Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    ЗЕМЕЛЬНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ В РОССИИ: ПРАВОВЫЕ И ИСТОРИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ XVIII - ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА XIX вв. М. А. КОВАЛЬЧУК, А. А. ТЕСЛЯ


    СОДЕРЖАНИЕ
    Монография. Хабаровск: Изд-во ДВГУПС, 2004.
    фото
    Введение

    Глава 1 Поземельная собственность государства и феодально-привилегированных сословий
    1 Государственные и дворцовые земли
    2 Дворянская поземельная собственность
    3 Землевладение Русской Православной Церкви и ее духовного чина
    4 Купеческое землевладение
    Глава 2 Поземельная собственность феодально-непривилегированных сословий
    1 Государственные крестьяне
    2 Однодворческое землевладение
    3 Крестьяне помещичьи и их поземельные права
    4 Крестьянский вопрос и проекты преобразования крестьянского землевладения
    Вместо заключения: распад законодательной конструкции сословной поземельной собственности в России
    Приложение 1 Экспроприация и иные способы принудительного изъятия имущества у собственника
    Приложение 2 Правовое регулирование поземельных отношений на Дальнем Востоке России (1861 – 1917 гг.)
    Приложение 3 Таблицы
    Приложение 4 Диаграммы
    Список используемых сокращений
    Библиографический список

    М.А. Ковальчук, А.А. Тесля Земельная собственность в России: правовые и исторические аспекты XVIII - первая половина XIX вв. Монография. Хабаровск: Изд-во ДВГУПС, 2004.

    УДК 347 (076.6) ББК Х 623 я 7 К 563
    Рецензенты:
    Кафедра «Гражданского права и предпринимательской деятельности»
    Дальневосточного юридического института Хабаровского государственного технического университета (заведующий кафедрой кандидат юридических наук, доцент Т.Л. Калачева).
    Доктор исторических наук, профессор А.В. Алепко
    К 563 Ковальчук, М.А., Тесля А.А. Земельная собственность в России: правовые и исторические аспекты (XVIII – первая половина XIX вв.): Монография/ М.А. Ковальчук, А.А. Тесля. – Хабаровск: Издательство ДВГУПС, 2004. – 199 с.

    В монографии рассмотрены основные формы сословного права поземельной собственности в России в XVIII – первой половине XIX вв., процессы перехода от сословной собственности к буржуазной и законодательное оформление данного явления.
    Работа предназначена для специалистов в области истории отечественного государства и права, студентов и аспирантов-юристов, специализирующихся на гражданском праве, а также для всех интересующихся прошлым нашей страны.

    ВВЕДЕНИЕ

    Вопрос о праве собственности, о том, каким должен быть данный юридический институт, о его назначении и наилучших формах его выражения – одни из ключевых в истории русского общественного сознания. Более того, многие годы спорным являлась сама оправданность существования собственности, в качестве задачи общественного развития выдвигалась идея полного уничтожения каких-либо собственнических институтов, принципиального их уничтожения. Уже один этот факт достаточен для объяснения нашего интереса к данной теме. Однако и собственно с юридической стороны данная тема представляет не меньшее значение – право собственности образует костяк (или, по крайней мере, одну из базовых опор) системы гражданского права, от его построения зависит форма многих прочих гражданско-правовых институтов, а зачастую и сама возможность их существования в конкретной правовой системе. Значимость подробного изучения истории права собственности объясняется двояко: во-первых, тем, что оно позволяет через метаморфозы юридического быта народа увидеть изменения в иных сферах общественной жизни (экономической, социальной, собственно культурной и т. д.), непосредственно отражающихся в дошедших до нас памятниках слабо или допускающих различное толкование (могущее быть нередко устраненным именно через привлечение юридического материала). Во-вторых, это дает нам возможность лучше понимать современный смысл юридической конструкции собственности, понимать ее внутренние, далеко не очевидные, если исходить только из наличного положения, связи и, в итоге, осознавать допустимость тех или иных нововведений в этой области права, более ясно предполагать последствия предлагаемых новелл. Актуальность избранного нами ракурса исследования вытекает из чрезвычайной редкости в современной научной литературе достаточно детализированных и одновременно обобщающих работ по истории российского института права собственности, рассматривающих вопрос преимущественно с юридической точки зрения, и по ощутимой потребности в них.

    Объектом настоящего исследования выступает российское законодательство о праве собственности и (в меньшей степени) иные юридические источники отечественного цивильного права преимущественно XVIII – 1-й половины XIX в., содержащие нормативный материал, относящийся к правовому регулированию отношений собственности. Однако для полноценного раскрытия избранного предмета нам представляется совершенно необходимым затронуть и такие вопросы, как практическая реализация нормативных положений, отражение наиболее важных вопросов в сфере законодательства о праве собственности в общественном сознании (как правило, только в современном самим законодательным нововведениям). Кроме того, в необходимой мере нами привлекаются материалы из области социальной, экономической и политической истории России для объяснения конкретного хода законодательных работ и воплощения их результатов в жизнь. В ряде случаев мы сочли необходимым включить в объект исследования ряд вопросов истории гражданско-правовой доктрины, когда вырабатываемые ею взгляды существенно расходились с наличными законоположениями и имели важные последствия (зачастую – в отдаленной перспективе) для развития отечественного института цивильного права собственности.

    Предметом исследования являются закономерности развития институтов права сословной собственности на последнем этапе существования феодального общества и складывание оснований для становления всесословной собственности, а также общая конва процессов утверждения в юридических отношениях нового типа права собственности как господствующего.

    Хронологические рамки работы – XVIII – 1-я половина XIX века, т. е. последний период существования в России феодальных отношений в качестве господствующего типа отношений общественных и складывания оснований нового – капиталистического строя, с присущей ему конструкцией единого и равного права собственности. Рассматриваются также – в части, относящейся к процессам разрушения институтов сословной собственности – явления, имевшие место в более поздний период – вплоть до начала XX века.

    Территориальные рамки исследования – исследуется российское законодательство о праве собственности, действовавшее на территории современных государств России, Белоруссии и Украины, т. е. в пределах основного действия Свода Законов Российской империи 1832 г. 1). Данные территориальные рамки выбраны по ряду мотивов: во-первых, эти земли устойчиво составляли ядро российской государственности и из материала повседневной правовой жизни этих территорий черпался законодателем основной материал для его позитивных построений. Во-вторых, именно на этой территории действовало право, могущее быть с полным основанием названным русским гражданским правом, тогда как на иных территориях действовало иностранное законодательство, либо рецепиированное (Code Civile в Царстве Польском) либо оставшееся со времен самостоятельной государственной жизни этих территорий (Шестекнижие Арменопула и Соборная грамота Маврокордато в Бессарабии, Шведское гражданское уложение 1734 г. в Финляндии и т. д.). Таким образом, данные территориальные границы исследования позволяют в достаточной степени выявить ключевые черты хода отечественной цивилистической мысли, не отвлекаясь на весьма важные, но с точки зрения нашей цели – изучения хода развития русского законодательства о праве собственности – явно второстепенные процессы, могущие только затемнить основной предмет через многочисленность исключений, связанных с чужой правовой традицией, специфическими местными условиями юридической жизни. Третья причина – сугубо обыденная – доступность источников, поскольку, например, в Полном собрании законов Российской империи (ПСЗ РИ) опубликованы далеко не все акты касательно т. н. «окраин», причем выборка (особенно в первом собрании) иногда носит почти произвольный характер, а в Остзейских губерниях, Финляндии и Царстве Польском существовали особые кодифицированные (или только унифицированные) акты гражданского права. Таким образом хотя бы относительную, обусловленную внешними причинами, полноту исследования действовавшего материального законодательства достигнуть было невозможно, а при данном положении существовала возможность допущения ошибок, способных существенным образом исказить действительную картину действовавшего законодательства названных территорий, без возможности для нас самих обнаружить таковые искажения. Потому мы не сочли возможным расширять территориальные рамки исследования до пределов всей территории, на которую в истории распространялось действие законов Российской Империи, и ограничились и самим по себе огромным полем собственно российских земель. Разумеется, в зависимости от колебаний политической истории России, приобретения или утраты страной тех или иных земель и их политико-юридической судьбы, соответственно сужалось и расширялась территориальная сфера данной работы, тем не менее в основном оставаясь в выше очерченных границах.

    Целью настоящего исследования мы полагаем освещение истории права поземельной собственности в России на последней стадии господства феодальных отношений и процессов становления единой, всесословной юридической конструкции собственности.

    Задачи данной работы суть следующие:

    1. Сводка, обобщение и историческая характеристика нормативно-правовой базы российского права собственности.
    2. Выяснение терминологии российского законодательства о права собственности.
    3. Выделение ключевых моментов развития российского права собственности, преимущественно в XVIII – 1-й половине XIX в., на основе имеющегося исторического и нормативного материала и обобщающая характеристика выделенных этапов.
    4. Проведение сравнительно-исторического анализа для выделения, с одной стороны, меняющегося эмпирического состава права собственности (и нахождение исторических оснований таких перемен), с другой – выделение неизменного или весьма устойчивого, могущего быть принятого за кардинальную характеристику отечественного права собственности.
    5. Характеристика на основе выполнения предыдущих задач взаимосвязи юридической конструкции права собственности, утвердившейся в российском гражданском праве во 2-й половине XIX века, с предшествующими институтами сословной собственности.

    В качестве отдельной, специальной задачи настоящего исследования (помимо перечисленных выше и не расходящейся с ними, но являющееся частным случаем, акцентом прочих задач) мы полагаем рассмотрение тех разновидностей права собственности, что оставались за рамками или затрагивались только в наименьшей степени большинством исследований в данной области. Мы имеем в виду такие институты, как майоратные, заповедные и временно-заповедные имения, юридический статус государственных и удельных земель и проблемы их разграничения. Причиной относительного невнимания к указанным институтам (в первую очередь к майоратам и заповедным имениям) 2) на наш взгляд является достаточно устойчивое (и вполне проявившееся уже в дореволюционной литературе) представление о них, как нацеленных на сохранение и охранение имущественного положения дворянства 3), первоначально крупного, а затем и среднего, а потому и рассмотрение их в ракурсе постепенного разрушения сословной структуры русского общества XIX века, конца «дворянской монархии». Не оспаривая верности таких взглядов, нам хотелось бы отметить, что историческая обусловленность названных правовых явлений не исчерпывает вполне все значение данных юридических конструкций. Более того, именно в таких специфических формах закладывались основания для появления уже принципиально их форм юридической жизни, а именно правовых моделей, призванных опосредовать набиравшие силу капиталистические производственные отношения. В частности, в рамках создания правового института майоратных имений были выработаны и обрели легальное выражение (в виде lex specialis) конструкции целевого имущества, «имущественного объединения», предполагавшего включение не только «телесных вещей» - res corporalis, но и нематериальных, т. е. приближаясь к вошедшему ныне в состав гражданского законодательства понятию имущественного комплекса. Здесь же была начата сознательная проработка проблемы ограничения прав наличного собственника как в общественных интересах, так и в интересах его рода (т. н. «широкий частный интерес» или «имущественный интерес рода») и о возможности совместить таковые ограничения с общим понятием права собственности.

    Несколько замечаний о теоретико-методологической базе исследования. Общим местом является указание на исторический характер права собственности. И тем не менее остается вопрос – все ли необходимые выводы из этого постулата мы сделали, не оказываются некоторые его следствия для нас настолько необычными, что мы игнорируем их, включаем в систему, для них не предназначенную и успокаиваемся, достигнув эффекта внешней упорядоченности? Хоть это и самонадеянно, но полагаем, что дело обстоит именно таким образом. То право собственности, о котором ведется речь равно в работах исторических и теоретико-правовых, видится через призму триады – единства правомочий владения, пользования и распоряжения.

    В первую очередь остановимся на историческом характере самой триады – возникает она в средневековой Европе, выступая результатом труда глоссаторов и их последователей на юстиниановым кодексом. По существу данная формулировка является описанием внешней стороны права собственности – а именно, тех его сторон, что способны к отделению от основного массива права и к передаче иным лицам. Как неоднократно подчеркивалось в юридической литературе XIX века, триада была собрана именно из числа разрозненных упоминаний римских юрисконсультов и оказалась весьма жизнеспособна в средние века именно по причине механистичности – поскольку позволяла с высокой точностью описать феномен расщепленной собственности, при этом не выходя за пределы разработанного аппарата классического частного права, а значит, оставляя возможным обращение к нему в поисках решений вновь возникающих сложных, не предусмотренных весьма элементарным «варварским правом» случаев. Таким образом, подготовляется путь к обращению ее из внешнего, служебного описания (затрагивающего только наиболее яркие, часто встречающиеся элементы собственнических отношений) к перенесению на сущность явления 4).

    Однако и сами глоссаторы и их преемники на протяжении веков были весьма далеки от современного нам представления о неразрывности триады. Этому, во-первых, препятствовал тот же повседневный опыт расщепленной собственности, во-вторых, только теперь, живя в мире юридических понятий, выработанных классической юриспруденцией XIX века, мы можем в средневековых трактатах обнаружить присутствие знакомой нам правовой конструкции. Фактически же данное определение сосуществует в средние века с целым рядом иных, столь же адекватно с точки зрения современников описывавших современные им правовые реалии. Можно обратить внимание и на иной весьма примечательный факт – Code Civil, представляющийся нам концентрированным выражением классического определения права собственности в континентальном праве, включает только два правомочия, оставляя за пределами дефиниции владение, а основной упор определения, как было верно отмечено, в частности, К. И. Соколовым 5), делает на абсолютности данного права (§ 544).

    Разумеется, позднее появление привычного нам определения никоим образом само по себе не говорит о времени возникновения самого определяемого явления. Однако суть проблемы состоит в том, является ли данное определение права собственности (а стало быть – и само право собственности, ведь мы говорим о наличии или отсутствии того или иного явления в определенный момент времени прилагая к наблюдаемому имеющуюся у нас мысленную схему феномена, каковое и есть его определение) соответствующим тому, что мы наблюдаем под этим именем в истории. И здесь встречаются наиболее существенные затруднения – не говоря уже о западноевропейской расщепленной собственности, мы встречаем, например, в России такие явления, как «черные земли», собственниками каковых одновременно почитают себя и государство и обрабатывающие ее крестьяне, причем последние обладают и существенным набором правомочий, обычно приписываемых собственнику; вотчины, носящие характер служилой собственности, т. е. привязанные к целому комплексу политических прав и обязанностей, но в которых, в отличие от поместий, служба следует за землевладением, а не отбывание службы дает право на земельное владение. Более того, сомнения в применимости единой категории права собственности вызывает и следующее обстоятельство – отсутствие в языке той эпохи какого-либо общего термина, выражающего соответствующий набор прав не только в отношении вещей вообще, но и хотя бы только земли. По существу, в сознании того времени нет чего-либо подобного нашей конструкции поземельной собственности, а есть масса индивидуальных ситуаций, разнящихся от лиц, участвующих в этих отношениях, от вида самой земли и т. д. и т. п. Можно даже сказать, что вплоть до 1861 г., а во многом и до самого конца Российской Империи, в ней не было «права собственности», но существовали весьма различные «права собственности», «владения», что в частности проявилось и в описательных формулировках Свода Законов Гражданских.

    В отношении последней ситуации можно сослаться на неразвитость, казуальность средневекового или, шире, феодального правового мышления, да так это обычно и делается. Однако такой вариант объяснения вызывает серьезные сомнения – ведь здесь мы предполагаем слабую способность мышления того времени к абстракции, т. е. к искусству отвлечения от конкретного, слабость в видении общих, объединяющих черт. Но разве можно сказать нечто подобное о средневековой философии или богословии, об искусстве или литературе (последняя ведь во многом построена именно на типизации, на обращении общих для некоторых групп персонажей черт в канон, по которому затем эти самые персонажи и опознаются, не требуя более подробного описания).
    Здесь возможно два, вовсе не взаимоисключающих объяснения, а именно – внимание к индивидуальному и особенному в социальной жизни, связанное с настойчивым стремлением к реализации правды, справедливости в том образе последних, как они понимались в средневековом мире. Второе же объяснение состоит в том, что никакого единого права собственности не существовало. Мы переносим в средневековый мир (или в еще более далекие от нас временя) собственные понятия и переводим ту реальность на наш язык – но не допускаем ли мы здесь переводческой грубости, подобно переводчикам XVIII века, переводившие «таланты» Тита Ливия на рубли?..
    Таким образом, задачу можно сформулировать как поиск в прошлом процессов, приведших к складыванию того феномена, что ныне носит имя права собственности, но отнюдь не описания некоего права собственности, подобного нам, в минувшие эпохи. Иначе говоря, если мы все-таки не желаем отбрасывать привычную нам терминологию, следует привыкнуть, что то право собственности, которое существовало в Киевской или Московской Руси, может быть диаметрально отличным от современного нам, что, по существу, один и тот же термин будет в разные эпохи иметь различный смысл, где единство термина означает не единство явления, а генетическую связанность цепи явлений. Можно сказать, воспользовавшись результатами размышлений Мишеля Фуко, что, создав конструкцию права собственности в современном нам мире, юрист, как любой иной ученый, самосконструировал предмет своего изучения, затем отбросив его в прошлое 6).

    Любая типология и обобщения по необходимости оказываются искажениями, нарушениями подлинного положения вещей. Избежать таковой ситуации невозможно, но осознание ее способно до некоторой степени сгладить последствия искажения, оказаться необходимой коррекцией мышления.

    Первым шагом к реализации таковой задачи, на наш взгляд, должно стать тщательное эмпирическое описание того нормативно-правового материала, что в прошлом относился к кругу явлений, ныне именуемому «правом собственности». От последнего термина в данной работе мы вовсе не отказываемся, однако считаем нужным указать, что он здесь используется только для общего обозначения, не приписывая ему всех тех элементов, что ныне с ним связаны, а для пояснения, что же именно на наш взгляд обнимается термином «право собственности», прибегнем к формулировке, данной крупным отечественным цивилистом В. И. Синайским: «право собственности… есть наименее ограниченное вещное право» 7).

    Понятийный аппарат российского законодательства о праве собственности и его субъектах. Термин «собственность» не был известен ни в Древней, ни в Московской Руси, придя в отечественное право только в XVIII веке. До того времени использовались описательные выражения, а именно: моя/твоя земля, моя/твоя купля, купить в прок/ в дерн и т. п. Глагол «купить» обозначал не только приобретение в собственность, но и сдачу вещи в аренду, потому для обозначения перехода именно в собственность использовалось уточнение – купить в прок, в веки, себе и детям, без выкупа 8). В актах удельного и московского периода используется термин «пошлая земля», происходящий от слова «пошлый», «пошлина», т. е. старина, обыкновения и, следовательно, означавший земельную собственность, давно, обыкновенно находящееся во владении лица, перешедшую ему по наследству 9). Для обозначения права поземельной собственности использовались по преимуществу такие термины, как отчина и вотчина 10) (причем в Псковской судной грамоте, в ст. 72 и 88-1 термин «отчина» противопоставляется «кормле», под которой понимается владение). К XVI – XVII таковое значение термина «вотчина» стало всеобщим, однако в XVIII веке, после указа 1714 г., устранившего правовые различия между вотчинами и поместьями последний термин также стал использоваться для обозначения права поземельной собственности.

    Петербургский период русской истории имел большое значение для догматической выработки института права собственности, размежевания его со сходными правовыми институтами, для восприятия отечественной правовой системой многих западных разработок, относящихся к юридическому оформлению отношений собственности. Термин «собственность» был введен в отечественное право именно в этот период, Екатериной II, а деление имуществ на движимые и недвижимые еще ранее привнесено Петром I, введшим понятие «недвижимость» для общего обозначения поместий и вотчин 11). Если ранее мы наблюдаем правовые институты, по сути только в некоторой степени схожие с нашим сегодняшним пониманием собственности, то с этого периода мы можем говорить уже именно об изменениях в рамках одного и того же института, причем осознаваемого в своем качественном своеобразии.

    Тем не менее приходится констатировать, что употребление термина «собственность» в рассматриваемую нами эпоху является неустоявшимся, не разграниченным законодательным путем сколько-нибудь определенным образом от смежных с ним. Более того, особенно касаясь начала XIX века надобно отметить, что и само понятие собственности не было определено. В литературе многократно указывалось, что термин «собственность» был внесен в российское законодательство в правление Екатерины II, являясь заимствованием из современных той эпохе правовых представлений о центральном положении данного института во всякой правовой системе (таковой подход оставался основным и многие десятилетия спустя, повлияв, в частности, на складывание марксисткой политэкономии). Однако введение данного единого термина не вытеснило ранее существовавших обозначений этого правового феномена. Так, в законодательстве продолжает использоваться понятие «вотчины», обозначая недвижимое имущество, принадлежащее на праве собственности. Термины «владение» и «обладание» продолжают зачастую использоваться в качестве синонимичных собственности, но и не менее часто ей противопоставляются, при чем опять же без достаточного отграничения владения на основании какого-либо иного юридического титула, кроме права собственности (титульное владение) и владения как самостоятельного права. Законодатель, употребляя термин «пожалование», весьма часто не уточняет на каком именно праве производится пожалование земли – на праве ли держания, аренды или собственности. Таким образом, мы видим, что для обозначения одного и того же правового явления используется множество терминов (к тому же с множественным понятийным содержанием).
    Российским законодательством использовалось не только собственная терминология, но оказывалось необходимым также привлекать аппарат иных систем права, в частности, польско-литовского, католического канонического, обычного права степных народов и т. д. Иногда это вызывало затруднения и у самих высших государственных органов Российской Империи (так, в частности, в 1800 году Сенат был вынужден, разбирая вопрос о поезуитских имениях, выяснять значение данного термина 12) ).

    Проблема, однако, состоит еще и в том, что сам термин «собственность» далеко не всегда используется для обозначения одного и того же явления. Например, сенатским указом от 10 сентября 1800 г. 13) производится пожалование земель московскому аптекарю Биндгейму под разведение сахарной свеклы, причем он наделяется правом «владеть ими как собственностью во все время, доколе промыслом сим будет заниматься» (п. 3), то есть под собственностью здесь разумеется т. н. «держание под условием», поскольку в случае несоблюдения названного условия, земли было велено «отбирать в казну».

    Укажем, что таковая неустойчивость и противоречивость терминологии не только выступает затруднением к выяснению истинного смыла разнообразных законоположений той эпохи, но и способствует настоящему исследованию. Дело в том, что способность к столь различному словоупотреблению и совмещению смыслов в одном слове демонстрирует родственность данных правовых феноменов для мышления того времени, позволяет хотя бы прикоснуться к действительному правосознанию первой половины XIX века. Собственность в эту эпоху видится нам как бы чужеродным феноменом, неудобным, не способным быть адекватно примененным к правовым реалиям. Язык как бы ищет наиболее удобное значение, то явление юридической жизни народа, что может быть вполне выражено именно таковым термином. Видно, что законодателю во многих случаях удобнее оперировать традиционными русскими правовыми понятиями, использовать термины «вотчина», «дедина», «предковщина», «владение», «обладание», к тому же более подвижные, чем уже имеющий вполне устоявшееся в западной жизни наполнение термин «собственность».

    Более того, для обобщающего все виды собственнических отношений термина в первой половине XIX века не было реальной почвы, поскольку на лицо было не единое право собственности, но достаточно обособленные феномены казенной собственности, дворянской, купеческой, крестьянской, не поддававшиеся в сознании того времени сколько-нибудь внятной обобщенной характеристике. Во многом сохранялся традиционный взгляд на землю как на принадлежность государственной власти не только в политическом смысле (земля-территория), но и как на государственную собственность в гражданско-правовом смысле. Владение землей на праве собственности дворянством непосредственно увязывалось в правовом сознании этого периода со службой, служением государству. Таковая связанность явно выразилась в мероприятиях правления Павла I, но ее можно обнаружить и в русском законодательстве в царствование Александра I и уж тем более Николая I. Ясно, что в рамках данного взгляда говорить о праве собственности в традиции юридического мышления Code Civile, то есть как об абсолютном праве на вещь, неприемлемо. Гораздо более родственными оказываются средневековые представления о службе с земли, о связности обладания землею и политической властью (ср. полицейские и судебные функции, возлагавшиеся в Российской Империи на дворянских земельных собственников).

    Только постепенно, на протяжении семидесяти – восьмидесяти лет с момента издания Жалованной грамоты дворянству 1785 г. понятие собственности приживается в русском праве, получая реальное и (главное) живое наполнение. Происходит это во многом через процесс уравнивания сословных прав, распадом системы прав-привилегий и медленным становлением формально-равного права. De jure в сфере права собственности этот процесс завершился к 1867 году, когда и казенные крестьяне получили статус крестьян-собственников, de facto он не был вполне завершен и к 1917 году, поскольку права лица и к тому моменту во многом продолжали определяться его сословным статусом, т. е. так и оставалось несформированным единое понятие лица гражданского права (т. е. достаточным образом определяемое через обобщенные категории право- и дееспособности).
    Окончательно же право собственности получает свое положительное определение (обратим внимание, что речь идет только об устойчивом легальном определении, но отнюдь не об адекватности используемых в нем юридических категорий той жизни, на которую сконструированное определение надлежало наложить) в 30-е годы XIX века, когда Свод Законов дает следующую дефиницию, в которой явно различимы современные нам элементы субъективного права собственности: «Кто, быв первым приобретателем имущества, по законному укреплению его в частную принадлежность, получил власть, в порядке, гражданскими законами установленном, исключительно и независимо от лица постороннего владеть, пользоваться и распоряжаться оным вечно и потомственно [выд. нами – А. Т.], доколе не передаст сей власти другому или кому власть сия от первого ея приобретателя дошла непосредственно или через последующие законные передачи и укрепления: тот имеет на сие имущество право собственности» (ст. 420 т. X ч. 1 СЗ РИ).

    Определение данное оставалось неизменным вплоть до самого конца Российской Империи, однако его казуальность вызывала на довольно оригинальные попытки – так, в частности, дефиницию права собственности, отличную от легальной, лаконичную и сближенную с зарубежными аналогичными попытками, трижды давал в своих решениях гражданский кассационный департамент Правительствующего Сената – «право собственности слагается из трех отдельных прав: права владения, права пользования и права распоряжения. Когда все эти права слагаются в одном физическом или юридическом лице, тогда оно есть полное» 14). Первая фраза из данного определения и по сей день не расходится с общепринятой в континентальной правовой традиции точкой зрения. Но продолжение сенатского определения в самый момент своего появления вызвало существенные возражения со стороны юридического сообщества (в первую очередь с позиций догматиков права, поскольку для практиков она означала только авторитетное оформление ситуации, заданной построением Свода Законов). Указывалось, что отдельные правомочия не могут дать права собственности, а так и останутся отдельными правами владения, пользования и распоряжения, выступая в качестве самостоятельных или имея иное правовое основание (здесь позиции расходились, в первую очередь применительно к владению, вследствие дискуссии, развязанной в европейской цивилистики с появлением работы Йеринга, касаясь возможности признания в отечественном праве самостоятельности владения на наличном законодательном материале или рассматривая его как производное). В конечном счете положительным выводом из данного спора стало признание невозможности «неполного» права собственности, а сама легальная формулировка была признана недостатком Свода, поскольку по существу речь велась не о полноте или неполноте права, но о пределах и ограничениях в реализации такового права. Сам Свод давал такое определение неполного права собственности: «Право собственности бывает неполным, когда оно ограничивается в пользовании, владении или распоряжении другими посторонними, также неполными на то же самое имущество правами» (ст. 432 т. X ч.1). В юридической литературе установилось мнение (какового строго придерживался и Сенат), что под другими «на то же самое имущество правами» следует понимать не иные неполные права собственности, но иные разновидности вещных прав или бессубъектных ограничений права собственности, поскольку у одной вещи не может быть нескольких собственников с несовпадающими собственническими правами на вещь (совпадающие права у нескольких лиц образуют институт общей собственности).

