорских органов, документах личного происхождения. Эта информация далека от полноты, но даёт возможность приблизительно оценить размах и «качество» конспиративной работы. Масса разнообразных фактов об агентурной работе госбезопасности опубликована к настоящему времени в печати. Деятельность некоторых видных агентов стала предметом подробного изучения , а сами принципы втягивания советских граждан в паутину доносительства исследованы отдельно.

    Среди опубликованных документов очень ценная информация о многих агентах ОГПУ-НКВД содержится в записке комиссии Н. М. Шверника от 1964 г., посвященной расследованию обстоятельств фабрикации «военно-фашистского заговора в РККА». Важные документы, регламентирующие негласную деятельность «органов», опубликованы в новейших сборниках. Исключительную ценность представляют документы, приведённые в исследовании Д. Бурдса, в т. ч. подробная инструкция VIIV УССР от 1930 г. о постановке информационно-осведомительной сети, а также в книге о Ежове H. Петрова и М. Янсена.

    Рядовые осведомители — лица, чей интерес для историка относителен. Их было очень много, причём значительная часть уклонялась от реальной работы или давала маловажные сведения. Да и обстоятельно изучить массив биографий рядовых стукачей можно будет ещё нескоро. Но вот активные агенты и резиденты, которые поставляли материалы провокационного характера и, таким образом, непосредственно помогали карательному аппарату в организации репрессий, должны быть по возможности выявлены и названы. Эта задача облегчается тем, что в архивно-следственных делах и реабилитационных материалах в первую очередь обычно фигурируют именно сексоты-активисты, о которых публицисты и историки пишут с перестроечных времён, что и позволяет к настоящему времени иметь большой массив открытых источников с достоверными сведениями о конспиративном аппарате ОГПУ-НКВД (9-10).

    Основы агентурной работы советской тайной полиции были заложены ещё в период ВЧК, когда чекисты быстро создали масштабный осведомительный аппарат, опиравшийся на две основные категории конспиративных помощников: коммунистов и сочувствующих, с одной стороны, и выходцев из враждебных классов, с другой. Численность секретной сети сильно колебалась; если в последние месяцы существования ВЧК она превышала 60 тыс. чел., то вместе с резким сокращением в 1922-1925 гг. чекистского аппарата уменьшилось и количество агентуры. При этом в случае необходимости негласная сеть по определённой линии работы могла быть увеличена скачкообразно: так, по данным начальника 6-го отделения Секретного отдела ОГПУ Е. А. Тучкова, только за 1924 г. «число осведомов среди церковников и сектантов» выросло в шесть раз.

    Чекисты постоянно корректировали функционирование конспиративной сети. Ещё в июле 1921 г. руководители ВЧК, обобщив имевшийся опыт, выпустили инструкции, касавшиеся принципов агентурной деятельности и не терявшие актуальности в течение всех 20-30-х годов. Осведомительный аппарат делился на массовую осведомительную сеть, резидентов и секретную агентуру. Рядовые осведомители вербовались «на патриотической основе» в основном из социально близких слоев населения для пресечения контрреволюционной, шпионской, вредительской, саботажнической и иной враждебной работы на предприятиях, в учреждениях, в армии и в деревне. Характерно, что вербовкой рядовых осведомителей и дальнейшей работой с ними занимались секретные уполномоченные (негласные оперативные сотрудники) информационных отделов. К секретной агентуре относились лица, завербованные из классово-враждебной среды: члены антисоветских партий, бывшие офицеры царской и Белой армии, старые специалисты, а также «враги» уже арестованные и использовавшиеся в качестве внутрикамерных агентов. Все эти сексоты были призваны разрабатывать отдельных лиц, а также группы и организации, занимавшиеся контрреволюционной деятельностью. Данных секретных агентов также часто именовали внутренней агентурой, подразумевая внедрение их во враждебную среду.

    Агентов внедряли в окружение подозрительных лиц, и тогда они были «разовыми», т.е. нередко их исключали из сети после того как они заканчивали сбор сведений об объекте своего наблюдения. Правда, следует отметить, что многие лица находились в агентурной разработке по 10-15 и более лет. Например, сибирские чекисты с 1925 г. «вели» арестованного и расстрелянного в 1942 г. юрисконсульта райтрансторгпита Томской железной дороги В. В. Никитина, человека с солидным революционным прошлым: «Разрабатывался агентурно 7-ю источниками, которые систематически освещали его антисоветскую деятельность».

    Ещё в феврале 1921 г. для связи с осведомителями в деревне был создан институт резидентов. Губчека формировали резидентуры для связи с сексотами в сельских районах, которые действовали параллельно с осведомителями уездных политбюро. Резидентами становились политически грамотные коммунисты, пригодные для руководства рядовыми осведомителями. Вскоре резиденты стали использоваться и в городах, их численность постоянно росла. Резиденты были низовым руководящим звеном осведомительной сети. Фактически они являлись тайными уполномоченными и исполняли роль передаточного звена между рядовым сексотом и штатным сотрудником ОГПУ-НКВД; в 1930-е гт. на одного резидента приходилось примерно 10 осведомителей, нагрузка в 20 чел. считалась предельной. Свои резиденты имелись и в воинских частях, и в крупных учреждениях. Обычно резидент «вырастал» из квалифицированного осведомителя.

    На селе резидентов вербовали из тех, кто по службе часто контактировал с крестьянами: инструкторов РИКов, агрономов, кооператоров, работников МТС, страховых касс и сельбанков, культработников. На всех партийных и беспартийных работников райуполномоченные ОГПУ должны были заводить так называемые «обработки» с целью изучения этих лиц и отбора подходящих для негласной работы, причём анализировалась с помощью учётных материалов ОГПУ, милиции и судебных органов вся информация: от деловых и личных качеств кандидата до степени его зависимости от начальства и прочности занимаемого положения. С резидентами и важными агентами штатные чекисты регулярно встречались, получая информацию и направляя, путём устных указаний, их деятельность. Эти квалифицированные агенты были важным источником пополнения «органов» — многие резиденты со временем становились гласными сотрудниками госбезопасности.

    К середине 1929 г. в окружных центрах Сибкрая имелось не менее двух городских резидентов. Так, в г. Камне (Камеив-на-Оби) такими резидентами работали заведующий секретной частью окрисполкома Г. И. Вдовий и помощник участкового фининспектора И. Л. Будкин. В 1929 г. оба они стали официальными уполномоченными районных органов ОГПУ. Городские резиденты были связаны с работниками ИНФО окротделов ОГПУ, разгружая райуполномоченных и кустовых резидентов от связи с частью осведомителей.

    В каждом районе с 1930 г. предписывалось иметь не менее двух резидентов , впоследствии эта цифра была увеличена в несколько раз. На мелких предприятиях должна была действовать одна резидентура, на крупных — не менее пяти. Резидентами по студенчеству должны были быть либо лица с высшим образованием, либо проверенные в качестве осведомителей студенты старших курсов. Резиденты следили за объективностью донесений осведомителей и давали им инструкции по каждой полученной сводке, наблюдали за их настроениями и политическими взглядами, при необходимости проверяли через других осведомителей. Раз в два месяца резидента полагалось вызвать в округ и дать указания. Запасные резиденты использовались как осведомители. Расшифровывать резидентов перед партийно-советским руководством не полагалось, в крайнем случае — только «через окружное Бюро содействия».

    В инструкциях руководители VIIV УССР прямо указывали ни в коем случае не вербовать зампредов РИКов и заведующих отделами РИКов, т. к. практика показала их непригодность для этой работы в районах с малым процентом коллективизированных хозяйств. Напротив, бывших чекистов рекомендовалось назначать резидентами, но только в тех случаев, когда об их былой работе не было известно населению. В марте 1935 г. приказ Ягоды рекомендовал местным органам НКВД пересмотреть кадры резидентов и привлекать к этой работе сотрудников милиции, погранохраны, пожарных, лесничих, работников Загсов, в особенности на селе.

    О той роли, которую приобретали некоторые резиденты, говорит эпизод с бывшим китайским коммунистом П. И. Сойкиным (он же Чжан Ю Чжан, он же Ей Фей Чжун). Сосланный в Сибирь как троцкист, он до 1936 г. являлся резидентом особого отделения Прокопьевского ГО У НКВД 3CK. Бывший троцкист фактически руководил полком, состоявшим из тысячи с лишним китайцев, интернированных после перехода советской границы, поскольку среди них только двое знали русский язык. Сойкин не только вербовал из китайцев агентуру, но и пользовался правом вести в горотделе НКВД следствие по арестованным соотечественникам, заняв там положение внештатного уполномоченного.

    Поиск враждебных режиму лиц практически целиком основывался на агентурной работе. Широкое использование негласных методов работы давало основной эффект и в пресечении деятельности криминальных элементов в тех областях, которые поручались чекистам: так, в 1929 г. с помощью агентуры было задержано 89% всей контрабанды.

    Мифологизация как внутреннего (якобы повсеместные заговоры) и внешнего (якобы постоянная угроза интервенции) противника советской тайной полицией приводила к дезинформации политического руководства и неадекватным реакциям. Так, использование недостоверных агентурных источников привело к информированию чекистами советской верхушки о грядущей в мае 1922 г. высадке в Крыму врангелевского десанта или о намерении У. Черчилля организовать в 1929 г. интервенцию ряда западных стран.

    А в июне 1927 г., после неожиданного для чекистов проникновения в СССР нескольких агентов-боевиков РОВСа, попытавшихся взорвать общежитие работников ОГПУ на Малой Лубянке, власти, спешно расстреляв в качестве заложников 20 видных дворян, бросились массово арестовывать так называемых «бывших», буквально за считанные дни подвергнув репрессиям 9 тыс. чел. Однако эти меры должны были не столько остановить внутрисоюзных «террористов», сколько пополнить осведомительную сеть. Проникновение заграничных боевиков-белогвардейцев было расценено как провал имевшейся сети, поэтому её срочно принялись расширять. Например, в Сибири массовые аресты с целью пополнения агентуры были произведены уже в ночь с 14 на 15 июня 1927 г..

    В циркулярном письме полпредства ОГПУ по Сибкраю от 22 июня 1927 г. об усилении осведомительной работы в связи с обострением международной обстановки и активизацией контрреволюционной деятельности подчёркивалось, что чекисты должны изолировать контрреволюционные элементы путём ареста и высылки, ликвидировать враждебные группировки оперативными методами (изъятие) или агентурными (разложение через внедрённую агентуру). Агенты-спецосведомители должны были ориентироваться не на поставку информации, а на глубокую внутриагентурную работу; также им должны были ставиться не универсальные, а конкретные задачи.

    Тон в агентурной работе, судя по всему, задавал первый зампред ОГПУ Г. Г. Ягода, который в июле 1927 г. ознакомил начальников ведущих отделов ОГПУ со своей точкой зрения на актуальные направления негласной работы. По мнению Ягоды, июньский удар оказался на 50% нанесён по «старому контрреволюционному активу», который (в лице представителей антисоветских партий) уже, «испытав сидку и внутреннюю тюрьму», малоопасен. Зато, по мнению Ягоды, «очень грозную опасность представляют сейчас антисоветские группировки на заводах», которые якобы «есть везде», а весь политический террор «исходит целиком от молодёжи». Зампред ОГПУ призвал чекистов искать «молодой актив» контрреволюции, поручив это лучшим чекистам и отказавшись от услуг старых агентов, «выдохшихся и расконспирированных». Закончил Ягода таким выводом: «Этой операцией надо воспользоваться для вербовки, вербовать пачками. Лучше завербовать, чем посадить его в лагерь, если он даже заслужил этого». Таким образом, от высшего руководства «органов», убеждённого в повсеместном наличии антисоветских организаций, исходили установки на массовые вербовки в среде враждебных элементов с помощью элементарного принуждения — арестами и угрозами уголовного преследования в случае отказа сотрудничать.

    При этом следует подчеркнуть, что мнение Ягоды восходило к установкам Сталина и лишь развивало их, нацеливая «органы» на продолжение карательно-вербовочной кампании. На необходимость широких акций в этом направлении Сталин лично указывал председателю ОГПУ В. Р. Менжинскому в письме от 25 июня 1927 г. В нём вождь, знавший о проводившейся кампании арестов, потребовал «повальных арестов» конкретно от Контрразведывателъиого отдела ОГПУ во главе с А. Х. Артузовым — с целью парализации «английского шпионажа» и широкой вербовки арестованных в агентурно-осведомительную сеть. Также Сталин приказал шире вербовать комсомольскую молодёжь. А уже десять дней спустя появилось упоминавшееся выше письмо Ягоды начальствующему составу ОГПУ. Основными кандидатами на аресты с последующей вербовкой становились бывшие офицеры, студенты, техническая интеллигенция, журналисты, церковный актив.

    К исходу 20-х годов органы ОГПУ имели широкую агентуру в партийно-государственных и хозяйственных органах, армии, церковных кругах, интеллигенции, политической ссылке, а также среди участников внутрипартийной оппозиции. К этому времени агентурной работой в Сибирском крае занималось около 1.000 оперативных работников полпредства ОГПУ, окружных отделов, транспортных и особых отделений, а также участковых уполномоченных. С осени 1929 г., после образование Сибулона ОГПУ, началась вербовочная работа среди заключённых лагерей. Вербовками либо наводками для кадровых чекистов на подходящих лиц активно занимались и резиденты органов госбезопасности.

    Из-за подхода к вербовкам как самоцели должная регуляция численности информационной сети не производилась, отчего она уже во второй половине 20-х годов непомерно раздулась. В ряде оперативных подразделений, не справляясь с нагрузкой, резидентами стали руководить не только чекисты-оперативники, но и старшие резиденты, набиравшиеся из наиболее опытных агентов. Это приводило к отрыву оперработников от непосредственных источников информации, но позволяло — за счет перепоручения основной части работы резидентам — сохранять огромную по численности осведомительную сеть. Полноценная работа с громоздким конспиративным аппаратом затруднялась и тем, что централизованный учёт сексотов ОГПУ отсутствовал даже в конце 20-х годов, а в течение следующего десятилетия был неполноценным.

    Оценивая усилия органов ОГПУ по вербовке осведомления, авторы учебника истории КГБ говорят, что состояние агентурной сети на 1929 г. было неудовлетворительным. Действительно, есть опубликованные данные о том, что в конце 20-х годов агентурная работа проводилась на сравнительно невысоком уровне, так что в некоторых сёлах и деревнях, особенно украинских и сибирских, вообще не было осведомителей. Это было связано и с формальным подходом к вербовкам, и невозможностью с помощью небольшого аппарата окружного отдела (обычно 10-30 оперработников) завербовать осведомление во всех населённых пунктах округа, насчитывавшего обычно порядка 20 районов. На июль 1930 г. в Сибирском крае было 234 района и более 30 тыс. населённых пунктов. С разделением 30 июля 1930 г. Сибкрая на Западно-Сибирский и Восточно-Сибирский к Западной Сибири отошло 172 района с 4.390 сельсоветов и 18.570 населённых пунктов с общим числом населения 8.115 тыс. чел. (в т. ч. 1.294 тыс. горожан). В Восточной Сибири населения оказалось впятеро меньше (1.532 тыс. чел., в т. ч. 341 тыс. — городского), но в 43 районах края, насчитывавших 986 сельсоветов, оказалось целых 12,9 тыс. населённых пунктов, что означало наличие в каждом поселении в среднем 120 чел., тогда как в Западной Сибири в каждом посёлке в среднем жило 440 чел..

    Наличие огромного количества удалённых от районных центров мелких посёлков вызывало очевидные трудности для успешной агентурной работы, которая концентрировалась в более крупных поселениях. Только формирование районных аппаратов ОГПУ в течение 1930 г. позволило резко увеличить количество оперативных работников, приступив к более основательному формированию осведомления в сельской местности. Этот процесс был общим для всей страны и позволил сильно увеличить количество негласного аппарата. Районные уполномоченные ОГПУ обязывались не только вербовать резидентов, но и подготавливать запасных резидентов. Также они должны были встречаться с наиболее ценными спецосведомителями, а с остальными агентами работать через резидентов.

    После ликвидации округов в 1930 г. для контроля работы районных отделений и аппаратов были созданы оперативные секторы ОГПУ. В городских и районных отделах оперативная работа велась в определённых рамках: уполномоченные вербовали преимущественно осведомителей, а вербовку агентов и специальных агентов (как и работу с ними, а также аресты, обыски и выемки, следствие) местные чекисты проводили с разрешения или по заданию вышестоящих органов. Главной функцией местных чекистов, таким образом, объявлялась информационная — как и ранее, в период существования окружных отделов и участковых уполномоченных в районах. Однако чекисты сельских и городских аппаратов были не только вербовщиками кадров для рядовой осведомительной сети. По заданию уполномоченных и руководящих работников полпредств и оперсекторов они постоянно фабриковали дела, заставляя своих агентов давать провокационные показания на лиц, якобы причастных к антигосударственной деятельности.

    Организация агентурного аппарата в конце 20-х годов Секретным, Экономическим и Информационным отделами регулировалась правилами 1922 г., а в Особом отделе имелись свои градации. Тем не менее, вся агентура делилась на две основные категории: рядовых осведомителей, сообщавших первичную информацию, и агентов (специальных осведомителей), которые участвовали в агразработках. Особую роль среди оперативных отделов играл ИНФО — его работники, получив компрометирующие данные на каких-либо лиц и сочтя эти данные пригодными для дальнейшей работы, передавали их в Секретный, Экономический и другие отделы, где оперативники на «антисоветчиков-одиночек» заводили дела-формуляры (досье), а на группы — агентурные дела, которые затем «разрабатывали». Вероятно, основная часть разработок заканчивалась выводом о бесперспективности данного агентурного дела, и оно через положенный срок отправлялось в архив, откуда при необходимости могло быть затребовано назад.

    Широкую фабрикацию политических дел в 1929 г. чекисты представляли как адекватный ответ поднявшему голову классовому врагу. На фоне повсеместной активизации враждебных сил логично выглядело мнение о необходимости реформирования и усиления агентурной работы. Например, в начале 1930 г. по линии Секретно-оперативного управления ОГПУ была установлена новая градация негласного аппарата.

    Вводились следующие категории: специальный агент, специальный осведомитель, осведомитель (информатор). Спецагенты — профессиональные (то есть имеющие работу в гражданских учреждениях лишь для прикрытия) или полупрофессиональные секретные сотрудники, постоянно или периодически занятые на агентурной работе в СССР или за рубежом и пользующиеся доверием у работников госбезопасности. Они были призваны выполнять ответственные поручения руководящих работников ОГПУ-НКВД-от создания легендированных квази-организаций до разведывательно-диверсионных и террористических действий в стране и за рубежом. Именно спецагенты являлись важнейшими фигурами при организации масштабных чекистских провокаций.

    Учёт спецагентов, как сообщает официальный источник, был централизован в соответствующих оперативных отделах полпредств ОГПУ. Но на самом деле, как сообщал Сталину Н. И. Ежов, на 1935 г. никакого централизованного учёта спецагентов не было. На местах количественный состав этой агентуры произвольно регулировался работниками У НКВД в зависимости от характера ведущихся агентурных разработок, насчитывая где десятки, а где — сотни человек. Спецагенты получали зарплату и дополнительные деньги на «оперативные расходы», т.е., как пояснял Ежов, на организацию пьянок с разрабатываемыми лицами.

    Более распространённой категорией квалифицированной агентуры являлись спецосведомители — лица, завербованные из антисоветской либо лояльной среды для работы по конкретным заданиям на разработках или линиях оперработы. То есть в категорию спецосведомителей перешли те тайные агенты, которые наблюдали за подозрительными лицами, сопровождали их в поездках, получали командировки в какие-либо учреждения и пр. Перестала специально выделяться и прослойка агентуры из числа «бывших» — спецосведомителем могло быть лицо как из враждебной, так и сочувствующей социальной среды. Для освещения духовенства они вербовались из церковнослужителей, для «работы» с интеллигенцией — из инженеров, писателей, художников. Спецосведомители не находились на связи у резидентов, а были связаны непосредственно с чекистами.

    Разновидностью спецосведомителей являлись агенты-маршрутники, которые выезжали для освещения (или нарочитого обострения) ситуации в те районы, где негласная сеть была слабой. Маршрутники контролировали действия имевшихся осведомителей, перепроверяли и перекрывали их информацию, выполняли специальные задания, непосильные для местных сексотов. Например, агент-маршрутник Н. И. Кузнецов, ставший впоследствии легендарным диверсантом, в начале 1930-х гг. «разрабатывал» ссыльных эсеров в нескольких населённых пунктах Коми-Пермяцкого округа.

    Осведомители (информаторы) — самая широкая прослойка агентуры из всех слоев общества, использовавшаяся для освещения конкретных вопросов в различных социальных группах, а также отдельных объектов и явлений. Вместе с тем, в ЭКО, транспортных отделах и их подразделениях на местах продолжали работать лица, именовавшиеся, как и прежде, агентами и осведомителями.

    Возможно, что формальный подход, выразившийся в переименовании отдельных категорий агентуры, был выдан чекистской верхушкой за серьёзные новации, повысившие качество осведомления. Но возможно и то, что в связи со стремлением увеличить число вскрываемых «заговоров» чекисты стали больше внимания уделять высшему классу агентуры — спецагентам, способным вести провокационную работу и помогать фабриковать «организации». Судя по всему, уже в начале 30-х годов таких агентов было много. Самые квалифицированные спецагенты находились в распоряжении Иностранного отдела Ol I ГУ-НКВД и выполняли реальные разведывательно-контрразведывательные задания за кордоном. Например, известный белоэмигрант-евразиец С. Я. Эфрон использовался как групповод и наводчик-вербовщик, лично заагентуривший в середине 30-х годов 24 чел. из числа парижских эмигрантов.

    В июне 1931 г. во всех территориальных органах ОГПУ должен был быть заведён учёт агентуры и её работоспособности. Такое внимание руководства тайной полиции к учёту конспиративного аппарата говорит о том, что элементарное требование учитывать агентуру и фиксировать качественные характеристики её работы повсеместно игнорировалось. Последовавшая в августе 1931 г. кадровая чистка, после которой активно занимавшийся оперативной работой зампред ОГПУ Г. Г. Ягода вынужденно ушёл на вторые позиции и был заменён непрофессиональным чекистом И. А. Акуловым, а многие крупные чекисты лишились должностей, вряд ли способствовала улучшению агентурной работы. Её стагнация очевидна на протяжении всех 30-х годов, но объясняется не столько субъективными факторами (тот же Ягода год спустя вернул и резко укрепил свои позиции в аппарате ОГПУ-НКВД, спокойно относясь к пренебрежению подчинённых агентурной работой), сколько повсеместным увлечением чекистов следственной работой, ибо с помощью жёсткого и пристрастного следствия оперативникам удавалось «компенсировать» недостатки своей работы с агентурой.

    При анализе негласной работы видно, что в ОГПУ-НКВД торжествовал чисто бюрократический подход к делу. Так, с января 1930 г. должна была быть прекращена практика использования осведомителей из «антисоветской среды» для освещения политической обстановки в отдельных районах, настроений рабочих, крестьян-середняков и батраков, для выявления недостатков в советских учреждениях и общественных организациях. Для этой цели предписывалось использовать только проверенных и лояльных к власти агентов. Таким образом, сообщать о критике народом положения дел в стране, резко ухудшившегося после начала коллективизации, могли только «свои».

    В особом циркуляре СОУ подчёркивалось, что вербовку следовало вести, хорошо подготовившись и изучив сильные и слабые стороны потенциального сексота, с «духовным превосходством» чекиста, тактом и сообразительностью. Вербовка осведомителей, особо интересных для

    ОГПУ, поручалась лишь ответственным чекистам-руководителям. Предписывалось избегать насилия при вербовочных процедурах, однако это пожелание осталось на бумаге; привычно игнорировалось и должное изучение потенциальных агентов. Сами чекисты признавали, что вербовки большей частью совершали молодые и неопытные сотрудники, что приводило к срывам и расконспирации методов чекистской работы. Санкции на утверждение вербовок, которые должны были подписываться начальниками отделов, в середине 30-х годов были формальностью, из-за чего крупные чекисты обычно не видели агентов «живьём».

    Работа же со спецосведомителями заключалась в простом получении сводок и даче новых заданий; зачастую не создавалось личного контакта агента с его чекистом-куратором, ибо последние то и дело менялись. Отсутствовало и нормальное взаимодействие между работниками разных чекистских подразделений, что приводило к нередким провалам агентуры. Со значительной частью агентов связь поддерживалась редко и нерегулярно, а встречи с ними плохо конспирировались.

    Руководство VIIV УССР в июне 1933 г., отметив, что работники ЭКО, даже наиболее квалифицированные, повсеместно слабо ведут агентурную работу, приказало всем руководителям аппарата ЭКО принять на связь самых ценных агентов, а также выделить наиболее грамотных и опытных чекистов для агентурной работы, не отвлекая их на прочие служебные мероприятия. В сентябре 1933 г. Ягода в своём приказе отмечал, что многие чекисты-руководители, в т. ч. низовые, не работают с агентами и не участвуют в следствии, в связи с чем реальная агентурно-следственная работа ложится на плечи чекистов-новичков. Однако и в середине 30-х годов в таком крупном подразделении, как ЛенУНКВД, спецосведомители почти всегда вербовались и находились на связи у самых неопытных чекистов — практикантов и помощников уполномоченных.

    Что касается резидентов, то они, загруженные на основной работе, обычно редко встречались с осведомителями и не могли выполнять инструктивных требований по перепроверке сводок и повышению квалификации рядовых сексотов. Работа резидентов с рядовыми осведомителями пускалась на самотёк, из-за чего сводки, получаемые чекистами от резидентов, не были достаточно ценными. Ленинградские чекисты, как отмечал Н. И. Ежов в начале 1935 г., совершенно не вербовали осведомителей, перепоручая эту обязанность резидентам.

    Инспекции 1930-1931 гг. показали, что во многих местных отделах ОГПУ в силу запутанности учета или полного его отсутствия не было даже приблизительной информации о количестве негласного аппарата, из-за чего связь с агентурой просто терялась. Такое положение было общим правилом в течение всего десятилетия. Проверка работы Убинского РО УНКВД ЗСК, проведённая в начале 1935 г., показала, что личные дела на спецосведомителей, резидентов и рядовых осведомителей не были оформлены и подшиты, отсутствовал учет движения (пополнения и выбытия) сети, не была заведена особая тетрадь, в которой учитывалась агентура.

    Обычным явлением на всех уровнях, в т. ч. в области внешней разведки, были недисциплинированность и пренебрежение правилами конспирации. Из-за грубых нарушений режима секретности нередки наблюдались случаи расконспирации и потери агентов. В конце 1929 г. новосибирские контрразведчики были вынуждены отказаться от засылки в германское консульство под видом повара негласного работника, разболтавшего о своих связях с ОГПУ. А позднее в Москве по небрежности произошёл провал нескольких агентов контрразведывательного аппарата ОГПУ, «разрабатывавших» сотрудников одного из посольств.