    Поскольку, как уже отмечалось выше, дефиниция права собственности, данная в Своде Законов, оставалась неизменной с самого момента его издания, то развитие теории и, во многом практики, касательно собственнических прав и систематического их оформления производилась доктринальными методами, однако имевшими большое практическое значение вследствие усвоения таковых разработок судебной практикой. Можно сказать, что сенатская практика по собственническим спорам пережила три периода: во-первых, это этап от появления новых судебных учреждений (после реформ 1863 – 1867 гг.) и изменения роли Сената вплоть до середины 70-х годов – в данный период судебная практика оказалась без сколько-нибудь существенного руководства – с одной стороны, законодательство России менялось существенно, причем изменения претерпевали не столько тексты законов, сколько те условия, в каковых эти тексты применять надлежало, с другой – сама доктрина русского гражданского права оставалась либо не разработанной, либо же самим серьезные разработки (наподобие трудов Мейера или Неволина) относились к дореформенным временам. В это время отмечаются едва ли не буквальные заимствования из зарубежных доктрин, к тому же не подвергавшиеся серьезному согласованию не только с наличной юридической действительностью Империи, но и между собой (сам персональный состав Сената был не подготовлен к новой роли, так что ему приходилось проходить стажировку в условиях, «максимально приближенным к боевым»). Второй период пришелся на вторую половину 70-х – первую половину 90-х годов, когда решающим было влияние трехтомного подробнейшего «Курса гражданского права» К. П. Победоносцева. Г. Ф. Шершеневич писал, что «во многих решениях гражданского кассационного департамента, преимущественно семидесятых годов, можно заметить отражение взглядов г. Победоносцева, нередко излагаемых его собственными словами» 15). Этот этап можно охарактеризовать такими чертами, как резкое улучшение юридической точности выносимых решений, повышение уровня юридико-технического анализа ставимых перед Сенатом проблем. В то же время сама общей направленностью сенатской деятельности было по преимуществу позитивное применение законодательного материала, стремление к точности иногда в ущерб практическому смыслу проблем. Третий период наступил с середины 90-х годов, когда резко изменились темпы развития России, гражданское право, по факту перешагивая сословные рамки и сферу отношений между вполне определенными и по общему правилу физическими лицами, обращалось в право коммерческого оборота, требовало решения задач, ответы на которые не мог дать и самый детальный анализ наличного законодательства. В эти годы сенатская практика приобретает творческий характер, зачастую вводя в тело российского права элементы принципиально новых конструкций (как, в частности, институт «предприятия» в качестве имущественного комплекса, объекта прав – опираясь на эту практику затем, в 1908 году, Г. Ф. Шершеневич сделает далеко идущие теоретические выводы). Более того, Сенат в ряде случаев существенным образом способствовал проведению правительственных планов, расходящихся с законами, по которым правительству действовать и надлежало, создавая новые толкования ранее имеющихся актов, противореча собственной ранее сложившейся практике, но открывая пути новым правовым решениям (самым знаменитым случаем этого рода стало перетолкование в конце 1900-х – начале 10-х годов общинных прав на землю, позволивших ввести в действие столыпинские аграрные законы, но такой же случай имел место и на десять лет раньше, в 1899 и 1903, когда в обход закона создавалась новая категория собственности «крестьянского двора», т. е. направленная на ограничение самоволия домохозяина и продиктованная последними, уже затухавшими веяниями движения в защиту общинных порядков). Таким образом, мы можем заключить (а более подробным доказательством нашего вывода может служить по существу весь дальнейший текст данной работы), что и при неизменности основных законодательных конструкций российское право собственности динамично развивалось, создавая условия для нормального существования новых экономических институтов, которое малоподвижное и казуально-ориентированное имперское законодательство оказывалось неспособно уловить.

    Ключевой чертой русского права XVIII – 1-й половины XIX в. был сословный характер, наиболее ярко проявляясь именно в регулировании права поземельной собственности и различных категорий земельных владений. В это время осуществляется законодательная фиксация сословного характера собственности и в то же время происходит внутреннее, сущностное разрушение сословности – сначала смысла сословной собственности, а затем и соответствующих юридических конструкций. Здесь ярко демонстрируется старый тезис, согласно которому прямое и точное выражение общественных отношений в праве наступает тогда, когда сам соответствующий общественный феномен уже подходит к своему отмиранию. Ближайшей аналогией является гегелевская метафора: «сова Минервы начинает свой полет лишь с наступлением сумерек» 16) - т. е. только тогда, когда существую отношения улеглись, обрели свой твердый вид, оказались осмыслены – только тогда возникает возможность отчетливой их юридической фиксации. Но когда явление приобретает свою застывшую, законченную форму – это же означает, что оно перестало развиваться, перестало жить, а стало быть, на очередь приходит разрушение, отмирание. Как в истории западноевропейского права доктринальное осмысление и создание общей конструкции феодальной собственности приходится на деятельность французских юристов XVI века – т. е. на то время, когда феодальные отношения уже активно замещались новым типом буржуазной, капиталистической формации 17), так и в русском праве последовательная законодательная фиксация сословного права собственности осуществляется в Своде Законов 1832 года – тогда, когда уже не только в жизни, но и в самом законодательстве уже существовал целый комплекс актов, разрушавших основу сословности.

    Сословия – юридический институт – оказались гораздо живучее отношений, породивших таковую форму фиксации. Юридически отмененные только декретом от 11 ноября 1917 года 18), они по большей части перестали существовать как реальный, действительный фактор социальной жизни гораздо ранее – еще в эпоху «великих реформ». Из сказанного есть чрезвычайно важное исключение – крестьянство оставалось отъединенным из единой системы гражданского права, сохраняло сословную юридическую замкнутость правового статуса de facto еще и после декретированной отмены сословий – особый статус крестьянства и крестьянского землевладения пронизывал первые земельные декреты Советской власти и даже Земельный кодекс 1922 года. Однако прочая «сословная масса» - дворянства, купечества, мещанства – к 60-м – 70-м годам обрела единый гражданско-правовой статус, оказалась в своем положении урегулирована однородными нормами, где сословные положения уже не разрывали как ранее единую ткань институтов, не создавали «множество прав собственности» взамен привычного нам единого права собственности, но оказывались только частными изъятиями – lex specialis – действующими в едином пространстве права.

    Сам термин «сословие», согласно исследованиям Н. М. Коркунова, появляется в отечественном праве «только в XVIII веке, первоначально для обозначения коллегии, корпорации, universitas personarum и только позднее переносится и на корпоративно-организованные сословия» 19). Подобная терминологическая множественность сохранилась и в тексте Свода Законов. Так, в ст. 415 т. X ч. 1 говориться «имущества частные суть все те, кои принадлежат частным лицам и сословиям лиц, как то: компаниям, товариществам и конкурсам». Сословием назван был также Государственный Совет (Учр. Гос. Совета, ст. 1); в указе 4 апреля 1803 г. сословием назван Виленский университет 20).

    Обыкновенно же термин «сословие» употреблялся и употребляется по сей день для обозначения отдельной группы подданных, юридически выделенных (обособленных), имеющих определенные права (как личные, так и корпоративные) и несущие соответствующие обязанности. Вторым обязательным признаком сословия в указанном сейчас смысле является наследственность указанных прав и обязанностей (в некоторых случаях наследственность может носить не юридический, но фактический вопрос, но в таких случаях сомнительной становиться квалификация таковой группы в качестве сословия). В качестве синонима последнего значения термина «сословие» отечественным законодательством употреблялся термин «состояние» (см., например, заголовок т. IX СЗ РИ – Законы о состояниях; также см. ст. 3 т. IX).

    Законченную юридическую фиксацию сословная система России в основных чертах приобрела к концу XVIII века, выразившись изданием в 1785 двух Жалованных грамот – дворянству и городам. Следующим масштабным актом, обобщившим перемены, происшедшие в законодательстве о сословиях, стал т. IX Свода Законов Российской Империи – Законы о состояниях. Свод Законов формально взял за основу екатерининское деление всех подданных на четыре сословия: 1) дворян, 2) духовенство, 3) городских обывателей и 4) сельских обывателей. Структура эта оставалась формально неизменной вплоть до 1917 года, однако фактически положение, статус и права этих сословий, а также и внутренние их разряды претерпели весьма существенные изменения уже ко времени издания Свода, а в дальнейшем, особенно после реформы 1861 года, обратилась в условную кодификационную сетку, куда – в том числе и со значительными неудобствами – вписывались различные правовые разряды подданных. Через призму сословного деления общества мы и рассмотрим ниже формы поземельных владений по русскому праву и те перемены, что медленно, но неуклонно разрушали старую конструкцию, чтобы из ее рамок в итоге появилась всесословная, юридически равная частная собственность, скроенная по образцу собственнических прав мещанского сословия, обогащенная теоретическими конструкциями и системой защиты прав, выработанных применительно к собственности дворянской.

    Данное исследование состоит из введения, заключения и двух глав. В конце работы – приложения, куда мы вынесли таблицы, графики, а также два фрагмента, характеризующие законодательство о формах принудительного отчуждения права собственности и о регулировании поземельных отношений на Дальнем Востоке России. Вынесение обозначенных проблем в приложение объясняется тем, что они с одной стороны тесно связаны с основным текстом исследования, а с другой стороны содержат детальный анализ правоприменительной практики и законодательного регулирования на уровне страны и региона конкретных аспектов права поземельной собственности.

    Авторы благодарят за ценные замечания, помощь и поддержку в работе над темой исследования д. и. н. Алепко А. В., д. филос. н. Вальковску. В. В., к. пед. н. Белых С. Л. и Цицкевичуте Е. А.

    + + +

    Приложения 2, 4, табл. 12 в прил. 3 – д.и.н., проф. Ковальчук М.А. 21); гл. 1, 2, прил. 1, табл. 1 – 11 прил. 3 – Тесля А.А., при участии Ковальчука М.А.

    Примечания

    1) За указанными пределами Свод Законов применялся субсидарно, т. е. при отсутствии по требующему урегулирования отношению постановлений в местных законах.

    2) Или рассмотрения их в рамках изучения социально-экономической истории России, что, безусловно, имеет немалую ценность, однако устойчиво сопутствующим им недостатком является почти полное отсутствие правового анализа изучаемых явлений юридического быта (в частности, смешение вещных и обязательственных прав, недостаточное разграничение различных видов долгосрочных владений от разновидностей права собственности и т. п. – более подробное перечисление недостатков такого рода работ тем более неуместно, что их авторами ставились иные цели – подлинной же проблемой представляется бедность параллельных им собственно юридических изысканий).

    3) См., напр. Шершеневич, Г.Ф. Учебник русского гражданского права/ Г.Ф. Шершеневич – М.: «Спарк», 1995. – С.102 – 103; Синайский, В.И. Русское гражданское право/ В.И. Синайский – М.: «Статут», 2002. – С. 133 – 134.

    4) Дювернуа, Н.Л. Конспект лекций по гражданскому праву. Выпуск 3. Вещное право/ Н.Л. Дювернуа – СПб.: б/и, 1886. – С. 28 – 30; см. также Шершеневич, Г.Ф. История философии права/ Г.Ф. Шершевич – СПб.: «Лань», 2001. – С. 117 – 118.

    5) Скловский, К.И. Собственность в гражданском праве/ К.И. Скловский – М.: «Дело», 2000. – С. 119.

    6) Сокулер, З.А Структура субъективности, рисунки на песке и волны времени/ З.А. Сокулер // Фуко, М. История безумия в классическую эпоху/ М. Фуко – СПб.: «Университетская книга», 1997. – С. 10 – 11. Мысль Фуко может иметь и еще один любопытный выход к разбираемой нами проблеме собственности, на сей раз уже несколько более конкретный. Фуко, в интерпретации З. Сокулер, отмечал, что с XVIII века продолжается процесс постоянного усиления «роли норм за счет законов. Власть, взявшая под свой контроль процессы жизни, нуждается в механизмах непрерывного действия, т. е. в механизмах регулирующих и корректирующих. Для этого уже не подходят механизмы законов и наказаний (вплоть до смертной казни) за их нарушение. Власть над живыми управляет, распределяя живое в пространстве ценности и полезности. Она уже не проводит линию, разграничивающую законопослушных и враждебных суверену: она распределяет относительно нормы» [Там же. – С. 19]. Если и не соглашаться с далеко идущими выводами Фуко, то по меньшей мере относительно права данное наблюдение имеет существенную ценность – право эпохи архаической, домениальной, патерфамильной власти нацелено на разрешение конфликтов, уже вышедших за сферу обыденного, на разрешение ситуаций противостояния или пиковых моментов существования того или иного субъективного права. Таковыми выступают в интересующем нас разрезе равно споры о доказывании права собственности, о переходе данного права и о процедурах, обеспечивающих его надлежащую прочность. О том, как собственник реализует свое право в повседневности (т. е. вне конфликтов о праве собственности и тех моментов реализации правомочий, когда речь идет о переходе права собственности, т. е. где правомочие распоряжения используется для создания принципиально новой юридической ситуации, для появления нового субъекта, связанного с определенной вещи – для замены субъекта в связке «субъект – объект»), право молчит вплоть до XVIII века и именно на этом этапе – замкнутости от наблюдения права повседневного использования объекта права собственности – возможно складывание достаточных реальных оснований для последующего оформления концепции абсолютности права собственности – оно ведь действительно абсолютно, до тех пор, пока пребывает за пределами права. Итак, право, закон на данном этапе – гости в повседневной жизни достаточно редкие (как пример, можно привести реальную ситуацию, сложившуюся в Черниговской и Полтавской губерниях в конце 20-х годов XIX века. Тогда, по силе сенатского решения, было на четыре года приостановлено всякое отправление гражданского правосудия касательно споров городских жителей, по той причине, что решать дела надлежало по магдебургскому праву, а сборника такового не могло найти ни одно из судебных мест, к его применению обязанное. Таким образом, уже в XIX веке, не в самой неразвитой из областей России, оказалось возможным на четыре года остановить отправление правосудия, при этом вызвав только некоторые неудобства у местных жителей, но никоим образом, что казалось бы естественным следствием для нас, не парализовав гражданской жизни городских обывателей. Этот пример ярко демонстрирует реальное значение права в жизни русского общества 1-й половины XIX века – относительно эпох более ранних можно с достаточным основанием предполагать еще большую автономию частной жизни от закона). С XVIII же века центр тяжести переносится на регулирование собственно реализации правомочий, положения закона становятся в этом отношении все более содержательными, нацеленными на то, чтобы именно регулировать, нормировать повседневный контакт человека с принадлежащими ему вещами, распространении правового поля и на этот, ранее закрытый от него внутренний аспект собственнических отношений, т. е. на смену закону по терминологии Фуко, понимаемому как граница, предел человеческой свободы, приходит норма, как повеление действовать, тогда как закон был повелением остановиться.

    7) Синайский, В.И. Указ. соч. – С. 205.

    8) Сергеевич, В.И. Лекции и исследования по древней истории русского права/ В.И. Сергеевич – СПб.: б/и, 1910. – С. 524 – 525.

    9) Энгельман, И.Е. О давности по русскому гражданскому праву/ И.Е. Энгельман – М.: «Статут», 2003. – С. 138.

    10) Сергеевич, В.И. Лекции и исследования… – С. 525.

    11) Шершеневич Г.Ф. Учебник… – С. 173 - 174.

    12) ПСЗ РИ. Собр. 1. № 19378. Иным примером восприятия в российском законодательстве польско-литовских терминов, является «дедина», аналогичная «вотчине» и обозначающее право собственности на недвижимости.

    13) ПСЗ РИ. Собр. 1. № 19550.

    14) Реш. граж. кас.деп. 1868 г., № 25; 1869 г. , № 1334; 1871 г., № 1219.

    15) Шершеневич, Г.Ф. Наука гражданского права в России/ Г.Ф. Шершеневич // Победоносцев, К.П. Курс гражданского права, в 3-х чч. Ч. 1/ К.П. Победоносцев – М.: «Статут», 2002. – С. 66.

    16) Гегель, Г.-В.-Ф. Философия права/ Г.-В.-Ф. Гегель – М.: «Мысль», 1990. – С. 56.

    17) Этот процесс ярко с точки зрения форм сознания и механизмов обыденной жизни описан в работе Вернера Зомбарта «Буржуа» (М.: «Наука», 1993); а с позиций политической экономии и сущностного объяснения процессов, разумеется, в «Капитале» К. Маркса.

    18) СУ № 3, ст. 31

    19) Коркунов, Н.М. Русское государственное право, в 2-х тт. Т. I/ Н.М. Коркунов – СПб.: б/и, 1901. – С. 260.

    20) ПСЗ РИ Собр. 1. № 20701.

    21) При техническом выполнении диаграмм большую помощь авторам оказала Тесля Е.В., который мы, пользуясь случаем, выказываем глубочайшую благодарность.

    ГЛАВА 1

    Поземельная собственность государства и феодально-привилегированных сословий

    1. Государственные и дворцовые земли

    В 20-е – 30-е годы XX века возникшее историко-философское течение «евразийства» выдвинуло тезис, согласно которому ряд базовых публично-правовых и связанных с ними институтов частного права Московской Руси возник под влиянием монгольского права на русское. Этому вопросу посвятил свое исследование выдающийся специалист по праву кочевых народов Великой степи и, в частности, монголов, проф. В. Я. Рязановский. Он писал: «Что касается гражданского права, то здесь можно сказать с полной определенностью, что никаких следов монгольского влияния на русское гражданское право установить нельзя [выд. нами – А. Т.]. Ни Псковская судная грамота, ни судебники не дают для этого никакого материала. Монгольское право не оказало никакого влияния на русское гражданское право, да и не могло оказать вследствие различия культур (кочевой – скотоводческой и оседлой – земледельческой)» 22). И далее, касаясь уже нашей непосредственной темы, Рязановский писал: «Совершенно неправильно … утверждение, будто представление о князе как собственнике всей территории государства было заимствовано нами у монголов. На известной ступени общественного развития при наличии патриархально-вотчинных отношений мы встречаем приведенный взгляд у самых разнообразных народов: в древней Англии и в древней Германии, в мусульманском мире, у китайцев, у монголов, у славян. […] На Руси мы встречаем приведенный взгляд уже до татарского нашествия. И вместе с тем уже с XI века (и даже раньше) начинает выделяться индивидуальная частная собственность (церковная, княжеская, частных лиц), которая в Псковской судной грамоте находит уже свое полное выражение. Частная собственность князя постепенно выделяется из государственной и образуются имущества фиска, казны и дворцовые имущества» 23). Со своей стороны можем отметить, что уже в начале Киевского периода только определенная часть «даней» идет собственно князю, считается его собственностью. По имеющимся данным, князь имел право 1/3 от годового дохода вообще, или, может быть, от выплачиваемых даней. Так, Ольга взяла себе 1/3 от древлянской дани. Жене смоленского князя Ростислава, согласно грамоте, данной им епископу своего стольного города в 1150 г., принадлежала часть даней, собранных в смоленской земле (последний случай есть выражение общего правила выделять часть доходов в «кормление» или «утешение») 24). На определенную долю доходов имели права и члены правящего дома вообще, но важно отметить, что это право именно обозначалось, оговаривалось в документах той эпохи, в чем не было бы необходимости при нерасчлененности личного княжеского и государственного имуществ. Доказательством существования уже в Киевский период русской истории разделения государственного и собственно княжеского (личного) имущества доказывается и тем фактом, что новопостроенной Десятинной церкви Св. Владимир отказал десятину «от имения своего и от град своих», общецерковная же десятина была учреждена от государственных доходов – от даней и пошлин судебных (вир и продаж) и торговых, различение же подтверждается еще и отделением по времени и по актам установления этих двух десятин, причем общецерковная десятина не мыслилась отменой данной Десятинной церкви 25).

    Таким образом, полагаем, что можно с достаточными основаниями присоединиться к взгляду, высказанному проф. В. А. Рязановским, с той оговоркой, что если о собственно юридическом влиянии монголов на русское право в сколько-нибудь заметной степени говорить не приходиться, то влияние монголов на ход (или, скорее, темп, меру развития) русской истории и, опосредованно, на русское право отрицать невозможно – но оно находиться на уровне правообуславливающих факторов, а не в качестве одно-порядковых взаимодействующих систем.

    В московский период истории русского права разделение дворцовых и государственных (черных) земель проводилось по тому, на чье содержание идут доходы с данной собственности. В. Сергеевич даже писал, что «в Москве есть только земельные имущества великого князя, а не государственные. Земли великого князя различаются на черные и дворцовые; последние приписаны к дворцам и несут особые повинности на их содержание; но и те, и другие одинаково принадлежат государю и даже повинностями не всегда различаются. Великий князь одинаково распоряжается как теми, так и другими. Черные земли могут быть приписаны к дворцу, а дворцовые отписаны в черные. И те, и другие могут быть розданы в поместья и вотчины, могут быть назначены сыновьям, княгиням, дочерям, монастырям и т. д.» 26). Но вывод, который отсюда делается проф. Гарвардского университета Ричардом Пайпсом, что в России не различались собственность лично монарха, государства и частных лиц 27), полагаем мы, неверен, поскольку есть все-таки разница между недифференциацией и слабым различением категорий собственности. Оставляя без обсуждения утверждение о неразличении государственной и частной собственности, отметим только, что возможность государя как верховного властителя распоряжаться равно своим частным имуществом и собственностью государства не приводит еще к абсолютной их слитности.

    Вопрос о разграничени государственных и дворцовых земель имеет не только исторический интерес, но приобретает особое значение в связи с продолжающимися по сей день историософскими спорами о судьбе России и ее будощности. Отсутствие дифференциации двух названных категорий земель используется как доказательство неспособности России к построению гражданского общества, поскольку слитность государственных и дворцовых земель понимается как свидетельство неразличения публичной и частнособственической власти государя, понимавшего государство как личное достояние. Таким образом, данный частный вопрос приобретает принципиально значение в спорах об отсталости России. Наша цель состоит в с том, чтобы не вступая в историософские дискуссии с их всегда более чем гипотетичными построениями, рассмотреть реальное положение дворцовых и государственных земель, далеких как от полного слияния, так и от отчетливого разграничения.

    Разумеется, московские государи часто смотрели на государство как на свою вотчину а свои права понимали по аналогии с правами вотчинника, но при этом в московском государстве XIV – XV веков понимается особенность Руси как чего-то единого несмотря на все местные дрязги, пробуждается прежний, киевский взгляд на единство народа по его вере и общности прошлого. Земля Русская неразрывно связана с домом Рюрика, но у самого князя наличествует ряд обязанностей перед землей – беречь и защищать («смотреть от врагов»), творить мир, хранить веру православную – что, между прочим, находится за пределами даже самого широкого средневекового понимания частнособственнических обязанностей. Сергеевич, заостряя свою позицию, тем не менее находит нужным сказать о «переводе» земель из черных в дворцовые, то есть у государя есть право менять назначение отдельных земель, но до тех пор, пока они находятся в рамках одного из двух указанных фондов, они регулируются правилами, принятыми (хотя и преимущественно в порядке обычая) именно для земель данного фонда. Подтверждением занимаемой нами позиции может служить и тот факт, что сбором доходов с собственно царских и иных земель ведали различные учреждения московского правительства – доходы с царских земель направлялись в приказ Большого дворца (учрежден в 1534 г.), а большая часть иных доходов – приказом Большого прихода (учрежден в 1554 г.) 28). Таким образом, мы можем говорить только о значительной близости правового положения данных категорий земель, но никак ни о единстве их юридического статуса. Еще одним подтверждением различения правового статуса государственных и дворцовых земель служит и различие в налогообложении прикрепленных к ним крестьян. В частности, в середине XVII века с черных крестьян взималась стрелецкая подать, тогда как владельческие крестьяне (включая в их число и дворцовых) были от нее освобождены. Вместе с тем уже все владельческие крестьяне (опять же без исключения дворцовых) должны были платить ямские и полоняничные деньги, от которых были освобождены черные крестьяне 29). Из этого ясно следует, что с точки зрения фискальных органов дворцовые крестьяне (ergo, дворцовые имущества) принципиально отличались по статусу от государственных (черных), но были однородны с прочими владельческими.

    Конечно, не следует преувеличивать обособленность государственных земель от дворцовых, поскольку и те и другие находились в руках государя, а в тот период еще не наблюдалось отчетливого отделения государя как частного лица от его как персоны верховного властителя, то есть на лицо был, говоря словами А. Е. Преснякова, синкретизм «социально-политических функций властвующей силы» 30).

    Однако к середине XVII века это различение проходит все явственнее, что видно, например, из исследований А. И. Заозерского, который, исследуя историю царских вотчин в правление Алексея Михайловича, установил, что происходило перечисление земли из государственного фонда в дворцовое ведомство, мало пригодные земли заменялись более выгодными в хозяйственном отношении; нередко хорошие земли изымались у частных лиц, а взамен отобранных им давали государственные земли 31). То есть дворцовое хозяйство явственно имело тенденцию усиливаться за счет государственного, что, разумеется, было бы немыслимо без их достаточно точного различения в умах современников.

    Этот вывод прямо поддерживается следующим заключением, сделанном Е. И. Индовой на основе обобщения огромного исторического материала, относящегося ко второй половине XVII – первой половине XVIII века: «Дворцовое землевладение на всем протяжении своей истории было совершенно самостоятельной хозяйственной организацией» 32). И далее: «Стремление объединить дворцовые земли в одном ведомстве – в Приказе Большого дворца, а в XVIII веке – в особых дворцовых канцеляриях, свидетельствовало о том, что владельцы на всем протяжении существования дворцового землевладения и не пытались его сливать с государственной формой управления, оно существовало особо, как форма управления частного, личного типа владений, хотя, как уже указывалось выше, на практике, когда в одном лице соединялся вотчинник и царь, неизбежны были случаи слияния личного и государственного» 33). Таким образом, Учреждение Императорской Фамилии 1797 г. и создание Министерства государственных имуществ в 1838 г. – не есть возникновение нового правового принципа, но этап, пусть и чрезвычайно важный, но только этап на пути различения государственных и дворцовых земель.