    Руководство ОГПУ принимало меры которые должны были повысить качество агентурной работы. Они были очевидными: проверка кандидатов на вербовку; большее внимание не к рядовым осведомителям, а к немногочисленной квалифицированной агентуре (следует учитывать, что по условиям времени степень квалификации присваивалась в соответствии не столько с общим уровнем подготовки и возможностей агента, сколько с его умением помогать в фабрикации дел): постоянная работа с агентами, систематическая проверка сети, выявление двойников и дезинформаторов; организация учёта агентуры; повышение ответственности чекистов за вербовки.

    Однако основные установки ОГПУ фактически ориентировали чекистов прежде всего на производство массовых арестов и вымогательство признаний. Весной 1937 г. Ежов констатировал, что 80% в чекистской работе занимает следствие (хотя нужно наоборот), а чекисты занимаются агентурой лишь в «пределах, необходимых для того, чтобы начать следственное дело». После измен ряда агентов-двойников чекисты стали сильно опасаться предательства своих негласных сотрудников. Основания подозревать часть осведомительного аппарата в недостаточной лояльности имелись, ибо в период коллективизации значительная часть агентуры на селе, с точки зрения чекистов, показала себя «двурушнической», отказываясь от разоблачения «кулаков-повстанцев». Для нелояльности были основательные причины и насильственные методы вербовки, и упор на массовость лиц, враждебных властям.

    Очистка сети от тех, кто избегал сотрудничать с чекистами и помогать им фабриковать бесчисленные дела на крестьян, стала одной из главных задач местных органов ОГПУ первой половины 30-х годов. Например, руководство ОГПУ, полагая, что на транспорте активизировались «контрреволюционные элементы», в феврале 1933 г. предписало транспортным отделам пересмотреть осведомительную сеть и вычистить тех, кто передавал искажённую информацию; одновременно предлагалось избегать случайных и непродуманных вербовок. При каждом факте нарушений нормальной работы транспорта линейным уполномоченным приказывалось агентурным путём искать виновников, исходя из того, что они являются членами контрреволюционной организации. В тот же период Ягодой был подготовлен приказ, угрожавший чекистам, которые допустят работу с агентом-двойником; заключением в концлагерь.

    Тем не менее, даже с имевшимся не до конца лояльным негласным аппаратом чекисты Сибири, опиравшиеся в первую очередь на профессиональных агентов-провокаторов, смогли расстрелять по приговорам тройки свыше 5.000 чел. только в 1930 г., что стало рекордной цифрой для региональных чекистских структур СССР. Возможно, имея в виду подобные массовые расправы, авторы учебника по истории КГБ, дезинформируя читателей, сообщали, что в агентурную сеть в первой половине и середине 30-х годов проникло немало враждебных элементов и «участников антисоветских групп», которые сознательно оговаривали ни в чём не повинных людей и провоцировали органы ОГПУ на репрессии. На деле чекисты сами постоянно создавали всё новые «заговоры» и, например, весной 1932 г. работники ПП ОГПУ ЗСК только в сельской местности вели агентурную разработку целых 63 «контрреволюционных группировок», насчитывавших 573 участника.

    Документы говорят, что на местах установки ОГПУ начала 30-х годов относительно повышения качества агентурной работы были очевидным образом проигнорированы, отчего, по официальной оценке, она в 1933-1934 гг. во многих территориальных, транспортных и особых отделах ОГПУ по-прежнему находилась на низком уровне. В некоторых подразделениях регулярная связь поддерживалась только с одной третью агентурно-осведомительного аппарата, а многие оперативные работники передавали связь с агентами и осведомителями в руки исключительно резидентов. Таким образом, значительная часть оперсостава просто устранялась от повседневной агентурной работы, довольствуясь скоропалительными вербовками да рапортами, которые готовили резиденты. Основным ориентиром в оперативных подразделениях была установка на количественный рост осведомительной сети. Сотрудники спо У НКВД ЗСК весной 1937 г. жаловались, что многие директивы прежнего начальства были стереотипны: «завербуйте», «вскройте», «углубите», и не имели конкретного содержания. Сами же новосибирские чекисты нередко составляли отчеты о встречах с агентурой ещё до явки.

    В результате, например, большинство имевшихся в особых отделах разработок велось годами без каких-либо результатов. Но и прочие подразделения ОГПУ-НКВД не могли похвастаться эффективностью. Материалы проверок райотделов НКВД середины 30-х годов говорят, что в Западной Сибири аналогичные проблемы с непригодными для «реализации» агразработками были обыденностью. Насколько можно судить, почти в каждом РО ОГПУ-НКВД первой половины и середины 30-х годов велись разработки на всевозможные «повстанческие», «вредительские», «хищническо-саботажнические» и даже «шпионские» организации. Но по большинству ведшихся в районах Запсибкрая в 1933-1936 гг. разработок на «троцкистские» и т. п. организации руководители ОГПУ-УНКВД не давали разрешения на их ликвидацию, ссылаясь на нехватку сколько-нибудь серьёзного обвинительного материала. В результате, например, в Завьяловском РО УНКВД по Алткраю к 1938 г. имелось до 20 «законсервированных разработок».

    В условиях, когда разработки большей частью заводились на различные «антисоветские группировки», которых на деле не существовало, иного результата — без откровенной фабрикации агентурно-следственных материалов — и быть не могло. Причинами слабой агентурной работы также были: низкая квалификация и недобросовестность оперработников; частая сменяемость местных работников (начальник райотдела нередко работал на своём месте только несколько месяцев), что приводило к потере агентуры; постоянные переброски партийно-хозяйственного актива и специалистов, среди которых вербовалась квалифицированная агентура; объективная трудность налаживания качественного осведомления силами одного-двух оперативников в небольших райаппаратах и райотделах. Торжествовала практика приписок, создававших иллюзию серьёзной негласной работы. Таким образом, все недостатки в агентурной работе, отмеченные на рубеже 20-30-х годов, были в полной мере характерны и для следующих лет, несмотря на многочисленные грозные приказы руководства ОГПУ-НКВД.

    Количественный состав негласной сети в исследуемый период существенно колебался: в первой половине 30-х годов, когда политическая обстановка резко осложнилась, а численность аппарата ОГПУ выросла в разы, шло интенсивное разбухание сети, насчитывавшей, как отмечал в 1937 г. Н. И. Ежов, миллионы осведомителей. К началу 1935 г. НКВД располагал примерно 500 тыс. осведомителей, из которых более 270 тыс. работали в центральных и территориальных органах, а остальные (их сколько-нибудь точный учёт отсутствовал) — в армии, на транспорте и входили в так называемое «дворовое осведомление» Оперода. Численность конспиративной сети по регионам колебалась очень сильно: если в Ленинграде насчитывалось 50 тыс. осведомителей, из которых работоспособной была лишь меньшая часть, то в Северном крае -12 тыс., а в Саратовском — только 1.200.

    Что касается резидентов, то их к началу 1935 г. насчитывалось по СССР 27.650 чел. Все они работали на НКВД бесплатно, совмещая нелегальную службу с работой в учреждениях и на производстве. Число спецосведомителей на тот период Ежову узнать не удалось, поскольку никакого централизованного учёта этой категории агентуры не существовало; Даже отделы ГУ ГБ НКВД не имели сведений о числе спецосведомления по линии СПО, ЭКО, Особых и транспортных отделов. Эта информация имелась только в местных управлениях НКВД. В ЛенУНКВД спецосведомителей было до 2 тыс. чел. В основном они находились на связи у оперработников, а не резидентов, и работали практически всегда тоже бесплатно.

    К середине 30-х был вновь осуществлён определённый сброс бесполезного осведомления и усилено внимание к специальной агентуре. В августе 1936 г. новый начальник УНКВД ЗСК В. М. Курский провел оперативное совещание, на котором особо отметил, что работоспособность райотделов будет оцениваться не по количеству осведомительной сети, а по агентурным разработкам на врагов, заведённым местными работниками.

    В период «Большого террора» перестройка агентурной работы происходила неоднократно. Оперативник Особого отдела ГУГБ НКВД СибВО В. Я. Чуйко летом 1937 г. сетовал, что за минувший год в агентурной работе по указанию свыше несколько раз кардинально менялись методы: «то вербовали пачками, то пачками избавлялись от агентуры». В начале 1937 г. произошло значительное сокращение сети, а затем в оперативных отделах были выделены особые агентурные группы из нескольких опытных работников, занимавшихся работой с негласным составом и готовивших материал для следователей. Но оказалось, что основное количество следователей вообще не имеет времени на встречи с сексотами, а специальные группы весьма мало занимаются агентурной работой из-за занятости на следствии, ибо всякий подготовленный че-кист-агентурист почти неизбежно являлся и матёрым следователем.

    В октябре 1937 г. лишь 20% оперативников СПО УНКВД по Новосибирской области работали с агентурой, что касается специальной агентурной группы отдела, то она не была укомплектована сильными работниками и завела только 25 разработок. Работников СПО, много говоривших о необходимости новых вербовок, новосибирские чекисты в своей стенной газете ехидно именовали изобретателями «вербных воскресений». Были предложения в обязательном порядке закрепить за каждым чекистом по 5 агентов, но они остались пожеланиями. Агентурные группы создавались до конца периода «массовых операций», однако, как в конце 1938 г. отмечали в КРО УНКВД НСО, «созданная агентурная группа осталась только на бумаге».

    О крайне слабой эффективности агентурных групп говорят такие цифры: в декабре 1938 г. аппарат СПО УНКВД НСО мог отчитаться о годовой вербовке 21 сексота, аппарат КРО — 35, а 8-й отдел, курировавший промышленность, — 39. Хуже всего дела обстояли в 6-м отделе, надзиравшем за военизированными организациями — созданный в августе 1938 г. всего лишь из четырёх оперативников и не имевший арестованных, он к декабрю 1938 г. завербовал 5 осведомителей и ни одного агента. С формальной точки зрения лучшие результаты оказались у 7-го отдела, «обслуживавшего» оборонную промышленность — 75 агентов, включая троих резидентов, однако в этом отделе не велось ни одной агентурной разработки. Затем в управлениях НКВД были созданы следственные части, занимавшиеся ведением дел, а все остальные чекисты в основном переключались на агентурную работу, так что количество вербовок каждым оперативником становилось, как и до периода «Большого террора», главнейшим показателем его работы.

    Весной 1941 г. нарымские чекисты сообщали в УНКВД НСО, что агентура «ориентируется на вскрытие фактов растранжиривания семян на фураж, на цели хищения, порчу а/с элементами в целях срыва сева». Например, осведомитель «Локомобиль» сообщал о том, что два работника Коломинской МТС умышленно занимались «порчей новых запчастей трактора». Тогда же барабинские чекисты сообщали в Новосибирск, что «имеющаяся агентурно-осведомительная сеть ориентируется на вскрытие к-р вредительской деятельности в области животноводства и в подготовке к весеннему севу»; продолжается «обставление агентурой» состоявшего на учете «кулацкого элемента», подбираются кандидатуры на вербовку среди переселенцев для «освещения политнастроений и проработки АСЭ».

    Таким образом, для 1937-1938 гг. характерны как массовые репрессии в отношении негласного аппарата из чуждых слоев, так и одновременное значительное уменьшение масштабов вербовок в связи с пере? грузной следственной работой, в которую были втянуты практически все оперативные сотрудники. Но с 1939 г. агентурная сеть снова стала быстро расти, причём особое внимание уделялось вербовкам на территориях Польши, Румынии, Прибалтики и Финляндии, только что присоединённых к СССР. Аппараты НКВД в новых регионах формировались за счёт центральных и местных органов, в т. ч. сибирских;  Качество же осведомления по-прежнему оставалось невысоким и нередко вызывало претензии. Чекисты не имели иллюзий относительно качества большинства своих негласных помощников. Если предлагаемую ими информацию было невозможно использовать для фабрикации какого-либо дела, то подобное донесение подчас даже не считали нужным подшить в рабочее дело агента. О цене таких донесений свидетельствовали слова начальника У НКВД НСО И. А. Мальцева, в конце 1938 г. ругавшего подчинённых за несоблюдение конспирации: «... Ходят арестованные в уборную, где в ящиках не только бумага, а иногда и агентурные донесения, которые без разбора бросаются сотрудниками».

    В сентябре 1939 г. циркуляр НКВД СССР отмечал очень низкое качество сводок по экономическим вопросам, поступавших из регионов, в т. ч. из Новосибирска и Барнаула. В этих записках не было аналитических выводов, а сообщаемая информация зачастую основывалась на «непроверенных донесениях малоквалифицированной агентуры». Зато явно фальсифицированные данные об активности в Новосибирской области германской и японской разведок, полученные из У НКВД в 1940 г., напротив, считались в наркомате очень ценными. При этом Отдел кадров НКВД СССР в 1940 г. констатировал, что работа по изучению негласного состава повсеместно поставлена недостаточно.

    После разделения карательного ведомства весной 1941 г. на аппараты НКГБ и НКВД некоторые руководители управлений НКВД демонстрировали очевидное пренебрежение к агентурной работе. Например^ УНКВД НСО возглавил старый чекист, бывший начальник ДТО ГУГБ НКВД Орджоникидзевской железной дороги, Г. П. Кудинов, который весьма мало заботился о качестве материалов, отправляемых для информирования областного партийного руководства, в начале июня 1941 г. помощник 1-го секретаря Новосибирского обкома ВКП(б) г. Н. Пуговкина жаловался, что докладные записки Кудинова почти ничем не отличаются от сообщений корреспондента газеты «Советская Сибирь», и приводил пример чекистской халтуры: «Трактор тракториста Поросенкова на второй день после выезда в поле встал на перетяжку», возмущаясь тем, что из докладной невозможно узнать ни причин поломки, ни даже названия мтс.

    Методы вербовки

    У каждого оперативника ОГПУ-НКВД имелся вербовочный план, согласно которому он должен был в течение года заагентурить несколько человек. Не преуспевшие в вербовках оперативники регулярно прорабатывались как по административной линии, так и в своих партийных организациях, что было постоянной практикой не только 30-х годов, но и последующих десятилетий.

    Осведомителя вербовали из числа лояльных лиц, не проявлявших «советской активности» и не выглядевшими «коммунистами» в своей среде. «Кулацкие элементы» должны были освещаться лицами из той же среды, но не «идеологами» и «руководителями» — чтобы чекисты могли влиять на них. Для освещения сельской интеллигенции практиковалась вербовка инструкторов наробраза, земельные органы контролировались сетью из агрономов и землеустроителей, кооперативные - агентами из состава правлений и ревизионных комиссий. Для осведомления о настроениях молодёжи в районе в начале 30-х годов считалось достаточным иметь двух-трёх осведомителей.

    Отказ кандидата от негласного сотрудничества был серьёзной неприятностью для «органов», поскольку существовала вероятность «рас-конспирации методов чекистской работы» со стороны несостоявшегося агента. Тем более, если ухитрившийся ускользнуть из сексотского ошейника ещё и отказывался дать подписку о неразглашении проведённой с ним «беседы», как официально именовалась попытка вербовки. При получении сведений о том, что отказавшийся стать агентом распространяет сведения о попытке его завербовать, чекисты старались такого человека арестовать и отправить в ссылку. Для проверки благонадёжности агентов использовались другие агенты, а также наружное наблюдение и перлюстрация.

    В конце 1920-х гг. одним из руководящих документов в негласной работе была «анкета предварительной обработки» объекта, предназначенного для вербовки. Помимо обычных вопросов (социальное происхождение, служба в белых армиях) в анкете были и специфические: личные качества, политические убеждения, политическая эволюция, среда, в которой вращается и степень авторитетности в данной среде, благоприятны ли формы связи с объектом. Указывалось и то лицо, которое должно было освещаться кандидатом на вербовку. Анкета заполнялась сотрудниками ОГПУ на основании данных, полученных негласным путём, и должна была помочь представить агентурные возможности человека, прорабатывавшегося на роль сексота.

    К попытке завербовать люди относились по-разному. Одни навязывались сами, другие соглашались без особых колебаний, третьих нужно было ломать, четвёртые уклонялись от сотрудничества с «органами» всеми способами. Отказ стать агентом характеризовался как очевидное проявление нелояльности; таких людей нередко старались наказать (добиться увольнения с работы, лишить избирательных прав, арестовать, сослать). Подвергшиеся преследованиям апеллировали подчас в высокие инстанции, но далеко не всегда находили поддержку. С точки зрения основателя ВЧК, принуждение к вербовке являлось нормой, важно было лишь не перегнуть палку и не спровоцировать вербуемого на протест. Дзержинский в записке своему заместителю Менжинскому от 30 марта 1924 г. указывал, что «при помощи обысков, высылок, арестов можно бы получить и информацию, и осведомителей».

    Арест всегда являлся эффективнейшим средством приобщения к негласной работе. Например, после прекращения в 1931 г. дела о вредительстве «Паутина» на работников Общества изучения Сибири и её производительных сил, Западно-Сибирского географического общества и Сибирского геодезического управления из 8 освобождённых пятеро стали выполнять задания ОГПУ. После ареста подозреваемого в контрреволюции на него составлялась особая анкета, в которой отмечалась ценность арестованного как потенциального сексота. Если заключённый не давал показаний и демонстрировал нелояльность к органам следствия, то чекисты исключали его из кандидатов на вербовку. Например, поэт Николай Клюев, арестованный в 1937 г. томскими чекистами, категорически отказался признать вину. И в его анкете один из следователей нервно черкнул в графе, отмечавшей целесообразность или нецелесообразность вербовки арестованного: «Ни в коем случае!».

    Что касается обшей процедуры вербовки; то она была отработанной и базировалась (при тщательном подходе к делу, который демонстрировался далеко не всегда, особенно в провинции) на представлении работника «органов» о характере кандидата в осведомители, его агентурных возможностях и «качестве» имеющегося на него компромата. Наличие компрометирующих материалов было очень важным обстоятельством, поскольку помогало «зацепить» будущего агента и затем держать на «крючке». В 1930 г. чекисты УССР в инструкции по агентурной работе отмечали: «Вообще следует учитывать, что обычно наши объекты идут на вербовку только путем определенного давления на них в результате использования имеющихся обстоятельств. Попытки вербовать "на авось", что практикуются часто, в большинстве случаев заканчиваются неудачами. Как правило, не следует злоупотреблять вызовами на вербовку тех взятых на учет, на которых нет компрометирующих материалов или не обнаружено таких данных, которые способствовали бы успешной вербовке».

    Опытный чекист П. А. Судоплатов так напутствовал своих подчинённых: «Ищите людей ущербных, неудачников, озлобленных, совершивших какие-нибудь преступления». Осенью 1939 г. омские чекисты, признавая затруднительность вербовки баптистов, отмечали, что «без наличия на намечаемого к вербовке компрометирующих материалов, могущих обрабатываемого лица скомпрометировать перед общиной, вербовку производить нецелесообразно», ибо она обычно кончается провалом. Чекисты-руководители советовали подчинённым отбирать лиц, отошедших от секты, проверять, не являются ли они нелегальными проповедниками, а затем вынуждать их вернуться в лоно общины с покаянием, что позволяло бы вести «глубокую разработку нелегальных баптистских общин».

    Принцип опоры на чем-то замаранного человека, всецело обязанного своим хозяевам и боящегося их, был общим для советской кадровой политики: среди партийно-чекистской номенклатуры всегда хватало людей с каким-либо неблагополучием в анкетах. Чекисты понимали, что качественную информацию может дать только заинтересованный агент. Между тем основное количество агентуры работало за страх, ибо материальное стимулирование агентуры в сталинское время являлось весьма умеренным. Особое внимание чекистов привлекали добровольные доносчики, поскольку они являлись очевидными кандидатами для пополнения агентурной сети. Так, начальник отделения 2-го ЭКО УНКВД НСО B.C. Максимкин в 1938 г. «завербовал одну заявительницу; в результате правильного её использования [была] вскрыта контрреволюционная группа». Аналогичные факты отмечались тогда же в работе и других чекистских подразделений (72-73).

    Кандидата на вербовку приглашали в укромное место — на конспиративную квартиру, в отделение милиции, в помещение спецотдела предприятия, заводского комитета ВЛКСМ или профкома и т. д. Обычно начинали исподволь: сначала интересовались, считает ли себя собеседник советским человеком, а затем очень настойчиво, часто с угрозами, приглашали к сотрудничеству ради патриотической необходимости выявления антисоветских элементов. Вызывать могли неоднократно, а при отказе сотрудничать обязательно отбирали подписку о неразглашении разговора. Новоиспечённый конспиративный сотрудник заполнял подробную анкету, ему давали псевдоним и осведомляли о характере сообщений, графике и месте встреч. На каждого агента заводили не только личное, но и так называемое рабочее дело, куда подшивались его донесения.

    Имя сексота было когда произвольным («Бойкий», «Колонист», «Учёный», «Лиса», «Пулемет» и т. д.), когда «говорящим»: работник винокуренного завода мог получить кличку «Спирт». Зачастую кличка завербованного начиналась на ту же букву, что и его фамилия. Начальников РО НКВД в сельской местности, злоупотреблявших последним приёмом, периодически предупреждали, чтобы они не называли агентов кличками, совпадающими первой буквой с фамилиями, но в течение 1930-х гг. искоренить эту практику не удавалось.

    При вербовке чекисты нередко вели себя предельно жёстко, особенно в первые годы существования «органов». Но и в последующем методы насильственной вербовки (угрозы арестом, в т. ч. членов семьи, действительное взятие под стражу и т. д.) применялись повсеместно. Даже официальными источниками отмечено поступление в 1930 г. в приёмную М. И. Калинина жалоб граждан на принуждение к сотрудничеству с ОГПУ под угрозой репрессий. Писательница Л. К. Чуковская оставила воспоминания о том, как её — бывшую ссыльную — в феврале 1935 г. вызвали в УНКВД по Ленинградской области и потребовали стать осведомительницей. Получив отказ, чекисты сначала кричали: «Привыкла, что тебя по голове гладят? Мы тебя отучим!», а потом несколько раз выстрелили — не то холостыми патронами, не то в воздух. Тем не менее Чуковская смогла настоять на своём отказе.

    Номенклатуру тоже вербовали очень жёстко (77-78). Важным источником, раскрывающим методы негласной работы ОГПУ-НКВД, является стенограмма выступления Н. И. Ежова на встрече с мобилизованными в НКВД молодыми коммунистами и комсомольцами 11 марта 1937 г. В ходе встречи нарком предельно откровенно высказался относительно обычных методов вербовки органами ОГПУ-НКВД: «Агента не подготовляли для вербовки, а просто вызывали в ЧК или в какую-нибудь тёмную квартирку, конспиративку. Угрожали, если он не соглашался быть агентом, и таким образом вербовали агентуру». С точки зрения Ежова, подобные способы заагентуривания были не только вполне допустимыми, но должны были применяться и далее: «... Можно и уголовное дело создать, имеется масса возможностей для этого. Вы должны создать такие условия и среду, при которых он [агент — А. Т.] сам к вам в лапы полезет, чтобы Вы его привязывали не ниточкой, а настоящим стальным канатом, и чтобы с него взять именно всё».

    Заявив, что «у нас осведомительная сеть и сейчас очень широкая, а в своё время (в первой половине 30-х гг. — А. Т.) она была более широкой... временами она исчислялась миллионами людей», Ежов раскритиковал «валовой» подход, приводивший к раздуванию сети за счёт неквалифицированной и зачастую бесполезной агентуры. Также нарком отметил, что чекисты привыкли опираться на доносы неквалифицированных осведомителей, из сообщений которых не всегда ясно, что те хотели сообщить, и не умеют выращивать агентов, способных раскрывать сложные дела. Подчеркнув, что кадры резидентуры обычно готовились из осведомительской среды путём отбора наиболее грамотных и толковых секретных сотрудников, Ежов призвал наладить взаимодействие осведомителей и квалифицированных агентов, немедленно вербуя агентуру для качественного освещения тех дел, о которых первая и поверхностная информация поступает от осведомителей. Призвав отказаться от использования бесплатных агентов, нарком велел оплачивать сведения сексотов, исходя из их действительной ценности. Также Ежов потребовал умело руководить агентурой, воспитывать и поощрять её.

    Чекисты с целью показать хорошую отчётность шли по самому простому пути: вербовали в основном рядовых осведомителей, зачастую перепоручая эту процедуру резидентам, которые становились фактически негласными уполномоченными. Со временем многие резиденты переводились на штатную оперработу — особенно в конце 1920 — начале 1930-х гг., когда срочно потребовалось сформировать органы ОГПУ в каждом районе. Несмотря на помощь резидентов, некоторые чекисты среднего уровня имели на связи свыше 100 агентов. Вряд ли при таких перегрузках можно было получать ценную информацию. Но, поскольку чекистов интересовали прежде всего компрометирующие материалы на граждан, обилие подобных сведений считалось гарантией должного качества поступавших материалов.

    в связи с тем, что карательная политика увеличивала контингенты недовольных, постоянно предпринимались усилия по расширению агентурного наблюдения. Приказом ОГПУ в июле 1931 г. была объявлена инструкция по учёту и разработке антисоветских и контрреволюционных элементов по линии С ПО. в которой выделялись определённые контингенты. Приказы ОГПУ от 25 сентября 1931 г. «Об усилении агентурно-оперативной работы по ссыльному кулачеству» и от 8 декабря 1932 г. «Об агентурно-оперативной работе в деревне» показывали внимание тайной полиции к усилению наблюдения в деревне уже после нанесения основных террористических ударов 1930-1931 гг. по «кулакам» и «подкулачникам». Большое внимание уделялось созданию осведомления в местах крестьянской ссылки.

    В первой половине 1930-х гг. вербовка агентурно-осведомительной сети была поставлена очень широко и число сексотов быстро росло. О масштабах негласной чекистской работы в Западной Сибири некоторый материал дают следующие цифры: к январю 1939 г. в архиве УНКВД НСО насчитывалось 10 тыс. агентурных дел и 15 тыс. дел-формуляров, т.е. досье на «подучётный элемент». Следует учитывать, что действительное число досье и разработок было намного большим, поскольку они заводились и определённое время хранились во всех местных подразделениях: райгоротделах, транспортных оперпунктах, оперчекотделах лагерных отделений, после чего — если не были «реализованы» -поступали в архив управления НКВД.

    Из цифр, представленных в ноябре 1933 г. работниками Тяжинского РО Томского оперсектора ОГПУ, следовало, что контрольные цифры «насаждения сети на мирное и военное время» — 462 чел. (42 резидента, 33 спецосведомителя, 387 осведомителей) были непомерно велики, поэтому чекисты утверждали, что могут добиться «насаждения» в районе лишь 351 агента — 38 резидентов, 22 спецосведомителей и 291 осведомителя. Задание оперсектора означало не менее 100 осведомителей и 10 резидентов на каждого оперативника, из-за чего негласная работа становилась во многом формальной, а основные функции руководства осведомительной сетью ложились на плечи резидентов. Найти же в рядовом районе порядка 75 квалифицированных негласных работников для исполнения обязанностей резидентов и спецосведомителей, как указывалось в заданиях для Тяжинского РО ОГПУ, было практически невозможно. В связи с этим говорить о реальности принятых обязательств в районных отделах ОГПУ не стоит. Но если чекисты смогли «насадить», как запланировали, 38 резидентов и 22 спецосведомителя, это значит, что они, вероятно, завербовали основную часть районного начальства и специалистов.