    Наиболее ясно однородность дворцового хозяйства с частновладельческим и, одновременно, его отличность от государственного, демонстрирует сравнительное изучение статуса дворцовых, частновладельческих и государственных крестьян. «Дворцовое крестьянство было прикреплено к владельцу и земле также, как помещичье» 34). В указе от 21 ноября 1601 года прямо говорилось об этом: «Где бы не жили крестьяне на землях владельческих или дворцовых, с этого времени им не переходить». Крестьянству дворцового ведомства было запрещено даже переделять свои надельные жеребьи «без указу великого государя». Менять же местожительство, уходить или переходить без дозволения на то владельца, означало числиться в бегах, беглые подвергались суровому наказанию Соборное Уложение 1649 года, отменившее урочные годы, упоминает также о бессрочном сыске беглых дворцовых крестьян наряду с другими (Гл. XI, ст. 1).

    Государственные крестьяне в тот же период оставались лично свободными людьми, более того, полагавшими себя собственниками обрабатываемой ими земли и несущими обязанности перед государственной властью исключительно как властью публичной 35), то есть действительно «почитали себя находящимися к ней в отношениях гражданственных». Убеждение это было столь сильно, что, хотя во второй половине XVII века правительство уже борется с ним, издавая целую серию указов, в которых запрещает продавать, закладывать и отдавать в монастыри «по душе» земли, обрабатываемые «черными» (т. е. государственными) крестьянами 36), пытаясь впитать в крестьянское сознание признание государственной собственности на их земли, однако соответствующе распоряжения приходится вновь и вновь повторять не только в начале XVIII века, но и в третей его четверти 37), прямо предписывая крестьянам дабы они «впредь казенных земель своими не называли» 38).

    Победить это народное сознание императорскому правительству не удалось и вплоть до самого конца Империи, а наличие этого взгляда должно было постоянно учитываться при разработке конкретных проектов реформ государственного хозяйства. Таким образом, мы можем признать, что разграничение государственных и дворцовых земель имеет основание и в субъективных воззрениях участников данных правоотношений: 1) применительно к дворцовым землям единым и общепризнанным (не только в сфере права, но и в общественных воззрениях) собственником являлся государь; 2) напротив, те земли, что с точки зрения закона относились к государственным (черным), на взгляд народного, обычного правопонимания принадлежали тем, кто их обрабатывал.

    В конце XVIII – начале XIX вв. происходит уточнение категорий земельной собственности, нашедшее свое законченное выражение в тт. IX и X Свода Законов. Важнейшей вехой на этом пути стало издание в 1797 году Учреждения Императорской Фамилии 39), впервые в истории отечественного права придавшее легальное оформление и разведение правовых режимов дворцовых и государственных земель. Важность Учреждения 1797 года объясняется и тем, что в данном акте дворцовые земли (в том числе и непосредственно принадлежащие правящему лицу) были объявлены пусть и весьма специфической, но тем не менее всего лишь разновидностью частных владений, в самом основании противопоставляясь государственным, поскольку мотивом к введению Учреждения в самом тексте объявлялось чрезвычайное умножение императорской фамилии, составляющее тягость для государственной казны, назначенной для других – и как явствовало из текста, общественных – нужд. «Желая сколько облегчить состояние Фамилии Нашей, столько облегчить и расходы государства, определяем быть удельным имениям; и для того назначаем отделить из государственных владений, определенную один раз часть деревень, и из Государственных доходов ежегодного по миллиону рублей» (Учреждение Имп. Фамилии § 1).

    В удельные имения были обращены те из числа государственных, что ранее состояли в разряде дворцовых (§ 2), управление же ими отделялось от управления государственными, в целях чего создавался особый Департамент Уделов, состоявший под собственным ведением ЕИВ, подконтрольный исключительно ему и обособленный от всего остального аппарата управления (§ 4, 81). Удельные имения, хотя, как было сказано непосредственно в законе, «в разряд помещичьих не поступят», однако и в отношении налогообложения и прочих государственных повинностей, а также касательно подсудности они были определены наравне с помещичьими (§ 5, 6  40); одинаково был решен вопрос и относительно удельных крестьян - § 113).

    Все имения, принадлежащие членам Императорской Фамилии (т. е. Великим Князьям и Князьям крови Императорской) подразделялись на четыре категории: 1) данные в удел; 2) доставшиеся по наследству удельные имения; 3) наследственные и 4) приобретенные. Две последние категории по терминологии Свода Законов соответствуют родовым и благоприобретенным (см. таб. 1).

    Члены Императорской Фамилии наравне с прочими лицами дворянского сословия наделялись правом приобретать недвижимые имения и распоряжаться ими всеми дозволенными способами (§ 48, 49). Таковые земли, равно родовые или благоприобретенные, не поступали в удел и, соответственно, на них не распространялись ограничения собственнических прав (в особенности в праве распоряжения и в способах управления имениями), установленные касательно имений, отошедших в удел. Особо указывалось, что родовые и благоприобретенные имения «подвергаются общественным государственным узаконениям и установленным для того судебным местам» (§ 51), то есть рассматривались в качестве частновладельческих. Если для удельным имений, в качестве общего правила устанавливая режим общий с частновладельческими, Учреждение предусматривало и ряд особенностей, в том числе особо оговоренный порядок наследования, требование постоянного пребывания в Российской Империи для лиц, владеющих уделом, то на две остальные категории недвижимых имений, могущих находится в собственности членов Императорской Фамилии, распространялись все правила, касающиеся частных имений.

    В отношении удельных недвижимых имений, равно данных в удел или дошедших по порядку наследования из числа удельных, запрещались любые действия, направленные на их отчуждение, в частности, были запрещены их промен или продажа (§ 49). Наследование удельных имений было ограничено лицами того «поколения», которому оно было назначено, то есть исключительно в рамках ветви Императорской Фамилии, родоначальнику которой был выделен удел. По пресечении же «поколения» удельные имения не должны были переходить в общем порядке наследования, но возвращались «в общую удельную массу» (§ 55).

    Иностранным принцам или принцессам, соответственно, с Великими Княгинями и Княгинями крови Императорской и с Великими Князьями и Князьями крови Императорской в брак вступившими и их потомкам, дозволялось, наравне с членами Императорской Фамилии дозволялось приобретать недвижимые имения, однако владеть они ими имели право только в случае постоянного пребывания в России. Если же они решали выехать на постоянное проживание за пределы Российской Империи, то были вправе оставить в своей собственности только движимое имение – все недвижимое имение им надлежало продать «и довольствоваться полученным за его денежного капитала» (§ 56). Наследственное (родовое) имение предписывалось возвратить тому поколению, от которого оно получено было, а если оно отказывалось его принять (и, соответственно, выплатить его стоимость), то это имение передавалось Департаменту Уделов, должного выплатить сумму, в которою имение было оценено. Благоприобретенным имением отъезжающее лицо могло распорядиться как ему заблагорассудится.

    Приведенные правила по обязательной продаже недвижимых имений при переселении за границу лиц, вступивших в брак с членами Императорской Фамилии, распространялись также и на самих членов Императорской Фамилии, ежели они, выехав за границу, в назначенный срок не возвратились или же не спросили отсрочки, или же выехали без позволения. Таковых лиц надлежало считать навсегда за границею остающимися и лишать их в установленном в § 56 порядке недвижимых имений.

    Особый порядок был предусмотрен касательно Великих Княгинь и Княгинь крови Императорской, покидающих пределы Российской Империи в связи со вступлением в брак. Хотя и на них распространялся запрет на владение недвижимыми имениями, но устанавливалось, что та фамилия, из которой часть выделялась, должна была «заплатить деньгами по оценке тогдашнего времени», и только в случае несогласия фамилии, Департамент Уделов должен был поступить в соответствии с § 56. Данный порядок был установлен в связи с тем, что в отличие от выше описанных случаев, в данной ситуации предусматривалось не некое наказание лицу, решившему покинуть пределы Империи, а предполагалось, с одной стороны, принять меры, охраняющие благосостояние Великой Княгини или Княгини крови Императорской, а, с другой, предусматривалось, по возможности, сохранение в целости земель, фамилии принадлежащих, недопущение уменьшения такового фонда (кроме случаев прямого выражения воли самой фамилии, отказывающейся предоставить отъезжающей денежное возмещение – § 60).

    В случае, если последней и единственной наследницей имений, выделенных в удел «поколению» оказалась бы Великая Княжна или Княжна крови Императорской, затем решившая выехать из Империи, или проживавшая за пределами Империи, то тогда она не лишалась имений недвижимых, но должна была предоставить их на распоряжение Департамента Уделов, который бы предоставлял ей доходы, с того имения получаемые. По смерти ее имения удельные должны были, согласно § 55, обратиться в общую массу уделов, а родовые имения поступить по правилам о наследовании их, то есть ближайшему в род (§ 61).

    Учреждение об Императорской Фамилии призвано было установить порядок в имущественных отношениях казны и особ царствующего дома, ограничить их притязания и одновременно твердо установить то, что они были вправе требовать. Важным было и то, что Учреждением указывался статус собственных земель членов Императорской Фамилии. Однако действие этих положений было поставлено в зависимость от сохранения членами Императорской Фамилии должной почтительности, повиновения и подданства, стремления их «к сохранению семейной тишины и согласия». Во всяком противном случае Самодержец «имеет право от назначенного Нами отрешать и поступать как с неповинующимися воле Нашей и воле каждого, место наше занимающего» (§ 71). Таким образом сквозь попытку законодательного определения в завершение выглянуло лицо Павла I, оказавшегося не способным и здесь остаться в самому себе намеченных рамках.

    Тем не менее, Учреждение 1797 года оказалось весьма долговременным актом, просуществовав без каких бы то ни было существенных изменений вплоть до исчезновения самой Империи, единственный раз (в 1886 году) подвергнувшись правке, когда была сужена категория «великих князей» - если ранее в нее включались потомки императора по мужской линии вплоть до правнуков, то с 1886 года только внуки сохранили таковую привилегию, остальные же лица были включены в категорию «князей императорской крови». Таким образом можно заключить о жизнеспособности Учреждения 1797 года, внесшего определенность в имущественные отношения лиц Императорской Фамилии и в ее положение в государственном целом.

    Окончательно процесс разграничения дворцовых и государственных земель завершился в 30-е годы XIX века, актом обратного характера – а именно, упорядочением статуса государственных земель, унифицирования процессов управления ими и единого ведомственного укрепления их – мы имеем в виду, разумеется, реформу графа Киселева, центровым хронологическим моментом которой можно полагать учреждение Министерства государственных имуществ в 1837 г. с опубликованием положения о нем, составленным самим первым министром 41).

    Реформа Киселева строилась на ряде простых принципов:

    во-первых, отказ от раздачи государственных земель и тщательное хозяйственное их описание, приведение в порядок все сопровождающей документации, возвращение в казенное ведомство земель, неправомерно занятых соседними владельцами;
    во-вторых, унификация системы управления казенными землями и стремление привлечь самих управляемых к этому процессу – т. е. задействовать механизмы самоуправления;
    в-третьих, отказ от узко-финансовой точки зрения на казенное крестьянство и желание добиться увеличения государственных доходов с казенного хозяйства за счет качественных перемен в жизни и хозяйствовании управляемых;
    в-четвертых, вытекающий из предыдущего пункта отказ от частнособственнических по природе методов эксплуатации (как поступил, например, Перовский 42) при реформе удельного ведомства) и решение задач реформирования государственного крестьянства исходя из общей позиции о необходимости освобождения крепостных и подход к задаче Мингосимуществ как первой пробы на этом пути.

    Благодаря одному только прояснению владельческих прав казны и более ревностному отношению к государственному земельному хозяйству (чем то было свойственно министерству финансов, смотревшему на управление государственным земельным фондом как на побочную и собственно фискальную задачу) Министерству государственных имуществ через реализацию процедур межевания удалось вернуть в казну за двадцать лет своей деятельности более 3,5 млн. десятин земли, в то время как в момент учреждения Министерства за государством в общей сложности числилось 8 млн. десятин 43). Кроме того, была проведена целая серия мероприятий по уравниванию крестьян разных областей и внутри одной области – разных поместий в размерах земельных наделов, что позволило до некоторой степени уменьшить масштабы земельного голода. Впервые в качестве практической задачи было предложено массовое (и добровольное) переселение крестьян в менее населенные районы Империи, производимое не за счет самих переселяемых.

    В целом киселевские реформы, хотя и не достигшие своих идеальных задач, тем не менее стабилизировали государственное земельное хозяйство и придали казенному земельному фонду целостное и ясное для самих управляющих выражение, снабдив их к тому же общим планом действий, позволявшим добиться хоть некоторой скоординированности в действиях бюрократии. В заключение остановимся на том, каково было легальное определение государственных имуществ в Российской империи того времени. Согласно ст. 406 т. X ч. 1 СЗ РИ государственные имущества определялись негативным образом – указывалось, что таковыми являются все имущества, «не принадлежащие никому в особенности, т. е. ни частным лицам, ни сословиям лиц, ни дворцовому ведомству, ни уделам, ни установлениям» 44). Следует также отметить, что в российском законодательстве не разводились понятия публичной и гражданской (частной) государственной собственности, что явствует из ст.ст. 407 и 409 – 410 т. X ч. 1, а в ст. 409 обоснованием принадлежности новооткрытых земель и островов Российской Империи объявлялось «право первоначального обладания», при соблюдении порядка, для того установленного и «именем государства», из чего явствует совмещение с двумя указанными выше категориями права государственной собственности также и категории верховной государственной власти над территорией.

    Примечания

    22) Рязановский, В.А. К вопросу о влиянии монгольской культуры и монгольского права на русскую культуру и право/ В.А. Рязановский // Вопросы истории. 1993. № 7. С. 158.

    23) Там же. – С. 161.

    24) Вернадский, Г.В. Киевская Русь/ Г.В. Вернадский – Тверь, М.: «Аграф», 2000. – С. 208-209.

    25) Павлов, А.С. Курс церковного права/ А.С. Павлов – СПб.: «Лань», 2002. – С. 101. А. В. Карташев отмечал, что после положения Десятинной церкви десятой части княжеских доходов более «о десятине из личных имений… уже нигде не упоминается» [Карташев, А.В. Очерки по истории русской церкви, в 2-х тт. Т. 1/ А.В. Карташев – М.: «Наука», 1991. – С. 205].

    26) Сергеевич, В.И. Древности русского права. Т. III/ В.И. Сергеевич – СПб.: б/и, 1911. – С. 22 – 23.

    27) Пайпс, Р. Россия при старом режиме/ Р. Пайпс – М.: «Независимая газета», 1993. – С. 97.

    28) Толкушкин, А.В. История налогов в России/ А.В. Толкушкин – М.: «Юристъ», 2001. – С. 26 – 27.

    29) Любавский, М.К. Русская история XVII века и первой четверти XVIII века. Курс лекций, читанных на Высших женских курсах в 1913/1914 учебном году. (Записки слушательниц)/ М.К. Любавский // Русская история XVII – XVIII вв. – СПб.: «Лань», 2002. – С. 130.
    Различение княжеского землевладения и государственной власти можно обнаружить и на значительно более раннем этапе русской истории, а именно уже в Киевский период. Наследование княжеских городов и волостей в данный период могло быть отделено от наследования княжеского стола и передаваться как собственно частное имущество. С. В. Юшков пишет: «волости князя Ярополка как объекты собственности названы его «жизнью» в отличие от «стола» (престола), т. е. власти, и распоряжение ими было различно. В завещании Владимира Васильевича… принадлежащие ему волости прямо выделены из княжения и переданы иным наследникам, чем само княжение» [Юшков, С.В. История государства и права России (IX – XIX вв.)/ С.В. Юшков – Ростов-на-Дону: «Феникс», 2003. – С. 301]. Князья в Киевской Руси могли владеть городами и вотчинами в чужих княжествах [Там же. – С. 302], что также свидетельствует о разделении в правовом сознании частного владения, субъектом которого является князь, и публичной власти.

    30) Пресняков, А.Е. Московское царство/ А.Е. Пресняков // Российские самодержцы. – М.: «Книга», 1990. – С. 326 – 327. Здесь также может быть небезинтересным привести высказывание Марка Блока, отмечавшего, что в феодальную эпоху «абстрактная идея власти была слабо отделена от конкретного облика властителя» [Цит по Гуревич, А.Я. М. Блок и «Апология истории»/ А.Я. Гуревич // Блок, М. Апология истории/ М. Блок – М.: «Наука», 1986. – С. 195].

    31) Индова, Е.И. Дворцовое хозяйство в России. Первая половина XVIII века/ Е.И.Индова – М.: «Наука», 1964. – С. 21.

    32) Там же. – С. 23.

    33) Там же. – С. 24.

    34) Там же. – С. 25.

    35) Земельный вопрос. Под ред. Е.С. Строева – М.: «Колос», 1999. – С. 18.

    36) ПСЗ РИ Собр. 1. № 10, 112 (указы 1649, 1651, 1663, 1690 и ряд других, не считая частных распоряжений и указаний местных властей, естественным образом не включенных в Полное собрание законов Российской империи при систематезаторской работе II отделения С. Е. И. В. канцелярии – т. н. «кодификационного» отделения, затем и легальным образом так наименнованного).

    37) ПСЗ РИ Собр. 1. № 7409, 9874, 10082.

    38) Дружинин, Н.М. Государственные крестяьне и реформа П. Д. Киселева, в 2-х тт. Т. 1. Предпосылки и сущность реформы/ Н.М. Дружинин – М.: Соцэкгиз, 1946. – С. 25, 28 – 29.

    39) ПСЗ. Собр. 1. № 17906 (указ от 5 апреля 1797 г.).

    40) Уравнивание удельных имений в отношении порядка разрешения споров с частновладельческими было дополнительно подтверждено Сенатским указом от 2 апреля 1800 г. (ПСЗ РИ Собр. 1. № 19365), указавшим, что удельное ведомство (речь шла об Экономиях Уделов) должно судиться в том же порядке, что определен для помещиков и, соответственно, одинаково с помещиками апеллировать на решения Судов, соблюдая общие сроки.

    41) ПСЗ РИ Собр. 2. № 10834; см. также № 13036 (Положение о люстрации для Западных Губерний, 1839 г.), где наиболее отчетливо выражены принципы работы Мингосимуществ.

    42) Перовский Лев Алексеевич (1792 – 1856) – с 1829 года – вице-президент департамента уделов Министерства императорского двора и уделов. С 1840 г. – товарищ министра имп. двора и уделов. В 1841 – 1852 гг. – министр внутренних дел. С 1852 по 1856 года – управляющий Министерства уделов. Автор реформы удельного управления, построенной на частно-хозяйственной модели, был сторонником перенесения методов помещичьего управления на государственное поземельное хозяйство.

    43) Янжул, И.И. Основные начала финансовой науки. Учение о государственных доходах/ И.И. Янжул – М.: «Статут», 2002. – С. 105.

    44) Следует отметить, что судебная практика указывала, что данная дефиниция относится исключительно к сфере гражданского права и не может быть употребляема в процессе, где казна, отыскивая имущество из частного владения, не могла ограничиваться одним отрицанием прав ответчика (т. е. переводя на него все бремя доказательств), но обязана была привести позитивные факты в доказательство своего требования (реш. гражд. кас. деп. Правит. Сената от 1872 г., № 220 и от 1895 г., № 27).

    Поземельная собственность государства и феодально-привилегированных сословий

    2. Дворянская поземельная собственность

    Петровские реформы создали фундамент юридического сословного разделения подданных, когда оформились базовые категория и основные права, с каждым из сословий связанные. Кардинальную роль в этих процессах сыграло введение подушной подати. В 1718 – 1722 гг. была произведена общая перепись всего податного населения (I-я ревизия). Значение ее состояло в том, что помимо ранее внесенных в податные списки крестьян и «пахотных холопов» теперь в ревизские сказки было приказано заносить «бобылей, задворных и деловых людей... не обходя от старого до самого последнего младенца, с летами их» 45). Последующими указами ревизский разбор был распространен и на другие податные классы: однодворцев, татар, ясачников, посадских людей, церковных причетников и т. д. Наиболее важным было то, что в ревизские сказки было приказано заносить и «гулящих» людей, не приписанных ни к какому сословию 46). Таким образом, исчезла группа людей, не входящих ни в какие прежние сословные группы – все должны были стать в то или иное отношение к государству, занять в нем соответствующее служебное место. Различие было по роду службы, по обязанностям, каковые возлагались на лицо: либо в качестве прямой службы, либо через платеж податей 47), но оказаться вне этой сетки обязанностей не было возможности, кроме прямого бегства и укрывательства.

    Такие акты, как закон о единонаследии 1714 года и Табель о рангах 1722 года 48), унифицировали правовой статус дворянства, создав на месте множества чинов служилых людей единую иерархию, юридически обладающую однородными права и несущую общую систему обязанностей. Подушная перепись исключила из состава служилых людей промежуточные категории – в первую очередь однодворцев и способствовала замыканию дворянского сословия.

    Табель о рангах 1722 года ввела de facto новое сословие – личное дворянство, хотя, по всей вероятности, в намерения законодателя не входило подобное изменение правового порядка. Статус личных дворян оставался недостаточно определенным на протяжении длительного времени – вплоть до Свода Законов, порождая многочисленные нападки со стороны потомственного (столбового) дворянства, видевшего в самом существовании такового сословия унижение звания дворянина. Возникновение нового сословия обязано следующей формулировке: «Воинским чинам, которые дослужатся до обер офицерства не из дворян, то когда кто получит вышеписанной чин, онои суть дворянин, и его дети, которые родятца в обор офицерстве, а ежели не будет в то время детеи, а есть прежде, и отец будет бит челом, тогда дворянство даваь и тем, толко одному сыну, о котором отец будет просить. Протчие же чины, как гражданские, так и придворные, которые в рангах не из дворян, оных дети не суть дворяне» (п. 15 Табели). Здесь видно, каким образом казуистическая формулировка послужила основанием возникновения в дальнейшем на ее толковании общего правила, что вообще является типичным и для русского гражданского права XVIII века.

    Подобно однодворцам через фиск обрели определенность и прочие сословные группы русского государства – в первую очередь крестьянство (где исчезло разделение на крестьян и посаженных на землю холопов), но также и купечество с духовенством. В качестве общего принципа было установлено следующее правило, затем закрепленное в Своде Законов, а именно, что лицо, не принадлежащее ни к какому состоянию, обязано «избрать род жизни», т. е. приписаться к одному из податных сословий (подробнее о «приписке» будет сказано ниже) сразу же по выбытии из иного сословия, в котором оно прежде состояло, либо же по достижении совершеннолетия.
    В связи с данными переменами изменяется и характер законодательства – если ранее оно было скорее функционально по своей адрессации, обращалось к лицам, выполняющим определенные поручения, отбывающим должности, то отныне его арессатами становятся преимущественно сословия – иначе говоря, если предшествующий принцип условно можно обозначить как зависимость прав от исполняемой функции, то теперь его начинает сменять принцип зависимости прав от сословного статуса, который может и не соответствовать функциям, обычно лицами этого сословия в составе государственного механизма отправляемыми.

    Ключевой акт петровской эпохи в области права собственности - указ о единонаследии от 23 марта 1714 года 49). Им устанавливалось слияние двух видов землевладения (вотчинного и поместного, т. е. на праве собственности и условного держания), объединяемых единым термином «недвижимость» (п. 1 разд. III Указа). Слияние это было подготовлено практикой и указами второй половины XVII в. и нашло выражение еще в указе 1701 г., по словам которого все служилые люди с земель службу служат, а даром землями никто не владеет. Затем в указе 1712 г. вотчины и поместья названы общим термином «недвижимых добр» 50).

    Однако, поскольку в петровской России была установлена обязательная дворянская служба, то по сути можно говорить о переводе всех вотчин на поместный режим. Подтверждению тому могут служить и многочисленные указы о лишении дворян их имуществ (равно поместий и вотчин) за неявку на смотры и службу 51). Так, например, в приговоре Сената от 16 июля 1711 г. предписывалось «у царедворцов и у афицеров, которые с смотру Е. Ц. В. определены быть в Киеве, а они, отбывая от службы, огурством своим в Киев не поехали и на Москве ни в которых приказех не явились, за эту вину поместья их и вотчины отписать на него, В. Г., из Поместного приказу, и для того из тех их поместей и вотчин жен и детей их выслать и людем и крестьянством слушать их не велеть» 52). В указе от 11 января 1722 года, то есть уже по окончании Северной войны, говорится о последствиях неявки дворян на смотр: «А ежели кто из оных до того срока и на тот срок приезда своего не запишет и на смотр не явится, и таковые будут шельмованы, и с добрыми людьми ни в какое дело причтены быть не могут, и ежели кто таковых ограбит, ранит, что у них отымет, и у таких а ежели и до смерти убьет, о таких челобитья не принимать, и суда им не давать, а движимое и недвижимое их имение отписаны будут на нас бесповоротно» 53).

    Помимо такового объединения вотчин и поместий в единое понятие «недвижимых имуществ» Указ о единонаследии пытался учредить невиданный в России порядок дворянского наследования – майорат. Таковые дворянские «недвижимые имущества» переставали по сути быть собственностью одного лица, но становились собственностью рода, где титульный собственник являлся бы только strict settlement английского права (институт, возникший в XIV веке, при котором собственник земли «рассматривался лишь как его пожизненный владелец» 54) и не имел права при определении наследника вывести имущество за пределы рода). В п. 2 раздела III Указа говорилось: «Кто имеет сыновей, и ему же аще хощет, единому из оных дать недвижимое через духовную, тому в наследие и будет; другие же дети обоего пола да награждены будут движимыми имении, которые должен отец их или мать разделити им при себе, как сыновьям, так и дочерям, колико их будет, по своей воле, кроме оного одного, который в недвижимых наследником будет. […] А буде при себе не определит, тогда определится указом недвижимое по первенству большому сыну в наследие, а движмое другим равною частию разделено будет; то ж разумеется и о дочерях». В отличие от западного майората недвижимое имущество переходило к любому из сыновей по выбору отца. Главным доводом в пользу учреждения единонаследия Петр I полагал побуждение (а, скорее, вынуждение) дворян к государственной службе, поскольку «каждый, имея свой даровой хлеб, хотя и малой, ни в какую пользу государства без принуждения служить и простираться не будет, но ищет всякой уклоняться и жить в праздности, которая (по Святому Писанию) материю есть всех злых дел». При единонаследии «прочие не будут праздны, ибо принуждены будут хлеба своего искать службою, учением, торгами и прочим. И то все, что оные сделают вновь для своего пропитания, государственная польза есть, чего ради за благо изобретено чинить посему».

    В исторической науке было высказано мнение (Х. Фляйшкахер), что целью указа о единонаследии было заставить лишенных права наследования в недвижимостях дворянских детей искать средства к жизни в занятиях торговлей и промышленностью, а через это и стимулировать появление в России третьего сословия 55). Хотя таковой направленности указа в целом отрицать нельзя, однако вряд ли можно ограничивать его значение и цель одной только данной идеей. Полагаем, что точнее было бы говорить о сочетании в указании о единонаследии ряда задач, в том числе и означенной выше, но и последняя, на наш взгляд не может быть сформулирована приведенным выше образом. Маловероятно, чтобы Петр мыслил в категориях, близким к понятию французского «третьего сословия» - более адекватным может служить исхождение анализа данного текста из понимания Петром самого русского дворянства как сословия, назначение и оправдание существования которого состоит в осуществлении государственной службы, «радении об общем благе», когда последнее совпадало в мировоззренческой системе императора с понятием «государственного интереса». Таким образом дворянин должен был служить таким образом и там, где в данный момент состоял государственный интерес – если этот интерес заключался в развитии торговли и промышленности, то не было ничего противоречащего убеждениям государя, чтобы на данную задачу обратить силы дворянства. Следовательно, речь здесь могла идти о новой области применения сил дворянства (а именно тех его частей, что не могли быть обеспечены достаточными средствами для полноценного отбывания воинской или гражданской службы, но тем не менее желательны были для «государственного приверстания»), а не об образовании некоего нового сословия.

    В том же году 14 апреля издан был еще один указ, ограничивавший собственнические права дворян. Согласно ему «ежели кадет пойдет в службу воинскую и получит себе службою деньги, на которые себе захочет купить деревни, дворы или лавки, то ему вольно купить, однакож по седьми лет службы его; буде же в гражданской службе будучи, то по десяти лет службы его; буде же в купечестве, мастерстве будучи, то по пятнадцати летех. А кто ни в чем вышеписанном не будет, тому никогда невольно, даже до смерти» 56). То есть для приобретения недвижимого имущества дворянам – младшим сыновьям, не являвшимися наследниками недвижимостей в соответствии с указом о единонаследии, надлежало отслужить определенный указом от 14 апреля 1714 года срок, в противном случае и данные лица дворянского сословия лишались права на приобретение и, соответственно, обладание какой-либо недвижимостью на праве собственности.

    Более того, говоря о сужении правомочий собственника, которыми мог бы распоряжаться дворянин петровской эпохи, следует отметить, что и оставивший завещание дворянин не мог быть вполне уверен в том, что оно будет исполнено, поскольку была распространена практика утверждения завещаний наиболее состоятельных из дворян самим императором 57), иногда произвольно вносившим изменения в последнюю волю.

    В период правления Петра I получила распространение еще один довольно специфический путь приобретения права собственности через государственное пожалование – в качестве вознаграждения за доносительство на дворянина, уклоняющегося от обязательной для него службы. Указы той поры извещали: «а буде кто из них [дворян] на тое службу не поедут и с сего числа явятся на Москве и в деревнях своих, а про то кто известит, и за то у тех людей поместья их и вотчины отписаны будут на великого государя и из тех отписных деревень некоторая часть взята будет и отдана тем людям, кто про то на того известит» 58).

    В петровскую эпоху происходит принципиально важная перемена в положении части дворянского сословия. Если ранее дворянство было непосредственно связано с землевладением (либо на поместном, либо на вотчинном праве), то со времен реформ Петра I образуется новая категория лиц, обладающих дворянским званием, но при этом не имеющих какой-либо земельной собственности (и тем более крепостных), поскольку пожалование имение в качестве платы за государственную службу было заменено выдачами денежного жалования 59). Следствием этого стало исчезновение синонимичности терминов «землевладелец» и «дворянин» и широкое распространение раннее чрезвычайно редкого понятия – «безземельный дворянин».

    После петровских реформ, по существу нацеленных на создание идеального «служилого государства», где и социальный статус и правовое положение лица определялись сугубо той службой, что оно несло государству, начался обратный процесс, условно могущий быть означен как «раскрепощение сословий». В первую очередь (а применительно к XVIII веку – и почти исключительно) данный процесс касался дворянства. Уже в 1725 году, в самом начале правления Екатерины I, были изданы Пункты о вотчинных делах 60), являющиеся, в частности, одной из первых отечественных частичных кодификаций гражданского права 61), значительно смягчившие положения указа о единонаследии и создавшие многочисленные лазейки для их легального обхода. Воцарение Анны Иоанновны, обязанной сохранением статуса самодержицы поддержке среднего и мелкого дворянства, было ознаменовано и окончательной отменой указа 1714 года 62). Мотивами к таковому решению в сенатском докладе были указаны: нарушение древних традиций наследования, тяжелое положение младших сыновей, разорение имений, наследуемых старшими, когда движимое имущество из них отдается младшим, необходимость продавать поместья, дабы собрать приданое дочерям и т. п. Указ 9 декабря 1730 г. предписывал все прежние вотчины и поместья именовать отныне единым термином «недвижимое имение-вотчина», и по существу устанавливал отмену прежнего поместного права. Только с этого момента возможно с достаточными основаниями говорить о прекращении поместных держаний 63) – поскольку ранее ситуация была ближе к тому, чтобы говорить о распространении поместного режима на вотчинные держания. Отныне, с указа Анны Иоанновны, дворяне-землевладельцы получили право свободно распоряжаться, причем как при жизни, так и наследственными распоряжениями, своим имуществом – при этом всеобщим стал принцип службы с земли. Земля была обложена службой, но не личность конкретного владельца.

    Кроме того, мерам указа 9 декабря 1730 г. была придана обратная сила – в случае принесения частной жалобы на наследственный раздел по указу 1714 года предписывалось производить передел по новым правилам, но самой администрации переделов не заводить, если стороны того не требуют.

    Еще ранее, в октябре 1730 г., в расширение прав помещиков и укрепление их создававшейся монополии на владение населенными имениями был Высочайше утвержден сенатский доклад, запретивший крестьянам покупку и принятие под заклад населенных земель, а все уже имеющие «недвижимые свои имении распродать» 64). Однако в 1737 году правительство было вынуждено вернуться к той же теме и повторить запрещение, объясняя попутно мотивы оного: некоторые крестьяне, не извещая своих помещиков, покупают на их имя земли в отдаленных провинциях и фактически владеют ими. Помещикам же это приносит по большей части только обязанность уплачивать налоги – и в лучшем случае им удается добиться от таких крестьян платежа денежного оброка. Чтобы вернуть под контроль земельный оборот полагалась мера в виде усиления контроля за земельными сделками 65).

    В 1736 году была предпринята попытка возродить раздачу земель в помесное держание. Данное начинание по всей вероятности было связано со стремлением обеспечить малоимущих отставных военных, так и не получивших на службе дворянского звания 66). Унтер-офицерам, вышедшим в отставку, предполагалось выдавать земельные наделы в размере 20 – 30 четвертей незаселенной земли, без права владения крепостными, а равно давать ссуды на обзаведение каждой семье от 5 до 10 рублей. Расселять их предполагалось по Волге между Црицыном и Астрахань, в Казанской губернии и других местах рядом с башкирами. Дети получившего надел были обязаны военной службе, однако и государство в то же время обязывалось оставлять выданный надел в держании старшего сына, а меньшим, по мере их взросления и готовности к службе, выдавать новые. Земля наследовалась не только по мужской, но и по женской линии, но с одним существенным ограничением – если землю наследовали дочери, то они должны были выходить замуж только за солдатских детей, «дабы земля из службы не выбывала». Кроме того, держатели этой земли не имели права ни продавать ее, ни отдавать в приданое дочерям. Здесь можно говорить о попытке создания новой формы поместного держания для недворянских служилых людей 67), однако на практике она не прижилась 68) как, с одной стороны, по недостаточности и отдаленности наделов (кои предполагалось выдавать в пограничных степных районах, как раз в то время, когда Россия вела очередную войну с Османской империей и выдерживала регулярные набеги Крымской Орды), так и по противоречию этого начинания основному направлению правового развития XVIII века, когда превалирующей тенденцией было усиление исключительности дворянского землевладения, ревниво устранявшего конкурентов.

    Таким образом, уже в первые несколько лет по смерти Петра происходит существенное расширение вотчинных прав дворянства и улучшение его материального положения, земельной обеспеченности. Хотя и не обратились еще в полноценных собственников своих земельных держаний (поскольку землевладение оставалось непосредственно связано со службой), но уже явно осознавали таковое положение в качестве своей цели и напряженно к ней продвигались (что отчетливо видно хотя бы по проектам реформ права дворянской земельной собственности, выдвигавшимся в правление Елизаветы Петровны).

    Первый существенный отход от петровского принципа всеобщей службы, установление ограничений и смягчений этого принципа приходиться на царствование Анны Иоанновны. Манифестом 31 декабря 1736 года 69) для лучшего содержания шляхетских домов и деревень разрешено было одному из нескольких сыновей или братьев оставаться при доме для управления имением, но с обязанностью учиться, чтобы быть годным к гражданской службе. Прочие обязаны были поступать в военную службу по достижении 20 лет и нести эту повинность в течение 25 лет, после чего могут выходить в отставку. Остающиеся при домах и выходящие в отставку обязаны были поставить известное число рекрут, соответственно числу крепостных.

    Осуществление таковые дворянские стремления получили сначала в кратковременное царствование Петра III, а затем в более предсказуемое правление его супруги. Манифест о вольности дворянства (18 февраля) 1762 года 70), утверждал И. Д. Беляев, «окончательно порешил судьбу крестьян и обратил в полную исключительную собственность помещиков» 71). Была отменена зависимость права владения крепостными от отбывания государственной службы, что, в частности, окончательно отрывало помещичьего крестьянина от связи с высшей властью, делало его из прикрепленного человека, обязанного кормить государева работника, в помещичью собственность. При Петре III был отменен существовавшее с петровской эпохи ограничение на перевод крестьян из одной губернии в другую, отменена возможность для крестьян записываться в купечество без согласия помещика. В мае 1762 года фабрикантам был запрещено покупать крестьян к заводам без земли, что, с одной стороны, разумеется, сужало сферу крепостничества, а с другой окончательно устанавливало монополию дворянства на владение крепостными (правда, не позитивным образом, а путем установления на запретов на владение крепостными для иных групп населения).

    По существу с Манифеста о вольности дворянской в истории русского права собственности начинается новая эпоха – дворянское землевладение теряет условный характер, перестает быть производным от государственной службы и обращается, таким образом, в право собственности в натуральном его значении. С этого момента можно сказать, что государственные сословия перестают восприниматься только как государственные инструменты – в них начинают видеть собственно человеческое существование или, выражаясь словами современника, в дворянстве начинают видеть способность приносить пользу не только непосредственной службой государству, но и простым его хозяйственным обиходом. Такое изменение значения дворянства, переход его от служилого сословия на положение людей свободных, разумеется, должно было отразится и в крестьянском сознании, где еще оставалась живой идея о крепостном состоянии как о прикрепленности к земле как выражении потребностей государственных, а не о принадлежности тому или иному владельцу. Крепостное крестьянство сделало естественный вывод, что коли дворяне освобождены от службы государству, то и крестьяне освобождены от службы дворянству 72) – появилась мысль, что изданы были два манифеста, но второй, провозглашавший крестьянскую вольность, скрыт господами. Начались волнения, в Тверском и Калинском уездах дело дошло до бунтов и уже 19 июня правительство было вынуждено издать манифест 73), где, прямо не говоря, о причинах, его породивших, от имени Петра III утверждалось: «Намерены мы помещиков при их имениях и владениях ненарушимо сохранять, а крестьян в должном им повиновении содержать».

    Возвращаясь собственно к правам, предоставленным дворянству манифестом 18 февраля 1762 года, следует отметить, что он выражал далеко не все основные ожидания дворянства. В частности, в нем не было сказано ни слово об освобождении дворянский имений от конфискаций, а ведь именно постоянная угроза отобрания имения и тем самым разрушения сословного положения не только его владельца, но и всего рода, к которому он принадлежал, волновала дворянское общество и находила даже выражение в законопроектах (еще в правление Елизаветы Петровны гр. И. И. Шувалов в проекте «фундаментальных законов» писал: «Впавшее в преступление дворянство теряет только конфискациею собственно нажитое собою имение, а не родовое» 74) ). Именно таким, более целостным и полнокровным выражением дворянского интереса в обеспеченности своего состояния от покушений государства стала Жалованная грамота 1785 года 75). Следует отметить, что сама фиксация в Жалованной грамоте права дворян владеть и распоряжаться имениями (ст. 21 – 22, 26), равно населенными и ненаселенными, имела немаловажное значение, так как окончательно урегулировала вопрос о сохранении за дворянами их земельных владений после отмены обязательной службы. В грамоте также были закреплены:

    1) свобода дворян наследственного распоряжения своими имениями – ст. 21;
    2) право вновь приобретать населенные и ненаселенные имения – ст. 26;
    3) право заводить заводы и фабрики по деревням (чем была поставлена точка в притязаниях купечества на монополию заводского производства как сословной их привилегии) – ст. 28, 32;
    4) право устраивать в своих имениях торги и ярмарки – ст. 29;
    5) была подтверждена отмена указами 28 июня и 22 сентября 1782 г. ограничений по распоряжению недрами земли, принадлежащей собственникам, водными участками, прилегающими к земельным владениям, а также лесами (ст. 33 – 34).

    Однако к числу самых важных дворянских прав, утвержденных грамотой, были следующие:

    - во-первых, дворянское звание не могло быть отнято иначе, как по суду (ст. 8) и за только за прямо указанные в грамоте преступления (ст. 6);
    - во-вторых, отныне родовое имение дворянина не подлежало конфискации даже «и по важнейшему преступлению», т. е. государственное наказание падало только на имущество благоприобретенное (ст. 23);
    - в-третьих, запрещено было лишать дворянина имения или отстранять его от владения и пользования им иначе, как по суду, в силу судебного решения (ст. 24).

    Наиболее важным положением Жалованной грамоты нередко называют ст. 26, в которой находят утверждение монополии дворянства на владение крепостными. Требования такового исключительного права многократно высказывались на заседания Уложенной Комиссии, чьи материалы, как известно, легли в основание грамоты 1785 года. Более того, данная привилегия подтверждалась в правление Анны Иоанновны, а затем и Елизаветы Петровны, однако, по замечанию М. К. Любавского, «на практике плохо исполнялось» 76), так что в связи с изданием нового кодифицированного акта предлагалось прямо и отчетливо закрепить это право, что, по мнению того же автора, и было сделано в Жалованной грамоте 1785 года 77).

    Иная точка зрения на данный вопрос была высказана американским исследователем Р. Бартлетом 78), и поддержана в частности И. де Мадариага 79) и А. Б. Каменским 80). Р. Бартлет отмечал, что хотя в проекте дворянских прав, созданном в ходе работы Уложенной комиссии и послужившим основой Жалованной грамоты дворянству закреплялось право на монопольное право дворян на владение крепостными, но в самой грамоте данный момент был обойден молчанием. Ст. 26 Жалованной грамоты, на которую обычно ссылаются в качестве утвердившей указанную дворянскую монополию, упоминает только о приобретении деревень, а в законодательной практике XVIII века деревни и крестьяне рассматривались как два самостоятельных объекта собственности (в законодательстве того периода отдельно выделялись и регулировались такие объекты права собственности как «населенное имение» и «населенная деревня», явственно различавшиеся от собственно деревень) 81). Реальная монополия дворянства на приобретение в собственность деревень с крестьянами вытекала из молчания законодателя и из запрета для всех остальных государственных сословий. Такое нежелание прямо закрепить сие дворянское право может быть связано с общим курсом от крепостничества, к стремлению по возможности быстро продвигаться к уничтожению данного института, при этом насколько возможно избегая общественных потрясений. Возможно даже говорить о преемственности государственной политики относительно крепостничества начиная с Екатерины II и до Николая I, о подступах к решению данного вопроса в едином направлении, но без достаточных сил для его разрешения.

    Монополия дворян на владение крепостными просуществовала вплоть до 1861 года, при этом становясь все более исключительной. В 1814 году личным дворянам было запрещено владеть крепостными и, таким образом, данное право сохранено исключительно за потомственным дворянством. Исключение было сделано по Своду Законов исключительно для однодворцев, хотя и без права приобретать крепостных от дворян 82).

    Жалованная грамота дворянству в отношении личных прав была по преимуществу кодификацией ранее существовавшего законодательства и сложившейся правовой практики. Целью было определить положение дворянского сословия после манифеста о вольности дворянской – в новых условиях, когда прежняя государственная (по преимуществу – военная) служба перестала быть обязательной и возник вопрос о месте дворянства в обществе. Программа грамоты была выработана на основе споров, ведшихся в Уложенной Комиссии, когда обозначались вопросы, требовавшие высочайшего разрешения, при этом нормы, вошедшие в грамоту, далеко не всегда соответствовали выставленным в Уложенной Комиссии требованиям и в этом отношении наиболее значимы умолчания грамоты, как, например, в отношении выше рассмотренной ст. 26. Важно также отметить расхождение между декларациями, официальными идеологическими установками и правовой реальностью. Одной из основных идеологем екатерининского правления стало утверждение об освобождении дворянства, об обращении его в подлинно вольный род людей, имеющий право выбирать угодный ему образ жизни. Под властью этого образа оказалась и значительная часть историков – первоначально захваченные образом новой свободы, вновь продекларированной и широко использованной как властный идеологический ресурс в первые годы правления «внука великой бабки», Александра I, а затем обретший в работах «гражданских» историков 2-й половины XIX прямо противоположный знак оценки, не изменив понимания существа, фактического содержания происшедшей перемены 83).

    Однако реальность представляется теперь, в свете исследований последнего столетия, проведенных как отечественными, так и зарубежными историками, гораздо сложнее. На данный момент видится более верным говорить не об «освобождении дворянства», но об изменении методов управления мер, способов задействования его на государственной службе. На смену жесткой петровской модели, создававшей постоянный конфликт между правительством и средним и мелким дворянством, по существу оторванным от своих имений и вынужденных большую часть жизни проводить на обременительной службе, не будучи подчастую обеспечены в элементарных потребностях, приходит новый способ «мягкого» управления – а именно, использования преимущественно мер стимулирования к службе, ограничений и невыгодных последствий для неслужащих, что позволяло одновременно снизить напряженность в дворянской среде и улучшить фактическое состояние администрации и армии, привлекая туда лиц, действительно желающих служить. Так, в частности, хотя в состав дворянского собрания по Жалованной грамоте входили все совершеннолетние дворяне, записанные в данной губернии, однако никогда не служившие или не достигшие по службе офицерского чина не могли ни участвовать в голосовании, ни занимать выборные должности. Кроме того, в действительности большая часть дворян была вынуждена служить по элементарным материальным соображениям, вне всякой связи с формальным принуждением к службе. К изданию манифеста 1762 года имущественная картина русского дворянства по основному показателю – числу душ – была следующей (см. таб. 2): денежный доход 62 % процентов дворян не превышал ста рублей, т. е. «подавляющее большинство дворян жило в бедности и даже в крайней нужде» 84). По альтернативным данным материалов, собранных по запросу генерал-прокурора П. В. Вяземского, к 1777 году 59 % от общего числа дворян не владели и двумя десятками крепостных 85), а число дворян, владевших 500 и более душ крепостных не превышало 3,6 %  86), а ведь именно такой размер имущества давал дворянину материальную возможность самостоятельной жизни, без надобности служить. К тому же русское дворянство, коли желало сохранить свой уровень благосостояния, вынуждалось к службе и практикой наследственных разделов – поскольку имущество, переходящее по наследству отдельному преемнику регулярно уменьшалось, то поддержание семейного благосостояния требовало службы – основного источника пополнения дворянских имуществ (попытки найти иной выход из положения предпринимались регулярно – в частности, в постоянном возобновлении проектов введения в России майоратных имуществ, однако последние так и не смогли прижиться в отечественном правопорядке).

    Общим местом стало указание на массовый выход в отставку русского дворянства после появления такой возможности с изданием манифеста 1762 года. Действительно, в течение десяти ближайших за изданием манифеста лет со службы уволилось 7496 дворян. Однако, как было показано И. В. Фаизовой, из этого числа около шести тысяч приходиться армию. Напротив, в гражданской службе наблюдался наплыв чиновничества из дворян, приведя к тому, что уже через три года по издании манифеста «избыток гражданских кадров приближался к цифре 377 человек», что вызвало даже постановление законодательного ограничения переводов к статским делам 87). Конкуренция среди дворян-чиновников и сама по себе была благоприятным фактором в деятельности государственного аппарата 88).

    Далее, освобождение дворянства от обязательной службы не было безусловным ни по манифесту 1762 г., ни по Жалованной грамоте 1785 г. В п. 4 первого документа особого оговаривалось: «Кто ж, будучи уволен из нашей службы, пожелает отъехать в другие европейские государства, таким давать нашей Иностранной коллегии надлежащие паспорты беспрепятственно с таковым обязательством, что когда нужда востребует, то б находящиеся дворяне вне государства нашего явились в свое отечество, когда только о том учинено будет надлежащее обнародование, то всякий в таком случае повинен со всевозможной скоростию волю нашу исполнить под штрафом секвестра его имения» (ср. п. 1). Из этого положения явствует, что государство сохраняло за собой право требовать от дворянства обязательной службы, только в данный момент, в наличных условиях находя ее излишней. Подтверждается данное обстоятельство заявлением, сделанным Петром III 17 января 1762 г., за месяц до издания манифеста, объявляя Сенату о намерении его подготовить: «Дворянам службу продолжать по своей воле, сколько и где пожелают, и когда военное время будет, то они все должны явиться [выд. нами - Авт]…» 89). Аналогичное положение – в еще более отчетливой форме – вошло и в состав Жалованной грамоты. В ст. 20-й сказано: «Но как благородное дворянское название и достоинство истари, ныне, да и впредь приобретается службою и трудами империи и престолу полезными, и существенное состояние российского дворянства независимо есть от безопасности Отечества и престола; и для того во всякое таковое Российскому самодержавию нужное время, когда служба дворянства общему добру нужна и надобна, тогда всякой благородный дворянин обязан по первому позыву от самодержавной власти не щадить ни труда, ни самого живота для службы государсственной [выд. нами – Авт.]».

    Помимо указанного выше обращения к статской службе, высвободившееся дворянство по Учреждению для управления губерниями 90) и затем по Жалованной грамоте, оказалось привлеченным к организации местного управления – прежняя центральная служба сменилась службой местной, не менее важной для государства и почти столь же обязательной для дворянства. Это суждение подтверждается и тем обстоятельством, что само дворянство рассматривало службу по выборам и через дворянские сословные органы в качестве тяжелой обязанности, стремясь всячески уклониться от оной, а государство в ответ пробовало устанавливать наказания за уклонение от выборов и выборных должностей 91). Россия на всем протяжении XVIII – XIX вв. оставалось страной с очень слабым и малочисленным бюрократическим аппаратом, могущим удовлетворить потребности центрального управления, но не способного эффективно действовать на местном уровне – привлечение дворянства – объективно наиболее организованного и культурного слоя русского общества – было необходимым выходом из названных затруднений. Поэтому возможно говорить скорее о перемене службы дворянской на обеспечение местного, низшего и среднего уровня управления, когда дворянство в качестве корпоративно организованной группы брало на себя функции, непосильные для профессионального чиновничьего аппарата.

    Следует помнить и о психологическом факторе – Ю. М. Лотман писал, что «психология служилого сословия была фундаментом самосознания дворянина XVIII века. Именно через службу он сознавал себя частью сословия» 92). Милюков веком ранее приходил к тому же выводу: дворянство «так сроднилось с мыслью, что только служба и дает ему его социальное положение в государстве, что никак не могло понять своего освобождения» 93). Кн. Щербатов, едкий критик екатерининского времени и самой императрицы, прямо говорил о дворянской службе «по выборам» как о государственной службе, новой повинности, только заменившей прежние: «Учреждение собраний дворянских есть истинное право, если бы оно зависело от собственного согласия или от тех, кого они сами начальниками себе изберут; но как сего нет, то они собираются не для суждения о своих делах, не для рассмотрения общей и частной пользы, но токомо как некоторые орудия [выд. нами – Авт.], которые сносят для угнетения самих же их» 94).

    И, наконец, последний фактор перемен в дворянском статусе, указанный Марком Раевым 95). Тот отмечал, что русское государство во второй половине XVIII века уже не было заинтересованно в постоянном держании «под ружьем» огромной дворянской массы, однако в то же время стремилось задействовать силы этого сословия в той области, где его интересы совпадали с целями государства – а именно, в окультуривании сельского хозяйства. Дворянин, освобожденный от формально-обязательной службы, теперь получил возможность применить свои силы на земле, организовать хозяйство, встроить сельскую местность в государственную и хозяйственную систему. Последнее относится преимущественно к тем 3,6 % дворян, что обладали достаточными имуществами для серьезных хозяйственных предприятий и они воспользовались этим, интенсифицировав сельскохозяйственное производство, создав систему множеста дополнительных промыслов, иногда по своей доходности превышавших основное хозяйство. С таким возрождением хозяйственной активности дворянства, достигшего к тому же большей культуры и степени самосознания своих интересов – не только личных, но и сословных – связаны начавшиеся в 2-й половине XVIII века многочисленные проекты ограничения прав купечества – дворянство с этого момента становиться его конкурентом 96).

    Само стремление ясно и твердо определить сословные права, создать единый законодательный акт, регулировавший положение двух основных государственных сословий – дворянства и горожан (купцов и мещан) – вызвавшее издание Екатериной Жалованных грамот, имеет внешние источники, в первую очередь влияние идей Монтескье и «коллеги по трону», императора Иосифа II 97), а также изучение самой Екатериной практики сословных порядков в Германии и в Остзейских провинциях России, с которыми она была вынуждена познакомиться в первые годы своего правления. Необходимо также учитывать настроения в среде российского дворянства. Оформившись как единое сословие по правовому статусу только в начале XVIII века, а корпоративное устройство получив лишь в результате екатерининских преобразований, дворянство во 2-й половине XVIII века тем не менее стремилось продекларировать и найти правовое выражение своим притязаниям на особый государственный статус именно в качестве корпорации, а не элементарного объединения служилых людей, свою силу и значение получивших от милости государевой. Петр I, создав дворянство как особое сословие, своим назначением имеющее государственную службу и за это исключенное из обложения, одновременно оставил его принципиально открытым через возможность автоматического положения дворянского звания при продвижении по служебной лестнице. Под воздействием как собственных интересов, так и вооружившись расхожими западноевропейскими представлениями о дворянстве как закрытой наследственной корпорации благородных, богатых предками, перенеся эти воззрения на отечественную почву, крупное и среднее русское дворянство предприняло ряд попыток ограничить доступ новых членов в свое сословие. Наиболее ярко данная позиция проявилась в суждениях уже упоминавшегося выше кн. Щербатова в ходе деятельности Уложенной Комиссии. Сторонник свободного корпоративного устройства дворянства, он полагал нужным ограничить доступ в дворянское сословие новых лиц через службу – поскольку дворянство есть установление знатности и потомственности, а не службы (любопытно, сколь близки эти взгляды старомосковской формулировке: «за службу царь поместьем жалует, а не отечеством). Введение новых членов в дворянское сословие никоим образом не могло быть автоматизмом по продвижению в чинах – Щербатов полагал нужным, чтобы каждое новое пожалование давалось исключительно особым монаршим пожалованием, как выражение частной высшей воли, а не общее узаконение 98). Прямо эти требования восприняты не были, однако общей политикой государственной власти на протяжении второй половины XVIII – XIX века было повышение чина, достаточного для получения потомственного дворянства и всяческое оберегание существующих дворянских родов, бывших естественным основанием традиции и порядка (единственное существенное отступление от этой позиции в царствование Николая Павловича так и осталось непроведенным последовательно).