    Между тем нагрузка на заместителей начальников политотделов МТС и совхозов по оперработе (ЗНПО) была заметно меньше: 3-4 резидента, а также 7-9 спецосведомителей, занятых в агентурных разработках. Например, в Ададымском зерносовхозе (входил в сферу действий Томского оперсектора ОГПУ) сеть, которой руководил ЗНПО, насчитывала (на 1933 или 1934 г.) 28 чел. В других районах ЗСК нагрузка на ЗНПО также была в разы меньше, чем на работников райотделов.

    Как сообщал начальник Венгеровского РО УНКВД ЗСК Д. И. Надоев, в середине 1930-х гг. в районе работало семеро ЗНПО по работе НКВД в совхозах. Семёрка «совхозных» чекистов на осень 1936 г. «обслуживала» общим счетом от 1.000 до 1.500 чел., располагая на всех лишь 25-30 работниками негласного аппарата. На каждый совхоз приходилось 150-200 работников, «обслуживаемых» НКВД — то есть той подозрительной массы, за которой велось наблюдение силами нескольких агентов. Напротив, райотдел НКВД, состоявший всего из двух работников — Надеева и его помощника — обслуживал (как уверял Надеев) с помощью почти 200 осведомителей и агентов 36 сельсоветов, 120 колхозов. 2 совхоза, т.е. порядка 5.000 чел. С точки зрения Надеева, эффективность агентурной работы ЗНПО была очень низкой и почти все проведённые ими дела носили общеуголовный характер.

    Естественно, что в крупных городах агентурная сеть была особенно разветвлённой: Б. И. Сойфер, работавший в 1936 г. замначальника Барнаульского горотдела НКВД, имел на связи более 150 негласных сотрудников и, по его словам, сидел в горотделе за приёмом агентуры «день и ночь». Получалось, что Сойфер в одиночку курировал чуть ли не половину сети в 200-тысячном городе, ибо по секретно-политическому отделению горотдел имел к весне 1937 г. 190 агентов, а по контрразведывательному — 90; что касается штата, то ГО НКВД насчитывал менее 20 оперативников.

    Чекисты подробно освещали настроения работников крупных предприятий. Например, перед праздниками в управлениях НКВД создавались специальные оперативные группы, ежедневно информировавшие руководство о ситуации на стратегических объектах и настроениях населения. Так, 30 апреля 1937 г. старший опергруппы УНКВД на левобережной ГРЭС предъявил дежурному У НКВД по левобережному участку -помначальника СПО УНКВД ЗСК А. Р. Горскому — два агентурных донесения, из которых следовало, что за истекшие сутки каких-либо происшествий и «резких антисоветских настроений» на ГРЭС не наблюдалось, а было только недовольство культурным обслуживанием (мало новых кинофильмов, отсутствие ресторана) и урезанием премиальных.

    Напротив, в сельских районах ситуация с осведомлением в совхозах и МТС зачастую могла быть весьма невыразительной. Из записки Тюменского оперсектора ОГПУ о полунегласном обследовании колхоза «Новая деревня» в д. Точкалово Тюменского района по состоянию на 15 марта 1932 г. следовало, что в колхозе из 25 дворов 17 были населены сектантами — адвентистами 7-го дня, а осведомитель был только один — завербованный месяцем раньше секретарь Аманадского сельсовета А. Н. Демидов, тоже член секты. Он характеризовался как «вполне грамотный», но чекисты подчёркивали, что «располагать на его откровенность и дачу нам правильных сведений нужно критически». Демидов «виделся один раз с сотрудником СПО Орловым при вербовке, от которого получил достаточный инструктаж», но с тех пор чекисты с агентом не встречались, и тот не мог передавать им материалы. Работники Тюменского оперсектора ОГПУ отмечали необходимость приобретения ещё одного осведомителя «для перекрытия донесений первого и дополни, тельного освещения группы адвентистов и колхоза».

    Резидентов, курировавших осведомителей, нередко приходилось заменять. Заместитель председателя Кочковского РИКа и одновременно районный резидент ПП ОГПУ ЗСК м. Е. Копейкин «был пристрастен к спиртным напиткам», за что в 1930 г. «населением от руководства в районе был отстранён», что наверняка сильно уменьшило его ценность как агента. А резидент в Тогучинском районе ЗСК коммунист и бывший партизан Крылов был в середине 1930-х гг. исключён из сети за неработоспособность.

    Характерной и постоянной чертой чекистской критики и самокритики на местном уровне были сетования на невнимание к агентурной работе и её слабый уровень. Оперуполномоченный Особого отдела СибВО Мануйлов в июне 1937 г. признавал: «Если бы меня спросили, что я сделал в конвойном полку за время, которое я с ним работал, я бы не знал, что сказать, потому что таковы условия. Полк в подавляющем большинстве находится в разъездах, агентуру поймать трудно...». Тогда же в Транспортном отделе ГУГБ НКВД Томской железной дороги отмечали, что сотрудниками до сих пор не выполнены решения февральско-мартовского пленума ЦК о перестройке работы с агентурой и о привлечении новых агентурных кадров. В 1937-1938 гг. на связи у начальника Куйбышевского оперсектора УНКВД НСО Л. И. Лихачевского было примерно 15 агентов. Оперативник Топчихинского РО УНКВД по Алткраю СМ. Чеботарёв в конце 1930-х гг. обвинял своего начальника в том, что тот встречался два раза в месяц всего с двумя-тремя агентами, а оперсовещание за восемь месяцев работы провёл лишь одно, да и то вопросы, касавшиеся осведомительной сети, обсуждал в присутствии милиции.

    Особенно рьяно работники НКВД критиковали недостатки агентурной работы в период «массовых операций». Характерно, что при этом они ограничивались исключительно выражением своей крайней озабоченности в связи с повсеместной запущенностью ситуации, не предпринимая почти ничего для её исправления. Замначальника СПО УНКВД НСО К. К. Пастаногов 25 октября 1937 г. отмечал: «[Кулацкая] операция проводилась без агентурных данных и поэтому допускались казусы, мы арестовывали близких нам лиц. К операции подготовка велась только два дня, а отсюда и качество...». Тогда же начальник 7-го отделения КРО Н. А. Ульянов сокрушался по поводу того, что в течение сентября и октября «не дал ни одного рапорта об агентурной работе и с меня никто их не спрашивает.... Старую агентуру потеряли, а новую не приобрели, имеющаяся же агентура работает неактивно. Существующее у нас 9 отделение имеет довольно большое количество агентуры, а принимается её мало, учёта агентуры нет». Ульянову вторил опытный чекист из СПО Г. К. Филимонов: «... К [резидентам] у нас самое лёгкое отношение. Это, по сути дела, негласные уполномоченные, а мы с ними не работаем».

    Начальство постоянно давало указания выправить ситуацию с агентурой. Бывший начальник Топчихинского райотдела НКВД П. И. Циун-чик показывал, что 8 февраля 1938 г. в управлении НКВД по Алтайскому краю проводилось оперсовещание, на котором была дана установка «вербовать смелее из той среды, которую собираетесь разрабатывать». На вопрос следователя: «Однако на оперсовещании не было дано права вербовку производить без санкции краевого управления, тем более из числа лиц разрабатываемых?» Циунчик ответил: «Да... но было сказано, что вербовать смелее и немедленно для активизации разработки быв. партизан, контрреволюционно настроенных, сектантов и других...». В сентябре 1938 г. заместитель начальника УНКВД НСО А. С. Ровинский велел контрразведчикам «смелее вербовать из вражеской среды и заставлять врага работать по выявлению к-р подполья».

    Партком УГБ У НКВД НСО весной 1938 г. так планировал воспитание молодых чекистов: «Разбором агентурных разработок добиться ясного представления молодыми чекистами: а) порядка заведения агентурных разработок; б) вербовки агентуры и ввода [её] в разработку; в) руководства агентурой в процессе ведения разработки; г) перепроверки донесений агентуры; д) вывода агентуры из разработки при оперативной ликвидации [группы]. В области следствия молодые чекисты должны были быть обучены оформлению следственных дел, использованию при допросах агентурных и других уликовых данных, умению вести "квалифицированный допрос обвиняемого"».

    Однако круглосуточно занятым на следствии оперативникам, как правило, было не до вербовок. Начальник ДТО А. п. Невский в апреле 1938 г. признавал, что, хотя и имеет на связи нескольких агентов, встречается с ними нерегулярно, не берет на явки молодых работников и не учит их вербовать. Тогда же помначальника КРО У НКВД НСО Н. С. Великанов критиковался за то, что за январь-апрель «не завербовал ни одного агента», а оперативник КРО Ю. Д. Берман каялся: «... Я в течение шести месяцев с агентурой не работал, был занят на следствии. [...] Со мной работает тов. Головин. Я брал его на явки, я хожу с ним, но не указываю ему на линию поведения с агентом, т. к. я сам молодой, ни от кого не получал направления в агентурной работе...».

    В декабре 1938 г. помначальника КРО УНКВД НСО В. Д. Качуров-ский докладывал, что, с одной стороны, 80-85% агразработок и дел-формуляров в его отделе приведены в порядок и зарегистрированы У четно-архивным отделом, но в агентурной разработке контрразведчиков находится только 38% учитываемого отделом контингента, а негласных помощников завербовано за последний год 35 чел. Установив, что среди сексотов только трое являются агентами, а все остальные -рядовые осведомители, А. С. Ровинский недовольно заявил: «Спрашивается, зачем им (контрразведчикам — Л. 7!) осведомители? Им нужно иметь исключительно агентов». Руководящие работники УНКВД тогда же отмечали, что ни в одном отделе не изучались на предмет надёжности новые агенты, так же как не было случаев перепроверки сведений путём наблюдения за агентом другого секретного сотрудника.

    Репрессии в период «массовых операций» 1937-1938 гг. основательно выкосили агентурную сеть и усугубили провальную ситуацию в осведомлении. Контрразведчик УНКВД по Алтайскому краю А. В. Ковеш-ников показывал, что в это время «большая часть старой агентуры б/Барнаульского гор. отдела [оказалась] пересажена», новые вербовки не производились и большинство оперативников совершенно не вели работу по созданию агентурного аппарата. В директиве ДТО ГУГБ НКВД Томской железной дороги от 3 марта 1939 г. отмечался крайне низкий уровень агентурной работы в местных отделениях: агентуры было мало, резиденты, а также целевые вербовки отсутствовали, работники редко выезжали на отдалённые станции, графики встреч с агентами руководством не контролировались, «пассивная» агентура не отсеивалась, имевшиеся агентурные «зацепки» не превращались в разработки.

    О пренебрежении агентурной работой говорилось и в известном постановлении ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 17 ноября 1938 г. «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия». Недостаточное внимание к агентуре стало одним из поводов придраться к работе самого «железного наркома». Н. И. Ежов в письме Сталину от 23 ноября 1938 г., где просил отставки, соглашался с критикой негласной деятельности НКВД: «Главный рычаг разведки — агентурно-осведомительная работа — оказалась поставленной из ряда вон плохо».

    Чекистам пришлось принимать меры для исправления сложившейся ситуации, но они стали действенными только после окончания периода массовых чисток. В конце периода «Большого террора» чекисты приступили к восстановлению и преумножению агентурной сети. В июне 1939 г. бывший начальник СПО Кемеровского горотдела НКВД И. Т. Ягодкин писал в УНКВД и горком партии о своих недавних заслугах: «Принято мною по 4-му отделению (с января 1937 г. — А. Т.) 106 человек негласного аппарата, из них: 17 отсеяно как балласт, двурушники и провокаторы, 79 человек вновь завербовано отделением (за 1939 г. все завербованные не включены, не имею данных) и при сдаче отделения передано 163 человека. Новую агентуру лично сам приобретал... сам работал с агентурой... на личной связи имел 19 человек, также присутствовал на явках... 3-му отделению (контрразведывательному — А. Т) передано три разработки ("Искатели", "Колчаковцы", дело Немировец), 2-му отделению (СПО — А. Т.) передано агентурных дел — 7 ("Сектанты", "Химики", "Церковники", "Повстанцы", "Русский Союз", "Отопленцы", "Технологи") и другой одиночный учтённый АСЭ...».

    О масштабах работы по восстановлению сети в транспортном отделении НКВД ст. Барнаул говорит такой факт: в марте 1939 г. оперативник Ерёмин планировал в ближайшее время «завербовать агентуры целевого назначения 15-20 чел.» и приступить к насаждению резидентов в лестранхозах (целевое назначение означало, вероятно, подводку агентуры для освещения конкретного человека). В отчёте о работе с кадрами УНКВД НСО сообщалось, что в 1940 г. негласный оперсостав достаточно высокой категории — занимавшийся наружной разведкой и контролем переписки — насчитывал в области 85 чел.

    Большой проблемой являлась слабая общая подготовка чекистов: некоторые сибирские оперработники конца 1930-х — начала 1940-х гг. были настолько малограмотны, что оказывались не в состоянии письменно изложить полученную от агента информацию. Для обучения нового пополнения в управлениях НКВД на местах обобщался опыт массовых репрессий, анализировались особенно громкие, выдающиеся дела прошлых лет. В августе 1940 г. омским чекистам была разослана инструкция УНКВД за подписью его начальника М. Е. Захарова «Об агентурно-оперативной работе с контрреволюционной деятельностью церковников и религиозных национальных (немецких и др.) сект», в которой сообщалось о выпуске специального сборника справок по контрреволюционной деятельности церковников и сект в помощь оперативным работникам, т. к. в «органы НКВД на оперативно-чекистскую работу пришло много новых людей, не имеющих достаточного теоретического и практического опыта в агентурно-оперативной работе вообще и, в частности, по контрреволюционному сектантству и церковникам».

    Списки лиц, прорабатывавшихся агентурным путём, начальники райотделов периодически отсылали в областной аппарат — в виде отчёта о проделанной работе. Весной 1941 г. начальник Доволенского межрайонного отделения НКГБ отправил — по указанию начальника УНКГБ — в Новосибирск список 66 руководящих работников сельского хозяйства с указанием компрометирующих материалов, которые были получены от 73 сексотов, агентов и резидентов, а также с помощью анонимок и доносов. Уровень работы источников можно видеть из агентурных сообщений «Котова» и «Кларнета» в отношении заведующего Доволенской райбольницей А. И. Каца, которые гласили: «Высказывает диверсионные настроения по уничтожению колхозного скота. Подозрителен в умышленном распространении заразных болезней среди населения». На одного из председателей колхозов имелась информация сразу от пяти осведомителей, что свидетельствовало о значительной плотности агентурной сети, ориентированной на сбор данных о «вредительстве».

    Места явки

    Встречи чекистов с осведомителями происходили обычно на конспиративных квартирах, где либо вообще никто не обитал, либо жил проверенный человек, который во время встречи оперативников с агентами просто уходил из дома. Тайных агентов их кураторы часто принимали на явочных квартирах, принадлежавших надёжным лицам, чья профессия помогала сексотам беспрепятственно посещать эти явки: врачам, адвокатам и т. д. Содержателей явочных квартир старались привлекать из числа коммунистов, их родственные связи тщательно проверялись.

    В сельской местности, где оборудовать тайную квартиру было сложно, агентура зачастую являлась прямо в здание райотдела ОГПУ-НКВД либо на квартиру к чекистам, что нередко приводило к лёгкой расшифровке осведомителей (резиденты же имели реальную возможность принимать осведомление только на дому). В середине 30-х годов врид начальника Убинского РО УНКВД ЗСК С. Ф. Мочалов пожаловался агенту, увидевшему скопление посетителей в здании райотдела: «Понимаете, нет конспиративной квартиры, очень неудобно принимать здесь народ».

    Но и в Новосибирске оперативники в середине 30-х годов принимали агентуру прямо в здании управления НКВД, в связи с чем положение о приёме сети резидентами на конспиративных квартирах вряд ли работало. Барнаульские чекисты-транспортники весной 1939 г. предлагали прекратить приём агентуры в здании отделения ДТО НКВД и подыскать конспиративную квартиру. Поэтому часто осведомители приходили к своим резидентам на дом. Для явочных целей использовал свою квартиру даже замначальника ИНО НКВД П. А. Судоплатов.

    Для тайного проживания агентуры, которая на время приезжала из других регионов, чтобы потом быть отправленной с новыми заданиями, уже в начале 1920-х гг. оборудовались специальные конспиративные квартиры, содержавшиеся проверенными сексотами. Так, в 1921-1922 гг. новониколаевские чекисты содержали большую трёхкомнатную конспиративную квартиру №4 по улице Барнаульской 56, которая использовалась для приёма приезжей агентуры. Подбор конспиративных квартир в условиях многолетнего жилищного кризиса представлял немалые трудности для чекистов. Начальники отделений сами должны были подыскивать конспиративные квартиры, которые к тому же периодически приходилось менять, чтобы не рассекретить свою работу. В конце 30-х годов такими точками стали квартиры даже в самом известном жилом здании Новосибирска — номенклатурном 120-квартирном доме, где селили преимущественно чекистов. Например, агент «Калинов-ский», в 1937-1938 гг. активно работавший по «церковной контрреволюции», был поселён именно в этом доме. Под некоторые явочные квартиры НКВД 30-х годов в Москве использовались коммуналки.

    Молодые оперативники приходили на явки с куратором из числа опытных чекистов и учились работе с агентом. Но из*-за безответственности начальства нередко случались различные казусы, приводившие к расконспирации чекистской работы.

    Бывший томский особист С. С. Чернов пояснял — при допросе по делу исполнявшего обязанности начальника особого отдела 78-й стрелковой дивизии П. И. Циунчика, — что в 1936 г. он «обслуживал» 232-й полк и имел в своём распоряжении конспиративную квартиру, принадлежавшую домоуправлению полка. Она должна была содержаться за счёт так называемого «9-го параграфа», предусматривавшего расходы на оплату агентуры, но в течение года за эту квартиру чекисты не платили. В итоге помощник командира полка распорядился в один прекрасный день взломать замки и поселить в неё одного из командиров, который явился вечером в момент, когда Чернов принимал на этой явке своего агента. Командир принялся скандалить, требуя от чекиста удалиться, и мотивировал свои претензии тем, что днём в ней Чернова никогда не бывает и поэтому тот может без квартиры обойтись: «Этот командир следил за мной, кто ко мне ходит и почему обязательно вечером». Чернов также обвинял Циунчика в том, что тот расходовал конспиративные средства по «9-му параграфу» на дрова для отопления своей квартиры и требовал, чтобы Чернов содержал явку за собственный счёт.

    Обыденной причиной нарушений конспирации являлись пьянство и распущенность чекистов, постоянно использовавших явки для пьянок и интимных свиданий. Пример здесь подавал сами наркомы Ягода и Ежов. В середине 30-х годов руководящие сотрудники УНКВД по Московской области А. П. Радзивиловский, А. В. Викторов-Вишняков, Г. М. Якубович и другие безнаказанно устраивали кутежи на конспиративных квартирах, оплачивая их деньгами, которые вымогались у агентов-священнослужителей. Начальник отделения ДТО УНКВД по Омской области М. Я. Завьялов в декабре 1938 г. был исключён из партии и вскоре уволен из «органов» за присвоение денег арестованных, а также за то, что в нетрезвом виде «допустил факт расконспирации, явившись на конспиративную квартиру с посторонней женщиной... буфетчицей ст. Омск, с которой имел связь».

    Часто конспиративных помещений не хватало даже в областных центрах, поэтому на отдел в областном управлении НКВД в 1938 г. могла приходиться единственная квартира, на пороге которой скапливались «очереди ожидающей приёма агентуры». Порой чекисты ловили своих осведомителей в случайных местах. В конце 1938 г. начальник

    8-го отдела УНКВД по НСО Н. X. Мелехин озабоченно указывал, что оперативник С. М. Заяринов «встречал ценного агента на улице, и от этого качество агентурного материала невысокое». Его коллегу, опытного оперативника СПО УНКВД И. П. Губанищева, начальство распекало за то, что он «пошёл на конспиративную квартиру в форме, чего делать ни в коем случае нельзя». Такие же сложности были в рассматриваемый период и у чекистов Украины: в г. Сталино (Донецке) из-за недостатка явок чекисты некоторых сексотов принимали в собственных квартирах или прямо на улице.

    Явочные квартиры удавалось конспирировать далеко не всегда. В сёлах и маленьких городах работников ОГПУ-НКВД знали в лицо и те, кто с ними встречался, нередко оказывались на виду. Сотрудников госбезопасности их настоящие противники могли и перехитрить. П. А. Судо-платов вспоминал, как после советской оккупации западно-украинских территорий местные националисты вели пристальное наблюдение за зданием НКВД во Львове, определяли по наличию характерных сапог советского образца переодетого в штатское чекиста, после выхода из здания секретно «вели» его и так вычисляли явки, которые посещали оперработники и их агенты.

    РАСКОНСПИРАЦИЯ АГЕНТУРЫ

    Секретность работы и кадров чекисты тщательно оберегали. Одной из причин существования органов внесудебной расправы было именно стремление скрыть деятельность агентуры, чья работа оказалась бы расшифрованной при гласном судебном рассмотрении. Однако в обыденной жизни случаев расконспирации негласной работы хватало: пьющие и недисциплинированные чекисты постоянно теряли секретные документы, включая списки агентов, делали достоянием гласности свои контакты с осведомителями.

    Замначальника политотдела Таштьшского молмясосовхоза по оперработе (Красноярский край) В. А. Хмыров в октябре 1935 г. был исключён из ВКП(б) за систематическое пьянство, устройство незаконных обысков и потерю записной книжки с псевдонимами сексотов. Начальник оперотделения УНКВД по Читинской области Н. И. Громов в ноябре 1938 г. оказался исключён из компартии за бытовую связь с осведоми-телом — «шпионом» Коротковым и нарушение «чекистской дисциплины», а затем уволен из НКВД.

    Сами сексоты также нередко расшифровывали себя или коллег. Например, осуждённый за злоупотребления и воровство бывший ташкентский чекист СВ. Орлов был старшим осведомителем Информационно-следственной части Вишерских лагерей ОГПУ ив 1931 г. оказался осуждён за избиение заключённых. Также его обвиняли в утере списка осведомителей командировки Чувал — с именами, фамилиями и кличками.

    За раскрытие своей связи с «органами» негласные агенты несли суровую ответственность — для этого проступка в уголовном кодексе существовала статья № 121, имевшая довольно широкое применение. Так, за 1924 г. органами ОГПУ СССР за расконспирацию было осуждено 138 чел., а в 1925 г. — 185. С июля 1926 по июнь 1927 г. по ст. 121 УК было осуждено 16 сексотов ПП ОГПУ по Сибкраю. Большинство осуждённых сексотов получало ссылку, но, начиная с тридцатых годов, их зачастую наказывали более сурово — тремя годами лагерей.

    Необходимость вести двойную жизнь, регулярно встречаться с резидентами и оперработниками, сообщая им сведения о коллегах и знакомых, вызывали у сексотов серьёзный стресс. Бывали случаи, когда соглядатайство приводило агента к психическому срыву. В начале 1935 г. секретного сотрудника НКВД с пятилетним стажем А. И. Колчина, служившего инспектором госдоходов краевого финуправления в Новосибирске, работа на «органы» довела до сильнейшего невроза. Колчина, связанного с начальником отделения ЭКО В. Г. Болотиным, неожиданно передали на связь новому «оператору» — сотруднику Госстраха (ранее работавшему в горфинотделе) и одновременно резиденту НКВД Королёву. Тот при первой встрече назвал кличку Колчина — «Смелый» — показав тем, что знает про агента всё что нужно, и велел приходить для встреч на свою квартиру по ул. Коммунистической, 96 (неподалеку от здания управления НКВД). Две встречи произошли в феврале, три — в марте. Королёв поручил «Смелому» собирать сведения о настроениях в коллективе, а главное, связаться с «бывшими людьми», установив связь и наблюдение за С. К. Хмелевцевым и Губиным из госбанка, С. Плоткиным из крайисполкома, инженером Б. П. Лепаринским (расстрелян в 1937 г.), плановиком С. А. Меныпениным (в 1942 г.' получил 8 лет за «антисоветскую агитацию»), Ив. Ульяновым — как подозрительными для чекистов лицами.

    Но в марте 1935 г. «Смелому» вдруг стало казаться, что за ним следят. Взвинченный финработник пришел к начальнику сектора госдоходов Комму и рассказал ему о слежке за собой и своей работе по осведомлению соответствующих органов. Начальник тут же сообщил куда надо, после чего болтуна арестовали. Врачебная экспертиза показала, что Колчин здоров, но является невротической личностью. С него взяли подписку о невыезде и вскоре передали дело на предмет внесудебного решения. ОСО при НКВД СССР 28 октября 1935 г. осудило сексота на три года ссылки в пределах Западно-Сибирского края.

    Некоторые граждане за смелость отказаться стать доносчиками платили высокую цену. Не поддавшийся чекистскому шантажу и сознательно нарушивший конспирацию техник новосибирского «Мелиоводстроя» В. М. Павчинский «за отказ сотрудничать с ОГПУ по выявлению антисоветски настроенных граждан» был осуждён Коллегией ОГПУ в апреле 1933 г. по ст. 121 УК РСФСР к трём годам лагеря.

    Завербованные представители «чуждых социальных слоев» нередко разоблачали свою негласную работу совершенно сознательно, хотя наказания за это могли быть жесточайшими, особенно в период «Большого террора». Наиболее ненадёжными агентами были верующие, чьи духовные устремления были максимально далеки от доносов и провокаций. Характерны в этом отношении провалы Славгородского окротдела пп ОГПУ по Сибкраю. В марте 1930 г. славгородские чекисты обвиняли арестованного немца-меннонита П. Нейфельда в том, что он активно вёл агитацию о необходимости эмиграции немцев, при этом, «являясь источником, не только не доносил о готовящейся эмиграции [в Германию] среди населения, а своими донесениями вводил нас в заблуждение, указывая на то, что никаких разговоров про эмиграцию нет и всё обстоит благополучно».

    Завербованный Славгородским окротделом ОГПУ в 1930 г. под псевдонимом «Штопор» проповедник-меннонит Я. А. Ремпель отказывался от работы и вместо порученного разложения сектантской общины, напротив, укреплял её. Арестованный омскими чекистами как «двурушник», Ремпель в начале 1933 г. твёрдо показал: «Я работать с самого начала дачи мною подписи отказывался... потому, что не хотел предавать людей в руки ПТУ». Тройкой ПП ОГПУ Ремпель за «антисоветскую агитацию» был осуждён на 10 лет заключения. В ходе следствия по делу Гальбштадского восстания 2 июля 1930 г. в Немецком районе чекисты выявили нелояльность уже не осведомителя, а важного агента. Оказалось, что спецагент следственно-оперативной группы Славгородского окротдела ОГПУ П. А. Кригер в первой половине 1930 г. «не только не освещал действительное положение вещей в эмиграционном движении в районе, но сам принял активнейшее участие в этом движении», Кригер был осуждён на 10 лет лагерей.

    В марте 1932 г. максимальные сроки заключения — по 10 лет концлагерей — получили томский ксёндз Ю. М. Тройский и один из его прихожан. Последний, ставший по принуждению ОГПУ сексотом для слежки за ксёндзом, позже раскаялся и всё чистосердечно рассказал своему духовнику. Эта «расконспирация» вызвала особую ярость чекистов, что отразилось на жестокости наказания.