    Тем не менее нельзя целиком согласиться с суждением В. О. Ключевского о том, что «вся перемена, произведенная законом 1762 г., состояла в том, что из обязательного гвардейского рядового или армейского офицера, наделенного за это землей с крестьянами, помещик превратился в участкового помощника уездного исправника, стал правительственной особой в своем поместье» 99). Исабель де Мадариага в связи с этим пишет: «нельзя недооценивать мнение современников: если они считали, что манифест вносит в их статус серьезные изменения, значит, так и было» 100). Действительно, в отношении общего статуса дворянина и связанной с ним дворянской поземельной собственности произошла глубокая перемена, а именно, если ранее дворянин служил потому, что служить был обязан законом и служба являлась единственным основанием его землевладения, то отныне государственную службу дворянин вынужден был отбывать не в силу закона, а по ряду иных побуждений – в первую очередь, сугубо материальных, поскольку служба оставалась основным источником средств к существованию. Но она перестала быть его юридической обязанностью и земля, принадлежащая дворянину, утратила свой служилый характер – она продолжала раздаваться в качестве вознаграждения за службу, но с ней самой служба перестала быть связана, понятие «землевладельца» перестало теперь быть синонимичным понятию «солдата» или «чиновника». Тем самым институт права дворянской собственности перестал быть преимущественно институтом публичного права и обрел свое частноправовое содержание, послужив в конечном счете источником модели общей – внесословной – собственности, конструкции, определяющей отношения между лицами частного права и только косвенно связанной с публично-правовыми обременениями.

    В качестве параллели Жалованной грамоты дворянству была издана Жалованная грамота городам и готовилась Жалованная грамота казенным крестьянам. Вместе они должны были образовать комплексное, едва не всеохватное регулирование сословий свободных подданных российской монархии. Жалованная грамота городам изначально отступала от сословного принципа – основным ее субъектом был город, а не горожане и потому в круг лиц, попадавших в сферу ее действия, входили в частности и дворяне, в городах проживающие, подлежавшие занесению в общие городские книги и обязанные к уплате городских податей, кроме личных повинностей. Сами городские жители (кроме дворян и крестьян, в городе поселившихся) были подразделены на купцов и мещан с соответственно определенными правами – структура городского общества, требования, предъявляемые к выборным лицам – были однородны с соответствующими положениями по дворянству. Третий акт, долженствовавший замкнуть формирование законодательства о сословиях, – Жалованная грамота казенным крестьянам – принят не был и тем самым правовой статус этого сословия так и остался детально не определенным. Тем не менее отметим, что в проекте крестьянским обществам жаловались сословные права – в том числе и право на коллективные жалобы, строго запрещенные как предшествовавшим, так и последующим законодательством, квалифицировавшим саму подготовку таковых прошений как «мятежные сборища» - широкая автономия через посредство выборных должностных лиц, создание самостоятельных крестьянских судов, долженствовавших судить членов собственного сословия (т. е. попытка легального распространения «суда равных» на крестьянство, а равно признание сложившегося порядка известной юридической автономии государственного крестьянства), а равно – неприкосновенность крестьянской собственности, одна из немногочисленных попыток этого времени юридически обеспечить защиту крестьянских владений 101). Предполагалось ввести реестры – книги – казенных крестьян по аналогии с дворянскими и городскими, а равно особо выделить первую категорию крестьян, определенную по признаку зажиточности, освободив ее от телесных наказаний 102).

    По всей вероятности отказ законодателя от опубликования грамоты казенным крестьянам был вызван опасениями за последствиями, кои могло повлечь известие об издании этого акта в отношении «черносошных людей» среди крестьян помещичьих (кроме того, среди возможных причин называют также и Французскую революцию, вызвавшую опасения относительно благонадежности IV-го сословия). Также реальным было и то обстоятельство, что если грамота дворянству была преимущественно кодификацией наличных норм, грамота городам вводила перемены, остававшиеся в целом в русле прежней политики, то грамота казенным крестьянам должна была стать актом принципиально новым, не имевшим укрепления в предшествовавшей практике, а, стало быть, рискованным, череватым трудно предсказуемыми последствиями принятых решений 103).

    Если частные льготы, пожалования и привилегии, установленные Жалованной грамотой 1785 г., уже в скором времени утратили свою силу и были вытесенены иными законоположениями, то общие принципы – указанные выше важнейшие положения грамоты – остались в силе и дальнейший процесс развития русского права можно со значительной долей верности охарактеризовать как распространение этих – первоначально льготных – порядков на основную массу гражданского населения страны. И в этом – один из наиболее существенных моментов исторического значения грамоты: она сформулировала и выразила в легальном тексте те права и гарантии их защиты, что затем стали желанием и требованием остальных слоев населения – была создана база для позитивного оформления законодательства.

    Межевание. Едва ли не менее важными чем перечисленные только что законодательные акты с точки зрения нашей темы стали активизировавшиеся в правление Екатерины мероприятия по межеванию земель. Хотя межевание производилось и при Елизавете Петровне 104), однако принципы, взятые в основание, не позволяли произвести данную акцию сколько-нибудь эффективно. Дело в том, что елизаветинское межевание предполагало выявление действительного собственника земли и порождало через этого многочисленные споры, обращаясь из меры технической в мероприятие по разбору юридической силы владения землей.

    Екатерининские мероприятия исходили из иной цели – в первую очередь важным виделось установление границ между участками, наведение порядка и ясности непосредственно между различными владетелями, не вдаваясь в основания их владения – «без ревизии и редукции», говоря словами манифеста 1765 г. 105). Благодаря этому удалось не только законодательно создать полноценную конструкцию земельной собственности, но и организовать условия для оборота земли, ограничить по большей части споры лицами, претендующими на один и тот же участок, отсекая (ранее проведенным межеванием) лиц, имеющих пограничные претензии. Таким образом, приобретателю, например, надлежало отныне заботиться об объеме прав, принадлежащих отчуждателю (и, следовательно, о правомерности отчуждения), но никак не об определении самого участка 106). По существу, впервые была произведена благотворная формализация земельных прав, ставшая возможной вследствие изменения взгляда государства на землю, пребывающую в руках дворянства – если ранее установление твердых границ не было задачей первостепенной важности (поскольку большая часть служилой земли была государственной и, в зависимости от надобностей момента могла быть переделена между держателями в принципе любым потребным образом), то с обращением земли в полноценную частную, хотя и сословную, собственность государству наиболее удобным было отказаться от функционального взгляда на отношения к земельным наделам и перейти к формальному видению задачи, принимая функцию арбитра между спорящими, а не господина, дающего пожалование исходя из вне-цивилистических критериев.

    Уже при Елизавете было позволено в ходе межевания, при полюбовном разграничении общих дач приобретать в собственность излишки земли и постановлялось взимать за перехожие (т. е. примерные, излишние) «земли по 3 коп. за 1 ½ дес.» 107). По межевой инструкции 1754 года примерные земли разделялись между смежными владельцами при наличии спора и обоюдном желании владельцев их приобрести пропорционально числу душ, вне зависимости от того, кто именно из них ранее этими землями владел 108) (). Н. Л. Рубинштейн в отношении данного положения писал – «речь шла, т. о., в сущности о даровой уступке казенных земель помещикам» 109).

    В Манифесте о Генеральном межевании от 19 сентября 1765 г. содержался специальный пункт 3 «О полюбовном разделе примерных дач до межевания для оформления их за собою» и устанавливались погубернские расценки на земли «в дачах небывалые» и на «казенные засеки», т. е. была ранжирована стоимость таким образом приобретаемых дворянами земель, в отличие от общего положения указа 1755 года. Однако особенно большое место отведено этому вопросу в новой инструкции землемерам от 15 февраля 1766 г. 110). Наиболее важным было содержание п. 86: «В которых уездах как пашенные земли, так и сенокосные луга и леса отданы кому из оброка… и ныне те владельцы за собой иметь их пожелают за теми межевать со взятием в казну» соответствующей платы. Пункт 88 предусматривал тройную плату за самовольно, без платежа оброка, захваченные земли. Дворянство активно воспользовалось таковой возможностью, полагая достаточно выгодным даже приобретение по штрафной – тройной – цене (т. е. назначенные правительством цены были настолько ниже реальной/рыночной стоимости земель) 111).

    Майоратные и заповедные имения. В условиях все большего ослабления русского дворянства, потерявшего в качестве сословия и решающее влияние на государственную политику, и интенсивного утрачивавшего экономическое значение, стали множится проекты государственной поддержки дворянского землевладения и в первую очередь была актуализирована идея майоратов. Обсуждение началось еще в середине XVIII века – в ходе работы Комиссии о вольности дворянской в 1763 году канцлер Воронцов предлагал прикрепить титулы к поместьям, по примеру французского дворянства, которые бы в таком случае превратились бы в княжества, графства, баронства и т. п., а каждому соответствующему титулу полагался бы определенный размер владений – например, княжеству четере-пять тыс. душ, графству – от двух до трех тысяч, а сами таковые владения были бы защищены от дробления при наследовании и переходили бы к одному лицу в роде, соответственно получавшему фамильный титул 112). Довольно близкие мысли к последующему законодательству о заповедных имениях высказал в ходе работы Уложенной Комиссии П. И. Панин, внесший статью: «Чтобы, сообразуясь с прочими в Европе благоучрежденными христианскими государствами, исходотайствовано было каждому владельцу право часть собственного движимого и недвижимого имения определить по благоизволению в нераздельное наследство, кому пожелает, с предписанием порядка, как ему переходить из колена в колено». Одновременно Панин старался определить причины неудачи петровского законодательства о единонаследии: «Наш прежний закон заимствовал нечто из примеров в некоторых европейских землях, но он устоять не мог, потому, конечно, что им воля владельцев была стеснена в самые узкие пределы предписанием отдавать хотя по собственному избранию, но всегда одному все свое недвижимое как самое важное в России дворянское имение» 113).

    В самом начале XIX века с проектом создания обширных майоратных имений для первых по знатности лиц Империи выступил Н. С. Мордвинов, предложив образовать их из фонда государственных земель, при том что собственные имения таковых владельцев майоратов оставались бы на прежнем правовом положении, переходя по полной воле их владельцев 114). Проекты такого рода возникали во все продолжение 20-х – 30-х годов, попутно работе комитетов, занятых разработкой планов реформ государственного крестьянства. Рефреном поступавших предложений было обеспечение дворянства именно из числа этих земель, причем параллельно с ограничениями по наследованию и по распоряжению образуемыми майоратами предполагалось также и прописывать обязанности владельца по ведению хозяйства, в первую очередь в отношении крестьян, приписанных к имениям. Из общего числа таковых предложений жизнь получил проект графа П. Д. Киселева, поданный им по возвращении из Валахии, за три года до того, как ему пришлось возглавить Министерство государственных имуществ.

    Базой для проведения политики создания майоратных имений стали земли, конфискованные после подавления польского восстания 1830 – 1831 гг. Уже весной 1831 года император Николай I приказал раздать конфискованные имения мелкими частями (до 100 душ) русским чиновникам «в вотчинное владение без лишнего раздробления наследниками и без всякого отчуждения» 115). Разработка проекта закона о таковой раздаче была поручена министру финансов – в тот момент в ведении коего находилось управление государственными имуществами – гр. Е. Ф. Канкрину. Тот, однако, указал на нежелательность подобного пожалования, поскольку, не решив политических затруднений в Западном крае, одновременно создаст дополнительные трудности при перемене «гражданского положения крестьян» 116). Мнение Канкрина было передано в Комитет по делам западных губерний, который, однако, не согласился с основным тезисом возражения, а именно, что раздача повредит проведению перемен в положении крестьянства. Напротив, комитет отметил, что проведение таковых пожалований на особо законом оговоренном праве может быть использовано как средство к улучшению крестьянского положения и исходя из данной мысли для удобства преобразования предложил раздавать земли не малыми участками, но образовав из них крупные хозяйства, с числом душ около 300 – 600. Сии предложения были утверждены императором, а гр. Е. Ф. Канкрину для реализации сих идей было поручено составить законопроекты, каковые и были поданы в начале 1833 года и затем – после незначительной правки – утверждены государем. Это были «Положение об отдаче конфискованных в западных губерния имений российским дворянам в столетнее арендное или потомственное владение» (утв. 10 мая 1832 г.) и «Положение о люстрации конфискованных в западных губерниях имений» (утв. 5 июня 1833 г.), однако в Полное Собрание они не вошли, поскольку им был придан статус секретных 117). Действию первого должна была предшествовать реализация второго. При утверждении первого закона Николай I произвел перемену, а именно приказал производить раздачу не в аренду, а «на праве потомственном ленном», на майоратном праве «без всякого раздробления», а установленный в законе максиму пожалования («не более 800 душ») был собственноручно вычеркнут императором, с сохранением узаконенного минимума – в 300 душ. Имения не могли быть проданы, завещаны или вообще «отчуждены в посторонние руки», не подлежали они и залогу. Владельцы имений обязывались вносить в казну 6 % от дохода и осуществлять над крестьянами «попечительство», строго соблюдая инвентари 118).

    Однако проведение принятых законов на практике провалилось – за отведенные на люстрацию два года была описана и обревизирована только меньшая часть имений, к раздачам приступлено не было вовсе. В этой обстановке П. Д. Киселев представил Николаю I записку, в которой предлагал имения раздавать русским чиновникам на ленном праве, при этом определив крестьянские повинности и даровав крестьянам гражданские права. Меры, выработанные в ходе раздачи таковых «ленных имений», должны были в последующем быть использованы по отношению к имениям старостинским и помонастырским, а соответственно и к крестьянам оных. Записка Киселева была передана в секретный комитет 1835 года (см. о нем подробнее в разделе о креп. крест.), который на ее основании выработал проект, озаглавленный «Правила об отдаче конфискованных имений в ленное владение». Опираясь на закон 10 мая 1832 года, статус ленных имений намечал (§§ 1 – 5): раздавать целые имения или хозяйства; с прекращением линии прямых наследников возвращать их в казну; назначать за недоимки «казенный присмотр»; разрешать закладывать имения и отчислять в пользу казны 5 % от дохода. Расхождения с законом 1832 года, по сообщению В. И. Неупокоева, были незначительны 119). Однако попытка практической его реализации привела к очередным изменениям – а именно, поскольку большая часть конфискованных имений поступила в казну малыми участками, то организация управления ими и составление люстрационных инвентарей было затруднительно. Было предложено – и получило высочайшую санкцию (17 апреля 1837 г.) – скупать небольшие разделявшие конфискованные имения владения и образовывать крупные хозяйства, которые затем уже сдавать в длительные аренды (этот закон, равно как и предыдущие, остался неопубликованным).

    По мере развития преобразования казенных крестьян, П. Д. Киселев пришел к мнению о вредности раздачи казенных имений в майораты, предложив ограничиться только раздачей тех крупных поместий, что были конфискованы и составляли нераздельное держание, а также ленных и поиезуитских, по мере выбытия их из числа держания нынешних обладателей. Для этого было предложено составить новый закон, долженствовавший объединить материалы предшествовавших актов, что и было сделано. На сей раз получивший одобрение закон был опубликован в качестве акта от 6 декабря 1842 года, озаглавленного «Положение о майоратных имениях» 120).

    За все время действия Положения 1842 г., т. е. до 1917 года, в соответствии с ним был учрежден только один майорат, а именно кн. И. В. Васильчикову в 1846 году пожаловано имение Юрбург 121). Для этих целей – в нарушение прямого смысла принятого закона – имение было приобретено у гр. Зубова, очищено от всех лежащих на нем долгов и специально избрано такое, дабы могло быть разделено на две части между сыновьями князя – тем самым сам смысл майоратных имений уничтожался той же властью, что их создавала. Перед отдачей имения в майорат все крестьяне оного были переведены в обязанное состояние в соответствии с законом от 2 апреля 1842 года 122). Далее в николаевское царствование таковые раздачи не производились, да и сам организатор этого проекта – гр. П. Д. Киселев – к ним охладел, поскольку ни одной из ставимых первоначально целей, как к тому времени оказалось ясно, посредством майоратов достигнуть было либо невозможно, либо значительно сложнее, чем иными средствами, а именно:

    - устроение быта государственных крестьян Западных губерний эффективнее производилось посредством серии преобразований, предпринятых Министерством государственных имуществ;
    - идея укрепления имущества в дворянских родах, столь благосклонно принимаемая в качестве теории, при обращении в личную практику симпатий не вызывала, вступая в противоречие с древними и новомодными политико-культурными настроениями не вытравливаемыми традициями;
    - государственные крестьяне были настроены против перевода их под власть частных владельцев, предпочитая непосредственное административное руководство казенными чиновниками;
    - задача обрусения Западных губерний таковыми средствами представлялась все более иллюзорной, тем более, что на смену мелкому русскому чиновничеству, долженствовавшему хозяйствовать в пожалованных имений, по закону 1842 года и по планам его претворения в жизнь должна была прийти безнациональная высшая русская бюрократия, явно не способная никого обрусить, да и не имевшая намерения жить в новых своих от казны полученных имениях;
    - обеспечение выплат долгов, лежащих на предполагавшихся к обращению в майораты имений, через хозяйствование новых владельцев, как показали первые инвентари, было нереально, поскольку получаемых доходов едва хватало на погашение процентов 123), а в таких условиях, с одной стороны, у новых владельцев не было интереса к подобным пожалованиям, а с другой, в том случае, если бы казна обеляла передаваемые в майоратные владения имения, то сама операция теряла ближайший смысл, ради которого и была затеяна в начале 30-х годов.

    Таким образом, практика майоратных пожалований в середине 40-х годов была свернута сама собой, оттесненная более практичными и осуществимыми без убытка для казны мероприятиями. В 60-е годы, после усмирения польского восстания 1863 года, была, правда, предпринята еще одна, на сей раз последняя, попытка возрождения планов устроения майоратов в западных губерниях, принадлежавшая Н. М. Муравьеву, но также бесславно закончившаяся очередным неутвержденным проектом 124).

    Параллельно с разработкой законодательства о майоратах в Западных губерниях на той же основе велась работа по применению соответствующих учреждений и в прочих губерниях Российской Империи. В отличие от соответствующих работ для Западный губерний, проводившихся в порядке подготовки и апробирования отдельных проектов, для остальных губерний работа шла путем утверждения, по прошениям владельцев, из ими определенных имений майоратов. Основой для них стали общие секретные законы о западных майоратах, причем в каждое отдельное пожалование вносились соответствующие изменения. В 1837 – 1839 гг. было учреждено три майората, а именно: 1) майорат в имении гр. Бенкендорфа 125); 2) майорат в имении полковника Неплюева 126); 3) майорат в имении действительной статской советницы Быховец 127). В этих актах постепенно складывался общий порядок будущих заповедных имений, однако органическим их недостатком была неполнота, пробельность регулирования, восполненная опубликованных в 1845 году Положением о заповедных наследственных имениях 128). Как видно, правовой институт переменил свое название, что было связано с действовавшим с 1842 года в отношении Западных губерний положением о майоратах, статус которых в значительной степени отличался от одноименных имений, созданных индивидуальными актами. В то же время, вместе с указанными индивидуальными актами, Положение 1842 года стало основой разработки института заповедности.

    Согласно ст. 38 Положения заповедное имение признавалось собственностью «всего рода, для коего оно учреждено», принадлежащим всем лица того рода, как уже родившимся, «так и имеющих впредь родиться». В связи с этим юридические возможности для настоящего владельца имения распоряжаться им были существенно ограничены 129).

    Вопрос о собственнике заповедного имения относился к числу дискуссионных. Положение 1845 года признавало лицо, в данный момент заповедным имением владеющее, собственником его, но не единственным собственником. По ст. 432 ч. 1 Т. X СЗ РИ право собственности такового лица было отнесено к числу т. н. «неполных». Вместе с тем данный правовой режим нельзя было квалифицировать и как общую собственность, поскольку по той же ст. 38 Положения даже общее согласие всех наличных членов рода на действия настоящего владельца заповедного имения, направленные к его отчуждению, не делало такие действия правомочными, вследствие признания «сособственниками» имения и не родившихся еще членов рода. Более того, ситуация осложнялось тем, что в отечественном законодательстве 1-ой половины XIX века термин «владелец» использовался как в значении, отличном от собственника, так и совпадающим с ним, а в Положении 1845 года использовался по преимуществу именно термин «владелец». Возникал вопрос, возможно ли вообще настоящего владельца заповедного имения признавать собственником его? Возможным альтернативным толкованием было признать собственником именно «род» как «моральное лицо», идеальный субъект, а непосредственно то лицо, каковое «держит» на себе имение считать пожизненным владельцем оного. По данной проблеме высказался в своем решении гражданский кассационный департамент Правительствующего Сената, а именно он указал, что владелец заповедного имения есть собственник оного 130). Однако обоснование такового решения оказалось более, чем слабо – Сенат предположил, что «существенным признаком, отличающим владение заповедными имениями от пожизненного владения имуществом и указывающим на то, что владелец заповедного имения есть собственник такового, является то, что со смертью пожизненного владельца имущество не идет к его наследникам, но поступает к собственникам такового, тогда как имение заповедное, по смерти данного владельца, переходит, по особому порядку наследования, в его род, - как это и бывает по смерти всякого вообще собственника, при открытии законного наследования». Аргументацию от порядка наследования вряд ли и на тот период можно было бы признать достаточной, а ныне в качестве отдаленного аналога соответствующего правового института можно назвать право пожизненного наследуемого владения земельными участками, только при собственности на сам участок не государства или муниципального образования, но рода.

    Сравнивая майоратный и заповедный порядки надобно отметить, что хотя владение имением на майоратном праве было гораздо более регламентировано, а права владельца по распоряжению и пользованию таковым имением значительно сужено, но ни по Положению 1842 года, ни по последующим редакциям соответствующих установлений в рамках Свода Законов, не было указаний на «коллективного собственника» майоратного имения. Вероятно, таковое решение было связано со стремлением оградить майоратные имения от притязаний сородичей в пользу единонаследия старшего сына настоящего его собственника. Если по заповедным имениям предусматривались определенные способы обеспечения интересов лиц, являющихся ближайшими родственниками прежнего владельца, но не наследовавших ему, то Положению о майоратах 1842 года свойственно игнорирование таковой заинтересованности и, более того, предоставление наследнику майоратного имения права участвовать разделе иных частей наследства. Таковое расширение прав наследника майоратного имения оказалось возможно, поскольку само имение на данном праве могло быть получено исключительно в качестве пожалования и изъятие его из общего порядка наследования не умаляло прав иных лиц. Оно было своего рода ограничительными распоряжениями дарителя, обращенными к даропринимателю. Иначе обстояло дело с заповедными имениями, могущими учреждаться и из имений, принадлежащих на праве собственности самим учредителям и, следовательно, могущими значительно ущемить интересы лиц, в отношении имений родовых и благоприобретенных могущих выступать в качестве наследников.

    Мы уже указывали ранее, что собственники майоратных имений были гораздо более против собственников имений заповедных ограничены в своих правах не только по распоряжению (касательно обоих типов собственности на имения речь идет только применительно к завещательным распоряжениям), но и по управлению имением. Если собственник заповедного имения ограничивался в правах по управлению только в случае включения учредителем в акт установления такового имения таковых ограничений, а в остальных случаях Положение 1845 года его никоим образом не ограничивало, то собственник имения майоратного связывался в свободе своих действий двояко: во-первых, правилами управления, в Положении 1842 года прописанными, а, во-вторых, отдельными условиями, могущими быть включенными в акт пожалования. В частности, в п. 2 ст. 15 Положения 1842 года указывалось, что в Высочайшем акте могут быть указаны какие-либо обязанности лица, коему пожаловано имение на праве майоратном, в том числе в отношении уплаты лежащего на имении долга и исполнении других повинностей. Собственник такого имения был обязан уплачивать 3% с исчисленного по люстрации с имения чистого дохода 131) в пользу инвалидного капитала (п. 3 ст. 15). В случае неисполнения таковой обязанности или неспособности собственника майоратного имения в иных платежах, на него возложенных, имение бралось в «казенный присмотр», в котором и оставалось, доколе с доходов с имения не оказывались покрыты все недоимки (ст. 55). В то же время касательно владельцев заповедных имений контроль осуществлялся в общем порядке, по преимуществу через органы дворянской опеки.

    Длительное время после попыток введения в русское право институтов «майората» и заповедности, эти институты оставались крайне своеобразными построениями отечественного права, практически не встречавшие употребления в юридической действительности 132). Своей основной функции – поддержания дворянского землевладения, укрепления его имущественного положения и создания устойчивых фамильных владений – эти учреждения не сыграли по причинам двоякого рода:

    - во-первых, потому что само крупное российское дворянство хотя и мечтало иногда в подаваемых проектах о введении единонаследия и института фамильной собственности, однако на практике оказалось не способным воспринять его – преобладала тенденция к дробности владений, к наследованию в равных или во всяком случае в близких долях между всеми в равной степени родства находящимися потомками покойного. И здесь порядок наследования крупной дворянской собственности мало чем отличался от наследования в русских крестьянских семьях, за исключением разве что того, что отпадали чисто фактические основания для сохранения имущественного единства – потребности ведения крестьянского хозяйства. До тех пор, пока можно было делить имения, дворянство делило, а когда оказывалось, что делить больше нечего, тогда, разумеется, и заповедность помочь не могла;
    - второй причиной являлось ослабление интереса правительства к поддержанию дворянского землевладения – не находя в последнем действенной опоры своей власти и в то же время столкнувшись с проблемами, толкавшими ее на вынужденный, по меньшей мере частичный, конфликт с частью дворянства, правительство мало было заинтересовано в укреплении дворянского землевладения, тем более за счет искусственных мер. Если в начале – особенно в 10-х – 20-х гг., когда наблюдался очередной всплеск проектов о майоратах – правительство надеялось обращением земель в майоратные владения способствовать как решению крестьянского вопроса, так и созданию сильной аристократической поддержки, то теперь, в первую очередь после мер, предпринятых в министерство гр. П. Д. Киселева, стало понятно, что такими средствами поставленных целей не достигнуть.

    В итоге, институты майората и заповедности оказались на долгие десятилетия любопытными артефактами русского гражданского права, остававшимися за пределами практического применения. Новое возбуждение интереса к данным институтам приходиться на конец 80-х – начало 90-х гг. XIX века, в рамках общей политики «дворянского ренессанса» (или «реакции» - терминология зависти от взглядов спорящих сторон). В новых условиях, вновь вступив после некоторого затишья в открытый конфликт с обществом, правительство стремилось обрести опору в дворянстве, полагая теперь в качестве союзника среднее и мелкое, поскольку безынициативность старой знати стала теперь очевидна для двора – образно выражаясь, можно сказать, что «служилых людей» вновь попытались призвать в строй для защиты режима, некогда их породившего.

    В 80-е годы возник целый ряд проектов возобновления законодательства о заповедных имениях на новых условиях, поскольку уже действовавшие не позволяли распространить их на широкий круг имений, а размер ограничений и бесповоротность оных препятствовали намерениям самого дворянства по установлению ограничений в пользовании и распоряжениями имениями, обращенными в заповедными. В 1891 году была создана комиссия под председательством Н. С. Абазы, а в 1899 году (25 мая) разработанный ею проект Положения был утвержден, а новый правовой институт получил наименование «временно-заповедных имений». Все названные общие стремления нашли в новом Положении свое отражение:

    - во-первых, был существенно упрощен порядок учреждения временно-заповедных имений: для них не требовалось именного указа и прохождения соответствующей процедуры утверждения, а достаточно было одного только указания в завещании (ст. 49314) или даже соответствующего крепостного акта (ст. 49316);
    - во-вторых, учреждение временно-заповедного имения не было бесповоротно – как легко было перевести имение в соответствующий статус, так равно легко было и исключить его из оного. Правомочен на это был уже первый по учредителю владелец временно-заповедного имения, могший осуществить это также соответствующим распоряжением в завещании, однако не имевший права снять таковые ограничения с самого себя (ст. 49341);
    - в-третьих, по размерам временно-заповедных имений были установлены следующие ограничения: 1) размер имения должен был давать в этой губернии право непосредственного участия в дворянских выборах; 2) денежная оценка имения не должна была быть менее 15 тыс. руб.; 3) площадь имения не должна была превышать 10 тыс. десятин – т. е. минимального размера заповедного имения. В случае, если имение было больших размеров, то владелец имел право только ходатайствовать об обращении имения в заповедное (ст. 4932).
    - в-четвертых, были смягчены положения об отдаче имения в аренду: в отношении временно-заповедных действовало только то ограничение, что его владелец не имел права сдавать его внаймы сроком более шести лет или же получать арендную плату сроком более чем на год вперед (ст. 49328). Таковые облегчения были связаны с уходом большинства дворянства от непосредственного управления своими имениями и тем самым законодательство фактически примирялось с утратой дворянством положения реальных земельных хозяев – целью законопроекта делалось теперь уже сугубо поддержание материального положения дворянства. Ограничение же по срокам аренды и касательно внесения арендной платы вперед были установлены с той целью, дабы предотвратить скрытое отчуждение имущества – на прямую заинтересованность дворянства уже полагаться не приходилось;
    - в-пятых, было разрешено в определенных случаях – указанных тексте закона как «чрезвычайные» - обременять имение долгами (ст. 49324 – 26), хотя в отношении личных долгов владельца был сохранен общий порядок имений заповедных;
    - в-шестых, разрешалось обращать во временно-заповедные и те имения, что были обременены долгами, но только в том случае, если это были долги по ссудам, выданным Дворянским поземельным банком (ст. 4935). Связано это было с громадной и повсеместной задолженностью дворянства Государственному дворянскому земельному банку, так что без внесения данной оговорки в текст положения круг лиц, могущих воспользоваться предоставленным правом, существенно бы сузился. Чтобы проиллюстрировать картину, укажем на данные по задолженности дворянства земельному банку в период с 1890 по 1898 год, где динамика не менее важна, чем сами абсолютные показатели закладов (см. таб. 3). На 1-е января 1904 года в залоге в Дворянском банке состояло 15’862’519 дес. земель дворянских имений 133), при том, что всего в дворянской собственности к началу века по разным данным состояло около 50 млн. дес. земли 134). И это данные без учета задолженности в частных кредитных установлениях, также достигавших значительных размеров. Ясно, что в таком положении предъявлять требовании о «долговой чистоте» имения, обращаемого во временно-заповедное, было просто нереально.

    Цели Положения 1899 года были преимущественно охранительные – это была попытка сохранить остатки дворянского землевладения, все время уменьшавшегося как в своих общих размерах, так и в среднем размере отдельных землевладений. Дворянство не только уходило с земли как предприниматель, управитель собственного хозяйства, но и как обладатель земли, как лицо, имеющее опору своего имущественного положения в самом стабильном объекте права – в собственности поземельной. Добиться восстановления практического хозяйственного значения дворянства само правительство к тому времени уже признавало невозможным, а потому и цели закона оказывались куда более ограниченными – а именно, будучи заключены в сохранении самих владений, практическая эксплуатация которых пусть и была бы отдана в чужие руки. Среднее дворянство должно было за счет данного института укрепить свое положение на земле, а закон должен был воспрепятствовать дальнейшему уменьшению и распродаже дворянских имений. Своих целей в первые годы действия закон не достиг – впрочем, противного было трудно и ожидать, поскольку это было реакцией на болезнь, давно начавшуюся и далеко зашедшую, которую паллиативами излечить было маловероятно 135) – а затем, после волнений 1905 – 1907 гг., начался массовый отток дворянства из деревни, с распродажей своей недвижимой собственности, где угрозы, к этому понуждавшие, были уж гораздо сильнее всевозможных законодательных ограничений.

    В целом опыт по учреждению «русских майоратов» как в западных, так и в собственно российских губерниях не удался, но отдаленные итоги его были куда более позитивны, поскольку в отечественное законодательство была введена конструкция целевого имущества, переходящее от собственника к собственника не в формальной (вещной) целостности, но в единстве назначения и ценности, т. е. был по существу заложен фундамент для сформировавшейся уже к концу XIX века конструкции «предприятия», являвшаяся объединением достижений западной цивилистики, отечественных конструкций различных форм дворянской собственности первой половины XIX века и потребностей коммерческого оборота быстро растущей экономики Российской Империи 136).

    Примечания

    45) ПСЗ РИ Собр. 1. № 3245; 3287.

    46) Любавский, М.К. Указ. соч. – С. 226.

    47) В связи с этим крупнейший исследователь петровского времени М. М. Богословский утверждал, что одним из важнейших результатов реформ Петра I стал раскол общества на две резко отличные группы: 1) платящих подати и 2) служащих [Баггер, Х. Реформы Петра Великого. Обзор исследований/ Х. Баггер – М.: «Прогресс», 1985. – С. 107]. Не положенными в оклад оказались только две группы населения: дворянство и духовенство.

    48) ПСЗ РИ Собр. 1. № 3890.

    49) ПСЗ РИ Собр. 1. № 2789.

    50) Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, в 86 тт. Т. 15. Ст.: «Дворянство», авт. А. Яновский.

    51) См., например ПСЗ РИ Собр. 1. № 2466; 2625; 2652; 2751; 2779 и др.

    52) Приговор Правительствующего Сената от 16 июля 1711 г. // Хрестоматия по истории СССР. XVIII в. Под ред. Л.Г. Бескровного, Б.Б. Кафенгауза – М.:Соцэкгиз, 1963. – С. 86.

    53) Анисимов, Е.В. Время петровских реформ/ Е.В. Анисимов – Л.: Лениздат, 1989. – С. 313.

    54) Пайпс, Р. Указ. соч. – С. 232 – 233.

    55) Баггер, Х. Указ. соч. – С. 101.

    56) Цит. по Анисимов, Е.В. Указ. соч. – С. 312.

    57) Там же. – С. 313.

    58) ПСЗ РИ Собр. 1. № 3874.

    59) Такой переход от принципа земельного обеспечения государственной службы к денежному жалованию считается ключевым в процессе образования русской бюрократии, как общественной группы, юридически относимой преимущественно к дворянскому сословию, но по существу обособленной от дворянства со своими, отличными от иных групп интересами и принципами влияния на внутреннюю государственную политику [Федосов, И.А. Социальная сущность и эволюция российского абсолютизма (XVIII – первая половина XIX в.)/ И.А. Федосов // Вопросы истории. 1971. № 7. – С. 60 - 61; Законодательство Петра I. Под ред. А.А. Преображенского, Т.Е. Новицкой. – М.: «Юридическая литература», 1997. – С. 385 (автор статьи – Т.Е. Новицкая)].

    60) ПСЗ РИ Собр. 1. № 4722.

    61) Омельченко, О.А. Кодификация права в России в период абсолютной монархии (вторая половина XVIII века)/ О.А. Омельченко - М.: издательство ВЮЗИ, 1989. – С. 12.

    62) ПСЗ РИ Собр. 1. № 5653; 5717.

    63) Каменский, А.Б. От Петра I до Павла I/ А.Б. Каменский – М.: издательство РГГУ, 2001. – С. 235.

    64) ПСЗ РИ Собр. 1. № 5633.

    65) ПСЗ РИ Собр. 1. № 7339.

    66) ПСЗ РИ Собр. 1. № 7136.

    67) Каменский, А.Б. От Петра I… – С. 246.

    68) Согласно указу 1739 года (ПСЗ РИ Собр. 1. № 7727) из 4152 человек отставных, подпадавших под действие указа 1736 года, изъявили желание поселиться на отведенных местах только шестеро. На это последовала высочайшая резолюция – тех из 4152-х, что не слишком дряхлы и есть надежда, что они смогут детьми обзавестись и домы содержать, отправить на поселение в указанные места; туда же было велено отправлять и впредь выходящих в отставку [Соловьев, С.М. История России с древнейших времен. Т. XX/ С.М. Соловьев // Сочинения. Кн. X. – М.: «Мысль», 1993. – С. 461]. Разумеется, и таковое принудительное обзаведение отставных успеха не принесло.

    69) ПСЗ РИ Собр. 1. № 7142.

    70) ПСЗ РИ Собр. 1. № 11444.

    71) Цит. по Каменский, А.Б. Сословная политика Екатерины II/ А.Б. Каменский // Вопросы истории, 1995, № 3. – С. 41.

    72) Возникновение подобной идеи было тем естественнее, что, несмотря на петровские (и даже на ряд Петру предшествовавших) преобразования правового статуса государственных крестьян в направлении уравнивая их с крепостными с тем только отличием, что господином над ними должно почитаться государство, в среде казенных крестьян продолжало сохранятся убеждение (до некоторой степени остававшееся и в законодательстве) в том, что они являются вольными людьми, на праве собственности владеющими обрабатываемой землею и обязанной государству не как земельному собственнику, но именно как государству в нашем современном понимании – то есть как публичной власти, имеющей право взимание налогов, на обременение различными государственными повинностями, но вне владельческого права [См. Дружинин, Н.М. Указ. соч. – С. 28 - 29].

    73) ПСЗ РИ Собр. 1. № 11577.

    74) Соловьев С. М. История… Т. XXV // Сочинения. Кн. XIII. – С. 15.

    75) Приведенные данные могут служить доказательствами принципиальной новизны Жалованной грамоты, в противовес взглядам тех историков, что полагают этот документ екатерининского правления одним только закреплением уже ранее сложившихся правовых норм. Важность Жалованной грамоты дворянству, по нашему мнению, состоит в том, что здесь дворянство впервые рассматривается собственно как сословие (а не как некая элементарная совокупность людей, объединяемая разве что единство принадлежащих им прав). И, исходя из видения дворянства как сословия, государство и стремится построить с ним новые отношения – побуждая к объединению для совместного представления своих интересов и, одновременно, для исполнения ряда функций, ранее принадлежавших государству. Здесь даже без натяжки можно увидеть попытку создать то, что в наши дни получило название «гражданского общества», выражение потребности государства наладить контакт с обществом, получить информация о его потребностях и интересах, о его видении надлежащей государственной политики (разумеется, касаясь только проблем политики внутренней и то ограниченно – но в сравнении с предшествующим периодом в отношениях между властью и обществом прогресс воистину огромен [см. в частности ПСЗ РИ Собр. 1. № 14816 (25 ноября 1778); 15100 (24 марта 1781); 15280 (18 ноября 1781); 15477 (25 июня 1782); 15763 (19 июня 1783)]). Рассматриваемая с этих позиций, Жалованная грамота дворянству легко укладывается в число таких государственных актов и предприятий, как «Наказ», Уложенная комиссия, Губернское и Городовое уложения, то есть становится, во-первых, элементом весьма цельной государственной политики царствования Екатерины II и, во-вторых, обретает смысл, принципиально разнящийся от предшествующих мер, в том числе и от Манифеста 18 февраля 1762 года, хотя бы за счет свойств системности, то есть когда новое содержание Жалованной грамоты дворянству открывается через сопоставление с иными современными ему актами - в первую очередь Жалованной грамотой городам и проектом Жалованной грамоты крестьянству.

    76) Любавский, М.К. История царствования Екатерины II/ М.К. Любавский – СПб.: «Лань», 2001. – С. 102.

    77) Там же. – С. 102 – 103.

    78) Bartlett, R.P. Catherine II’s Draft Charter to the State Peasantry/ R.P. Bartlett // Canadian-American Slavic Studies, 23 (1989) № 1.

    79) Мадариага, И.де. Россия в эпоху Екатерины Великой/ И.де Мадариага – М.: «Новое литературное обозрение», 2001. – С. 476 – 477.

    80) Каменский, А.Б. От Петра I… – С. 444 – 450.

    81) Каменский, А.Б. Сословная политика… – С. 45.

    82) Вернадский, Г.В. Очерк истории права Русского государства XVIII – XIX вв. (Период империи)/ Г.В. Вернадский // История права – СПб.: «Лань», 1999. – С. 80.

    83) См, например, скандальную статью: Ключевский, В.О. Крестьянский вопрос накануне законодательного его возбуждения/ В.О. Ключевский // Сочинения. Т. VIII – М.: «Мысль», 2003. – С. 31 – 49.

    84) Мадариага, И.де. Указ соч. – С. 475.

    85) Там же. – С. 475.

    86) Исчислено на основании данных В. И. Семевского, приведенных в работе: Рубинштейн, Н.Л. Сельское хозяйство России во второй половине XVIII века/ Н.Л. Рубинштейн – М.: Соцэкгиз, 1957. – С. 27.

    87) Фаизова, И.В. Материалы Герольдмейстерской конторы как источник по истории Российского дворянства XVIII столетия/ И.В. Фаизова – Саратов: изд-во СГУ, 1990. – С. 45 – 46.

    88) Каменский, А.Б. От Петра I… – С. 310.

    89) Цит. по Соловьев, С.М. История… Т. XXV. // Сочинения. Кн. XIII – С. 12.

    90) ПСЗ РИ Собр. 1. № 14392.

    91) Милюков, П.Н. Очерки по истории русской культуры. Т. III/ П.Н. Милюков – М.: «Труд», «Прогресс» - «Культура», 1995. – С. 329.

    92) Лотман, Ю.М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века)/ Ю.М. Лотман – СПб.: «Искусство-СПб», 1994. – С. 22.

    93) Милюков П. Н. Указ. соч. – С. 327.

    94) Цит. по Милюков П. Н. Указ. соч. – С. 327 – 328.

    95) Raeff, M. Origins of Russian Intelligentsia. The Eighteenth-Century Nobility/ M. Raeff - N. Y., L.: Harvard University Press, 1966. – P. 108 – 109.

    96) Рубинштейн, Н.Л. Указ. соч. – С. 29 – 34. Мадариага, И.де. Указ. соч. – С. 465 – 466;

    97) Милюков, П.Н. Указ. соч. – С. 250 – 257.

    98) Соловьев, С.М. История… Т. XXVII. // Сочинения. Кн. XIV – С. 73 – 75.

    99) Ключевский, В.О. Крепостной вопрос накануне законодательного его возбуждения/ В.О. Ключевский // История России. Статьи – М.: «АСТ», 2003. – С. 43.

    100) Мадариага И. де Указ. соч. С. 153.

    101) Следует отметить, что введение такового положения означало бы невозможность раздачи государственных крестьян в помещичье владение – поскольку самостоятельные собственнические права за частновладельческими крестьянами не признавались.

    102) Мадариага, И.де. Указ. соч. – С. 476 – 477.

    103) Каменский, А.Б. От Петра I… – С. 453 – 454.

    104) Предложение о проведении генерального межевания было сделано еще в 1719 г. Татищевым, а в 1731 году был издан особы указ, однако работы так и не начали производится [Болотов, А.Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные им самим для своих потомков, в 3-х тт. Т. 2/ А.Т. Болотов – М.: «Терра» - «Terra», 1993. – С. 536 (прим. П. А. Жаткина, И. И. Кравцова)], сдвинувшись с мертвой точки только к концу елизаветинского правления, чьи мероприятия дали опыт и наметили основания для межевания по манифесту 1765 г.

    105) ПСЗ РИ Собр. 1. № 12474.

    106) Дювернуа, Н.Л. Конспект лекций по гражданскому праву. Выпуск 3/ Н. Л. Дювернуа – СПб.: б/и, 1886. – С. 73 – 74.

    107) ПСЗ РИ Собр. 1. № 10406.

    108) ПСЗ РИ Собр. 1. № 10237.

    109) Рубинштейн, Н.Л. Указ. соч. – С. 62.

    110) ПСЗ Собр. 1. № 12570.

    111) См.: Рубинштейн, Н.Л. Указ. соч. – С. 63 – 66.

    112) Мадариага, И.де. Указ. соч. – С. 147. См.: Омельченко, О.А. Императорское собрание 1763 года/ О.А. Омельченко – М.: изд-во РГГУ, 2000.

    113) Соловьев, С.М. История… Т. XXVII. // Сочинения. Кн. XIV – С. 80. Аналогичное панинскому предложение сделал и депутат от дворянства Переяславля-Залесского Ступишин.

    114) См. также проект гр. Н. С. Мордвинова от 1826 г. в отношении казенных крестьян и форм раздачи их в арендное держание.

    115) Неупокоев, В.И. Позиция П. Д. Киселева в вопросе создания майоратов в западных губерниях/ В.И. Неупокоев // Из истории экономической и общественной жизни России. Сборник статей – М.: «Наука», 1976. – С. 61.

    116) Там же. – С. 62.

    117) Там же. – С. 63.

    118) Там же. – С. 63, прим. 9.

    119) Там же. – С. 64.

    120) ПСЗ РИ Собр. 2. № 16297.

    121) Неупокоев, В.И. Указ. соч. – С. 69.

    122) Корф, М.А. Записки/ М.А. Корф – М.: «Захаров», 2003. – С. 298 – 299.

    123) Неупокоев, В.И. Указ. соч. – С. 63.

    124) Там же. – С. 71.

    125) ПСЗ РИ Собр. 2. № 10593 (21 окт. 1837).

    126) ПСЗ РИ Собр. 2. № 12479 (29 июн. 1839).

    127) ПСЗ РИ Собр. 2. № 12864 (8 нояб. 1839).

    128) ПСЗ РИ Собр. 2. № 19202.

    129) Любопытна непоследовательность законодателя: в отношении майоратных имений, в которых права владельца были куда уже, чем у владельца имения заповедного, а по пресечении мужеского колена они подлежали «отобранию» в казну, закон тем не менее прямо говорил о статусе их владельца как «собственника» (ст. 2 Положения 1842 г.: «Земли и другие угодья, принадлежащие к майоратным имениям, составляют собственность владельца [выд. нами – Авт.], которому пожаловано имение...»).

    130) Реш. гр. касс. деп. 1889 г., № 114.

    131) Порядок исчисления чистого дохода в отношении имений, могущих быть пожалованы на праве майоратном, был прописан в Высочайше утвержденном положении о люстрации государственных имуществ Западных губерний и Белостокской области от 28 декабря 1839 года (ПСЗ РИ Собр. 2. № 13036).

    132) До 1861 года заповедными были объявлены только 17 родовых имений [Выскочков, Л.В. Николай I/ Л.В. Выскочков – М.: «Молодая гвардия», 2003. – С. 202].

    133) Отчет Государственного Дворянского земельного банка за 1903 г. – СПб.: б/и, 1904.

    134) Сидельников, С.М. Аграрная реформа Столыпина. Сборник документов/ С.М. Сидельников – М.: «Высшая школа», 1973. – № 2, 3.

    135) Шершеневич, Г.Ф. Учебник… – С. 103; Синайский, В.И. Указ. соч. – С. 133 – 134.

    136) Шершеневич, Г Ф. Курс торгового права, в 4-х тт. Т. I/ Г.Ф. Шершеневич – М.: «Статут», 2002. – С. 171 - 177.

    Поземельная собственность государства и феодально-привилегированных сословий

    3. Землевладение Российской Православной Церкви и ее духовного чина

    Идеи об обращении земель церкви в государственную собственность присутствовали в умах российских политиков начиная с образования централизованного Московского государства. Однако, вплоть до «дела Никона» и глубинного ослабления русской православной церкви все подобного рода идеи находили только частичное воплощение, как правило, в ограничении прав церквей и монастыре на увеличение своих земельных фондов. Пойти непосредственно на отъем земель государство не решалось вследствие юридико-философских воззрений на саму сущность церковной собственности, поскольку субъектом последнего права представлялся сам Господь, а секуляризация, соответственно, оказывалась «ограблением Бога», «поруганием Божьего дома».

    Ситуация переменилась после раскола, когда, по мысли В. В. Розанова, из церкви, признаваемой государством, ушли все те, кто действительно и горячо верил, а остались люди либо к вере нейтральные, либо же воспринимавшие церковь как род службы, получения средств к существованию 137). Даже если и не согласиться с подобным радикальным толкованием, безусловным остается ослабление морального авторитета церкви, вынужденной в ходе событий 2-й половины XVII века беспрестанно обращаться за государственной помощью, допуская и даже требуя его вмешательства во внутрицерковные споры, принимая его как арбитра и тем самым силой факта признавая первенство государства.

    Уже при Алексее Михайловиче с 1648 года государство взяло под свой контроль церковное хозяйство, организовав Монастырский приказ. Длительная борьба вокруг этого учреждения (ведомая сначала патриархом Никоном, а затем его победителями) выражалась в бесчисленных изменениях круга его полномочий, то ликвидации его, то вновь задействовании.

    Но явно и жестко государство берет под свой контроль церковь с ее имуществами в правление Петра. Немедленно по смерти последнего патриарха Адриана возрождается Монастырский приказ (указ от 24 января 1701 г.), назначенный помимо патриарших приказов, в рамках общего порядка государственной администрации управлять церковными вотчинами 138). Однако, это не стало простым только восстановлением порядка, заведенного Алексеем Михайловичем, – напротив, по существу это было уже полноценное начало секуляризации церковных имений, поскольку, в отличие от прежнего приказа, только ведавшего церковными землями, для нового учреждения Петром был заведен и новый порядок. Для церковных должностей были назначены оклады, долженствующие уплачиваться с доходов Монастырского приказа, а прочее (т. е. оставшееся по выплате полагавшегося духовенству) полагалось отправлять в государственную казну. Более того, Монастырский приказ стал и распоряжаться церковными имениями, в течение петровского времени переводя вотчины в поместья и раздавая их служилым людям, городам, в разряд дворцовых земель 139), то есть уже и формально изымая эти земли из числа церковных, поступая с ними как полноправный собственник.

    Вскоре, однако, пошел обратный процесс передачи церковных имений в руки прежних владельцев, так что, по словам А. В. Карташева, «с 1702 г. по 1720 г. … ведомство Монастырского приказа просто опустело» 140). Завершился этот процесс изданием указа 16 октября 1720 года, по которому Монастырский приказ закрывался, а церковные имения (за исключением тех, что были розданы в вечное владение) возвращались тем монастырям, в ведение их архимандритов и игуменов, что владели ими до реформы.

    На первом заседании Св. Синода, проходившим в присутствии императора, было решено возвратить заведование церковными имуществами и доходами с них в ведение духовных властей (до того управление в административном хаосе рассосредотачивалось между множеством правительственных учреждений). Но говорить о возвращении церквам их имуществ на прежнем (допетровском) правовом положении не приходится. Ранее имущества эти были в полной собственности церковных властей, с широтой и свободой обладания ими невиданной во весь период Московской Руси, когда государство постепенно забирало контроль над всеми земельными владениями, обращая их в служилые, т. е. из собственности делаемые наделами, но к церковным имуществам относясь по особому, с точки зрения древнего канонического права, как на вещи, «посвященные Богу», ставшие Его собственностью и находящиеся в сфере не jure humanum, но jure divini. Петровские реформы в отношении церковной собственности, несколько раз менявшие ее статус, с неизбежностью разрушили такой взгляд, приучили и преемников Петра на государственной стезе, и само духовенство, смотреть на церковные имущества как на одну только из разновидностей собственности, отличную от прочих, но только в такой же мере, как и прочие различались между собой.

    Поскольку основной чертой правовых воззрений на собственность в русском государстве со времен складывания Московского Царства можно признать служилый ее характер, то стирание принципиальной грани между церковными и прочими имуществами вело к распространению общих воззрений и на церковное достояние. И отказ от Монастырского приказа в 1720 году, и возврат ведения церковными имуществами духовному органу – Св. Синоду, уже не мог поколебать изменившегося в существе своем подхода к имуществу церкви. Отныне оно представлялось только как отданное духовным властям для их целей, переданное во владение и пользование – но такое решение не меняло сути дела, предполагало возможность «для пользы» распорядится ими иначе, если каким-то иным образом возможно будет обеспечит материальные потребности церкви. Генеральная политика в направлении секуляризации становится с этого времени отчетливой, проявляющейся через множество отдельных решений, вероятнее всего не связывавшихся между собой даже в умах творцов их, но ведущих в действительности к одному – прекращению церковного землевладения, переводу его в разряд имуществ государственных, по аналогии с тем, как сама церковь во многом сделалась государственным учреждением, а Синод уподоблен одной из коллегий.

    Итак, ведение имуществами церковными в 1721 году передано было Св. Синоду, но спустя всего пять лет, в 1726 году вновь происходит перемена – по манифесту Екатерины I (от 18 июля) Синод разделялся на два «аппартамента», первому из которых надлежало ведать собственно духовные дела (этим 1-м «аппартаментом» делался прежний Синод), а ко второму переходило ведение административных, хозяйственных и судебных дел («суд и расправа, такде смотрение сборов и экономии и прочее») 141). Составлен второй «аппартамент» был исключительно из лиц светского звания, представляя сугубо государственное учреждение, по существу (а по большей части даже и внешне) выделенное из состава духовного управления 142). В составе второго «аппартамента» Св. Синода была образовна Коллегия Экономии Синодального Правления – преемник созданной в 1723 году при еще нереформированном Св. Синоде Камер-конторы Синодального Правления. В 1738 году Коллегия Экономии была переведена в ведение Сената 143), при котором и оставалась вплоть до 1744 года, когда опять была возвращена Св. Синоду, на сей раз переименованная в Синодальную Канцелярию Экономического правления. Таким образом, из самой частоты перемещений и легкости, с которой они были делаемы, становится ясно, что государство в этот период уже рассматривало церковные имущества как собственные и вопрос был только в приискании надлежащего органа управления.