    Арестованный в феврале 1933 г. новосибирский священнослужитель Иосиф (Иннокентий) Ливанов — брат епископа Гарасия — показал: «Весной 1932 г. я дал обещание органам ОГПУ быть сотрудником, но в силу своих политических убеждений... я не мог сообщать в ОГПУ ни об одном факте известных мне контрреволюционных проявлений... я не сообщил и о известной мне существующей в Новосибирске к/р организации, в которой я состоял». Священник Змеиногорской церкви на Алтае П. В Демидов в 1937 г. был арестован и, помимо антисоветской агитации, обвинён в том, что, будучи сексотом, «подавал неправильные материалы на контрреволюционный элемент и тем самым прикрывал свою подрывную деятельность». На допросе он признал, что «старался ввести в заблуждение органы НКВД, сознательно поступал как двурушник». В январе 1938 г. отца Павла расстреляли.

    Аналогично поступали многие завербованные священнослужители и в соседних регионах. Например, арестованный в 1937 г. Челябинским УНКВД агент по разработке духовенства «Ручьёв» показал: «Я считал недостойным выдавать своих близких...», а его коллега «Севастьянов» сделал такое заявление: «С органами НКВД я был связан 7 лет, но идейно не работал, а если и писал кое-что, то только из-за боязни репрессий».

    Верующие проявляли особенную твёрдость в противостоянии чекистам, но стремление сбросить с себя вериги осведомительства наблюдалось среди жертв массовых вербовок постоянно. В 1930 г. для разработки «красного профессора» А. Н. Слепкова был завербован арестованный и затем освобождённый Павел Кротов из самарской группы «рютинцев» (Слепков тогда жил в Самаре), который о своём сотрудничестве с ОГПУ сообщил Слепкову. Молодой московский поэт Иван Приблудный в начале 1930-х годов сознательно расконспирировал себя, категорически не желая доносить — и оказался за это в ссылке в Астрахани, где его снова завербовали, показывая, что он напрасно надеялся скинуть чекистскую удавку....

    В конце 1940 г. чекисты разоблачили и арестовали осведомителя-труд-поселенца «Романова» из пос. Берёзовка Пихтовского района Новосибирской области, работавшего в промартели. Он рассказывал знакомым о получаемых заданиях, «приёмах конспирации при явке в райотделение НКВД», о разрабатываемых «органами» лицах и даже о том, кого они; собираются арестовать. Работал на «органы» он с 1938 г., давая информацию о хозяйственной деятельности артели и антисоветских высказываниях председателя колхоза и заведующего фермой, но в 1940 г. стал уклоняться от явок и утверждать, что разрабатываемые им лица прекратили заниматься антисоветской деятельностью. По мнению чекистов, привлекших «бывшего кулака» по ст. 121 УК и осудивших постановлением Особого совещания на три года ИТЛ, «Романов» расконспирировал свою работу «в целях приобретения авторитета» среди окружающих.

    Карательным структурам далеко не всегда удавалось спрятать следы работы своих негласных агентов. При очных ставках, а также во время ознакомлении с материалами следственного дела обвиняемый нередко мог без труда вычислить доносчика. Официально считалось недопустимым, чтобы сексоты выступали на суде свидетелями обвинения (за исключением особых случаев), но на практике подобные эпизоды были системой, поскольку во многих фальсифицированных делах только они и могли быть «разоблачителями» подсудимого, одновременно невольно раскрывая свою подстрекательскую и провокационную роль. Очевидно и то, что оставшийся на свободе человек, знакомые которого были репрессированы, неизбежно навлекал на себя подозрения в сексотстве.

    Нередко сотрудники какого-либо учреждения знали «своего» сексота в лицо. Причинами могли быть небрежная работа связанных с ним сотрудников ОГПУ-НКВД, болтливость начальства, принимавшего агента на службу, неуклюжие действия сексота по провоцированию сослуживцев либо сознательная политика самого осведомителя. Так, из разговоров сотрудников новосибирского краеведческого музея в середине 1930-х годов всем было известно, что их коллега С. Г. Витте, бывший дворянин и ссыльный, «был устроен [в музей] по предложению органов НКВД». Сотрудничество с НКВД одного из основателей компартии Франции А. Я. Гуральского не было секретом для ряда его знакомых. «Я резидент одной могущественной державы», — намекая на НКВД, как-то сказал вращавшийся в военно-дипломатических и интеллигентских кругах Б. С. Штейгер, занимавший фиктивную должность в Большом театре и расстрелянный в 1937 г., а известный переводчик И. А. Лихачев, давший показания на Д. Хармса и др. обэриутов, в послевоенное время, не стесняясь, называл себя по-французски «Жан-ажан», т.е. «Иван-агент». Следует учитывать, что какой-нибудь маловажный и отслуживший свое осведомитель мог быть расконспирирован сознательно, чтобы создать у его сослуживцев иллюзию безопасности (своего стукача знаем!) и заставить быть откровенными с другим агентом, замаскированным лучше.

    Использование осведомительниц

    Одним из самых распространённых грехов в чекистской среде было сожительство с осведомительницами. Зависимость пойманных на каком-либо компромате женщин от своих «операторов» легко позволяла последним получать от запуганных агентесс сексуальные услуги. Даже будущий министр госбезопасности B.C. Абакумов в начале своего пути был за* мечен в интимных связях с сексотками , но сей грех в чекистской среде был настолько популярным, что не отразился на стремительной карьере Абакумова.

    Работники ОГПУ-НКВД более низкого уровня также стремились использовать осведомительниц не по назначению, но в случае огласки могли поплатиться (130-132). Принуждение сексоток к сожительству процветало среди томских чекистов. В начале 30-х годов начальника ЭКО Томского оперсектора ОГПУ В. Д. Монтримовича сняли с работы за устройство пьяных оргий с сексотками. Один из коллег негодующе сообщал, что Монтримович учинил у себя на квартире пьянку, во время которой «расконспирировал и изнасиловал студентку музтехникума, ценную осведомительницу, связанную со мной по работе». Среди обвинений в адрес бывшего начальника Томского горотдела НКВД И. В. Овчинникова, осуждённого к расстрелу в марте 1941 г., значилось и такое: «Установил интимные отношения с нештатной сотрудницей "Ниловой", чем расконспирировал её и ориентировал своих работников на неправильные взаимоотношения с нештатными работниками Горотдела НКВД». Новосибирский контрразведчик О. Ю. Эденберг сожительствовал с актрисой И. К. Мацур прямо в тюрьме, где та была внутрикамерной осведомительницей, а когда женщина забеременела, составил — без следственного дела — «альбомную справку» на неё с целью добиться расстрела наложницы как шпионки. Иоланту Мацур освободили, ибо на неё не оказалось следственного дела; что касается Эденберга, то какого-либо реального наказания он не понёс. <

    Справедливости ради отметим, что не только чекисты получали удовольствие от своих агентесс. Иногда и агенты «использовали как женщин» жён своих операторов. У видного алтайского чекиста Ф. Н. Крюкова в 1937 г. случилась неприятная семейная история, связанная с недозволенной активностью почтенного агента с 17-летним стажем по кличке «Огонёк». Этот бухгалтер артели «Сбыт» в г. Рубцовске был на связи у начальника Рубцовского оперсектора НКВД Крюкова и при этом нагло сожительствовал с его женой. После того как Крюков поймал агента прямо у себя дома, «Огонька» арестовали и в самом конце 1937 г. как участника вредительско-диверсионной организации осудили к 10 годам. Несмотря на особенную тяжесть своего проступка, «Огонёк» оказался единственным из уцелевших фигурантов дела, все его многочисленные подельники пошли под расстрел.

    Сексоток могли использовать в неоригинальных комбинациях с целью обыкновенной компрометации неугодного человека. Начальника Пудинского райотдела Нарымского окротдела НКВД А. А. Левченко секретарь РК ВКП(б) летом 1941 г. обвинил в том, что тот свою осведомительницу Клюско «подослал к [рсш]прокурору Литвинову, чтобы она склонила его на половое сожительство, и этим хотел свести личные счёты с Литвиновым» ,

    Порой неформальные отношения с агентом служили поводом к увольнению того или иного политически скомпрометированного чекиста, что, например, произошло с оперативником КРО УНКВД НСО Г. И. Горбенко, который во время встречи нового 1938 г. оказался замечен в том, что «танцевал и гулял с агентом "Фиалка", чем способствовал раскон-спирации агентуры». В итоге Горбенко, обвинявшийся в самых разных грехах, был уволен из НКВД.

    Слежка в своей среде

    Законом для работников любой спецслужбы является пристальная слежка друг за другом, результаты которой обычно не выходят за пределы ведомства. Как отмечал в 1926 г. один из руководителей Томского окружкома ВКП(б), чекисты «имеют слабость следить один за другим и в то же время скрывать, что делается в их аппарате».

    Агентурные действия одних чекистов против других регулировались особо. Однако эффективно контролировать сотрудников госбезопасности возможно только негласным путём. В каждом региональном представительстве ОГПУ-НКВД в 30-х годах действовал аппарат так называемого особоуполномоченного при Отделе кадров, составленный из нескольких проверенных оперативников — прообраз современной службы собственной безопасности. Часто им приходилось выезжать куда-нибудь в глушь, чтобы в рамках так называемых «спецпроверок» выяснить происхождение коллеги, проверить какие-либо подозрительные факты из жизни его родственников.

    Чекисты активно следили друг за другом, выявляя как служебные преступления, так и политические ереси. В конце 1929 — начале 1930 гг. в центральном аппарате ОГПУ агентурным путём были выявлены трое троцкистов, которых немедленно расстреляли: Я. Г. Блюмкин, Б. Л. Рабинович, Г. А. Басов. В конце 1930 г. расстреляли уполномоченного КРО ОГПУ Н. Н. Жихарева. В 1933 г. за связь с женой — «Шпионкой» расстреляли инспектора адморготдела полпредства ОГПУ по Московской области М. А. Капустина. В 1935 г. после доносов об антисоветских настроениях коменданта здания правительства в Кремле А. Б. Данцигера чекист Н. Н. Попов-Колчин начал сбор материалов о нём: «Я произвел подробную агентурную проверку, всё полностью подтвердил и дал материал [начальнику Оперода НКВД СССР К. В.] Паукеру, который с ним направился к Ягоде. Через несколько дней Паукер вызвал меня, разругал и вернул мне весь материал, приказал его хранить, сказав: "Это наш человек, к Ягоде не ходите..."». Однако сохранившиеся материалы два года спустя привели к аресту и осуждению Данцигера.

    Так называемые спецпроверки, которые стали обязательными с 1936 г., касались не только подробностей биографии самого работника НКВД, но и его родственников. В результате таких проверок выяснялось немало компрометирующих фактов. В 30-х годах многие сотрудники госбезопасности «разоблачались» кадровыми работниками, сверявшими чекистские анкеты разного периода, в результате чего обнаруживалось, что сомнительные факты биографии, сообщённые при поступлении на службу (служба в белых армиях, исключение из партии, пребывание на оккупированной территории, факты осуждения родственников и пр.), в последующее время, когда чистки стали придирчивее, часто выпадали из повторных анкет и автобиографий.

    Агентурные материалы на чекистов, связанных с «врагами» или имевшими компрометирующее прошлое, были использованы для репрессий в отношении многих работников госбезопасности. Вместе с тем решение о судьбе того или иного сотрудника зависело прежде всего от воли начальника УНКВД и его окружения (за исключением случаев, когда решение о репрессиях в отношении того или иного чекиста инициировалось Лубянкой). Чекисты были прекрасно осведомлены о принципах кадровой работы своего ведомства: врагом будет назначен тот, на кого покажет вышестоящий начальник. В условиях клановости некоторые чекисты получали индульгенции и не подлежали спецпроверке.

    Начальник УНКВД по Алткраю СП. Попов легко продвигал на вышестоящие должности лично преданных чекистов, о которых давно имелись материалы агентурных разработок, зачастую с малодостоверными сведениями. Особоуполномоченный УНКВД И. Г. Бисярин в 1938 г. докладывал Попову сведения о разработках разного времени, заведённых на видных сотрудников управления. Их оказалось немало. Так, с 1929 г. в разработке находился старый чекист Г. Л. Биримбаум, который считался подозрительным в связи с былой принадлежностью к партии эсеров, происхождением из семьи торговца, службой у белых, пребыванием за границей. В официальном послужном списке Биримбаума его принадлежность к эсерам и пребывание за границей зафиксированы не были. Данная разработка не помешала Биримбауму сделать хорошую карьеру, став в 1937-1938 гг. помощником начальника УНКВД, поскольку его покровители, и прежде всего СП. Попов, не придавали разработке значения и советовали Бисярину её прекратить.

    Разработка на начальника КРО УНКВД по Алткраю И. К. Лазарева обвиняла его в связях с троцкистской молодёжью во время учёбы в совпартшколе. Свидетельскими показаниями замначальника СПО УНКВД ЗСК А. А. Я годки на это обвинение было отвергнуто, но, после ареста Ягодкина в 1938 г., подозрения против Лазарева снова обрели силу. Начальник Ойротского облотдела НКВД М. Н. Буторин состоял под агентурным наблюдением как связанный в 1936 г. с троцкистами в бытность руководителем Киселевского РО УНКВД ЗСК.

    В 1938 г. аппарат особоуполномоченного закончил следственное дело на начальника Благовещенского РО НКВД А. В. Вирковского — как поляка и зятя жандарма. Однако СП. Попов отказал в санкции на арест, заявив, что Вирковский — хороший работник. Дело М. А. Дятлова о принадлежности к правотроцкистской организации в бытность начальником Змеиногорского РО НКВД несколько раз докладывалось Попову и его заместителям, но в итоге его прекратили, и Дятлов отделался временным переводом в систему мест заключения. По указанию заместителя Попова Е. П. Никольского было прекращено дело и на начальника Павловского РО НКВД Н. А. Антоновн, а также на шофёра помначаль-ника УНКВД П. Р. Перминова Самойлова, обвинявшегося в «вооружённом избиении», поскольку за дебошира перед УНКВД походатайствовал сам Перми но в.

    Об интенсивном прицельном сборе компрометирующих материалов на местных работников НКВД говорит факт допроса в 1937 г. видного сибирского эсера И. Х. Петелина, в середине 30-х годов помогавшего сдавать техминимум видным чекистам — начальнику ДТО ОГПУ-НКВД Томской железной дороги в 1933-1936 гг. A.M. Грицюку, начальнику ОДТО НКВД ст. Новосибирск А. Я. Мушинскому, начальнику ОДТО НКВД ст. Барнаул А. Ф. Мухину. Петелин обвинялся в том, что под видом решения технических задач с Грицюком и Мушинским якобы подсчитал, что в случае войны Томская железная дорога сможет пропускать по 100 эшелонов в сутки. Таким образом, при желании целый ряд видных чекистов мог быть обвинён в даче информации крупному «заговорщику». Типичным было использование чекистов в качестве внутрикамерных агентов для разработки их репрессированных коллег, которым те представлялись арестованными.

    С окончанием «Большого террора» партийные структуры начали пресекать излишнюю агентурную активность в собственно чекистской среде. Начальник отделения УНКВД по Алткраю М. Ф. Яковенко в 1939 г. был исключён из ВКП(б) за издевательство над работниками УГБ и похвальбу заданиями от арестованного к тому времени начальника УНКВД СП. Попова «разрабатывать начальников РО НКВД». Другое обвинение заключалось в том, что в агентурные сводки на сотрудников НКВД Яковенко «добавлял отсебятину»... Несмотря на такие серьёзные провинности, вскоре он был восстановлен в членах партии.

    Партячейкой Кемеровского горотдела НКВД в 1939 г. начальнику секретно-политического отделения и. Т. Ягодки ну был дан выговор за антипартийные действия: он не только создавал фиктивные дела, но и «пытался разрабатывать работников горотдела НКВД (А. А. Царёва, П. В. Селезнёва, В. Г. Трындина и др.) без всякого на то основания» — видимо, после ареста прежнего начальника горотдела В. Д. Монтримовича. Таким образом, для самих работников ОГПУ-НКВД агентурная разработка коллег была обыденностью и могла захватывать значительную часть оперсостава местных подразделений.

    Осведомление в лагерях и ссылке

    Особое внимание у чекистов было к постановке осведомления в местах заключения и политической ссылки. Размах агентурной работы в лагерях и спецпоселениях в первой половине 30-х годов скорее всего не был особенно велик, но информация о настроениях заключённых поступала постоянно. С начала 30-х годов в спецпосёлках активно вербовалась агентура, при этом особенное внимание уделялось работе с молодёжью с целью её отрыва от «кулачества». Для розыска беглых «кулаков» использовалась как противопобеговая, так и милицейская агентура, сведения партийно-комсомольских активистов, облавы и прочёсывания населённых пунктов и лесных массивов. С первых месяцев существования Сибулона-Сиблага ОГПУ среди заключённых вербовали агентуру, которая сообщала как о готовившихся побегах, так и о враждебных власти высказываниях.

    Чекистское «обслуживание» лагерного населения возлагалось на оперативно-чекистские отделы (в переписке именовались третьими), имевшими уполномоченных во всех лагпунктах. В апреле 1935 г. Ягода указывал, что «внутренняя и закордонная белогвардейщина» имеет весьма полное представление о режиме лагерей, численности заключённых «контрреволюционеров» и даже пытается связаться с лагерниками и подготовить налёты «диверсионных банд на подразделения приграничных лагерей». Между тем начальники оперчекотделов «бездействуют и агентурой не руководят», допускают осуждённых по ст. 58 УК к работе «в важнейшие звенья лагерного аппарата», поддаются на провокации агентов-двойников, которые создают «дела», отвлекающие чекистов.

    Согласно положению от 14 сентября 1937 г., в составе оперчекотделов лагерей были контрразведывательные, секретно-политические, особые и учетно-статистические отделения. Работа контрразведчиков заключалась в агентурной проработке заключённых, осуждённых за шпионаж, измену родине, диверсию, а также активистов вредительских и повстанческих организаций с целью выявления не только враждебной деятельности в лагере и попыток связаться с волей, но и обнаружение не вскрытых при следствии их прежней контрреволюционной работы и связей. Работники КРО также разрабатывали вольнонаёмных, «подозрительных по шпионажу», выявляли и предотвращали вредительство, диверсии и какие-либо ненормальности в производственной деятельности лагерей. Секретно-политическое отделение прорабатывало осуждённых оппозиционеров, террористов, националистов, «фашистов», церковников, сектантов, а также вскрывало антисоветские проявления среди вольнонаёмного состава. Ещё одна функция СПО — освещение политических настроений заключённых и вольнонаёмных.

    Особое отделение занималось «агентурно-оперативным обслуживанием» личного состава военизированной охраны. Учетно-статистическое отделение учитывало «контрреволюционный элемент» среди заключённых, а также агентуру и всю оперативно-следственную работу в лагерях. Отделение по борьбе с побегами насаждало агентуру, способную давать информацию о готовящихся побегах. Вербовки заключённых производились с тем расчётом, чтобы использовать их и после освобождения. Вся ценная агентура должна была находиться на личной связи у оперативников, с остальной могли работать резиденты из числа вольнонаёмного состава. Все резиденты утверждались начальником территориального УНКВД.

    Появление в местах заключения многочисленных детей репрессированных вызвало к жизни приказ НКВД от 11 февраля 1938 г. «Об агентурно-оперативном обслуживании трудовых колоний НКВД для несовершеннолетних и приемников-распределителей». Однако, как отмечал циркуляр оперативного отдела ГУЛАГа от 9 мая 1941 г., агентурно-оперативное обслуживание несовершеннолетних заключённых, содержавшихся в трудколониях и приёмниках-распределителях, так и не было организовано. В связи с этим в колониях фиксировались как случаи бунтов, так и различных «контрреволюционных проявлений». Циркуляр предписывал начать широкие вербовки из числа обслуживающего персонала колоний и заключённых-подростков старших возрастов. При этом личные дела на завербованных несовершеннолетних не заводились, а только отбиралась подписка о неразглашении, в которой не указывалось о привлечении к сексотству. Особое внимание обращалось на несовершеннолетних, осуждённых по ст. 58 УК, детей репрессированных и перебежчиков. Резидентами должны были быть преимущественно партийные воспитатели.

    Противопобеговая агентура не была эффективной до самого конца 30-х годов, благодаря чему из лагерей ежегодно бежали многие тысячи заключённых, включая политических. Особенно массовыми они были в первой половине 30-х. Только в апреле 1934 г. по 10 ИТЛ было зафиксировано 5.362 бежавших, а на учёте числилось 45 тыс. беглецов. Ярким эпизодом противостояния властям стал дерзкий побег летом 1934 г. за границу заключённого Белбалтлага И. Солоневича, ставшего затем известным эмигрантским публицистом. Впоследствии число побегов удалось значительно сократить, что было связано с усилением как режима, так и осведомления, которое и в относительных, и абсолютных цифрах было не так велико. Однако ещё в 1938 г. из ГУЛАГа бежали около 30 тыс. чел. В 1940 г. агентурно-осведомительная сеть в среде заключенных ГУЛАГа составляла 1% от их числа в 1,3 млн чел., а к 1947 г. выросла до 8%.

    Постоянное чекистское внимание привлекала политическая ссылка. Сексоты, внедрённые в её среду, должны были предотвращать побеги и давать полную картину настроений ссыльных. Исходя из полученных

    данных, чекисты периодически фабриковали дела об антисоветской агитации и повстанческих намерениях тех или иных групп ссыльных. Уже в 1920-х гг. ссылку освещали агентурой настолько плотно, что у известного эсера Д. Д. Донского к 1927 г. создалось мнение о почти поголовном сексотстве вновь прибывших ссыльных в Нарыме. Агентам выплачивали дополнительное содержание, причем некоторые из них арестовывались специально, с целью последующей отправки в ссылку (не этапом) и внедрения в колонии адмссыльных троцкистов. Чекисты старались получить осведомление и в среде уголовных ссыльных, чья численность намного превышала количество политических.

    Огромная нагрузка на аппарат управлений НКВД периода «Большого террора» приводила порой к сбоям в «оперативном обслуживанию) ссыльных. Например, на сосланную в Кемерово как участницу «фашистской организации» и имеющую родственников за границей Зинаиду Венегер сводка-меморандум с места её прежнего жительства пришла в Новосибирск в 1936 г., а отправлена кемеровским чекистам «для ориентировки» она оказалась только в феврале 1938 г.. Правда, неизвестно, не стала ли к этому моменту 3. Венегер жертвой массовых арестов.

    Удовлетворительная степень агентурной работы была достигнута далеко не сразу. В марте 1931 г. «чекистское обслуживание» спецпосёлков Западной Сибири находилось на низком уровне как из-за нехватки охраны, так и в связи со слабостью осведомления. Планового насаждения сети по спецпереселенцам проведено не было, а её распределение по районам и поселкам оказалось случайным и неравномерным (1 осведомитель на 32-108 «кулаков»). Осведомление было малочисленным и некачественным, значительная часть сексотов «совершенно не отражала действительного настроения и деятельности спецпереселенцев и давала материалы, не имеющие агентурной ценности». Из-за огромной удалённости спецпосёлков от районных центров (от 100 до 700 км) «связь гласного состава с осведомлением и резидентами была очень редкой, случайной, материалы запаздывали и теряли свою ценность». Со стороны СПО центра полпредству ОГПУ ЗСК были даны конкретные указания по принятию «энергичных мер» к улучшению чекистского «обслуживания» ссылки. Однако летом 1931 г. чекисты Запсиб края в отчёте для СПО ОГПУ вопрос об агентурно-оперативной работе среди крестьянской ссылки совершенно обошли. В связи с плохой охраной и слабым осведомлением из некоторых районов крестьянской ссылки в первые месяцы и годы смогла бежать основная часть высланных.

    На август 1931 г. по Тобольскому округу на 8.788 «кулацких» семей имелось 613 осведомителей. Значительный процент осведомителей — от 25 до 30 — приходился на долю молодёжи. Если по Тагильскому и Пермскому округам Уральской области один осведомитель приходился в среднем на каждые -19-20 семей, то в Тобольском агентурная сеть была плотнее — 1 осведомитель на 14 семей. Реально по Тобольскому и Пермскому округам работало не более 45% имевшихся осведомителей, остальные не только не использовались, но со многими даже не было установлено связи и не выяснено — из-за частых перебросок ссыльных -место проживания.

    Связь с осведомлением осуществлялась обычно через участковых и поселковых комендантов, а также их помощников, однако многие коменданты, навербованные из случайных людей, считались чекистами неподготовленными и даже ненадёжными. В связи с этим агентура передавалась не всем комендантам и «зависала», поскольку райотделы ОГПУ физически не успевали связаться со многими осведомителями. Попытки повсеместного насаждения резидентов из комендантов спецпосёлков, характерные для Сибири и Урала, вызывали у некоторых чекистов начала 30-х годов резкое отторжение: «Ведь комендантов в первую голову надо освещать, выявлять их безобразные поступки, вызывающие нередко волнения среди переселенцев. Коменданты скрывали фактическое положение вещей на местах». Для исправления Ситуации намечалась подготовка резидентов из числа работников леспромхозов. Однако использование комендантов в качестве резидентов было характерно и для начала 1940-х годов.

    Как отмечалось полпредством ОГПУ по Уралу, получаемый от сети агентурный материал отражал главным образом политические настроения, «контрреволюционную агитацию», отказ от работы и побеги. По 5 районам Тагильской опергруппы за 1930 — первую половину 1931 г. из 2.192 бежавших удалось задержать только 577 (26 %). Из задержанных подавляющая часть — 80% — была арестована с помощью указаний агентуры. Вместе с тем были отмечены случаи, когда осведомители скрывали информацию о готовящихся побегах и даже содействовали беглецам. Благодаря агентуре чекисты осуществляли среди ссыльных крестьян жестокие репрессии. На середину 1931 г. по ОСП ПП ОГПУ Урала — в трёх округах, включая Тобольский — было заведено 17 дел на 91 чел., в т. ч. четыре групповых (на 65 чел.). По законченным делам основная часть осуждённых была приговорена к расстрелу (25 чел.), остальные — к заключению в концлагеря (21 чел.) и принудительным работам.

    В сентябре 1931 г. ГУЛАГ издал циркуляр «О чекистском обслуживании спецпереселенцев», в котором «выявление ненормальностей» в обустройстве ссыльных, а также контроль за их «политнастроениями» возлагались на информационно-следственные отделы лагерей, а также отделы спецпоселений соответствующих полпредств ОГПУ. При этом ОСП вели дела о побегах и хозяйственно-должностных преступлениях, а дела «об активной контрреволюционной и антисоветской деятельности» должны были поручаться сотрудникам СПО райотделов и оперсек-торов, курировавшие ссылку.