    Необходимость прояснения правового положения церковных земель была столь остра, что проект о правовом их переходе в казну был возбужден в своей окончательной форме в 1757 году, в правление наиболее благосклонной к церкви российской государыни – Елизаветы Петровны. Составлены были два проекта указа, переданные, соответственно, на рассмотрение Сената и Синода с предложением им делать конкретные предложения по проведению предполагаемых изменений. Указы, подготовленные при Елизавете, так и остались неподписанными, в том числе и из-за сопротивления Арсения Мициевича, решительно отстаивавшего неприкосновенность церковных имуществ, полагаясь в этом на поддержку Бестужева-Рюмина (как затем оказалось – ошибочно) и Разумовского 144).

    Петр III уже через два месяца по взошествию на престол, решительным образом приступил к реформе церковных имуществ, подписав 16 февраля 1762 года указ о секуляризации 145), где необходимость преобразований обосновывалось, в частности, ссылкой на планы елизаветинского времени и приводилась лукавая аргументация о необходимости сей меры, дабы «освободить [священнослужителей и монашествующих – А. Т.] от житейских и мирских попечений». Секуляризация производилась силами армии и основными действующими лицами выступали армейские офицеры, долженствующие производить опись церковных имуществ и перевод их в государственный фонд. На практике осуществлялось это таким образом, что уже 15 апреля правительство было вынуждено издать особый указ, запрещавший офицерам врываться в монастырские кельи и частные дома священников для описи находившегося там имущества 146) – из одного этого вполне видно, что реформа обращалась в разграбление как церковного достояния, так и личного имущества лиц духовного звания.

    Недовольство реформой духовенства поддерживалось еще и обоснованными сомнениями в православии императора, рядом поступков высказавшего пренебрежение высшей церковной иерархии, а равно явно демонстрировавшего сочувствие протестантству. Испытав уже в период «церковной диктатуры» Феофана Прокоповича засилье протестантских взглядов, внедрявшихся как в православное богословствование, так и в отношения государства к церкви, русская церковь была вообще чувствительна к любым движениям подобного духа, а тем более к исходящим от высшего лица в государстве, с надменным пренебрежением к старине, к устоям православия. Таким образом, к сугубо материальному недовольству добавлялся религиозный протест, превращавший вопрос «о вотчинах» в дело правоверия (хотя, разумеется, накал и радикальность такой постановки вопроса не идет ни в какое сравнение со спорами времен Иоанна III и Василия III – иерархия была уже не та, да и власти земельной, действительно своих вотчин уже не было).

    Ясно, что взошедшая на престол Екатерина II не могла непосредственно продолжить секуляризационную политику своего супруга и, хотя согласная с нею по существу, вернула вопрос на стадию «кабинетного обсуждения», дожидаясь успокоения в обществе. Церковными кругами данные меры были приняты как отказ от прежних государственных устремлений (или они пожелали их таковым образом проинтерпретировать, дабы связать правительство якобы данными им обещаниями). Некоторое время (вплоть до самого конца 1762 года) в «высших сферах» действительно было колебание по указанному вопросу (осторожно против секуляризации высказался, в частности, возвращенный из ссылки бывший канцлер Российской Империи Бестужев-Рюмин), но уже в начале 1763 года была созвана промежуточная комиссия, призванная обсуждать уже не секуляризацию, но вопросы ее проведения. Подавив по преимуществу публицистическое сопротивление южно-русских архиереев, Екатерина к 1764 году сочла наконец сове положение достаточно прочным и 26 февраля был опубликован манифест о секуляризации церковных земель 147), в результате которой государство получило ежегодную прибавку к доходам в размере 1 366 399 руб., при этом определив расходы на содержание церкви в размере 462 868 руб. К 1784 году расходы возросли 540 000 руб., но доходы к тому же времени выросли до 3 647 000 руб 148). Из этих цифр становится ясным, сколь важна была для государства в тот период данная операция, производившаяся в условиях перманентного бюджетного голода, сопровождаемого взрывным ростом расходов. На Украину, первоначально избежавшую секуляризационных мероприятий екатерининского правления, новые общие правила существования православной церкви были распространены в 1786 году, в рамках мероприятий по унификации государственного управления 149). Секуляризация привела к радикальному сокращению числа монашествующих в России и общего числа монастырей, являвшихся до того основными землевладельцами и крупными сельскими хозяевами. Согласно данным, приводимым Б. Мелиоранским, «по штатам 1764 г. из 954 великорусских монастырей упразднены 569, за штатом оставлены 161; к 1801 г. во всей Империи остались всего 452 монастыря (из 1072-х)» 150).

    Основное значение секуляризации двояко: во-первых, это было существенное расширение государственного земельного фонда 151) и лишение церкви хоть до некоторой степени автономных средств к существованию и, тем самым, поставление ее в полную материальную зависимость от государства; во-вторых, секуляризация ликвидировала обширную область церковного вещного права, ограничив его почти исключительно движимостями (богослужебными предметами), а некоторые специальные канонические положения права собственности отныне имели силу через включение их в общеимперское законодательство и только в меру признания их последним. Тем самым практически исчезла одна из особых правовых сфер российской юридической действительности, а сфера имперского, унифицированного не по нормам, но по источникам, права решительным образом возросла (распространившись к тому же более чем на миллион новых лиц, к XIX веку вошедших в сложившееся quasi-сословие государственных крестьян).

    После секуляризации церковь была лишена права владеть населенными имениями 152), однако сохранила юридическую возможность обладания и приобретения внове имений ненаселенных. Однако возможности приобретения ненаселенных имений было положено то ограничение, что каждый раз должно было быть получаемо особое высочайшее разрешение, как то установилось в практике в период правления Александра I (ст.ст. 186, 398, 435 т. IX СЗ РИ). Право приобретения движимостей и после секуляризации ничем не ограничивалось в сфере гражданских законов (хотя в сфере внутренней церковной жизни таковые ограничения имелись, в первую очередь действуя через «штаты», по которым и надлежало расходовать выделяемые средства и, таким образом, финансовая и имущественная независимость архиереев была серьезно урезана даже по сравнению с внутрицерковными правилами Кормчей Книги – «Номоканона»). Кроме того, монастыри и архиерейские дома (но не церкви) имели также в ряде случаев право наследования, ограниченное в числе наследодателей, а именно, архиерейские дома в безусловном порядке наследовали священные вещи 153), оставшиеся после архиерея (вне зависимости от того, на собственные ли его средства они были приобретены или нет), а равно и выморочное имущество архиерея, в том случае, если он не оставил духовного завещания. Монастыри же наследовали в трех случаях, причем один из них касался недвижимых имуществ, а именно: во-первых, наследовались оставшиеся после монашествующих властей 154) ризницы (если касательно их не было сделано отдельного духовного распоряжения, но и в этом случае данные вещи не могли выбыть за пределы «духовных мест» 155)); во-вторых, движимые имущества монашествующих безусловно, а выморочные имущества монашествующих властей – при отсутствии духовной; в-третьих, строения внутри монастырей, самими монашествующими на собственном иждивении или светскими вкладчиками построенных (ст. 440 т. IX).

    Земли, на которых были воздвигнуты церкви, признавались неприкосновенной церковной собственностью, не могущей быть отторгнутой на каком-либо основании и огражденными «от всяких посторонних притязаний» (ст. 446 т. IX). При этом в случае ликвидации прихода и, соответственно, закрытия церкви, принадлежащие ей земли и иные угодья, если таковые были, не «возвращались» прихожанам 156), а передавались той церкви, к каковой причислялись прихожане упраздненной (ст. 448 т. IX). По Своду Законов церковные земли подразделялись на: 1) усадебные, к которым принадлежали места, находившиеся под церквами и собственными домами духовенства, гумна, сады, огороды, и 2) полевые, к которым относились пашни и сенокосы (ст. 400 т. IX). Согласно законам о межевании, полагалось отводить причтам приходских церквей из угодий крестьян от 33 до 99 десятин на каждый причт, смотря по количеству находящихся в пользовании у прихожан земель (ст. 349 Свод Законов Межевых). В тех случаях, когда земля не была отведена, или когда у крестьян на каждую душу приходилось менее 4 десятин земли, там прихожане обязываются назначать причту соразмерное вознаграждение ежегодным взносом денег или продуктов. Каждому архиерейскому дому полагалось 60 дес., монастырю — от 100 до 150 десятин. Землям, уже отведенные или пожертвованные церквам, хотя бы и свыше узаконенной пропорции, полагалось оставаться и впредь неприкосновенною их собственностью, поскольку земли эти переходили в разряд особо охраняемой церковной собственности.

    В Высоч. утв. 15 ноября 1883 г. мнении Гос. Совета было изъяснено, что земли, отведенные церквам от прихожан для довольствия причтов (п. 2 ст. 400 т. IX по Изд. 1876), не подлежат отчуждению. Частные изъятия из этого правила допускаются лишь в особо уважительных случаях, когда продажа или обмен такой земли или части оной представляют существенные для церкви выгоды. Отчуждение церковных земель производилось, как уже было сказано, с особого каждый раз Высочайшего соизволения, а вырученная от продажи церковных земель сумма должна была обращаться исключительно на приобретение государственных процентных бумаг или на покупку другой земли, взамен проданной. Особые ограничения были установлены и касательно отдачи церковных земель в арендное держание. Последнее допускалось только в том случае, если 1) полевые земли сдаются на срок не более одного года и не иначе, как по письменному домашнему условию и 2) оброчные статьи (дома, лавки, мельницы, рыбные ловли и т. п.) отдаются в аренду с торгов по формальным условиям на срок не более 12 лет, с утверждения епархиального начальства 157).

    С 1810 года тяжбы о церковных имуществах было велено рассматривать как тяжбы об имуществе казны и, таким образом, через процессуальные положения, на церковные имущества были распространены способы защиты имуществ государственных. Было также запрещено отчуждение церковных имений без ведома Сената 158).

    + + +

    Рассмотрев изменения в правах поземельного владения Российской Православной Церкви, теперь надобно остановиться на поземельных правах, коими обладал русско-православный духовный чин. Православное духовенство в строгом смысле слова сословием не являлось – так же, как и личное дворянство, оно не обладало корпоративными правами и не было наследственным, но кроме того оно не было также и пожизненным. Таким образом, с формальной точки зрения мы должны согласиться с выводом Н. М. Коркунова, исключившего духовенства из числа сословий Российской Империи и определявшего, что «особые права духовенства не составляют прав сословных, а суть особые преимущества, присвоенные духовному сану и им обусловленные» 159). Однако, хотя такой вывод, безусловно, верен с позиций догматической юриспруденции, однако de facto русскому духовенству – в особенности в XVIII веке – была присуща фактическая наследственность, а в ряде случаев таковой статус был и законодательно закреплен.

    В полном виде сословность духовенства в России формируется в 20-е годы XVIII века, когда после определения церковных штатов и разрешения вопроса о том, кого из лиц духовного происхождения писать в подушной оклад и кого оставлять свободными от податного состояния, духовенство приобретает законодательно закрепленную замкнутость. Одним из основных средств такового разбора духовенства стало образование – согласно указу 1708 года предписано было «поповым и дьяконовым детям учиться в школах греческих и латинских; а которые в тех школах учиться не хотят, и их в попы и дьяконы на отцовы места [выд. нами – Авт.] никуда не посвящать, и в подьячие и в иные ни в какие чины, кроме служилого, принимать не велено» 160). По Духовному Регламенту 161) получение школьного образования стало непременным требованием ко вступавшим в священники или монашескую степень, за нарушение которого Регламент грозил наказанием по определению Духовного коллегиума (Разд. Дела епсиков, гл. О епископах, п. 9, 10). Подобный образовательный ценз по существу стал основанием сословного статуса русского духовенства, поскольку, хотя по вынужденности правительство и допускало обучение в церковных школах и семинариях лиц дворянского звания, но «строго следило за тем, чтобы это обучение не повлекло со стороны учеников-дворян избрания самой службы духовной» 162). Еще раньше был запрещен переход из сословия городских торговых и ремесленных людей 163), а ревизия 1718 – 1722 гг. замкнула и крестьянство. Тем самым если и не всякий сын лица духовного звания оставался в отцовском сословии, то прибор в духовенство людей со стороны был запрещен, а тем самым и обращен в наследственное достояние, защищенное образовательным цензом. К тому же надобно прибавить, что образование сделалось и обязанностью духовенства – в гл. О домах училищных Духовного Регламента сказано: «О учениках сие рассуждение: должны вси протопопы и богатшичи и инии священницы детеи своих присылать в Академию. Можно тоеж указать и градским лучшым приказным людем, а дворянах, как собственная воля будет царского величества» (п. 14). Здесь правда в качестве еще одной возможной категории пополнения духовенства указаны приказные люди, но и это сословие было замкнуто в сам год выхода Духовного Регламента - тем самым единственный остававшийся внешний источник был перекрыт 164).

    Вторым по важности событием для сословного статуса духовенства в те же годы стало решение вопроса о включении духовенства в податное звание. Первоначально Сенатом планировалось исключить из податных списков только одних священнослужителей лично, а весь церковный люд и детей их включить в переписи. Священному Синоду после более чем двухлетней борьбы удалось добиться более благоприятного для духовенства решения – в 1722 году была постановлена свобода от подушного оклада для всех штатных и действительно служащих духовных лиц вместе с их детьми, но под условием обязательного обучения последних. В случае же необучения или ленивой учебы детей духовенства предписывалось заносить в подушной оклад 165). Тем самым приобрел необычайную значимость штат и над духовенством нависла постоянная – преследовавшая его весь XVIII век – угроза «разборов» и обращение в тяглецов.

    Особенно любопытным для нас моментом в положении духовного сословия является следствие фактической наследственности духовного звания – рассмотрение самих конкретных должностей (а не звания) как семейного имущества, переходящего по наследству согласно с общим русским наследственным порядком, а также полагание церквей и церковных земель на праве личной собственности принадлежащими соответствующим священникам. П. В. Знаменский писал: «По смерти отца, служившего священником, поступал на его место старший сын, бывший при отце дьяконом, а на его место определялся в дьяконы следующий брат, служивший дьячком. Дьячковское место занимал третий брат, бывший прежде пономарем. Если недоставало на все места братьев, вакантное место замещалось сыном старшего брата или только зачислялось за ним, если он еще не дорос, и т. п.» 166). В случае же, если не все должности при церкви занимали члены одного семейства, тогда действовал общий принцип, согласно которому сын не должен был подняться выше степени своего отца 167). Подобная ситуация сложилась, по всей видимости, к середине XVII столетия и продолжала оставаться реальностью на протяжении большей части века XVIII-го. Так, на церковном соборе 1667 года было постановлено в отношении поповских детей: «яко да будут достойны в восприятии священства и наследницы [выд. нами – Авт.] по них церкви и церковному месту». А. В. Карташев писал, что «по писцовым книгам XVI – XVII века обычно значатся на приходе: первый священник отец, второй – его сын. Причетники: отец и сын. Иногда весь причт – одно семейство» 168). То, что церковные земли полагались собственностью священников, ясно становиться из сохранившихся договоров кандидатов в священники со своими прихожанами. В них не только прямо говориться о владении приходской землей не только пожизненно, а и потомственно, но также и о праве продать или заложить эти земли с возведенными на них строениями. Право это распространялось далее и на само церковное строение, но здесь уже встретило сопротивление со стороны собора 1667 года, запретившего такое положение как антиканоническое, однако на практике и этот запрет повсеместно нарушался 169).

    Реформа духовенства, произведенная Петром I, стремилась утвердить в первую очередь начало образования, преимущество его перед наследованием – чтобы кандидат, получивший образование в духовной школе, имел преимущество перед неученым, хотя бы и имевшим прежние наследственные права на приход 170). Новое законодательство не имело целью разрушить существующие имущественные права свящества, указывая только, что при несоблюдении образовательного ценза наследники лишались своего права на занятие духовной должности. Однако и этот принцип провести в жизнь оказалось довольно сложно. В 1718 году был издан указ, по котором священнослужители не должны были иметь при церквах своих домов, но должны были жить в церковных, каковые и переходили бы к их преемникам за даром, вместе с местом 171). Связано это было с тем, что новопоставленным кандидатам негде было жить по прибытии на место, поскольку дома духовенства и церковные службы принадлежали им на праве собственности, а потому подлежали выкупу – по недостатку средств у новопоставленных невозможному. Указ этот неоднократно подтверждался и в 1722 году был распространен также и на дома церковнослужителей 172), однако осуществление его было многократно задерживаемо по нехватке средств также и у духовного ведомства, не способного выделить суммы, достаточные для обзаведения прицерковным жильем всего наличного духовенства. Феофилакт Лопатинский в 1721 году писал: «…по тому указу [1718 г. – Авт.] били челом… некоторые школьники о определении их на … порожжии церковные места, и с великою трудностью, волокитою и иждивением доступили их и доселе во всегдашнем опасении и доселе во всегдашнем опасении отказу и перемены от своих мест пребывают неизвестны. Причина сему: обычай прежний о наследии церквей, продажею и куплею стяжаемом, нерассмотрительное введенный, и непокорство прихожан, которые по сродству знаемости и по своим прихотям избирают себе священников и диаконов и мест священнических и диаконских нарочно не хотят откупати из церковных денег, будто нет таковых денег… что, видя, прочие школьники не смеют и бить челом на вышеозначенные места, чтоб им не вдавать себе в лишние трудности и бедства» 173). В 1723 году Синод, в ответ на запрос московской дикастерии, постановил ставить священников на опустевшие места, не дожидаясь, пока наследники умерших священников достигнут положенного возраста. Однако в ответ на следующие вопросы – а именно, о выкупе у прежних владельцев церковных строений, Синод не внес перемен в сложившееся положение, но только положил оплату производить не по прежним купчим, но по новой оценке, хотя сутью проблемы была именно нехватка средств на выкуп 174). Тем самым, при формальном закреплении новых правил, еще в течение длительного времени сохранялся прежний наследственный порядок занятия церковных должностей, поскольку у сторонних кандидатов отсутствовали реальные возможности осуществить принадлежавшие им права, вследствие чего они и отказывались от пустых притязаний. П. В. Знаменский писал о ситуации, сложившейся в это время: «вместо уничтожения владельческих отношений наследников к церковным местам, пришлось, напротив, даже утвердить их, признать официально, что лишить наследника его наследственного места в пользу более достойного кандидата можно не иначе, как откупив это место по оценке» 175).

    Постепенно, однако, новые принципы проникали в сложившуюся систему – если во множестве случаев осуществлять новые начала не получалось или получалось не вполне, тем не менее общий курс не менялся и на протяжении 20-х – 60-х годов XVIII века принципы, положенные в основание реформы, вновь и вновь продолжали направлять каждодневную политику в отношении духовенства. Здесь невозможно назвать единственный акт, существенным образом изменивший положение – речь идет о множестве частных решений, в большой степени и такие фискальные меры, как разборы духовенства, проводившиеся с особой жестокостью в правление Анны Иоанновны 176), что заставили практически все духовное сословие принять новые принципы организации, духовную школу и распределение должностей через нее. Церковная реформа Петра в конечном счете разрушила наследственность отдельных приходов, в то же время твердо – вплоть до реформ 60-х гг. XIX века – обратив духовное звание в наследственное, из которого можно было выйти, но войти в которое не было практически никакой возможности.

    Примечания

    137) Розанов, В.В. Психология русского раскола/ В.В. Розанов // Сочинения, в 2-х тт. Т. 1 – М.: «Правда», 1990. – С. 48 – 55.

    138) Карташев, А.В. Указ. соч. Т. II. – С. 328 – 329.

    139) Там же. – С. 441.

    140) Там же. – С. 442.

    141) Попов, М. Изгнанный правды ради. Жизнь святителя Арсения (Мациевича)/ М. Попов – М.: изд-во Московского подворья Свято-Троице Сергиевой Лавры, 2001. – С. 80.

    142) Карташев, А.В. Указ. соч. Т. II – С. 380 – 381. Св. Синод боролся со вторым «аппартаментом», стремясь перевести его в подчиненное себе положение, сообщался с ним «указами», а не «ведениями», как следовало бы обращаться к административному учреждению равного уровня и настоял на том, чтобы второй «аппартамент» был размещен в Москве, а не в Петербурге, через что делался как бы «провинциальным» учреждением и, наконец, добился того, что члены второго «аппартамента» назначались из ведомства Св. Синода [Попов, М. Указ. соч. – С. 81].

    143) В управлении духовных властей после этого перехода (1738 г.) остались только те вотчины, что по разбору 1711 года были «определены» на содержание духовенства и церковных людей; заведование же прочими перешло в руки светских чинов. «Заопределенные» вотчины были возвращены в духовное ведение в 1741 году.

    144) Карташев, А.В. Указ. соч. Т. II – С. 458.

    145) ПСЗ РИ Собр. 1. № 11441.

    146) ПСЗ РИ Собр. 1. № 11503.

    147) ПСЗ РИ Собр. 1. № 12060.

    148) Мадариага, И.де. Указ. соч. – С. 199.

    149) ПСЗ РИ Собр. 1. № 16374, 16375.

    150) Христианство. Энциклопедический словарь, в 3-х тт. Под ред. С. С. Аверинцева. Т. 2 – М.: «Большая российская энциклопедия», 1995. – С. 542.

    151) По результатам секуляризации в государственный земельный фонд поступило 8,6 млн. десятин земли, при этом также некоторые земельные держания (порядка 1,5 млн. десятин) остались в обладании церкви [Русское православие: вехи истории. Под ред. А. И. Клибанова – М.: Политиздат, 1989. – С. 548].

    152) В качестве санкции за обхождение общего запрета на владение населенными имениями, равно приобретенными куплею или полученными в дар или в вечный поминок было положено «безденежное», т. е. без компенсации отобрание их в казну (ст. 439 Т. IX СЗ РИ, офиц. издание 1899 года).

    153) Вещи священные, по определению, даваемому проф. А. С. Павловым (и каковым мы воспользуемся в отсутствие легальной дефиниции), есть «все предметы, специально назначенные для употребления во время богослужения и для совершения религиозных актов» [Павлов, А.С. Указ. соч. – С. 316], т. е. сам факт использования той или иной вещи при совершении религиозного обряда не обращает ее в священную вещь – она должна быть для того особо назначена либо изначальной природой, либо решением ее владельца – т. н. «освященные вещи».

    154) Монашествующие власти – архиереи, архимандриты и проч. (ст. 1025 т. X ч. 1).

    155) Запрет на выбытие священных вещей, принадлежащих монашествующим властям, за пределы духовных мест и, как следствие обще направленности запрета, ограничение свободы завещания названных лиц – установлен указом от 1 октября 1831 года (ПСЗ РИ Собр. 2. № 4844). Указом от 29 июня 1859 года данный запрет был смягчен разрешением монашествующим властям распоряжаться такового рода предметами по духовным в пользу иных монашествующих лиц, а не токомо учреждений (ПСЗ РИ Собр. 2. № 34693).

    156) «Возвращались» - термин Свода Законов, поскольку церкви как правило возводились на общинной земли (в других случаях – частнособственнической) и как правило без особой процедуры передачи земли в собственность церкви – потому и землю, на которой она располагалась, можно было рассматривать как находящуюся только во владении и пользовании церкви, но остающейся в собственности лиц (или наследников их), что отвели земли. Соответственно, положение ст. 448 т. IX СЗ РИ надлежит рассматривать именно как противопоставление (легальное разъяснение) такому возможному толкованию, сохраняющее термин, совершенно несогласный со смыслом нормы.

    157) Высоч. утв. прав. о местн. сред. содер. духовенства, § 10 — 11.

    158) Кондаков, Ю.Е. Государство и православная церковь в России: эволюция отношений в первой половине XIX века/ Ю.Е. Кондаков - СПб.: изд-во РНБ, 2003. – С. 217.

    159) Коркунов, Н. М. Указ. соч. Т. I. – С. 262.

    160) ПСЗ РИ Собр. 1. № 2186. См. также № 2308.

    161) Духовный Регламент, 14 февраля 1721 г. // Законодательство Петра I – С. 540 – 603.

    162) Знаменский, П.В. Духовные школы в России до реформы 1808 года/ П.В. Знаменский - СПб. «Летний сад», 2001. – С. 58.

    163) ПСЗ РИ Собр. 1. № 1674; 2220.

    164) ПСЗ РИ Собр. 1. № 3845.

    165) Знаменский, П.В. Указ. соч. – С. 85.

    166) Знаменский, П.В. Приходское духовенство в России со времени реформы Петра/ П.В. Знаменский – Казань, 1873. // Цит. по Милюков, П.Н. Очерки по истории русской культуры, в 3-х тт. Т. II, ч. 1/ П.Н. Милюков – М.: «Труд», «Прогресс» - «Культура», 1995. – С. 161.

    167) Там же.

    168) Карташев, А.В. Указ. соч. Т. II – С. 503.

    169) Там же.

    170) ПСПиР. № 90, 118.

    171) ПСЗ РИ Собр. 1. № 3171; 3175.

    172) ПСЗ РИ Собр. 1. № 4120. ПСПиР № 876.

    173) Цит. по Знаменский, П.В. Указ. соч. – С. 88.

    174) ПСПиР № 1044.

    175) Знаменский, П.В. Указ. соч. – С. 90.

    176) Там же. – С. 294 – 301.

    Поземельная собственность государства и феодально-привилегированных сословий

    4. Купеческое землевладение

    Первым законодательным значительным вторжением купечества в сферу феодальной собственности на землю можно считать известный указ 18 января 1721 г. о покупке к заводам деревень 177). Данный указ носил всецело функциональный характер – он не позволял вообще лицам, принадлежавшим к купеческому сословию приобретать земли, но вводил право поземельной собственности для купцов в целях необходимого правового обеспечения заводившихся ими промышленных предприятий. Соответственно, в связи с означенным целями, закон ограничивал использование крепостного труда купечеством работой на мануфактуре и определил неотчуждаемость деревень от «заводов» и «фабрик». Тем самым исключалась свободная мобилизация земли, долженствовавшей в купеческих руках служить исключительно имущественной основой устраиваемых ими предприятий, а земля, оказывавшаяся под фабриками и под населенными имениями, к ним приписываемым, не могла использоваться в иных целях.

    Первым законодательным ограничением установленного в 1721 г. права купеческого землевладения явился указ 7 января 1736 г., регламентировавший численность крепостной рабочей силы на предприятиях и запрещавший купцам приобретение деревень с землей 178). В этом же направлении шли и позднейшие указы: 1746 г. о запрещении купцам владеть землей в уезде и указ 1752 г., развивавший указ 1736 г. о нормах владения крепостными при фабриках и заводах и включавший запрещение «произведенным в чины из купцов фабрикантам» покупать деревни 179).