    Некоторые выразительные штрихи, касающиеся агентурно-оперативной деятельности по спецпереселенцам Нарымского округа, обнаруживаются в протоколах партийных собраний окротдела НКВД за апрель 1939 г. Так, старший оперуполномоченный А. П. Булаев критиковал контрразведчиков за подмену подлежавшего чекистскому обслуживанию контингента на более «лёгкий», заявив: «Некоторые агентурные зацепки и разработки разрабатывались в 673 отделении (КРО -А. Т.) на кулаков, дворян, которые должны были разрабатываться в 674 отделении (СПО — А. Г.), тогда как националистические контрреволюционные западники находились без проработки». По агентурному делу «Интервенты» (в 1940 г. чекисты гордились ликвидацией этой разработки и арестом соответствующей «повстанческой группы» в Чаи не ком районе) агент «Наур» полтора месяца не давал материалов, так что озабоченный Булаев докладывал, что «сейчас эта разработка углубляется через более опытного агента-маршрутника» по кличке «Понт».

    Другой нарымский оперативник констатировал, что по Колпашев-скому району имеется пять агентурных разработок и столько же «зацепок», а всего по ним проходят 54 чел., в том числе 48 кулаков-спецпереселенцев. Но по разработкам и «зацепкам» работало только 20 агентов, что означало бездействие остальных. Чекисты пытались смотреть и на перспективу. Начальник СПО П. Г. Кипервас отметил: «Женских резидентур мы не имеем, есть необходимость создать две резидентуры. Это особенно нужно будет в военное время, когда большинство мужчин уйдут на войну». Но на тот момент остро не хватало не только резидентов, но и просто осведомителей-мужчин. Так, оперативник ЭКО окротдела С. Ф. Филиппович имел на связи всего шесть агентов, а его коллега А. Гришин сетовал, что оперативники не вербовали новую агентуру., а занимались «поднятием из архива старой».

    Массовое пополнение сибирской ссылки в 1940-1941 гг. за счет высланных с территорий бывшей Польши, а также Прибалтики привело к необходимости практически с нуля организовывать тайное осведомление среди новых контингентов репрессированных. В апреле 1940 г. агентурное обслуживание трудпоселенцев, спецпереселенцев, высланных из западных областей Украины и Белоруссии и занятых в промышленности и сельском хозяйстве, было возложено на ЭКО управлений НКВД. Коменданты спецпоселков использовались как резиденты, курировавшие рядовых осведомителей, и передавались горрайотделам НКВД; что касается квалифицированной агентуры, то она поручалась оперработникам ГО и РО НКВД. Однако, как отмечало руководство УНКВД НСО, начальники райотделов в первой половине и середине 1941 г. совершенно не занимались насаждением агентуры среди ссыльных, а усилий предоставленных самим себе работников спецкомендатур в этом отношении было недостаточно. Среди осведомления было много лиц, реально не работавших, отсутствовало и необходимое количество «противопобеговой агентуры». Поселковые коменданты, руководившие осведомителями, должны были, по указанию начальника УНКВД М. Ф. Ковшука-Бекмана, исполнять обязанности не резидентов, а гласных оперативных работников; наиболее ценная агентура курировалась работниками РО НКВД и районными комендантами.

    Таким образом, в 30-е годы, одновременно с формированием ГУЛАГа и массовой политической ссылки, чекисты организовывали негласное осведомление среди этой категории репрессированных. Агентура всё время ориентировалась как на борьбу с побегами, так и на выявление недовольных, а также подозреваемых в шпионской или вредительско-диверсионной и повстанческой деятельности. Огромное бегство из ссылки, а также лагерей и колоний в первой половине 30-х годов говорит о неэффективности борьбы с побегами, число которых удалось значительно сократить только к концу десятилетия. Зато материала для фабрикации политических дел от агентуры поступало более чем достаточно, в связи с чем из среды ссыльных и заключённых лагерей постоянно фабриковались групповые дела на всевозможные «антисоветские организации».

    Кризис агентуры: наказание и вознаграждение

    За состоянием агентурной сети руководящие структуры карательных органов наблюдали постоянно, проверяя её наличие и качество. в 1930-х гг. крайне слабая агентурная сеть неоднократно фиксировалась даже в крупных региональных представительствах огпу. Так, летом 1936 г.

    начальник УНКВД по Сталинградскому краю Г. Я. Рапопорт при вызове к наркому не смог привести ни одного значимого агентурного или следственного дела. Ягода в приказе по НКВД с негодованием отметил, что этот начальник считал ниже своего достоинства встречаться с агентурой или участвовать в допросах (хотя несколько месяцев спустя на пленуме ЦК ВКП(б) признал, что с агентами не работали и начальники отделов ГУГБ НКВД). Начальник Свердловского управления НКВД И. Ф. Решеток в том же июле 1936 г. лишился должности за то, что действовал «методами периода борьбы с массовой контрреволюцией, которая часто опиралась на массовые аресты, не вытекающие из работы агентуры», в результате чего уральские чекисты ограничивались тем, что разузнавали «у колхозников и рабочих, где можно найти врага».

    Плохая агентурная работа объяснялась не только объективными (слабая подготовка, трудности связи с сетью и пр.), но и субъективными причинами, связанными со своеобразной моралью чекистов. Для работников госбезопасности было характерно стремление «подсидеть» коллег, перехватить ценного агента, «сбросить» во вновь образованное подразделение бесперспективные агентурные разработки.

    Например, начальник Венгеровского РО УНКВД ЗСК Д. И. Надеев в середине 30-х годов сначала вмешался в разработку подчинённого замначальника политотдела совхоза по оперработе, но потом сам оказался жертвой младшего коллеги, присвоившего себе труды Надеева: ЗНПО совхоза №293 Венгеровского района Д. Г. Ливов весной 1936 г., получив командировку в район для работы по агентурной разработке на «фашистов», которая была заведена аппаратом Венгеровского РО НКВД впоследствии пытался выдать её новосибирскому начальству за свою.

    Когда из Транспортного отдела НКВД Томской железной дороги летом 1937 г. выделили 11-й отдел для оперативного обслуживания водного транспорта, ОШОСДОРа и объектов наркомсвязи, то лучшую агентуру Транспортный отдел оставил себе, а водникам достались лишь полдюжины дел-формуляров с устаревшими сводками и ни одной агентурной разработки. Таким образом, вновь образованному отделу пришлось начинать агентурную работу с нуля. Начальник отделения Особого отдела СибВО П. и. Циунчик летом 1937 г. жаловался, что «мое отделение новое, дел в него никто не передавал, а свалили их, как в мусорную яму».

    Проверки постоянно доказывали, что в стране было немало районов, в которых агентурная сеть существовала только на бумаге и ограничивалась несколькими малоценными осведомителями. Отсутствие «высших» разновидностей негласного состава — агентов и резидентов — гарантировало чекистам-начальникам крупные неприятности, поскольку самым наглядным образом свидетельствовало о «развале агентурно-оперативной работы». Начальники райотделов ОГПУ-НКВД за недостаточное осведомление в колхозах постоянно получали взыскания, снимались с работы, а то и шли под суд за особенно выдающиеся случаи «развала агентурно-оперативной работы». Так, М. Л. Козяк, работавший полномоченным ПП ОГПУ Уральской области по Верхнетавдинскому району, «халатно относился к борьбе с контрреволюционным элементом», в результате чего за 1933-1934 гг. не имел ни одной агентурной разработки и не вскрыл ни одной "'вредительской группировки"». За бездеятельность Козяк был перемещён в систему Отдела мест заключения.

    Проверка состояния агентурной работы Убинского РО УНКВД ЗСК показала, что в начале 1935 г. имевшиеся на оперативном учёте 24 дела-формуляра и четыре агентурные переписки не имели ценности, так как в них с весны — осени 1934 г. отсутствовала какая-либо агентурная проработка заведённых материалов. Например, агентурные переписки «Остатки незнамовцев» на 5 чел. (контрреволюционная деятельность) и «Андреевцы» (3 чел., вредительство в колхозе), заведённые в 1933 г., никак не освещались с марта-апреля 1934 г. Несколько дел-формуляров и одна агентурная переписка содержали только фамилии подозреваемых, причём без каких-либо дополнительных установочных данных. Работа с агентурой велась хаотично, осведомительная сеть то и дело прикреплялась от одного резидента к другому, из-за чего «некоторые резиденты знают сеть почти всего района», а контрольное осведомление отсутствовало полностью. Начальник Завьяловского РО УНКВД по Алткраю А. С. Сущинский, арестованный в начале 1938т., показывал, что в момент принятия им дел в РО список агентуры насчитывал до 60 чел., но почти все они были неработоспособными: «Когда выезжаешь для связи, то очень редко удавалось найти кого-либо из них...».

    Часто возникали ситуации, когда агентурная работа неизбежна обрекалась на практически полное забвение. Например, с начала 1937 г. в Марушинском РО УНКВД ЗСК-Алткрая агентура принималась лишь частично, так как оба помощника начальника райотдела И. Г. Бисярина -уполномоченные С. Ф. Севриков и К. И. Буль — были разоблачены в связях с «врагами» и уволены, после чего начальник райотдела долгое время работал один. Впрочем, Буль, «обслуживавший» сельские советы, был связан всего с 10-12 агентами, которые почти не давали информации. При этом с лета 1937 г. по февраль 1938 г. Бисярин был почти всё время занят на следствии в Бийском оперсекторе НКВД. В результате агентурная сеть, составлявшая в начале 1935 г. 113 чел., за три года сократилась до 28 чел. За 1937 г. выбыло 20 осведомителей, в т. ч. четверо были арестованы в «массовую операцию» как «повстанцы». Основная часть сети выехала из района, оставшаяся работала едва-едва и в ней не было ни одного резидента.

    Восстановление сети шло постепенно. В феврале 1938 г. Марушинским РО был завербован агент-маршрутник «Приезжий» — разъездной инструктор райпотребсоюза, знавший семь языков и согласившийся работать на чекистов «в момент оформления на него следственного дела за хранение карманного оружия». Агент «Приезжий» сразу дал сведения о «вредительстве» в потребсоюзе. Тогда же «из архива» был поднят агент «Степняк» — учитель, проявивший инициативу в работе на НКВД. Однако эти достижения не могли обеспечить информирования обо всех основных объектах района — 64 колхозов, трёх МТС, машинно-тракторной мастерской и райорганизаций.

    В 1937-1938 гг. недостатки в осведомлении становились поводом для тягчайших политических обвинений. Претензии в адрес арестованного в 1938 г. бывшего томского особиста П. И. Циунчика строились в значительной степени на его слабой агентурной работе, хотя на деле наблюдение за военными было поставлено на широкую ногу. Согласно приёмно-сдаточной ведомости от 14 февраля 1937 г., исполнявший обязанности начальника особого отдела 78-й стрелковой дивизии Циунчик оставил своему сменщику следующее оперативное хозяйство — 19 аг-разработок (одна из них — «Стихотворцы» — была уже ликвидирована с арестом фигуранта) и две «агзацепки» (одна называлась «Родня», другая была заведена на преподавательницу немецкого языка Ташмелеву). Кроме того, Циунчик передал и 34 досье, в том числе на одного из командиров роты 234-го полка. Однако молодой оперативник М. Н. Гусев жаловался, что Циунчик всего лишь раз присутствовал с ним на явке. Из-за вялой вербовки всё осведомление по 232-му стрелковому полку в Томске, по словам Гусева, в конце 1936 г. составляло едва дюжину человек, «что явно недостаточно». Также Циунчик оценивал агразработки шпионского характера «Уличённые» и «Приятельница» как «абсолютно бесперспективные», хотя чуть позднее, в том же 1937 г., фигуранты этих разработок были расстреляны как японские шпионы.

    В следственном деле на начальника Залесовского РО УНКВД по Алткраю Е. М. Долматова, снятого и арестованного в конце 1937 г., говорилось, что свою работу начальник райотдела развалил и с начала массовой операции и до 20 сентября 1937 г. не завёл ни одного дела по «кулакам» и прочим контрреволюционным элементам. С начала 1936 г. в райотделе отсутствовали ликвидированные разработки и работа с негласным аппаратом. Дел-формуляров оказалось всего 11 штук и во всех этих досье агентурные материалы были старые. Сменивший Долматова И. Г. Писеев сообщал начальнику УНКВД о таком невероятном случае утраты политической бдительности в работе с агентурой из социально-враждебных слоев:

    «В июле месяце с/г. [1937] из Барнаульского ГО [НКВД] в Залесовский район приезжает осведомитель-маршрутник. Последнему Долматов наряду с заданием выдаёт... фиктивную справку на право свободного соблюдения религиозных обрядов — богослужение; этот маршрутник как поп приезжает в с. Пещерка Залесовского района, организует религиозную общину, при поддержке которой проводит богослужение, крещение детей и т. д. Больше того, маршрутник (кличка не установлена) среди общины повёл активную к-р. работу, которая была вскрыта сельской парторганизацией». Помощник оперуполномоченного того же райотдела НКВД А. С. Воронин показал о том, что Долматов велел ему напечатать удостоверение с разрешением этому священнику производить религиозные обряды в сёлах Пещерского сельсовета и всего Залесовского района. Начальник РО заявил, что Плотников «является нашим осведомителем», после чего «поп провёл религиозные обряды в церкви Пещерского с/совета», которая была закрыта с 1931 г..

    Многие прекращённые агентурные разработки получили вторую жизнь в годы «Большого террора». В 1934 г. Бийский РО НКВД завёл агентурную разработку «Братья» на повстанческое формирование в с. Енисейское, участники которого якобы имели оружие и готовили восстание. Вскоре эту разработку отправили в архив, а в начале 1938 г. подняли, лиц, проходивших по ней, обнаружили и взяли в «агентурную проработку». В Топ чих и иском РО ОГПУ-НКВД с помощью агента «Турка» чекисты взяли на заметку колхозников колхоза «Красный повстанец» Зиминского сельсовета и установили несколько «антисоветчиков» из числа красных партизан, жаловавшихся на притеснения со стороны коммунистов. «Турк» в 1933-1935 гг. постоянно давал компрометирующую информацию на недобросовестных колхозников (невыходы на работу в бригадах достигали 50%), ругавших колхозные и советские порядки. Аналогичную информацию поставлял источник «Михайлов», но заведённая по всем этим материалам в апреле 1936 г. разработка «Пекари» была несколько месяцев спустя сдана П. И. Циунчиком в архив как неперспективная и возобновлена весной 1938 г. уже новым руководством райотдела. В 1938 г. также были возобновлены действия по восьми делам-формулярам на лиц, обвинявшихся большей частью в антисоветской агитации, и сданных Циунчиком в архив.

    Наказания за «развал агентурно-оперативной работы» были серьезными, часто заканчиваясь увольнениями из «органов». В 1937-1938 гг. служебная халатность нередко возводилась в контрреволюционный саботаж, что имело плачевные последствия для нерадивых чекистов. За развал агентурной работы чекисты шли под суд и после эпохи «Большого террора». В 1941 г. был снят с работы и позднее осуждён на 6 лет заключения начальник Качугского РО УНКВД по Иркутской области Г. С. Сверчков — за срыв явок, плохое качество агентурных материалов и засорение аппарата НКВД чуждым элементом.

    В первые годы советской власти агенты ВЧК-ГПУ получали как пайки, так и дополнительное денежное содержание. Но часто этих скудных материальных благ было недостаточно, чтобы прочно привязать агентуру. Г. С. Агабеков, вспоминая о своей чекистской работе в Тюмени в 1921 г., говорил, что из-за обесценивания денег агенты получали вознаграждение продуктами: «С агентурой в то время расплачивались не деньгами, так как деньги не имели почти никакой цены, а продуктами, водкой или же протекцией в учреждениях, где агенты служили. В распоряжении губчека имелся секретный фонд спирта, выдававшийся агентуре для угощения лиц, у которых можно было получать сведения».

    Денежное вознаграждение за услуги по осведомлению бывало очень разное: часто никакое либо очень скромное, в иных случаях — весьма высокое. В годы террора некоторые отличившиеся агенты смогли подзаработать: в декабре 1937 г. агенты ДТО НКВД Южной Донецкой железной дороги «Лёгкий», «Семёнов» и «Скромная» получили премии в размере от 200 до 300 руб.. Но такое вознаграждение полагалось только солидным агентам, остальным платили меньше либо вовсе не платили. Часто чекисты присваивали секретные суммы для агентуры -соблазн был велик, ибо агента было несложно уговорить расписаться в получении большей суммы, чем та, которая ему выдавалась на руки. Однако подобное мошенничество нередко раскрывалось, поскольку агенты не упускали случая пожаловаться на тех, кто «зажимал» их вознаграждение.

    Чекисты могли содействовать служебному продвижению ценного сексота, а агент-заключённый за свою негласную работу порой мог получить главное — свободу. Арестованный публицист из бухаринской школы В. Н. Астров согласился давать любые показания на Бухарина и его окружение — и сам Ежов лично в 1937 г. велел Астрова выпустить из тюрьмы и дать ему работу в Москве. Бывший член Верховного суда СССР Я. Б. Шумяцкий в 1937-1938 гг. был агентом НКВД и после ареста отделался пятилетним сроком.

    Небольшие шансы уцелеть были и у агентов из числа видных военнослужащих — даже в период повального истребления комсостава. При фабрикации дела «военно-эсеровской организаций», разгромленной в начале 1938 г. (в неё входили бывшие эсеры маршал А. И. Егоров, командармы И. П. Белов и М. К. Леванловский, а также командарм М. Д. Великанов и комкор И. К. Грязное, которые эсерами никогда не были) чекисты использовали своего агента Я. М. Фишмана. Член «центра» корпусной инженер Я. М. Фишман долгое время, до самого ареста, являлся негласным осведомителем НКВД и оказался единственным из членов «организации», кто избежал расстрела; впоследствии он ряд лет руководил в «шарашке» разработкой средств противохимической защиты.

    Случаи освобождения агентов наблюдались и в Сибири. Согласившийся на роль одного из лидеров «белогвардейского заговора» в 1933 г. новосибирский зоолог М. Д. Зверев за согласие сотрудничать был досрочно освобождён из лагеря и продолжал негласно работать на «органы». Арестованных сексотов Омского оперсектора ОГПУ И. В. Антипина, Н. С. Ольшаневского, А. И. Рыбьякова и В. Д. Шалаева (все они были жителями Тевризского района) в деле о «белогвардейском заговоре» использовали недолго, но эффективно. Эта четвёрка, помещённая в отдельную камеру, весной 1933 г. обработала около 70 чел. из Тевризского района. Сексоты «помогли» арестованным признаться в заговорщицкой деятельности и были освобождены уже через несколько недель с прекращением дела (лишь Антипин получил 5 лет ссылки). Отметим, что Рыбьяков двумя годами ранее уже арестовывался как «повстанец» и, вероятно, в этот раз купил себе свободу, дав подписку о сотрудничестве. Был у чекистов эффективный рычаг давления и на Ольшаневского — тот был бесправным ссыльным. В декабре 1934 г. начальник УНКВД ЗСК Н. Н. Алексеев и его ближайший помощник И. А. Жабрев ходатайствовали перед крайисполкомом о восстановлении в правах шахтёра-спецпереселенца Ивана Шура в знак признания его заслуг в деле разоблачения «контрреволюционной деятельности ряда спецпереселенцев». Уже пять дней спустя власти выполнили эту просьбу.

    Позднее, в 1940-1950-х гг., например, сексоты-ссыльные из числа «наказанных народов» за свою ударную работу на НКГБ-МГБ могли рассчитывать на перевод в более благоприятную для жизни местность, другие льготы, а иногда и на досрочное освобождение.

    «Расходный материал»

    В целом отношение чекистов к агентуре было сугубо потребительским. Если требовалось развернуть масштабное дело, а осведомитель или агент были «чуждыми людьми», то их легко осуждали вместе с теми, кого они оговорили. Впрочем, и конспиративные помощники из рабоче-крестьянской среды тоже могли быть отправлены за решётку или в расстрельный подвал. Агентуру с самого начала 1920-х гг. вербовали для активного использования в провокационных целях, после чего без особого сожаления «пускали в расход» вместе с теми, кого она оговаривала, таким образом надёжно обрубая концы очередного сфабрикованного дела (179-180).

    Типичным примером чекистской расправы над отслужившим своё сотрудником является судьба «звезды» знаменитой операции «Трест» А. А. Якушева. В конце 1929 г. он был тайно, без ордера и санкции прокурора, арестован (фактически похищен) и надолго изолирован по обвинению в преступных связях с белоэмигрантскими лидерами, во встречах с которыми, собственно, и заключалась работа Якушева. В его деле не оказалось никаких компрометирующих свидетельств, но после четырёхлетнего заключения экс-агента осудили на 10 лет как шпиона и он погиб в заключении.

    М. А. Тумшис предполагает, что Якушева попытались использовать заместители председателя ОГПУ в целях компрометации В. Р. Менжинского , но эта версия представляется нам излишне изощрённой. Скорее всего, Якушев «исчез» по более прагматическим соображениям: ненужный агент, недавно связанный с крупными чекистами и выезжавший за границу с ответственейшими поручениями, слишком много знал и его пребывание на свободе было потенциально опасным для интересов ОГПУ. Отработанный «материал» чекисты, обжёгшиеся на перебежавшем в 1927 г. агенте-авантюристе А. О. Опперпуте-Стаунице, хотели видеть под надёжным замком, а не на свободе. Кстати, именно таким образом рассуждал сам Сталин о штатных сотрудниках госбезопасности: «У чекиста есть только два пути — на выдвижение или в тюрьму».

    Возможно, что Якушев — с учётом высочайшей чекистской квалификации — использовался в качестве внутри камер но го агента, ибо лиц, намеченных для работы «наседками», арестовывали именно тайным порядком. К тому же сексота легко можно было уговорить стать лидером очередной «контрреволюционной организации», которые с 1929 г. фабриковались конвейером — за 1929 г. чекисты СССР вскрыли 7.305 «контрреволюционных образований». От чекистов требовали и регулярного раскрытия агентов — «двурушников», поэтому арест Якушева мог быть подан как разоблачение «предателя». Причин для его устранения много, и все они, с точки зрения чекистов, вполне логичны. Даже смерть агента должна была быть полезной и пополнить цифру разоблачённых врагов в нужной отчётной графе.

    Пики репрессий 30-х годов самым трагическим образом сказались на судьбе множества видных агентов. Их в ещё больших масштабах делали лидерами всевозможных «заговоров» и уничтожали. Показательна в этом отношении судьба сексота А. С. Мальцева, расстрелянного в 1931 г. барнаульскими чекистами в рамках крупного дела «Охотники» (158 арестованных). Руководители «повстанческой организации» — торговец А. С. Мальцев и «кулак» П. М. Балахнин — якобы ездили по сёлам, «где имели районных организаторов и участковых резидентов», установили связь с бежавшими в тайгу «кулаками» и выдвинули лозунг: «Земля и воля для крестьянства!» Бывший агент по закупке пушнины А. С. Мальцев был человеком несерьёзным, болтливым и любителем жить за чужой счёт. Сотрудники «органов» были большими мастерами по вербовке таких вот слабых людей, которых можно было уговорить сыграть нужную роль. Мальцев имел задолженность перед госторгом и хотел поправить свои финансовые дела, согласившись на роль в спектакле, закончившуюся для него самым плачевным образом.

    В среде бывшей внутрипартийной оппозиции работало множество тайных агентов, на которых в середине 30-х годов обрушился вал незаслуженных репрессий по обвинению в двурушничестве. Февральско-мар-товский 1937 г. пленум ЦК ВКП(б) подчеркнул, что в «процессе следствия по антисоветскому троцкистскому центру только по одной Москве было выявлено 65 агентов предателей, которые систематически дезинформировали органы Государственной Безопасности, запутывали всё дело, активно способствуя безнаказанной деятельности троцкистов».

    Особенно выкосили негласную сеть в период «Большого террора». В 1937-1938 гг. годах чекистам агентура была нужна в гораздо меньшей степени, поэтому её с лёгкой душой провели в качестве руководителей бесчисленных повстанческих организаций (обещая, разумеется, помилование и скорое освобождение) и расстреляли вместе с теми, кого сексоты оговорили. Для следствия большую ценность имели показания арестованных на тех, кто ещё гулял на свободе — это были более основательные «улики», нежели сводки агентуры. Та просто не поспевала за темпами истребления врагов народа.

    Видный работник КРО УНКВД по Алтайскому краю А. Д. Черных в 1939 г. показал: «... Барнаульским ГО НКВД по линии третьего отдела... была арестована почти вся сеть, [хотя] можно было некоторых освободить и с успехом использовать на свободе. На основе этого я вместе с тов. Ковешниковым писали [начальнику КРО] Лазареву несколько рапортов на вербовку и освобождение Белопольского, Лукашева, Автоно-мова, Иванова, Бородина и др... но в их освобождении Лазаревым было отказано. По нашим рапортам были освобождены только Щегельский, Столяренко (арестовывался без санкции прокурора), Ковылин, Попцова и др., фамилии которых забыл. Причем из числа этих освобождённых Ковылин был заагентурен и передан на связь [А. Т.] Степанову, который Ковылина через непродолжительное время вновь арестовал на явке я без всяких документов сдал в комендатуру». Типичный пример расправы с рядовым агентом — судьба преподавателя средней школы взрослых в Барнауле, белоруса В. П. Супрановича, который являлся осведомителем по линии КРО. В 1938 г. он был расстрелян в числе группы из 5 человек, обвинявшихся как члены «ПОВ».

    Замначальника УНКВД ЗСК И. А. Мальцев 17 августа 1937 г. издал приказ о начале «польской операции», приказав, в частности, «пересмотреть всю агентуру из поляков» (что означало истребление основной её части) и приобрести новую, причём все вербовки должны были осуществляться только с его личной санкции. Помощник начальника КРО УНКВД НСО В. Д. Качуровский показывал, что в 1937-1938 гг. «много было арестовано и из числа негласных сотрудников органов, которые помогали в обработке других, давали любые показания, и затем были проведены по этим делам и осуждены», О размахе репрессий против агентуры косвенно свидетельствует такая цифра: в январе 1939 г. в архиве Новосибирского УНКВД хранилось 3.750 личных дел агентов, исключённых к тому времени из осведомительной сети.

    О больших масштабах уничтожения агентуры наглядно свидетельствуют данные и Челябинского УНКВД, где по указаниям начальника П. В. Чистова (помнившего личный опыт работы в Барнаульском опер-секторе ОГПУ в 1933 г.) оперативные отделы арестовывали своих сексотов и добивались от них показаний, по которым затем шли массовые аресты. Так, по делу «Повстанческого духовного центра» (из 1.127 арестованных расстреляно 714) было арестовано 22 агента, включая основных чекистских помощников в его фабрикации: обновленческого архиепископа Михаила (Вяткина) и копайского священника Бормотова.

    Даже заведомо ценные сексоты — с большим стажем работы и возможностями по добыче нужной чекистам информации — нередко тоже арестовывались и уничтожались. Такая судьба постигла «Популярного» — многолетнего агента Днепропетровского, Запорожского и Донецкого окротделов ОГПУ-НКВД, бывшего близкого сторонника Н. И. Махно, одного из издателей махновской газеты «Набат». Поскольку сексот постоянно высказывал высокое мнение о талантах Махно, он подозревался как двойной агент и не раз арестовывался. В 1938 г. донецкие чекисты расстреляли «Популярного». Генерал-перебежчик М. В. Фастыковский в эмиграции работал на советскую разведку, а после возвращения в СССР усердно доносил на знакомых военных работников. В 1937 г. Фастыковского арестовали и расстреляли. В 1939 г. были арестованы и два года спустя после пыток расстреляны ценные агенты ИНО С. Я. Эфрон и другие, вынужденные выехать из Франции в СССР после нашумевшего убийства перебежчика И. С. Рейсса. Репрессии против многих сексотов были связаны и с тем, что их руководители-чекисты оказались «врагами народа».

    Неумение агента раскрыть контрреволюционную организацию в освещаемом им учреждении могло вызвать желание «органов» избавиться от него как нерадивого или саботажника. Заведующий отделом денежного обращения крайконторы Госбанка Г. П. Гиргенсон с 1932 г. освещал сотрудников новосибирского госбанка и по заданию чекистов пытался внедриться в якобы существующую там контрреволюционную организацию: «Однако, несмотря на приложенные старания, Гиргенсон не обнаружил в банке контрреволюционной организации. Он доносил об отдельных ненормальных явлениях в работе банка, но органы НКВД не верили его сообщениям, что контрреволюционной организации в банке нет». В итоге Гиргенсон был в 1937 г. арестован по делу «контрреволюционной организации» в Госбанке и получил «вышку», полгода спустя заменённую 15 годами заключения. Попав в лагерь, он продолжил свою работу на «органы».

    Агенты, пытавшиеся сопротивляться следствию, подвергались изощрённым пыткам. Сибирские чекисты смогли отыскать и завербовать родственника одного из видных врагов советского режима белого генерала А. П. Кутепова (погибшего при похищении его в Париже чекистами в 1930 г.) — его брата, бухгалтера городской аптеки в Кемерове СП. Кутепова. Он был сексотом местного горотдела НКВД, но после ареста в марте 1937 г. по ст. 58-10-11 УК этот осведомитель (вполне возможно, формальный) категорически отказался признать вину. В деле Кутепова есть только обличительные показания на него двух арестованных, но отсутствуют материалы следствия, обвинительное заключение и приговор — и, как отмечалось в обзорной справке по его делу, «куда он вообще делся, неизвестно». В октябре 1939 г. новосибирские контрразведчики вынесли постановление о прекращении дела, так как Кутепов «нигде не установлен». На самом деле он был переведён из Кемерова в Новосибирск, где (по сведениям чекиста Н. А. Белобородова) выбросился из окна здания УНКВД, так и не дав показаний.

    Ряд крупных многолетних агентов тем не менее уцелел. Видный деятель Коминтерна троцкист А. Я. Гуральский (Хейфец) с 1919 г. работал в Германии, с 1924 г. являлся представителем ИКНИ при Компартии Франции, а затем подвизался в институте Маркса и Энгельса. Как сторонник оппозиции Гуральский сначала оказался в ссылке, но в качестве агента ОГПУ был возвращён в Москву и с 1929 г. работал в аппарате Коминтерна, а затем пять лет провёл в Южной Америке. Арестованный в августе 1936 г., Гуральский сначала оказался осуждён на 8 лет как троцкист, но в самый разгар террора, в мае 1938 г., его дело было прекращено как на негласного агента. Будучи преподавателем истфака мгу, до 1948 г. он по линии МГБ работал в лагерях военнопленных. Правда, в 1950 г. неблагодарные чекисты вновь арестовали Гуральского, продержав в лагерях до 1958 г..

    С трудом удалось выжить П. А. Маслову, в середине 1920-х гг. являвшемуся резидентом Каменского окротдела ОГПУ по Сибкраю. В1937 г. Маслов работал в Кузбассе бухгалтером и активно, как сам заявлял, помогал «органам ОГПУ-НКВД разоблачать врагов народа». Но его всё же арестовали как «врага» и только после нескольких месяцев пыточного следствия выпустили. Другим арестованным агентам могло повезти больше. Оперативник Новосибирского УНКВД. работавший в годы «Большого террора» по линии КРО, рассказывал, как однажды к нему в кабинет доставили арестованного хромого бывшего белого офицера, который оказался агентом пом начальника СПО СИ. Плесцова. Жертву нестыковки интересов КРО и СПО освободили сразу, без допроса, но впоследствии «этот агент по списку [бывших офицеров — А. Т.] несколько раз арестовывался и сразу же освобождался, о чём Плесцов ругался» на начальника отделения КРО А. М. Волкова, занимавшегося как раз белыми офицерами.

    Характерно, что агенты непринуждённо переходили от «благородного)) выполнения заданий за рубежом к классическому «внутреннему осведомлению». Дочь Марины Цветаевой Ариадна Эфрон после возвращения в СССР регулярно встречалась с работниками НКВД как осведомительница, а в 1939 г. была арестована и осуждена. Пограничному жителю селения Нерчинский Завод современной Читинской области, учителю СМ. Бронникову, тоже довелось на собственном опыте узнать пределы «благодарности» хозяев. С 1923 г. двадцатилетний Бронников работал сексотом Забайкальского губотдела ОГПУ в Нерчинске-Завод-оком районе, собирая сведения о «контрреволюционных элементах». Весной 1933 г. он был отправлен в разведкомандировку в Маньчжоу-Го для сбора сведений о белоэмигрантах, вскоре был разоблачён японцами и в ноябре 1933 г. бежал в СССР.

    Иркутские чекисты направили Бронникова в Красноярск, где тот работал в школе, сохраняя и чекистскую специализацию. Когда наступил 1937 г., работы у Бронникова резко прибавилось. Он писал: «Выявлял по г. Красноярску и его предместьям контрреволюционные элементы, делая на них донесения в III отдел (контрразведывательный — А. Т.) УГБ. Имел от III отдела командировку в г. Канок, где также были выявлены антисоветские элементы и дан рапорт на них в III отдел УГБ». Когда надобность в спецагенте отпала, его обрекли на «списание», осудив к расстрелу, который заменили 10-летним сроком.

    Документы показывают, что от ставших ненужными сексотов чекисты старались отмежеваться, даже от мёртвых. Так, в реабилитационных материалах по делу О. И. Кухмана сказано, что никаких сведений о его секретной работе на «органы» нет. Но зачем бы руководителю евангельских христиан Западной Сибири Отто Кухману на заседании Военной коллегии Верхсуда СССР в Москве упоминать, что его единственная вина — дезинформация органов НКВД, агентом которых он являлся?. Может быть, эти материалы были уничтожены, может, искали плохо, но возможно, что Кухман как агент не давал подписку, а действовал по устной договорённости, ибо подобная практика была распространённым явлением.

    Осведомители в партии

    Агентурным путём подробно освещались отнюдь не только выброшенные на обочину жизни «бывшие», «антисоветчики» или лица, контактировавшие с иностранцами. Сама правящая партия и госаппарат были пронизаны огромным количеством сексотов. В октябре 1919 г. ВЧК потребовала от своих местных органов «создать гибкий и прочный информационный аппарат, добиваясь того, чтобы каждый коммунист был нашим осведомителем».

    Вербовка осведомителей в коммунистической среде велась самым интенсивным образом, поскольку агенты из среды правящей партии отвечали важнейшим, с точки зрения ВЧК-ГПУ, критериям: лояльности и достаточной информированности. Видный партийный пропагандист СБ. Ингу лов в статье «Партии отдайся весь!», появившейся в августе 1924 г. на страницах бюллетеня Омского губ кома РКП (б), восклицал: «Партия не знает чистой работы или чёрной работы, партия изгоняет всякие элементы честолюбия в партийной среде, любая работа — наркома ли, красноармейца ли, фабзавкомщика ли, агента ли VIIV — одинаково почётна и необходима для партии».

    Коммунисты активно сотрудничали с «органами» в выявлении враждебных элементов. Чекисты прекрасно знали о субъективности партийных донесений, часто ориентированных на сведение личных счётов, но относились к ним предельно серьёзно. Предметом особого внимания со стороны начальства являлись меры по конспирированию секретных сотрудников. От партийных переписей и всяческих форм разветвлённого партийного учёта сексотов оберегали. Зато часто бывало, что «органы» просто теряли партийные документы агента, и сексот превращался в беспартийного, не смея из-за боязни расконспирировать себя открыто требовать восстановления партбилета. Так случилось с томским сексотом Б. И. Киселёвым, состоявшим на негласной работе с 1918 г. и как-то раз удостоенного чести быть сфотографированным с В. И. Лениным. В 1928 г. он выбыл из партии, поскольку партбилет, хранившийся в ОГПУ, потеряли. Много лет спустя после ряда апелляций престарелому Киселёву за его специфические заслуги перед томскими чекистами была назначена персональная пенсия.

    Учебник истории КГБ утверждает, что Ленин «интересовался ходом оперативных разработок и следствия, давал указания по конкретным делам». Ленин неоднократно указывал, что в своей повседневной деятельности чекистам следует опираться на комячейки, а сами партийцы должны «смотреть и доносить», ибо хороший коммунист — это хороший чекист. Будучи дисциплинированным партийцем, он тоже не уклонялся от конкретной помощи политической полиции. Когда чекисты в 1921 г. сфабриковали дело «Вихрь» , Ленин оказался задействован в этой операции, заверив своей подписью подложный мандат агентапровокатора ВЧК. В августе 1932 г. Сталин озабоченно писал Л. М. Кагановичу, выражая недовольство слабой бдительностью партийно-чекистского руководства УССР: «Имейте в виду, что Пилсудский не дремлет, и его агентура на Украине во много раз сильнее, чем думает Реденс или Косиор».

    Позднее Сталин помогал начальнику УНКВД по Оренбургской области А. И. Успенскому, Ежову, а также высшим чинам союзного МТБ, предлагая провокационные агентурные комбинации. Вождь постоянно контролировал использование наиболее крупных негласных агентов органов безопасности. Так, в 1940 г. Берия в письме Сталину просил санкцию использовать «агента НКВД Ярушевича Б. Д., архиепископа Ленинградской епархии», чтобы «создать нелегальную резидентуру НКВД СССР для организации агентурной работы среди церковников». Особенно активно агентура ОГПУ-НКВД работала против внутрипартийной оппозиции. Особое внимание обращалось на окружение Н. И. Бухарина, А. И. Рыкова, М. П. Томского, бывших руководителей Московской парторганизации Н. А. Угланова, В. А. Котова и др. Характерным примером сотрудничества номенклатурного чиновника с «органами» в разработке лидеров правого уклона выглядит ситуация с управляющим делами АН СССР Волынским, который в 1931 г. по заданию начальника СПО ОГПУ Я. С. Агранова сблизился с Бухариным и часто с ним охотился. Указания по активной агентурной работе с оппозиционерами получили руководители региональных секретно-политических отделов ОГПУ. В результате все рядовые оппозиционеры даже после исключения из партии активно разрабатывались центральными и местными органами госбезопасности.

    В ходе партийной чистки 1929-1930 гг. все материалы на исключённых передавались в ОГПУ, а во время чисток 1933-1935 гг. сотрудники ОГПУ-НКВД уже входили в состав центральной и местных комиссий по чистке и обмену партийных документов. В свою очередь они передавали компрометирующие материалы на коммунистов в партийные органы. С 1932 г. на всех исключённых из партии органы госбезопасности заводили специальные досье и принадлежность к оппозиции рассматривалась как государственное преступление. Когда в мае 1935 г. началась всесоюзная кампания проверки партбилетов, уже к декабрю 1935 г. только НКВД Украины предоставил партийным органам досье с компроматом на 17,4 тыс. коммунистов, а по СССР из 177 тыс. исключённых арестовали 15,2 тыс. чел.. В Венгеровском районе ЗСК в эту кампанию по чекистским материалам были исключены более 30 коммунистов, в т. ч. председатель РИКа, райгтрокурор, заведующий райзо, уполнаркомзаг, директор МТС....

    Внутри оппозиции агентуры «органов» было более чем достаточно. Это неудивительно, ибо оппозиция, воспитанная Лениным в духе сотрудничества с ЧК, не считала связь с политической полицией криминалом. Так, Н. И. Бухарин, ознакомившись в начале 1937 г. с провокационными показаниями своего бывшего ученика В. Н. Астрова, в письме к Сталину убеждал вождя: «Я — за агентов (Астров, напр.). Но нужно, чтобы агенты не врали и не клеветали... не занимались провокацией».

    Агентурная разработка внутрипартийной оппозиции велась, естественно, с помощью коммунистов. Но, выполняя разнообразные задания «органов», партийцы были вынуждены компрометировать себя связями не только с оппозиционерами, но и верующими, «бывшими» и прочими «чуждыми элементами». Нередко партиец или комсомолец сознательно выходили из партии или ВЛКСМ, чтобы снискать себе доверие лиц, нелояльных власти. На низовом уровне коммунистов-сексотов, конспиративно проникавших в социально-чуждую среду, нередко «разоблачали», исключая из партии, но потом чекисты сообщали об истинном лице своего агента и правда торжествовала. Хотя чекисты из конспиративных соображений не всегда торопились проинформировать партийные инстанции о принадлежности пострадавших к своему ведомству.

    Случалось, что какого-нибудь коммуниста вдруг настигало эхо давней негласной работы. Например, К. Д. Зима по заданию Славгородского окротдела полпредства ОГПУ Сибкрая в конце 20-х годов был внедрён в некую «троцкистскую группу» и помог её разоблачить. Переехав в Терский округ, где не были осведомлены о его заслугах, Зима во время проверки партийных документов в конце 1935 г. был исключён из ВКП(б) как бывший троцкист, скрывший своё участие в оппозиции. Объяснив ситуацию, он довольно быстро добился восстановления в партии.

    Доносительство в компартии было развито так, что зачастую не было разницы между спецагентами ОГПУ-НКВД и кляузниками-доброхотами. Доносчики-добровольцы выискивались и вербовались чекистами, после чего из категории «любителей» переходили в «профессионалы». Типичным примером превращения доносчика в негласного агента является фигура Н. В. Никольского, осенью 1932 г. оклеветавшего видных работников госаппарата Н. Б. Эйсмонта, В. Н. Толмачёва и А. П. Смирнова как членов заговорщицкой группы, собирающейся устранить Сталина. В своё время Эйсмонт убрал члена коллегии Наркомата снабжения РСФСР Никольского из аппарата, и Никольский, ставший директором Северо-Енисейского комбината, смог отомстить обидчику. Уже в 1933 г. Никольский оказался в агентурной сети ОГПУ-НКВД.

    Вполне профессиональным доносчиком был секретарь Донецкого обкома КП(б)У и кандидат в члены ЦК ВКП(б) С. А. Саркисов, ранее, в 1927 г., исключавшийся из партии за активную поддержку оппозиции. Именно Саркисов прислал Сталину записку с показаниями против бывшего наркома юстиции первого советского правительства Г. И. Ломова (Оппокова), а также донёс на работника наркомпищепрома и бывшего председателя Сибчека М. Ф. Левитина как человека, десятью годами ранее выступавшего против репрессий в отношении троцкистов. И Ломов, и Левитин были вскоре расстреляны — как, впрочем, и сам Саркисов, по иронии судьбы казнённый в один день с Ломовым (217-221).

    Сведения о номенклатуре чекисты получали прежде всего через окружение тех или иных начальников. Жена заведующего сектором край-плана Запсибкрая Г. В. Коршикова была агентом, доносившим о его окружении: «узнавала от мужа о поведении лиц, работавших вместе с ним и арестованных впоследствии, и сообщала в органы». Осведомительницей НКВД являлась и супруга замдиректора Барнаульского меланжевого комбината В. П. Тихомирова, работавшая заместителем секретаря парткома комбината. Видный организатор производства М. И. Гольдберг, перевозя своих приближённых из Иваново-Вознесенска на строительство Барнаульского меланжевого комбината, наверное, не подозревал, что среди них находятся несколько информаторов «органов» — М. И. Лондон, О. Г. Адлер.

    Вербовка непосредственно самих ответственных работников партийно-советских учреждений соблазняла чекистов всегда. А те нередко соглашались работать агентами. Из дела на бывшего начальника Ачинского окротдела ОГПУ К. П. Болотного видно, что в конце 1920-х гг. ачинские чекисты имели в агентах даже секретаря окружкома ВКП(б) М. Л. Бузова. Материалы дела на К. П. Болотного фабриковались путём его жесточайших избиений, но эпизод с давней вербовкой партийного начальника в контексте следствия выглядел второстепенным криминалом и, вероятно, соответствовал действительности. Тем более что Болотный был в настолько хороших отношениях с Бузовым, что получил от него большой архив троцкистов — десятки писем видных оппозиционеров и другие подобные документы — который загадочным образом не сдал после увольнения из ОГПУ, а хранил в доме родителей до самого ареста.

    В годы «Большого террора» надзор за номенклатурой был наиболее плотным. Начальник СПО УНКВД НСО К. К. Пастаногов обвинялся в том, что в апреле 1938 г. разослал «явно провокационную директиву периферийным органам, в которой предлагалось всем начальникам органов организовать тщательную сугубо законспирированную агразработку всех вновь прибывших на работу коммунистов, командированных Обкомом ВКП(б), этим самым периферийные органы нацеливались на избиение партийно-советских кадров» (225-227). Как отмечали в январе 1939 г. Л. П. Берия, А. А. Андреев и Г. М. Маленков, при Ежове усиленно создавалась «осведомительная сеть в партийных аппаратах (в обкомах, крайкомах, ЦК нацкомпартий и даже в аппарате ЦК ВКП (б). О методах, которые были в ходу у чекистов, говорит письма некоторых их добровольных помощников. В январе 1938 г. работник Мариинского РИКа (позже следователь НКВД, а затем партийно-советский работник) Г. Т. Бугай написал начальнику УНКВД НСО Г. Ф. Горбачу и секретарю обкома И. И. Алексееву разоблачительное письмо. В нём говорилось, что начальник Мариинского РО НКВД Д. Ф. Аболмасов, к тому времени уже арестованный как враг народа, и его заместитель Е. П. Гридиев после доноса Бугая на секретаря райкома ВКП (б) И. М. Молотова-Лучанского и других дали своему помощнику такое задание: «Ты, — говорит Гриднев, — напой допьяна дочь Лучанского-Молотова и соверши с ней половой акт, и тогда она расскажет, кто у них из родственников живёт за границей и где. В случае, [если] попадёшь впросак, мы тебя выручим...». Бугай гордо писал: «... Я не согласился и нашёл другой метод, по которому действительно подтвердилась связь Лучанского-Молотова с заграницей».

    В письме Сталину в январе 1939 г. исполнявшая обязанности редактора «Литературной газеты» О. С. Войтинская жаловалась на трудности своей работы с чекистами в 1937-1938 гт. Сразу после того как она, заведующая отделом критики «Октября», получила работу в «Литературной газете» и написала заявление в НКВД на завотделом печати ЦК ВКП (б) А. Е. Никитина, ей предложили сотрудничество с «органами». Войтинская отнеслась к своей негласной работе на НКВД «как к чему-то священному, как к особому поручению партии», а ей велели стать любовницей писателя Ф. И. Панфёрова и после отказа Войтинской «упрекали, что я плохая коммунистка, что для меня личное выше партийного, Я знала, что моя жизнь принадлежит партии, но стать любовницей врага я не могла». Курировал Войтинскую начальник отделения СПО ГУГБ НКВД А. С. Журбенко.

    В конце 1938 г. Сталин дал чекистам формальную команду оставить партноменклатуру в покое. Специальный приказ НКВД СССР, утверждённый Политбюро ЦК ВКП (б) 26 декабря 1938 г., предписывал немедленно «прекратить вербовки из числа ответственных руководящих работников в партийных, советских, хозяйственных профессиональных и общественных организациях», а также «каких бы то ни было» (формулировка Сталина — А. Т.) работников, обслуживающих аппараты ЦК нацкомпартий, краевых, областных, городских и районных комитетов партии». (Неясно, попадали ли военные органы в этот перечень, ничего не говорилось и о вербовках внеслужебного окружения.) Партийные органы внешне полностью выходили из-под чекистского контроля: получалось, что даже уборщицу в райкоме партии для слежки за начальством вербовать было нельзя, зато, например, секретаря при председателе облисполкома — пожалуйста. Со всеми ранее завербованными агентами из числа номенклатуры приказывалось немедленно порвать связь, а личные и рабочие дела подобных осведомителей и агентов подлежали уничтожению в присутствии представителей райкома, горкома и так далее. Приказ доводился до всей номенклатуры, начиная от секретарей райкомов, и до сведения всего оперсостава НКВД.

    Но в реальности запрет на вербовки номенклатурных работников оказался фикцией. Ситуация, при которой даже самые высокопоставленные работники оказывались агентами госбезопасности, сохранялась и на деле весьма сильно ограничивала партийные власти в их руководстве карательными органами.

    О пристальном наблюдении «органов» за партийным аппаратом уже после решения о прекращении заагентуривания номенклатуры свидетельствуют и другие факты. Например, в июне 1939 г. первый секретарь Читинского обкома ВКП (б) И. В. Муругов в письме Сталину обвинил руководство НКВД в провокации против своей жены И. А. Муруговой и невыполнении постановления ЦК и СНК от 17 ноября 1938 г. Руководство УНКВД по Читинской области связало Иоганну Муругову с польскими шпионами, которых она якобы ввела в окружение своего мужа. Чекисты сообщили и о том, что И. В. Муругов имеет «близкую связь» с одной из номенклатурных дам, которая «разрабатывается по подозрению в антисоветской работе и шпионаже». Сталин адресовал Берии, ознакомившего вождя с компроматом на чету Муруговых, следующую недвусмысленную резолюцию: «Муругова, видимо, нерусская (поганка!), почему не выясняют национальность Муруговой? Нужно немедля арестовать Муругову... раскрыть шпионское гнездо в Чите». Муругова в январе 1940 г. оказалась в расстрельном списке, в сентябре 1939 г. был арестован и в 1941-м- расстрелян сам И. В. Муругов.

    Характерна и спецзаписка Кемеровского горотдела НКВД от 12 мая 1941 г. с некоей информацией «по 2-му и 3-му секретарям Кемеровского РК ВКП(б)», адресованная Новосибирскому обкому партии. Что касается прямых вербовок номенклатуры, то эта традиция благополучно дожила до конца сталинских времён. Так, начальник Новозаимского райотдела У МВД по Тюменской области А. Е. Башелин летом 1953 г., когда в связи с делом Берии областные власти проверяли работу «органов», обвинялся в том, что не только отказывался от партийных поручений, но и предложил секретарю райкома КПСС «быть внештатным работником органов».

    Провокация — основа негласной работы

    Агент был бесправен и полностью подчинялся чекисту-оператору. Его в любой момент могли арестовать и осудить по надуманным или реальным (особенно если он был криминальной личностью) обвинениям, а нередко и тайно уничтожить. Правда, этот хвост подчас мог вертеть собакой, разыгрывая какую-нибудь непредусмотренную провокационную комбинацию и заставляя чекиста — скажем, молодого и неопытного, который мог формально требовать честной работы — играть по своим правилам. Как гневно отмечал наркоминдел Г. В. Чичерин, «руководители VIIV слепо верят всякому идиоту или мерзавцу, которого они делают своим агентом». Обычно сексот покорно выполнял любые, даже явно преступные указания своего куратора. Агент очень часто получал задание провоцировать собеседников на антисоветские высказывания или какие-либо более острые противоправные действия, позволяя себе открытое подстрекательство к восстанию. Также ему могли дать задание сфабриковать улики, подбросить листовки или оружие.

    С помощью агентуры людей сознательно стравливали друг с другом, разрушали их объединения. С 1931 г. под чекистским наблюдением находилась община новосибирских татар, группировавшаяся вокруг мечети. Как следует из материалов оперативного дела №405, «цели органов ОГПУ-НКВД... были направлены на разложение мусульманской общины в г. Новосибирске, внесение разлада в мусульманский совет, компрометацию руководителей общины муллы Галямова Нугмана и муллы Валеева Тарифа и отрыв от них верующих. Эта задача к 1935 году успешно была выполнена, в составе совета получился раздор, а Галямов и Валеев — скомпрометированы». Расколоть общину чекисты смогли с помощью агента «Востокова» и ещё двух секретных сотрудников. Из этой тройки агентов двое в 1937 г. были расстреляны.

    Со второй половины 1929 г. повсеместно и интенсивно пошёл процесс фабрикации больших и малых заговоров. Типичный пример чекистской работы этого периода — эпизод с провоцированием бывшего штабс-капитана Колчака А. И. Курчеева, счетовода Сибземуправления, который в течение ряда лет был осведомителем полпредства ОГПУ по Сибкраю, а примерно в 1927 г. по каким-то причинам оказался исключён из агентурной сети — возможно, именно для того, чтобы в будущем стать мишенью чекистской провокации. Летом 1929 г. его сослуживец И. Щербаков (секретарь месткома, имевший судимость за растрату) пришёл к Курчееву и, по словам последнего, «стал развивать мысль на создание банды с целью грабежа, но, получив от меня резкий отпор, начал развивать мысль о создании контрреволюционной организации». Вскоре подошёл бывший офицер Н. Бердиченко, знакомый жены Курчеева, и заинтересованно присоединился к разговору. Тут надо подчеркнуть, что бывшие белые офицеры (а также многие представители интеллигенции), из числа которых «заговорщицкие организации» фабриковались постоянно, уже в начале 20-х годов так хорошо знали о приёмах чекистской работы, что зачастую автоматически принимали за провокаторов всех активных критиков советского режима.

    Поэтому Курчеев заподозрил неладное: «Меня, как ранее работавшего около пяти лет информатором КРО ПП ОГПУ, заинтересовал этот вопрос и я дал повод к развитию темы этой мысли». Обрадованные посетители Курчеева завели разговоры о необходимости выпуска листовок, после чего хозяин дома, «чтобы выявить их окончательно», сказал, что составить антисоветское воззвание для него — сущий пустяк. Уже через двадцать минут он представил гостям черновики двух решительных обращений — к бывшим офицерам и к крестьянам. Щербаков в ответ заявил, что навербует нужную публику за неделю... Но позже Щербаков и Бердиченко рассказали, что с вербовкой сторонников у них возникли трудности, и попросили у Курчеева его воззвание для распространения среди крестьян. Выяснив намерения чекистских агентов, Курчеев дал чётко понять, что никакого сотрудничества с ними вести не будет: ни когда Щербаков стал расписывать ужасы, творимые большевиками в деревне, ни когда осенью 1929 г. к нему забежал Бердиченко и снова стал «делать подход к созданию организации». На резкое заявление Курчеева («раз настаиваешь, то бери на себя инициативу..., идём сейчас же») Бердиченко тут же отыграл назад, заявив, что не готов и, вообще, у него жена, ребёнок...

    В апреле 1930 г. Курчеева арестовали и уже в июне тройкой осудили на 10 лет лагерей за ведение «контрреволюционной агитации», которой стало составление проектов антиправительственных воззваний для Щербакова и Бондаренко, Курчеев пояснял, что не донес на Щербакова в ОГПУ, потому что считал его сексотом — «это я ошибочно сделал, что не донёс». А Щербаков, естественно, показал, что это Курчеев инициировал разговоры о вербовке боевых «пятёрок» и якобы просил выяснить, где в военном городке находится оружейный склад. Свои впечатления о Курчееве провокатор Щербаков резюмировал так; «Тип он. несомненно, контрреволюционного направления и никогда не примирится с существующим положением». Пытаясь доказать лояльность, Курчеев просил дать ему возможность «работать по выявлению контрреволюционного элемента, особенно среди бывших военных, так как среди этого мира я имею большой круг знакомых и доверие к себе». Но чекисты отправили свою жертву в лагерь.

    Зато другой бывший офицер — замдиректора сектора крайконторы Госбанка Я. А. Шарлаимов, служивший в частях генерала В Н. Пепеляева, — якобы узнав о существовании в банковской системе ЗСК «повстанческой организации», состоявшей преимущественно из бухгалтеров банков (бывших белых офицеров), в начале 1933 г. «своевременно и исчерпывающим образом заявил соответствующим следственным органам» о вражеской деятельности сослуживцев, в связи с чем был вскоре освобождён из-под ареста. Из 10 оставшихся «повстанцев» во главе с Н. Д. Плехановым один умер в тюрьме, остальные были осуждены на сроки от 5 до 10 лет. Однако в 1937 г. Шарлаимов, работавший бухгалтером Госбанка в Якутске, был арестован как шпион и расстрелян. Несколько лет назад историк репрессий в отношении русского офицерства Я. Ю. Тинченко констатировал: «Тема доносительства до сих пор не изучена историками... [так как] данные о людях, когда-либо сотрудничавших с органами безопасности, категорически не подлежат разглашению. В силу этого мнение о том, что раскрутка всех громких процессов была осуществлена в основном благодаря осведомителям, носит лишь предположительный характер». Однако сегодня это предположение можно считать вполне доказанным. Практически все групповые дела 1920-1930-х гг. фабриковались с помощью провокаций агентуры. Только в период коллективизации чекисты СССР, опираясь на многочисленную агентуру, выдумали тысячи групповых дел на «повстанческие организации».

    Провокаторы участвовали в наиболее известных политических процессах. О массовости чекистской агентуры, вербовавшейся в том числе из уголовного элемента, говорит дело 1931 г., подготовленное Омским оперсектором ОГПУ на группу крестьян северных районов, обвинявшихся в подготовке восстания. Агент-уголовник К. А. Рассказов, бывший партизан, разъезжал по деревням, уверяя крестьян в том, что против советской власти готовится выступить вооружённый отряд в 500 чел., снабжал некоторых завербованных им лиц винтовками (явно полученными в ОГПУ) и угрожал расправой тем, кто захотел бы его выдать. Провокатор объяснял, что «пароли я назначал с целью сообщить их уполномоченному ОГПУ для более лёгкого изъятия контрреволюционно настроенного элемента». Одновременно бандит и убийца Рассказов участвовал в вооружённом ограблении кооператива и, вступив в конфликт с членами шайки, в два приёма застрелил четверых из них.

    В январе 1932 г., уже после осуждения 32 «повстанцев», уполномоченный Особого отдела ПП ОГПУ ЗСК Кузнецов сделал не очень типичный для чекистской «кухни» вывод о том, что осуждёнными руководили агенты К. А. Рассказов, А. Ф. Бармин (числился в розыске), А. Бахтин (вообще не привлекался) и другие лица, которые, «будучи заагентуренными, проводили в сельских районах Западно-Сибирского края провокационную работу среди крестьян». Кузнецов предложил арестовать Рассказова, который к тому времени был освобождён и негласно «работал по ликвидации банды».

    Но доследование проводилось в самом Особом отделе и покрыло виновных в фабрикации. В феврале 1932 г. другой оперативник-особист -В. И. Лешин — заключил, что оснований пересматривать дело нет. Рассказов был арестован Барабинским окротделом ОГПУ в 1930 г. в связи с ликвидацией бандитской шайки, его подписка о сотрудничестве, данная Кыштовскому райаппарату ОГПУ, официально не оформлялась, в связи с чем организованный вскоре Омский оперсектор ОГПУ не имел данных о Рассказове и узнал о его сотрудничестве с «органами» якобы только после ареста последнего: «Данное ему задание по выявлению мест беглого кулачества не давало права проводить работу по сколачиванию б[анд]организации». Так чекисты отреклись от провокаторства своего агента и не только прекратили дело в отношении Рассказова, но и снова направили его на конспиративную работу, в результате чего он исчез бесследно, возможно, ликвидированный своими же хозяевами.

    Активными негласными сотрудниками Омского оперсектора выступали А. Ф. Бармин и Артемий Бахтин. Александр Бармин бежал из-под ареста (явно с помощью чекистов), после чего получил провокационное задание. В показаниях свидетелей он фигурировал как «неизвестный бандит», ездивший по селам, вербовавший сторонников, грозивший убийством за разоблачение и уверявший, что весной 1931 г. начнётся интервенция против СССР. Арестованный по этому делу комсомолец И. К. Сви-риденко показал, что односельчанин Л. С. Недомолвкин говорил ему о побеге Бармина из тюрьмы, присовокупив, что подробностей рассказать не может, поскольку дело это секретное. Активно вербовал крестьян в повстанческую организацию и А. Бахтин. Другой осведомитель — «твердозаданец» Лука Мельников, завербованный в Кыштовке в 1930 г. — был обвинён в том, что он якобы присоединился к повстанцам и на время прекратил связь с уполномоченным ОГПУ: «известное ему о к-р организации скрыл, чем окончательно доказал свою преданность контрреволюционному элементу».

    Оспаривая выводы Кузнецова, В. И. Лешин подчеркнул, что Бармин и Бахтин не являлись агентами ОГПУ, а были «наиболее активными бандитами», причём Бармин к тому времени уже был «убит одним из н[егласньгх]/агентов». Вопрос о том, отчего «активный бандит» Бахтин не был привлечён к ответственности, Лешин аккуратно обошёл. Значительная часть агентуры вербовалась без оформления подписки о сотрудничестве, что позволяло при случае легко от неё отрекаться. А пока провокаторы были нужны, их выводили из-под следствия, перебрасывали в другой район и поручали новое дело... Бахтина не искали, Бармина (и, возможно, Рассказова) уничтожили — так все концы липового дела были обрублены.

    Следствие по огромному «белогвардейскому заговору» 1933 г. также основывалось на провокационном использовании внутрикамерной агентуры. В Новосибирске видных интеллигентов, поставленных в центр заговора, уговаривал признаться специально арестованный для подсадки бывший князь и давний агент ОГПУ С. П. Волконский. Подсаживаемый в камеры к экс-генералу В. Г. Болдыреву и бывшему товарищу министра финансов колчаковского правительства ГА. Краснову, Волконский помог получить их признания, обещая за это лёгкое наказание.

    Следовавший в обвинительном заключении под вторым номером (сразу за знаменитым генералом, учёным, мемуаристом В. Г. Болдыревым) X. Е. Бутенко — бывший полковник царской армии и глава войск белого Приморского правительства — был агентом ОГПУ с 1923 г. Другим чекистским помощником являлся также записанный в руководители заговора Р. П. Степанов — бывший генерал-майор, командовавший 2-й Оренбургской казачьей дивизией и воевавший в корпусе генерал-лейтенанта А. С. Бакича.

    Из показаний бывшего начальника СПО УНКВД ЗСК И. А. Жабрева следует, что в среде сибирских чекистов первой половины 30-х годов «...было пущено крылатое выражение "соцзаказ". Под этим "соцзаказом" разумелось проведение заведомо фальсифицированных дел в зависимости от политической обстановки». Упоминая дело «Степные», Жабрев указал, что его сфабриковали в Завьяловском и Тюменцевском районах Барнаульского оперсектора «на базе небольших антисоветских групп» с помощью агентуры, которая «была приведена в активное провокационное положение»: «Перед ликвидацией этого дела Чистов распространил по отдельным организациям через агентуру значительное количество оружия, взятого из комендатуры [оперсектора]. Это всё проводилось под моим руководством. Дело "Паспортисты". По агентурной разработке по указанию быв[шею] ПП ОГПУ Алексеева готовился провокационный налёт на политотдел... Налёта не было только потому, что Алексеев испугался размера провокационных действий в агентурных разработках и следствии, проводимых [П. В.] Чистовым». Далее Жабрев пояснял, что налёт готовился Барнаульским оперсектором ОГПУ с целью доказать факт «покушения» на начальника политотдела Калманской МТС К. В. Рыневича.

    Установка на провокацию чётко проскальзывала порой и в публичных чекистских высказываниях. В феврале 1935 г. ответработник ЭКО УНКВД ЗСК Б. В. Лукин, демонстрируя особую бдительность, заявил о своём беспокойстве в связи со скрытием потенциальной нелояльности прорабатываемых чекистами лиц: «В работе с агентурой мы собираем только отрицательные факты и ничего не берём о тех людях, которые нами прорабатываются, но молчат и не реагируют на те или иные явления, например, по поводу убийства т. Кирова». Здесь очевидно намерение давать агентам задания провоцировать наблюдаемых лиц, которые не давали поводов себя в чём-либо заподозрить, поскольку не допускали политически заострённых высказываний.

    Отметим, что с помощью своей агентуры чекисты не гнушались фабриковать лёгкие дела и на несовершеннолетних. Грубые чекистские комбинации распространялись до самого нижнего уровня, о чём местные власти имели неплохое представление. Так, прокурор Павловского района ЗСК в январе 1934 г. информировал политотдел МТС о том, что «агентурная сеть по оперативной части в нашем кусте работает неправильными методами», явно имея в виду провокационные методы агентуры. Чекист Г. Д. Планкин, работавший в Моховской МТС Алейского района ЗСК заместителем начальника политотдела по оперативной работе, занимался откровенными провокациями. В январе 1934 г. в тамошних колхозах были выявлены две группы расхитителей из 24 человек, организаторами которых оказались... осведомители Планкина; недостача в одном колхозе «Великий перелом» составила 1.500 центнеров зерна. Планкин «официально дал своим осведомителям задание участвовать в воровстве колхозного хлеба. В результате эти люди с маленького воровства под защитой политотдела перешли на массовое». Только что демобилизованный красноармеец Петухов, замеченный в неумеренном пьянстве, заявил политотделу, что пьет по заданию Планкина, «чтобы кое-чего выявить».

    Фантазия чекистов-оперативников подсказывала им разнообразные способы провокационной работы с агентурой. Рядовой сотрудник ЭКО УНКВД ЗСК С. А. Шептунов в сентябре 1936 г. прибыл в командировку в Венгеровский район, где в связи с якобы случившимся отравлением пяти коров в одном из совхозов завёл разработку на вскрытую им «диверсионно-повстанческую группу», которую назвал «Урманцы». Найдя подходящего по социальному происхождению человека и сделав его руководителем несуществующей организации, Шептунов предпринял «стимулирующие» меры для вскрытия подрывной работы «врага народа».

    В компании с работником Венгеровского РО НКВД В. Ф. Коротковым и агентом «Мишей» Шептунов приехал к «руководителю организации». Агент «Миша» должен был представить Шептунова, «вооружившегося чистыми бланками и паспортами», в качестве представителя контрреволюционной организации из другого района, посланного «для увязки и проведения работы». Планировалось, что Короткое затем арестует их вместе с фигурантом. Однако «фигуранта» спровоцировать не удалось, после чего незадачливые оперативники инсценировали бегство с поддельными паспортами «бандита», в роли которого выступил Шептунов. Однако чекистский спектакль оказался малоубедительным: «При побеге Шептунова Короткое бежал за ним с наганом, бежали и колхозники, стараясь помочь работникам НКВД. При задержании Шептунова колхозники требовали обыска и изъятия паспортов, тогда как Короткое, отказавшись это сделать — расконспирировался. Среди населения шли нездоровые толкования».

    Подобные методы были системой. Осенью 1935 г. заготовитель сельпо в с. Бородавкино Искитимского района ЗСК Иосиф Гончаров под диктовку замначальника политотдела по работе НКВД совхоза «Ворошиловец» А. А. Супрунюка записал следующую невероятную историю. Якобы к нему подошёл незнакомый человек (оказавшийся трактористом М. Евграфовым) и сообщил, что он на самом деле сын крупного кожзаводчика Скворцова, скрывается под чужой фамилией и вербует народ в повстанческую «Партию по борьбе с коммунистической зависимостью», у которой-де в Новосибирске есть «центральный секретарь». И к весне 1936 г. должен завербовать не менее 500 (!) чел. Арестованный Евграфов признал, что говорил только насчёт Троцкого и его высылки — дескать, коммунисты выслали Троцкого из страха — но остальное отрицал. Подумав, чекисты Гончарова на суд свидетелем не послали (возможно, не желая «светить» осведомителя) и вышеописанный эпизод не вошёл в обвинение Евграфова.

    Чекисты в конспиративном порядке то и дело сами выдавали себя за организаторов контрреволюционной деятельности в надежде спровоцировать выбранных ими лиц из числа «подучётного элемента». По распоряжению руководства УНКВД ЗСК в середине 30-х годов заместитель начальника ЭКО Д. Д. Гречухин организовал провокацию среди спецпереселенцев в г. Прокопьевске: с помощью «ввода официального сотрудника активизировал... локальные группы» и так добился вскрытия крупной «контрреволюционной организации».

    О том, как кадровые чекисты под видом антисоветчиков и шпионов пытались провоцировать «подозрительных» интеллигентов, говорят показания новосибирского оперработника СПО С. С. Корпулева, который в 1936-1937 гг. через студента Планово-экономического института В. П. Жеребцова был внедрён в окружение инженера Б. П. Лепаринского, техника-строителя В. В. Теплова и других лиц из числа интеллигенции, подозревавшихся в причастности к немецкой разведке. Корпулев играл роль работника телеграфа Владимира Волкова, связанного с передачей важных телеграмм, и надеялся подставить себя мифическим шпионам. Согласно его показаниям, «несмотря на то, что агентурным путём ничего конкретного о шпионской деятельности этих лиц установлено не было, разработка была реализована» и её фигуранты арестованы.

    Надо сказать, что настойчивые чекистские попытки войти в окружение лиц, ранее арестовывавшихся (как Б. П. Лепаринский), вызывали у них естественное подозрение. В. В. Теплое даже посетил телеграф, где ему сказали, что никакого Волкова у них не числится. Корпулев 20 лет спустя показывал: «Я пытался смягчить, рассеять его сомнение, заявляя, что на телеграфе работает много людей и всех на проходной не знают, показывал документ о работе на телеграфе. Внешне он [Теплов] верил моему объяснению, а внутренне, видимо, нет. Об этом было доложено по инстанции и последовало распоряжение нач[альника] Управления -разработку ликвидировать, доработать через камерную агентуру и следственным путём».

    Исключительным цинизмом отличалась негласная деятельность И. Ф. Пушнина. В 1936 г. этот 25-летний технический инспектор горпрофсовета в Томске (и одновременно резидент горотдела НКВД) специально — для разработки мифических польских заговорщиков — женился на дочери одного из фигурантов, надеясь раздобыть побольше нужных сведений. А раздобыв, сбежал от жены и затем через третьих лиц сообщил ей о своей смерти. Чтобы жена поверила, он сфотографировался в гробу и отослал ей и другим родственникам карточки... В том же 1936 г. Пушнин был арестован и, после того как чекисты получили от него все нужные сведения на «польскую повстанческую группу», оказался осуждён как лидер заговорщиков к расстрелу, заменённому 10 годами лагерей.

    Особенно активно агенты-провокаторы использовались при фабрикации групповых дел в период «Большого террора», когда требовалось в считанные дни «оформить» следственный материал на несколько десятков человек. Сексот Е. П. Врублевский в конце 1937 г. был назначен новосибирскими контрразведчиками руководителем организации «Польская организация войсковая», куда чекисты включили целых 110 чел. (все они были расстреляны). Врублевскому объяснили, что материалы дела на данную шпионскую группу будут представлены некоему зарубежному консульству, и он подписал все необходимые протоколы. Его самого арестовывали ненадолго в середине и конце 1937 г., но вскоре освобождали, хотя он формально являлся лидером польских заговорщиков; при этом в материалах дела на 110 расстрелянных было ложно указано, что обвинительные материалы в отношении Врублевского выделены в особое производство.

    В доступных источниках сохранились сведения о прямых провокаторах, пытавшихся в 1937-1938 гг. открыто подстрекать народ к антисоветской деятельности. Один из работников Славгородского РО НКВД в начале 1939 г. доносил на арестованного к тому времени начальника Славгородского оперсектора УНКВД по Алткраю А. А. Жилкова: дескать, «от агента "Зыба" был получен материал о том, что один из преступников по фамилии Б алии разъезжает по сёлам и ведет вербовочную работу в контрреволюционную правотроцкистскую организацию. Таких донесений в июле месяце [1938 г.] было получено до 10 и не от одного агента, однако Жилков эти материалы никому не передал для реализации, а агентура, которая давала такие документы, была у него на личной связи». Очевидно, что «вербовщик» Валин был одним из агентов НКВД.

    Для крупных чекистских разработок нередко было характерно использование единственного агента-провокатора, чьи показания сознательно не перепроверялись. Например, в 1931-1932 гг. и в последующие годы новосибирскими чекистами активно велась разработка «Медики» на «реакционную медицинскую интеллигенцию», причём основным поставщиком сведений о вольных разговорах врачей являлся агент Волчек. В 1937-1938 гг. его информация была использована для истребления известных медицинских работников — якобы распространителей «бактериологической диверсии». Об опоре на показания единственного агента при расследовании крупных дел с неудовольствием отмечал в своём приказе от 29 июля 1934 г. начальник Харьковского УНКВД К. М. Карлсон.

    Об уровне используемых чекистами агентурных сообщений говорит совершенно фантастическая информация одного из сексотов о том, что в июле 1930 г. в с. Кочки Каменского района состоялся съезд эсеровской партии с более чем сотней участников из всех округов Сибкрая. На этом съезде сделал «нам доклад о политическом состоянии в СССР т. Керенский, который указал нам, что скоро будет Советской власти крах. Сталина ранили, промышленность [упала] на 50%...» Алтайские чекисты тогда же указывали, что для организации повстанческой работы среди бывших красных партизан к ним якобы приезжал другой видный политэмигрант — атаман Г. М. Семёнов. Подобные вымыслы, касавшиеся конкретных исторических фигур, без зазрения включались в официальные обвинительные заключения по крупным групповым делам: дело «Чёрные», дело группы Т. Геримовича.

    Всё же в отдельных случаях провокаторам приходилось держать ответ. Характерный пример мягкого наказания — дело агента «Кулика» (он же «Колонист» и «Учёный»), более известного в качестве будущего диверсанта НКГБ Николая Кузнецова. Агент-маршрутник «Кулик» был послан под видом бежавшего из ссылки кулака в Юрлинский район Коми-Пермяцкого округа, где недавно произошли крестьянские мятежи, и по заданию начальства агитировал крестьян восставать против коммунистов. Агент в октябре 1934 г. был арестован и, оказавшись в тюрьме Свердловского УНКВД, показал: «Даты, встречи, состав присутствующих -это неоспоримо верно, но там, где в моих донесениях начинаются чужие слова, заключённые в кавычках, [...] всё наиболее резкое... являлось выдуманной, намотанной мной грубой ложью. Я здесь руководствовался одним: если человек не говорил против Сов. власти, я ему ничего не выдумывал, но если этот человек настроен отрицательно к существующему строю и это мне в беседах высказывал, я ему приписывал не гово-ренное им... Приписки эти я делал, основываясь на своих предположениях».

    После недолгой отсидки «Кулика», умолявшего дать ему возможность искупить вину работой, поскольку «в изоляции я не в состоянии бороться с к-р», отпустили и он продолжил свою негласную деятель» кость. Зато в тюрьме оказался начальник окротдела ОГПУ-НКВД И. И. Тенйе, дававший установки провоцировать крестьян на антисоветские разговоры и фиксировать недосказанное ими «естественными словами».

    Случаи пресечения провокаций наблюдались постоянно, даже в 1937 г. Так, слушатель Института красной профессуры И. Г. Дубравин в сентябре 1937 г. был исключён из партии за то, что, будучи внештатным сотрудником НКВД, подбивал на антисоветские разговоры слушателя Ситникова. Однако от периодического разоблачения отдельных провокаторов подобные чекистские комбинации не становились менее частыми и оставались постоянным явлением и после эпохи террора 30-х годов. При этом они традиционно прикрывались желанием агента разоблачить очередного хитро замаскировавшегося врага советской власти.

    Секретарь Косьминского сельисполкома Гурьевского района будущей Кемеровской области коммунист и сексот И. Г. Желтухин в марте 1941 г. во время довыборов в Верховный Совет СССР написал две листовки: одну с призывом не голосовать, вторую — с лозунгом борьбы с коммунизмом. А в райотдел НКВД донёс, что эти листовки написал и распространил его односельчанин Л. Е. Бабанаков. Комиссия партийного контроля при ЦК ВКП(б) отмечала: «В ходе длительного расследования... было установлено, что листовки написал и распространил сам Желтухин, который в этом признался как во время следствия, а также и на бюро Кемеровского обкома». Провокатор объяснял, что этим хотел «добиться изоляции Бабанакова как опасного человека для общества» -бывшего кулака, ведшего якобы подрывную работу. В результате шесть лет спустя Желтухин оказался под судом за контрреволюционную агитацию и использование служебного положения в корыстных целях.

    В 1944 г. прервалась карьера одного из виднейших провокаторов западносибирского региона 52-летнего А. П. Левчука. С 1929 г. он жил в Новосибирске, служил в органах финансового контроля и, постоянно выезжая в командировки, оговаривал невиновных и помогал чекистам фабриковать дела на крестьянские «повстанческие организации» (дело «Чёрные» в 1930 г. и др.). Способность входить в доверие к незнакомым людям у него была просто магнетическая. Летом 1937 г. этот финансист-консультант управления Чуйского военизированного тракта был внедрён под видом бывшего поручика в среду «бывших» в Бийске, участвовал в фабрикации масштабного дела «Российского общевоинского союза» (POBC), а также использовался как внутрикамерныЙ агент в бийской тюрьме. В начале 40-х годов Левчук работал бухгалтером-ревизором в новосибирском облфинотделе, активно участвовал в фабрикации эффектных шпионских дел, выезжал в районы области для разработки недовольных, а перед самой войной был устроен бухгалтером на авиазавод им. В. П. Чкалова, где сразу же обвинил ряд инженеров в изменнических намерениях. Чуть позже не избежал обвинений в шпионаже со стороны Левчука и эвакуированный в Новосибирск легендарный авиаконструктор Н. Н. Поликарпов. Всего Левчук уже после окончания «Большого террора» оклеветал многие десятки людей. Но в начале 1944 г. этот спецагент, гордость КРО УНКГБ НСО, провалил некую операцию и был изобличён в провокации, за что полгода спустя оказался осуждён на 10 лет лагерей.Сатирик. Зозуля в 1925 г. опубликовал «Рассказ об Аке и человечестве» — одну из первых советских антиутопий, перепечатанную в 1928 г. и запрещённую лишь в последующие годы. События в ней относятся к 1919 г., когда создана Коллегия Высшей Решимости — прозрачный намек на ВЧК. «Жители, признанные ненужными для жизни, обязуются уйти из нее в течение 24 часов [...] Человеческий хлам, мешающий переустройству жизни на началах справедливости и счастья, должен быть беспощадно уничтожен». Право на жизнь определялось председателем Коллегии Аком, названного «Светлым Разумом», основным лозунгом которого являются слова: «Резать! Резать! Резать!» По его приказу создаётся каталог «ненужных» личностей. Например: «Ненужный №15201. Знает 8 иностранных языков, но говорит, что скучно слушать и на одном. Очень самоуверен. Радость испытывает редко — "ликвидировать" в 24 часа».

    В советские годы каталог «ненужных» личностей существовал на самом деле, причём вёлся в государственном масштабе и непрерывно пополнялся. Политика очистки Советской России от «вредных насекомых» опиралась на возможности карательных органов, которые с каждым годом пополняли свои секретные картотеки, называвшиеся на чекистском жаргоне «учетами». Соответственно, лица, проходившие по этим картотекам, именовались «учетниками». Картотеки ОГПУ-НКВД концентрировали компрометирующие материалы на огромное количество людей. Скромные люди, сидевшие в неприметных комнатах в зданиях полпредств ОГПУ и управлений НКВД, обрабатывали внушительные массивы данных на нелояльных и потенциально нелояльных лиц, С помощью осведомителей, а также кадровых работников учреждений и предприятий они заводили учётные материалы на всех подозрительных. Эти «учёты» давали работникам оперативных отделов информацию, которую те, собрав агентурные сведения, а нередко обойдясь и без оных, согласно лексике чекистов, «реализовывали».

    Одними из первых в учёты попали агенты царской полиции. В 1926- 1929 гг. органы ОГПУ подготовили два списка «секретных сотрудников, осведомителей и вспомогательных агентов бывших охранных отделений и жандармских управлений» за много лет, в которых находилось 9.777 чел..

    Особенно тщательно учитывали бывших царских и белых офицеров - как имевших опыт вооружённой борьбы с большевиками, а также руководителей политических партий, бывших повстанцев, дворян, священников, лиц, уже осуждённых за «контрреволюцию». Чекистские картотеки фиксировали чиновников царского и белых правительств, бывших коммунистов и членов других партий, участников антисоветских восстаний, бывших красных партизан, ссыльных, служителей культа, церковных старост, сектантов, торговцев, специалистов, перебежчиков, эмигрантов, военнопленных, работавших или живших за рубежом, переписывавшихся с другими странами, а также лиц, контактировавших с различными париями режима, иностранцами, работниками посольств и консульств. Учитывались валютчики, контрабандисты, фальшивомонетчики, участники бандитских шаек. Собирались досье на партийно-советских и военных руководителей высокого уровня, а также самих работников ОГПУ-НКВД. Специфическим учитываемым контингентом выступали многочисленные секретные сотрудники «органов».

    Чекистские картотеки росли постепенно, охватывая все новые контингенты. В конце 20-х годов учётные материалы фиксировали заметную часть активного населения, но не касались основной части жителей страны. В первую очередь учитывались враги режима. Так, в 1928 г. на учёте сибирских работников госбезопасности стояло 36.674 «антисоветских элемента». Самой массовой прослойкой были «кулаки», репрессированные в 1919-1922 гг. — 12.000, а также белые казаки (7.S00) и бывшие офицеры (5.230). К повстанцам были отнесены 3.644, к членам политических и уголовных банд — 3.542, к бывшим контрреволюционерам -700 чел. Служителей культа учитывалось до 2.000 чел. Членов антисоветских партий, а также троцкистов и прочих партийных отщепенцев насчитывалось 2.058 чел. Значительную часть «подучетного элемента» чекисты прорабатывали с помощью своей агентуры. После «великого перелома», когда ОГПУ принялось энергично «исправлять» социальную структуру общества, под колпаком «органов» оказалось уже гораздо больше нелояльных.

    В новые категории «подучетного элемента» попали «раскулаченные» и бежавшие от коллективизации в города, рядовой и унтер-офицерский состав армии Колчака, перебежчики, лица, контактировавшие с иностранцами, специалисты и т. д. В 1930-х гг. на офицеров, служивших в Белой армии, а также чиновников военного времени чекистами Сибири был составлен огромный «список особоучётников», включавший отнюдь не только сибиряков. Судя по тому, что человек с фамилией Ку-чинский был зарегистрирован в нём под номером 13.324 , всего в списке оказалось порядка 25 тыс. бывших военных. Чекистские учёты пополнялись и за счёт постоянной рассылки на места распоряжений ОГПУ-НКВД о розыске «врагов советской власти», о чём говорят, например, материалы Читинского оперсектора ПП ОГПУ ВСК.

    Работа составителей картотек постоянно совершенствовалась. В 1931 г. была введена новая инструкция по учёту и агентурной разработке «антисоветских и контрреволюционных элементов». В чекистских аппаратах вводилась единая форма оперативного учёта: агентурное дело, дело-формуляр, учетная карточка. Все подлежащие учёту и разработке подразделялись на группы «А» (основной учёт) и «Б» (предварительно-вспомогательный учет). На оперативный учёт по литере «А» брались лица, занимавшиеся «активной антисоветской деятельностью», например, все члены ЦК небольшевистских партий и пр. На всех из них составлялись дела: на одиночек — дела-формуляры, на группы или отдельных лиц, вокруг которых группировались «антисоветские элементы» (например, на каждого бывшего члена ЦК правых эсеров, сосланных в отделённые районы) — агентурные дела.

    На учёте по литере «Б» состояли те, о ком сведения поступали впервые и подлежали проверке. На этих лиц заводились только учётные карточки, а компромат находился в рабочих делах агентов, содержащих их донесения. При получении дополнительных данных о нелояльности на контингент по литере «Б» заводились дела-формуляры либо агентурные дела, что означало перевод учитываемых в категорию «А». Рабочие, крестьяне-бедняки, середняки и колхозники, при не подтверждении в течение года полученных на них компрометирующих материалов, с опер-учета снимались (хотя карточки на них не уничтожались). Интеллигенты, напротив, оставались на учёте в любом случае. Из проходивших по литере «А» с учёта могли снять только тех, кто соглашался стать негласным сотрудником ОГПУ, а также арестованных, осуждённых, инвалидов и умерших.

    На местах заводились отдельные картотеки на зажиточных крестьян: в 1932 г. в Центрально-Чернозёмной области все оставшиеся «кулацкие» хозяйства ставились под наблюдение органов ОГПУ и делились на семь категорий — в зависимости от предрасположенности к неповиновению. Особенное внимание вызывали лица, служившие в белых армиях. Выступая в феврале 1933 г. на объединённом пленуме Запсибкрайкома и крайисполкома, полпред ОГПУ Н. Н. Алексеев заявил, что в Барнауле офицеров бывшего 3-го Барнаульского полка «сидят 24 гаврики... начали искать дальше, оказывается, подполковник есть. Когда дальше стали искать — [нашёлся] полковник, а ещё дальше — начальник дивизии. Сидят все вместе живые. [...] Приходится нашим партийцам спрашивать наших хозяйственников — почему они подбирают такую сволочь?» На чью-то реплику: «Грамотные люди!» полпред воскликнул: «Это верно, но почему можно думать, что грамотные люди безопаснее безграмотных?!».

    Есть данные, что фиксировался и так называемый «социально-чуждый элемент», а также уголовники. Так, серия приказов ОГПУ ставила основной задачей при выдаче паспортов рабочим и служащим железнодорожного транспорта «тщательное выявление и точное установление их социального положения». Для этого предлагалось использовать не только материалы оперативного учёта, которые велись в ОГПУ и милиции, но и данные, поступившие от добровольных помощников — политотделов, профсоюзных, партийных организаций и «отдельных лип». Кемеровские чекисты в декабре 1934 г. определяли численность «чуждых» в Кемерове в 1.672 чел., из которых 999 работали на промышленных предприятиях. За первую половину 1936 г. с оборонных предприятий Кемерова чекистами было выявлено и удалено 521 чел. из числа «контрреволюционного, социально-чуждого и деклассированного элемента», однако к январю 1937 г. на кемеровских заводах вновь оказалось учтено свыше 1000 чел., подлежавших изгнанию.

    В целом поду чётный «контрреволюционный элемент» в начале 1930-х гг. делился на целых 14 категорий. Со временем число этих категорий росло. В соответствии с установленным в 1939 г. порядком списочного учета «антисоветского элемента» для него насчитывалось 18 подучётных категорий, носивших к тому же расширенный характер. Так, в единую учётную категорию включались «церковники, сектанты и религиозный актив». Если человек состоял на формулярном учёте и проходил по агентурной разработке, которая затем оказывалась прекращена, то его с формулярного учёта переводили на общий списочный учёт. Например, к 1938 г. в архиве Бийского РО НКВД находилось до 50 сданных туда досье на эсеров, которые затем были подняты и «реализованы».

    К сожалению, недоступность архивных материалов не позволяет получить сколько-нибудь полные данные о количественных и качественных параметрах чекистских учётов. Известно, что в 1936 г. в Марушинском РО УНКВД ЗСК был составлен список из около 100 «учётников». Пресловутые лимиты, установленные на аресты в ходе операции по репрессированию «кулацких» и уголовных элементов в рамках приказа НКВД СССР №00447, вероятным образом ориентировались на имевшиеся компрометирующие данные на всех «социально чуждых». Однако налаженного учёта бывших «кулаков» и опасного уголовного элемента в большинстве УНКВД к 1937 г. не существовало, из-за чего лимиты на осуждение тройками давались весьма произвольно. По крайней мере, относительно утверждённых 20 октября 1937 г. Политбюро ЦК новых лимитов для Алтайского края (расстрел 4.000 чел. и заключение в лагеря 4.500 чел.) и опытный учётный работник УНКВД по Алткраю М. Л. Шорр, и сам СП. Попов заявили следователям, что «такого количества подучётных органам НКВД лиц, которые бы проходили по агентурным делам, разработкам или делам-формулярам, не было». Тем более нет оснований доверять мнению А. А. Петрушина о том, что начальник СПО ГУГБ НКВД Г. А. Молчанов к 1936 г. «поставил почти всё взрослое население страны на оперативный учёт».

    Материалы о настроениях подозрительных лиц концентрировались в делах оперативного учёта, поднимаясь от райотделений ОГПУ-НКВД в вышестоящие чекистские структуры. От районных аппаратов начальство постоянно требовало активного учёта враждебных элементов и разоблачения групповой «контрреволюционной активности»» Правда, следует учитывать, что во многих местных органах ОГПУ-НКВД первой половины и середины 30-х годов серьёзного учёта «антисоветского элемента» не велось. Проверки 1930-1931 гг. показали, что во многих местных отделах ОГПУ в силу запутанности учета или полного его отсутствия не было приблизительной информации даже о количестве негласного аппарата, не говоря уже об учёте «антисоветского элемента». О том, насколько формальным образом (но и с каким охватом «подучётного элемента») шло повседневное чекистское руководство периферийными органами, говорит фрагмент переписки Барнаульского оперсектора ОГПУ с Уч-Пристанским райотделением.

    В октябре 1932 г. райотделение было строго предупреждено о недооценке ряда враждебных элементов, на которых была заведена агентурная разработка под кодовым названием «Противники». Временно исполнявший должность начальника оперсектора Г. Л. Биримбаум и уполномоченный учётно-статистического отделения Я. С. Турчанинов пеняли начальнику райотделения А. Д. Морозову на то, что уже год как состоящий на учёте по группе «Противники» Д. В. Саморуков «вами совершенно не освещается; предлагаем в декадный срок представить на него исчерпывающие данные о его настроениях и отношении к политике партии в данное время». Начальство обращало внимание Морозова на «полное невыполнение» майской директивы «о выявлении и взятии на учёт новых фигурантов по группе "Противников", считаем такое отношение... полной недооценкой проработки этого объекта».

    В чекистское поле зрения Саморуков попал из-за того, что с 1923 г. середняцкое хозяйство, которое он вёл с братом, было признано — из-за периодического найма батраков — кулацким. Неизвестно, как поступили с его имуществом в ходе коллективизации, но Саморуков вступил в компартию и был назначен директором местной МТС. Уч-Пристанское РО ОГПУ сообщало в Барнаул, что Саморуков не только не проводит никакой враждебной деятельности, но является заметной фигурой в районе: ударник, член райкома и недавно избран кандидатом в члены бюро РК ВКП(б). Получив такое сообщение, в Барнаульском оперсек-торе ОГПУ Саморукова сняли с учёта. Но просто так из чекистской разработки выйти было нельзя. О том, что «Противников» стало на одного меньше, оперсектор в ноябре 1932 г., опираясь на сведения Морозова, известил 1-е отделение СПО ПП ОГПУ, чтобы и в Новосибирске скорректировали состав этой группы «противников советской власти». Только тогда «учётник» Саморуков оказался окончательно снят с оперативного учёта.

    Рядовые оперативные работники обращали внимание на, с их точки зрения, недостатки в работе учётных служб. Как отмечали весной 1937 г. новосибирские работники СПО, в управлении НКВД полностью отсутствовал учёт тех лиц, которые проходили по следственным делам последнего времени и не были арестованы. Между тем в угаре террора зги люди были верными кандидатами на арест, и чекисты сожалели, что их фамилии не под рукой. Особенно мешало чекистам в 1937-1938 тт. отсутствие учёта лиц из числа «враждебных национальностей» (их составляли, насколько можно судить, только в спецотделах крупных предприятий), на которых обрушился один из самых масштабных репрессивных ударов.

    Руководство НКВД старалось заставить чекистов как можно больше «выжимать» из архивных материалов. Ежов, выступая 24 января 1938 г. на совещании руководящего состава НКВД СССР, особо остановился на состоянии учётов, заявив, что чекистам «надо вдолбить... что это не дело простой техники, а дело огромной политической важности». Три недели спустя он упрекал украинских чекистов за то, что у них архивы «крысы едят, а в архивах можно найти много интересных вещей».

    После разгромной критики со стороны ежовского руководства чекисты Украины, обвинённые в поверхностности и неконкретности собираемых материалов, бросились беспорядочно пополнять свои учёты. В феврале 1938 г. Ежов разнёс их за то, что они прозевали массу опасных людей и по новым учётам слишком поздно выявили, например, видных священнослужителей. В конце 1938 г. новосибирские чекисты отмечали, что «часть подучетного элемента состоит на учёте только потому, что по справке сельсовета они значатся в прошлом зажиточными».

    Чекистские учёты рядового райотдела перед войной могли выглядеть так. Летом 1941 г. чекисты Сузунского РО УНКВД НСО учитывали в районе на 47 тыс. жителей 114 «кулаков из числа проявляющих антисоветские настроения или подозреваемых в контрреволюционном вредительстве»* 16 сектантов, 7 белогвардейцев, 5 адмссыльных и двух эсеров. Одновременно им приходилось «разрабатывать» 1.800 высланных осадников и беженцев-евреев из Польши, а также 280 адмссыльных из Молдавии.

    Учётно-архивные отделы были загружены постоянной перепиской с соседними регионами, подготавливая ответы на запросы о том или ином подозрительном человеке, его родственниках и связях. Тщательно учитывались и попадали в агентурную разработку лица, отбывшие сроки заключения по политической статье, политссыльные, родственники репрессированных. В конце 1935 г. читинские чекисты информировали начальника Рязанского ГО НКВД: «В город Читу из Рязани прибыл епископ тихоновской ориентации Фотий Пурлевский, поэтому вышлите имеющийся у Вас компром[етирующий] материал на Пурлевского».

    Обречённость на пожизненное нахождение в сфере «учетов» НКВД-МТБ демонстрирует типичная судьба «бывшего человека» П. Г. Зверкова. Осуждённый по делу ТКП бывший колчаковский чиновник Зверков после освобождения летом 1936 г. из Мариинского отделения Сиблага был взят на спецучёт, и новосибирские чекисты завели на него дело-формуляр. В него попало агентурное донесение источника «Коровина» от 15 октября 1937 г., из которого следовало, что Зверков в разговоре с «Коровиным» назвал избирательный закон сплошным обманом, а процессы Пятакова, Тухачевского и «других врагов» — чепухой. По мнению Зверкова, политико-экономическое положение страны будет ухудшаться, в результате чего последуют новые обвинения и процессы; «Мы же, бывшие люди, всегда будем в ответе».

    Арестовать Зверкова не успели, поскольку он выехал из Новосибирска. В результате его дело-формуляр в августе 1939 г. сдали в архив. В мае 1941 г. на инженера-плановика Зверкова и его коллег по службе завели агентурное дело чекисты республики Немцев Поволжья, обвиняя в агитации пораженческого характера, но организационных связей не установили и в 1942 г. дело отправили в архив. Однако Зверков не ушёл окончательно от чекистского глаза: в соответствии с директивой МТБ СССР № 147 от 27 июня 1947 г. о розыске когда-либо репрессированных новосибирские чекисты подняли свои старые учёты и в 1950 г. завели на Зверкова агентурно-розыскное дело, обнаружив его на жительстве в Ялте.

    В 1920-х гг. оперативной статистикой занимались регистрационно-статистические отделы ВЧК-ОГПУ. В уездных политбюро этой работой занимался один человек, в губчека — несколько. До конца 20-х годов количество учётных работников было очень невелико, а затем стало расти, поскольку делопроизводство в органах госбезопасности становилось всё более обширным. В 30-х годах эти отделы именовались учетно-статистическими и учётно-архивными, с декабря 1936 г. — 8-ми отделами, а с марта 1938 г. — 1-ми спецотделами (ниже мы будем их именовать, как правило, учётно-архивными отделами — УАО). В райотделах ОГПУ-НКВД учётом занимался секретарь, а в оперсекторах и горотделах — два-три сотрудника. В ДТО ГУГБ НКВД существовали учётно-статистические группы, в Особом отделе ГКГБ НКВД СибВО в 1940 г. существовало оперативно-учётное отделение. Летом 1933 г. в Учётно-статистическом отделе ПП ОГПУ ЗСК насчитывалось более 30 сотрудников-коммунистов. С разделением Запсибкрая число у четно-архивных работников в самостоятельных управлениях НКВД уменьшилось, а сами отделы вскоре получили обезличенное наименование «первых спецотделов». В 1940 г. 1-й спецотдел УНКВД по Новосибирской области насчитывал 17 партийцев, работавших в трёх отделениях и занимавшихся выполнением различных запросов и заданий, ведением розыскной картотеки, а также оформлением архивно-следственных дел и отправкой их в Москву.

    Хотя в аппараты учётных отделов часто «сбрасывали» чекистов, непригодных по состоянию здоровья или каким-то компрометирующим материалам к оперативной работе, не следует видеть в них личностей, занимающихся исключительно делопроизводством и оторванных от «живой» чекистской работы. В 1933 г. секретарь СПО Барнаульского оперсектора ОГПУ А. В. Ко пей к и на занималась не только оперативным учётом негласного состава, но и была связана с агентурой по духовенству. Секретари райотделов ОГПУ-НКВД часто выдвигались на оперативную работу.

    Сотрудники УАО, как правило, присутствовали при приведении в исполнение приговоров. А нередко не только присутствовали, но и были в числе активных исполнителей. Например, в Омске 3-5 мая 1933 г. в казни 281 чел. участвовали семь работников Омского оперсектора ОГПУ, в т. ч. работники УСО В. Ф. Лешин и А. Н. Пономарёв, а в Барнауле при расстреле 28 апреля 1933 г. 327 чел. — 37 чекистов, включая особенно активных М. Л. Шорра и И. В. Большакова из аппарата УСО. Аналогично тогда же чекисты-учётчики «отметились» при массовых расстрелах в Томске, Бийске, Ойрот-Туре. В 1938 г. начальник УАО УНКВД по Алткраю М. И. Данилов и секретарь тройки УНКВД В. Ф. Лешин самым активным образом участвовали в массовых расстрелах.

    Учётно-архивные отделы занимались хранением всех чекистских архивов, которые в системе госбезопасности являлись очень важным подсобным инструментом. Согласно положению о порядке хранения архивных материалов ГУГБ НКВД, утверждённому в июле 1936 г., в задачи Учётно-архивного отдела входили: 1) организация хранения архивных материалов в отделах ГУГБ НКВД по единому принципу хранения архивных материалов; 2) приём и хранение архивных материалов ГУГБ в архиве Учётно-архивного отдела ГУГБ; 3) систематизация и техническое оформление дел и документов; 4) оперативно-тематическая разработка архивных материалов и организация специальных кабинетов; 5) организация особого архива из обработанных наиболее важных в историческом и политическом отношении архивно-следственных дел; 6) учет и выделение исторических документов; 7) учёт антисоветских и контрреволюционных документов, находящихся в архивных делах; 8) выдача архивных дел и справок; 9) руководство работой по систематизации и хранению материалов и хранению материалов в местных органах ГУГБ НКВД.

    Из порядка классификации архивных материалов ГУГБ видно, какие категории документов оставались на хранении. Фонд № 1 концентрировал следственные дела; фонд №2 — агентурные дела; фонд №3 — дела-формуляры; фонд №4 — учётные материалы (копии обвинительных заключений по делам, переданным в другие органы, учёты бывших белых офицеров, перебежчиков и т. д.); фонд № 5 — личные дела бывших секретных сотрудников; фонд №6 — личные дела бывших сотрудников ВЧК-ОП ГУ-ГУГБ НКВД; фонд №7 — приказы, циркуляры и инструкции ВЧК-ОГПУ-ГУГБ НКВД; фонд №8 — многотиражные и печатные издания ВЧК-ОГПУ-ГУГБ НКВД (обвинительные заключения, сборники следственных материалов, оперативные сводки, справочники и т. п.); фонд №9 — конфискованные антисоветские печатные издания, рукописи, листовки и т. п..

    В фонде № 10 хранилось оперативное делопроизводство управлений и отделов ВЧК-ОГПУ-ГУГБ НКВД: а) литерные дела, агентурная переписка, контрольно-наблюдательные дела; б) дела по общему руководству (директивы, циркуляры, отдельные указания); в) дела с материалами, характеризующими работу подчинённых органов (доклады с мест, акты обследования); г) организационные дела (планы работ, протоколы оперативных совещаний, акты о приеме и сдаче дел); д) дела с подлинными протоколами комиссий и совещаний.

    Фонд № 11 содержал канцелярские дела отделов ГУГБ, не содержащие оперативных материалов, а фонд №12 — совершенно секретные и чекистские материалы других управлений и отделов ГУГБ. Хранением всего этого конгломерата дел и занимался аппарат У АО и его отделения в местных органах госбезопасности. С целью скорейшего наведения справок ряд фондов (1-й, 2-й, 3-й, 5-й и 6-й) находились на персональном учете, т.е. секретный агент, например, проходил по картотеке как по своей подлинной фамилии, так и по кличке, и т. д. Персональным учётом занималось 2-е отделение У АО, пополнявшее оперативно-справочную картотеку. Ещё отдел занимался вопросами статистики и регистрации контрреволюционных преступлений, а также работой с делами Особого совещания — как правило, сотрудники УАО вели в качестве канцеляристов дела ОСО.

    Несмотря на очевидную свою важность, учёты и архивы местных органов ОГПУ-НКВД обычно содержались отнюдь не в должном порядке. В 1938 г. архив УНКВД НСО хранил материалы по Иркутской и Омской областям, Алтайскому и Красноярскому краям, которые не были переданы при образовании соответствующих управлений. В некоторых областях чекистские архивы пополнялись за счёт партийных: в октябре 1940 г. бюро Омского обкома ВКП (б) постановило передать отложившиеся в фондах обкома материалы Ишимского политбюро и Тюменской губЧК в оперативный архив УНКВД. Фактически УАО оставались на периферии начальственного внимания, часто получали слабых сотрудников и им практически не добавляли штатных единиц в годы террора, как это было с оперативными отделами. Начальник УАО УНКВД НСО Ф. В. Бебрекаркле показывал, что НКВД СССР в 1937-1938 гг. несколько раз увеличивал численность оперотделов, но отказывал в увеличении аппарата УАО, нагрузка на который очень возросла. Это, разумеется, очень сильно сказалось на качестве учёта и обработки документооборота, резко возросшего в период «массовых операций».

    Впрочем, местные архивы и учёты находились зачастую в неудовлетворительном состоянии задолго до периода «массовых операций». Небрежное отношение к делопроизводству было характерно для всех периферийных органов ОГПУ-НКВД. Например, в 1929 г. в хаотичном состоянии были обнаружены дела УСО VIIV Азербайджанской ССР. Малограмотные сотрудники, слабо знакомые с делопроизводственными правилами, нередко по небрежности просто теряли дела. Так, в сентябре 1933 г. аппарат особоуполномоченного полпредства ОГПУ по Запсиб-краю возбудил дело по факту утери следственного дела №80 на троих студентов техникума, обвинённых в террористической деятельности. Утерянное дело было восстановлено. Оперативник Особого отдела СибВО ПН. Басюк в 1934 г. был осуждён на 2 года заключения (с заменой условным наказанием) за халатность — не проследил за уничтожением ненужных дел, и одно из них было продано на базаре «на обвёртку». Многие архивные документы ПП ОГПУ-УНКВД ЗСК в период 1933-1939 гг. не были подшиты в дела и пребывали в беспорядке, россыпью.

    «Большой террор» привёл чекистское делопроизводство в совершенно расстроенное состояние. Из акта о работе УАО УНКВД НСО от 13 января 1939 г. следовало, что в ходе «массовых операций» оперативный учет оказался запущен так, что было невозможно установить, где находятся следственные дела. Картотека следственных дел, а их насчитывалось 60 тыс. (преимущественно групповых), была не единой, как предписывалось указаниями центра, а состояла из шести разделов: общесправочная, по делам, рассмотренным в особом порядке, по делам УРКМ, по жёнам врагов народа и др. По делам, рассмотренным в особом порядке, на тысячах карточек значились только фамилии, имена и отчества осуждённых, остальные были подробнее, но на 50% оказались заполнены с браком. Сотни дел по правотроцкистскому заговору, военно-фашистскому заговору и др. крупным делам оказались зарегистрированы под одним и тем же номером, хотя одних так называемых линейных дел на «инонационалов» насчитывалось 1.520 и по ним проходило 11.033 чел. Чекисты отмечали, что ряд арестованных из-за такого учёта оказались фактически потеряны и сидели без допросов. Проверка показала, что некоторые следственные дела были утрачены, а отчётность, направлявшаяся в Москву, не соответствовала действительности.

    В ходе «массовых операций» учёта дел-формуляров и агентурных разработок не велось совершенно, а также не были зарегистрированы архивные дела агентуры. Не было учёта репрессированных иностранцев, отсутствовал и учёт перебежчиков. У чекистов не имелось информации о политической ссылке: хотя у подавляющего большинства ссыльных срок закончился весной 1938 г., на их карточках не было отметок об окончании ссылки. Между тем, согласно приговорам, в Асиновском районе из 49 учтённых ссыльных к 1939 г. отбыли срок 45 чел., в Зыря-новском из 34 чел. — 28, Кожевниковском из 30 чел. — 20, в Томске из 38 чел. — 24 и т. д. Вероятно, что значительная (если не основная) часть политссыльных была расстреляна, но в УАО материалов с мест об этом не получили. В результате в 1939 г. работники УАО запрашивали томских чекистов относительно закончившего отбывать срок ссылки поэта Н. А. Клюева, который был расстрелян ещё в октябре 1937 г..

    Не лучше обстояли дела и с учётом ценностей: в финотделе УНКВД оказались налицо ценности около 500 арестованных, учетных карточек на которых заведено не было. Аналогично обстояли дела с ценностями, изъятыми у лиц, проходивших по делам милиции. Документы, изъятые у арестованных, были свалены работниками УАО в кучи тюками. Точно так же в общей куче навалом хранились дела-формуляры и агентурные дела.

    Вполне логично предположить, что весь этот крайний беспорядок объяснялся не только нехваткой работников отдела, часть которых в 1937-1938 гг. к тому же передавалась в оперативные службы, а также низким качеством учётных материалов с мест, но и был выгоден его начальнику Ф. В. Бебрекаркле, который являлся не только опытным канцелярским и архивным работником, но и весьма криминальной личностью. Начав чекистскую карьеру с постов начальника обшей части Особого отдела ВЧК 5-й армии Восточного фронта и общего отдела Иркутской губчека, Бебрекаркле до конца 20-х годов являлся помощником начальника ЭКО ПП ОГПУ Сибкрая. Однако затем он был сильно понижен, потом вовсе убран с оперативной работы, а в начале 1933 г. оказался за очковтирательство снят с должности врид начальника паспортного отдела край-милиции. В октябре 1934 г. Бебрекаркле арестовали за должностные преступления и отдали под суд. Тем не менее год спустя (при новом руководстве) он возглавил Учётно-архивный отдел УНКВД ЗСК-НСО. При аресте Бебрекаркле в июне 1938 г. в его сейфе были обнаружены многочисленные ценные веши арестованных: семь пар часов, золотые и серебряные украшения, золотые коронки, пять сберкнижек.

    Аналогичным, если не худшим образом дело с учётно-архивным хозяйством тогда же обстояло и на Алтае. Врид начальника УАО УНКВД по Алтайскому краю Н. А. Михайлов был уволен 17 февраля 1938 г.; вскоре его ожидали арест и расстрел. Новым начальником М. И. Даниловым отдел был принят в «самом хаотическом состоянии», ибо вместо единой оперативно-справочной картотеки Михайловым были заведены три: картотека «кулацко-уголовного элемента», картотека на всех остальных арестованных, включавшая также часть карточек на «кулацко-уголовный элемент», и картотека, заведённая не по алфавиту, а по номерам следственных дел. Помимо трёх основных картотек, часть карточек находилась на столах сотрудников в маленьких ящичках. На большинство лиц, арестованных в Барнауле, учётных карточек не нашлось ни в одной из картотек, из-за чего навести справку об арестованном было почти невозможно.

    Приняв дела, М. И. Данилов отметил, что в отделе совершенно отсутствуют учёт и движение следственных дел. Вместо учёта дел под собственным номером Михайлов учитывал их (как и Ф. В. Бебрекаркле) по «окраскам преступления», давая им единые номера: дела на участников ПОВ получили №38181, «харбинцы» — №24440, участники «право-троцкистской организации» — №21671 и т. д., что совершенно запутало учёт. Карточки на осуждённых не имели отметок об осуждении и соседствовали с карточками на подследственных заключённых, не были учтены арестованные, находившиеся в тюрьмах УГБ УНКВД, Ежемесячная отчетность об оперативно-следственной работе управления представлялась в НКВД СССР с опозданием на 15-20 дней и не соответствовала положению на указанный период. Архив бывшего Барнаульского горотдела НКВД в хаотическом состояний был свален в углу россыпью и тюками, без разбора и нумерации.

    М. И. Данилов нашёл в подходе Михайлова признаки вредительства, особенно подчеркнув факт заказа 30 тыс. учетных карточек, которые, как оказалось, не влезали в ящики и нуждались в обрезке со всех сторон. Формально вышеперечисленные примеры как будто могут свидетельствовать в пользу сознательного саботажа, тем более что Михайлов не был случайным в архивном деле человеком: он работал в «органах» с 1920 г. и характеризовался начальством как способный и усидчивый работник, способный трудиться по 16-18 часов в сутки. Однако то, что делопроизводство на Алтае велось так же сумбурно, как и в Новосибирске, скорее говорит в пользу того, что новосибирские архивные традиции оказались перенесены в Барнаул после разделения УНКВД ЗСК на аппараты управлений НКВД по Новосибирской области и Алтайскому краю. I

    Большой беспорядок в учета