    Но законодательство того времени отражает и обратную тенденцию – подтверждение купеческих прав на покупку к фабрикам деревень, нашедшую отражение в указах 27 июня 1744 г. 180) и 5 ноября 1753 г.; последний появился в результате возникшего по этому поводу конфликта между Мануфактур- и Юстицколлегиями 181).

    Детальная обработка существовавшего законодательства о поземельной собственности и о сословных правах на владение разного рода объектами на праве оной, велась в связи с подготовкой в конце царствования Елизаветы Петровны Уложения. В проекте 3-й части («О состоянии подданных вообще») Уложения, разработанном Уложенной комиссией 1754 – 1766 гг. после перехода в 1760 г. руководства ею в руки гр. Р. И. Воронцова, в гл. 18 («О холопах и крестьянах и каким людям собственных себе людей и крестьян крепить не позволено») полностью запрещалась купечеству покупка земель и крестьян и предписывалось купцам, владеющим мануфактурами, «недвижимые имения и дворовых людей и крестьян», как «не принадлежащие им ко владению», «распродать таким людям, кому по указам иметь позволено [т. е. дворянам – Авт.], от публикования сего положения в год» 182).

    Результатом победы, хоть и не полной, дворянства, стал указ от 29 марта 1762 г. 183), запретивший дальнейшую покупку земли и приобретение крестьян без земли к фабрикам купечеству. Распространение данной формы купеческого землевладения было, таким образом, приостановлено вплоть до указа от 16 марта 1798 г. 184). В последнем указе говорилось: «Рассмотрев причины, по которым в 1762 году запрещена покупка к заводам и фабрикам крестьян… и, видя из доходящих к Нам дел, что многие из купцов заводчики и фабриканты, желая распространить свои заводы на пользу собственную и государственную, но будучи стесняемы таким постановлением, дерзали противу закона на покупку,… запрещение сие отменить». При этом одновременно указ запрещал продажу «деревень сих» без заводов, т. е. сохранял принцип целевого ограничения купеческого землевладения.

    Иной формой купеческого землевладения был институт «деревенских владельцев», получивший широкое распространение на русском Севере в середине XVIII в. и ставший предметом широкого обсуждения в екатерининской Уложенной комиссии 1767 г. Название «деревенских владельцев» обозначало купцов и частично посадских людей, ставших собственниками крестьянской земли путем прямой покупки или в силу непогашения крестьянином займа по закладной, причем сам крестьянин, бывший землевладелец, превращался в «половника», оставался на купеческой земле и работал на нового владельца 185). По данным выступлений депутатов Уложенной комиссии в Устюжской пров. число крестьян, сидевших на купеческих землях, составляло ок 5.000 д. м. п., в Олонецком уезде за деревенскими владельцами числилось 4430 д. м. п. Распространение данного рода купеческого землевладения охватывало северные губернии – Архангельскую, Вологодскую, частично Вятскую и Олонецкую. Таким образом, район распространения половничества определялся спецификой черносошного землевладения и фактическим признанием этого купеческого землевладения со стороны государства.

    Отсутствие дворянского землевладения на Севере, господство здесь черносошного крестьянства являлись дополнительными благоприятными условиями для распространения купеческого землевладения в этом районе и сделали даже возможным в какой-то мере его юридическое оформление. В Вологодской губернии владение местным купечеством своими «тяглыми деревнями» отмечается еще с середины XVIII в., даже с 40-х годов XVIII в. 186).

    «Обходя запрещение приобретать на свое имя земли, они [т. е. купцы – Авт.] сначала брали ее в аренду на несколько лет, «а как уже остепеняться, то, всячески однодворцев уговоря, купят дачу и под видом напишут дачу на родственника своего, имеющегося в положенном однодворческом окладе, и тако по той купчей, согласясь с тем своим родственником, имея особые дворы, пашут землю и насевают хлебом, и разводят на ней всякий скот, притом косят сено, имеют же и пчелиный завод» 187).

    Показательна история создания крупного земельного владения дорогобужского купца Н. С. Барышникова. Формирование его земельных владений в Смоленской губ. началось еще в 60-е годы XVIII в. По займу в 13.000 руб. Барышников взял в заклад у смоленского шляхтича Лыкошкина его вотчину с. Николо-Погорелое, которое в 1767 г. оказалось за ним. По Экономическим примечаниям к Генеральном межеванию в селе значилось 4.128 дес., в том числе 2.264 дес. пашни, 230 дес. покосов и 1.187 дес. лесу со 115 дворами и 1.806 д. о. п., большой конский завод и винокуренный завод. В эти же годы (1764 – 1769) он приобретает дорогобужские вотчины у ряда представителей столичной знати – Е. Трубецкого, Е. Щербатова, П. Салтыкова, в которых значится в общей сложности свыше 8.000 дес. земли. При этом, поскольку Барышников формально не обладал правом земельного владения, все эти приобретения были оформлены на имя одного из представителей знати – И. Г. Орлова. В официальном «экстракте» Дорогобужской воеводской канцелярии от 1775 г. эта сделка получила законченную интерпретацию и официальное признание: вотчина значилась купленной И. Г. Орловым у Салтыкова, «но по продаже от него на имя его сиятельства состоит во владении за вяземским купцом Иваном Сидоровым сыном Барышниковым, которым оным селом з деревнями и управляет». Наконец, тогда же, в 1766 г., Барышников приобрел значительные земли с 1.165 д. м. п. в другом районе – на юго-востоке, в смежных уу. Пензенской и Саратовской губ. Закупки земель в Смоленской губ. продолжались в 70-е и 80-е годы, и в период Генерального межевания за Барышниковым состояло уже около 100.000 дес. земли и свыше 9.000 д. м. п., из которых 41 тыс. дес. и около 5.800 д. м. п. – в Смоленской губ. В середине 70-х годов Барышников был зачислен на военную службу и в 1786 г. добился дворянства. После этого он получил возможность оформить земли непосредственно на свое имя 188).

    К середине XVIII в. землевладение купцов – владельцев мануфактур практически стремилось уже выйти за указанные рамки и перейти к землевладению сельскохозяйственному, к заведению собственного сельского производства наравне с устройством местных промыслов в деревнях, что послужило толчком к особенно энергичному сопротивлению дворянства. В частности, Экономические примечания по Тамбовскому уезду в отношении пустоши и д. Большой Богословки, состоявших за владельцами суконных мануфактур С. А. Саламановым, П. В. Олесовым, Я. В. Тулиновым, говорят о работе крестьян на господской пашне: «крестьяне состоят в господском изделье, землю пашут по 20 дес. в поле». Тот же С. А. Саламанов значился еще совладельцем большого с. Сукманского в Борисоглебском уезду, с многими владельцами и однодворцами; в селе – 1.024 д. м. п., 9.819 дес. пашни и 8.970 дес. сенных покосов, 4 хутора «для пригону скота»; «крестьяне – на пашне, однодворцы – на положенном оброке» 189).

    Одновременно обостряется конкуренция дворянства с купечеством и в сфере промышленности – в 40-е – 60-е гг. XVIII века высшее титулованное дворянство активно начинает устраивать в своих поместьях заводы, конкурировать с купечеством как в получении государственных заказов, так и в розничном распространении 190). Здесь то и оказался эффективным инструментом устранения конкурентов принцип исключительно дворянского права на землевладение.

    Обратный процесс приходиться только на конец XVIII – начало XIX века, когда дворянская промышленность, даже снабженная многочисленными правительственными льготами, показала свою неэффективность, не способность отвечать новым задачам, ставшим перед Россией в начале XIX века, когда страна оказалась вовлеченной деятельным участником в мировую политику, что требовало соответствующих ресурсов. Неуспех дворянской промышленности и, следовательно, пагубность вытеснения купечества, лишения последнего права на землевладение, был обусловлен тем, что приобретение или создание мануфактур дворянством не делало их владельцев капиталистами «и в известной мере продолжало традиции феодальных пожалований» 191). Если дворянская промышленность, обустраиваемая в собственных деревнях, где-то и достигала успеха, то происходило это вследствие применения экстенсивных методов хозяйствования – увеличения числа рабочих рук, из числа крепостных дворянина-заводовладельца, строительства новых заводов, домн, увеличения времени работы крестьян на фабриках и заводах сверх установленных указами норм и т. п. 192). Методы промышленного управления носили преимущественно потребительский характер – чему способствовало также и устранение конкурента – купечества – вынужденного в связи в первую очередь с указом 1762 года либо ограничивать свою деятельность собственно торговыми или кредитными операциями, либо преступать закон, постоянно рискуя подпасть вниманию опять же дворянских либо подконтрольных дворянам государственных органов.

    Перемены в юридическом положении купеческого землевладения наступили только в конце XVIII века, когда указом 1798 года были сняты прежние ограничения на заводское землевладение и ситуация вернулась к нормативному регулированию 20-х годов XVIII века, а в 1801 году последовал указ «О дозволении купечеству, мещанству и казенным поселянам приобретать покупкою земли» 193), изданный по инициативе видного русского либерала и сторонника принципов свободы торговли и промышленности Н. С. Мордвинова 194). Тем самым был сделан крупный шаг по пути ликвидации целевого (сословного) характера купеческого землевладения – если указ 1798 года только разрешал вновь приобретать населенные имения к фабрикам и заводам лицам купеческого состояния, то теперь последним было также дозволено приобретать и любые ненаселенные (т. е. без крепостного населения) земли и использовать их сообразно частному усмотрению собственника. Понятно, что данный акт не мог иметь прямого и быстрого воздействия на увеличение купеческого землевладения в сфере сельскохозяйственных земель, поскольку сохранялось естественное ограничение в виде крепостного права и тем самым закрытого для лиц недворянского сословия характера рынка рабочих рук. Однако, принципиальное значение указа трудно переоценить – впервые в истории отечественного права возникла реально действовавшая конструкция всесословной собственности (из числа лиц, кои могли быть собственниками по закону 1801 года были исключены только дворяне и крепостные крестьяне – первые по привилегированному характеру их землевладения, объем прав по которому был шире предоставленных по указу 1801 года, а последние на том основании, что не являлись субъектами поимущественных права и, следовательно, вовсе не могли выступать в качестве собственников). Только на основании этого базового узаконения, только через введение такого, совершенно нового для российского законодательства понимания права собственности, не как привилегии и сословного преимущества, но как равной для каждого субъекта права возможности, и могли произойти все последующие юридические преобразования в направлении создания полноценной частной собственности.

    Примечания

    177) ПСЗ РИ Собр. 1. № 3711.

    178) ПСЗ РИ Собр. 1. № 6858.

    179) ПСЗ РИ Собр. 1. № 9367; 9954.

    180) Указ 1744 года подтвердил указ 1721 года, т. е. право купцов на приобретение населенных имений к фабрикам и заводам – характерно, что данное положение потребовало особого законодательного подтверждения, реновации указа, указывающей на практические трудности в его применении [Анисимов, Е.В. Россия в середине XVIII века. Борьба за наследие Петра/ Е.В. Анисимов // В борьбе за власть. Страницы политической истории России XVIII века – М. «Мысль», 1988. – С. 90].

    181) Рубинштейн, Н.Л. Указ. соч. – С. 29.

    182) Цит. по Рубинштейн, Н.Л. Указ. соч. – С. 29.

    183) ПСЗ РИ Собр. 1. № 11489.

    184) ПСЗ РИ Собр. 1. № 18442.

    185) Рубинштейн, Н.Л. Указ. соч. – С. 30.

    186) Там же. С. 34.

    187) Семевский, В.И. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II. Т. 2/ В.И. Семевский – СПб.: б/и, 1901. – С. 738.

    188) Рубинштейн, Н.Л. Указ. соч. – С. 36 – 37.

    189) Там же. – С. 38.

    190) Анисимов, Е.В. Россия в середине XVIII века… – С. 87 – 88.

    191) Павленко, Н.И. История металлургии в России XVIII в.: Заводы и заводовладельцы/ Н.И. Павленко – М. Соцэкгиз, 1962. – С. 381.

    192) Там же. – С. 383 – 384.

    193) ПСЗ РИ Собр. 1. № 20075 (12 дек. 1801).

    194) Семенова, А.В. Временное революционное правительство в планах декабристов/ А.В. Семенова – М.: «Мысль», 1982. – С. 68

    ГЛАВА 2

    Поземельная собственность феодально-непривилегированных сословий

    1. Государственные крестьяне

    Крестьяне в России вплоть до реформы 1861 года не образовывали одного сословия с единообразно определенным статусом. Напротив, наличествовала масса категорий с весьма разнообразным правовым положением, образовавшихся как исторически – вследствие различных экономических условий и отношений с вышестоящими сословиями и государством, так и по причинам законодательных мероприятий правительства – преимущественно в 1-й половине XIX века, когда таковым путем искали и примеряли разные варианты разрешения крестьянского вопроса.

    Наиболее привилегированным из числа крестьян были крестьяне государственные – прежние свободные земледельцы, по установлении принципа государственной собственности на землю, не принадлежащую прямо иным лицам, оказавшиеся сидящими на землях государственных. Хотя на протяжении XVIII – начала XIX века предпринимались многочисленные попытки приближения их по статусу к крестьянам частновладельческим и соответственного обременения их повинностями (на чем, в частности, строились податные преобразования их положения в петровскую эпоху), однако к началу XIX века эта политика была оставлена и сами государственные крестьяне стали той частью общего крестьянского сословия, на которой производились и примерялись реформы общего крестьянского освобождения (начала данной политики были заложены еще в царствование Екатерины II). О численности государственных крестьян в сравнении с общим крестьянским населении России дает представление таблица, приводимая нами в приложении (см. таб. 4).

    С правления Александра I статус государственных крестьян все в большей степени начинает юридически различаться от статуса крестьян частновладельческих, наиболее существенной мерой на каковом пути явилось признание за государственными крестьянами права собственности на земли и права приобретать оные – права собственности государственных крестьян по движимым имуществам были признаны того ранее.
    До реформ Петра I государственные крестьяне подразделялись на пашенных и оброчных: 1) пашенные были обязаны пахать землю на государство, т. е. работать натурой, 2) крестьяне же оброчные должны были вносить оброк за землю. Кроме того, к государственным крестьянам, несшим натуральные повинности, надобно также причислить крестьян сокольничих слобод, обязанных поставлять для царской ловли соколов, кречетов и др. охотничьих птиц и оказывать содействие при охоте; крестьян, приписанные к рыбной ловле, которые должны были доставлять царскому двору известное количество рыбы и т. д. Еще ранее петровских реформ государство целенаправленно проводило взгляд, по которому все земли, на которых сидят крестьяне, не имеющие господ, являются государственными, а соответствующие платежи, взимавшиеся с «черных» крестьян, проводились не в качестве публично-правовой обязанности, но как платеж собственнику, т. е. квалифицировались в рамках частного права, а в отношении «черных» крестьян постоянно повторялся запрет на отчуждение ими своих земель 195). Петровские реформы однозначно квалифицировали статус государственных крестьян как тех же помещичьих, собственником земли которых является государство, по отношению к которому они и должны нести общие частновладельческие повинности. В связи с этим при Петре I все крестьяне, жившие на государственной земле, были превращены в оброчных с установлением для них помимо общегосударственной семидесятикопеечной подушной подати еще и оброчного сбора в 40 копеек. Мотивировано это дополнительное обложение было тем, что крестьяне государственные не несли повинностей перед помещиком и в уравнение их положения с частновладельческими платежами вводился новый сбор 196). Данный, первоначально сорокакопеечный, оброк постепенно повышался на протяжении XVIII столетия, сознательно подстраиваемый к практике частновладельческой: в 1745 г. он составлял 55 коп., в 1760 поднялся до рубля 197), в 1768 – до двух, а в 1783 составлял три рубля 198).

    В ноябре 1797 года был издан чрезвычайно любопытный указ 199), согласно которому, во-первых, определялся нормальный размер крестьянского надела в 15 десятин, во-вторых, для малоземельных, не имевших в своем держании означенного числа, государственных крестьян предусматривалась дополнительная нарезка, а при недостаточности земель в данном владении – переселение, в-третьих, и это для нас наиболее важно, в указе фактически говорилось о собственности казенных крестьян на землю (« на тех землях, которые ныне крестьянам принадлежат), а также признавалась собственность крестьян на мельницы, построенные ими на своих землях («предоставить оные тем крестьянам во владение безоброчно»). Остается дискуссионным вопрос о том, в какой степени авторы указа осознавали проводимое в тексте наделение казенных крестьян собственностью, тем более недвижимой, что оставалось болезненным вопросом во все екатерининское царствование, и с чем ставило своей целью бороться и последующее законодательство николаевской эпохи. По все вероятности, указ следует рассматривать как своего рода законодательную обмолвку, тем более что издан он был в форме сенатского указа на основании высочайше утвержденного доклада, а, стало быть, по статусу не мог претендовать на новацию, но долженствовал подтверждать и разрешать отдельные казусы на основании уже существующего порядка 200). Тем не менее то, что подобные выражения могли проникать в официальные акты, показывает реальную двойственность юридического положения государственных земель, находящихся в обработке казенных крестьян.

    Законами 1766 и 1788 годов за казенными крестьянами было укреплено право покупать «у помещиков по смежности малые деревни». Такая покупка могла происходить с разрешения Казенных палат по определенной таксе – 30 рублей за душу, регистрировалась как государственное владение, однако предоставлялось в фактическое и защищаемое казенными установлениями держание приобретателям 201). В 1801 году государственные крестьяне, наравне с купцами и мещанами, получили право приобретать ненаселенные земли 202). Дополнительное узаконение 1817 года подтвердило право приобретателей продавать, закладывать и переуступать любыми способами эти участки 203). В 1823 году право покупки земель было присвоено крестьянским обществам как юридическим лицам 204), притом теперь приобретения уже и формально-юридически почитались крестьянской собственностью.

    Несмотря, однако, на свой свободный гражданско-правовой статус и некоторую законодательную фиксацию их правового положения, постоянной угрозой для государственных крестьян выступало перечисление их в крестьян частновладельческих: т. е. пожалование дворянству или перевод в удел. Государственные крестьяне с землями передавались российскому дворянству как в аренды (преимущественно в западных губерниях) 205), так и в собственность. Продемонстрировать масштабность таких раздач (приобретших в царствование Екатерины поистине легендарный характер, а в кратковременное царствование Павла в раздачу отдано было около 600 тыс. крестьян 206)) можно, приведя «Ведомость о всемилостивейших пожалованиях земель», относящуюся правда, к более позднему периоду (с 1804 года по 1836 год), но тем более впечатляющую, поскольку в первой половине XIX века практика раздач была самым жестким образом сужена и встретила решительное сопротивление как со стороны либерально настроенной части русского высшего общества, так и в министерстве финансов, каждое таковое пожалование непосредственно принимавшего как расхищение казны (см. таб. 5).

    Всего за тридцатилетний период, в которой в качестве государственной проводилось политика недопущения раздач, в частные руки перешло более 1’000’000 десятин, причем, поскольку жаловались земли по выбору самого лица, получившего высочайшее благоволение 207), то этот миллион десятин приходился на наилучшие земли, причем происходило одновременно с нараставшим земельным голодом уже и в государственной деревне, где на протяжении десятилетий не могли привести в жизнь положения о дополнительном наделении крестьян пахотной землей и были вынуждены постоянно сокращать законодательно положенные размеры крестьянских наделов, но так и оставаясь неспособными произвести даже и эти ограниченные реформы 208).

    Периодически возникали планы масштабных раздач государственных крестьян в частную собственность или обращение в долгосрочные дворянские аренды. Такое требование в отношении экономических крестьян выдвигалось еще на Уложенной Комиссии 1767 года. В 1826 году графом Н. С. Мордвиновым был составлен детальный проект преобразования государственной деревни. Согласно ему, государственные крестьяне, вместе со своими наделами и добавочной площадью земли передавались в долгосрочную аренду на 50 – 100 лет частным лицам (Мордвинов разумел под ними помещиков) и учебным заведениям. Помимо оброка, который оставался неизменным и по прежнему вносился государству, крестьяне от 18 до 50 лет облагались в пользу арендатора барщинными повинностями в размере 1 дня в неделю. Сам статус этих предполагаемых арендных держаний был более чем своеобразен: так, в частности, с разрешения правительства арендаторы могли продавать, дарить и менять крестьян, хотя и не имели права раздроблять деревни при передачи их по наследству, но само общее право наследования в арендных держаниях выставлялось непременным образом 209). Не следует думать, что это было только обычным прожектерством искавшего салонной популярности сухопутного адмирала – в 1810 году сходные предложения стали юридической реальностью. Тогда, в целях поправления ужасающего положения государственных финансов и ликвидации бюджетного дефицита М. М. Сперанским при деятельном участии того же Н. С. Мордвинова был разработан проект, по которому надлежало обратить в продажу на территории 37 губерний 3 миллиона десятин земли, около 2 миллионов десятин лесов и более 332 тысяч душ крестьян; общая сумма реализации должна была составлять больше 100 миллионов рублей серебром 210). Этот проект был принят и соответствующие ведомства приступили к его реализации. Согласно манифесту 27 мая 1810 года «Об открытии срочного внутреннего займа для уменьшения количества ассигнаций и для уплаты государственных долгов» 211) определенная часть государственных имуществ – оброчные статьи, отдаваемые в наем, часть казенных лесов и «имения арендные и другие, ныне во временном частном владении состоящие» - отделялась «для обращения ее в частную собственность посредством продажи». Самая продажа должна была производиться с публичных торгов; населенные земли могли приобретать не только дворяне, но и «купцы высших разрядов», в том числе и иностранные подданные. Проект завершился неудачей – к 1816 году, когда продажа была прекращена, было отчуждено в частное владение только 10’408 – на большее число покупателей не нашлось 212), однако ненадежность «свободного» статуса государственных крестьян и степень охраны их имущественных прав само это предприятие демонстрирует ярко. Хотя в последующем этого рода мер не производилось и государство куда с большей осторожностью относилось к своим владениям, однако в целом постоянная возможность изменения крестьянского статуса была нормой существования «казенного сельского обывателя». В 1830 – 1833 гг. ряд казенных крестьян было приказано перевести на положение крестьян удельных, т. е. обратить их в юридическом плане в крепостных, что повлекло за собой волнения в Симбирской губернии, с каковой этот «перевод» начат был 213). Еще позднее, в 1840 г., был задуман перевод части казенных крестьян в состояние военных поселян. Министр государственных имуществ П. Д. Киселев решительно возражал перед императором касательно таковой меры, указывая на свободное положение крестьян государственных и на противность духу недавно предпринятых реформ таковой меры, на что удостоился от Николая I следующего характерного ответа: «Ведь я им еще грамоты не дал» 214).

    Чтобы охарактеризовать сложившееся положение, просто приведем пространную выписку из Высочайше 17 октября 1801 года утвержденного доклада Сената, озаглавленного «Об удовольствовании крестьян казенного ведомства положенною пропорциею земель, предпочтительно перед теми лицами, коим оная Всемилостивейше пожалована» 215):

    «…на удовольствование казенных селений полною 15 десятинною пропорциею имеется достаточное количество казенных порозжих и оброчных земель только в Губерниях: Новгородской, Вологодской, Саратовской, Новороссийской, Оренбургской, Астараханской, Архангельской, Вятской, Пермской, Тобольской и Иркутской, в которых и сверх той 15 десятинной пропорции есть казенных земель немалой избыток; а в нижеследующих Губерниях к наполнению 15 десятинной пропорции не достает в каждой от 50.000 и более, даже в некоторых до миллиона десятин, а именно: в Санктпетербургской, Московской, Тверской, Псковской, Калужской, Тульской, Рязанской, Смоленской, Казанской, Симбирской, Воронежской, Тамбовской, Ярославской, Костромской, Нижегородской, Курской, Орловской, Владимирской и Слободско-Украинской, и из числа оных в трех Губерниях: Московской, Смоленской и Казанской с отдачею в каждой всех казенных земель исчисляется не более для казенных крестьян, как только от 5 до 6 десятин с саженями на душу».

    Итак, это положение дел, фиксируемое сенатским докладом, более того, сам этот доклад затем оказывается включен в состав Полного собрания законов Российской империи. Если такова была «официальная действительность», то можно только догадываться о реальном положении вещей.
    Для поправления положения казенных крестьян была принята политика уравнения крестьянского землевладения, проводимая двоякими средствами: во-первых, путем внутрикрестьянских переделов и, во-вторых, посредством переселенческой политики. Заинтересованность государства в сохранности среднего крестьянского землевладения, в перепятсвовании обезземеливанию, диктовалась в первую очередь фискальными потребностями, поскольку платежи в казну взимались с тягла, а разорение одних и создание крупных землевладений у других казенных крестьян приводило к уменьшению числа тяглецов, а тем самым уменьшению казенного дохода с государственной деревни.

    Жалобы черносошных крестьян и украинских однодворцев на существующее неравенство землевладения раздавались уже в Уложенной Комиссии 1767 года 216). В крестьянских наказах в числе прочего выдвигается требование уравнительного передела земли. Эти прошения были услышаны верховной властью, совпадая с ее налоговыми интересами. Уже в XVIII столетии местная администрация стала настаивать на необходимости равномерного распределения земельной площади между крестьянами казенных селений и волостей. При этом делалась ссылка на обычную практику частновладельческих имений. Сепаратными распоряжениями такая мера была применена в различных районах, особенно на Северном Поморье и на территории однодворческих поселений . На общегосударственном уровне практика уравнительных переделов была санкционирована законом 1797 года и подтверждена указами 1798 и 1800 годов 218).

    Кардинальная реформа положении государственных крестьян была произведена под руководством П. Д. Киселева, пожалованном за нее графским достоинством. Решительность предпринятых им мер и разрыв с прежней административной практикой были столь велики, что в петербургских высших бюрократических кругах министра государственных имуществ числили едва ли не кругах революционеров, как это видно даже по дневниковому отзыву барона М. А. Корфа 219). Организованное сначала V Отделение С. Е. И. В. Канцелярии, а затем Министерство государственных имуществ, приняв управление казенными крестьянами от Министерства финансов, видевшего в данной функции исключительно доходную статью государственного бюджета, произвело коренную перемену в крестьянском управлении.
    Во-первых, была выстроена едина государственная система управления крестьянами, низовыми уровнями которого стали волостные управления и крестьянские общества, т. е. сами государственные крестьяне были привлечены к исполнению административных функций. В центре крестьянских обществ оказались мировые сходы, основной задачей которых были земельные переделы и землеустройство в соответствии с общинными началами.

    Во-вторых, путем тщательного описания наличных казенных земель были открыты владения, ранее не учтенные или присвоенные соседними землевладельцами. Был устроен свободный земельный фонд, за счет которого происходило наделение недостаточных крестьян до установленной нормы земельного надела, а в случае отсутствия в пределах имения таковых свободных участков, производилось организованное государственными средствами переселение – при возможности, в пределах той же губернии, в противном же случае – на свободные земли других губерний.

    Выработана была очередь удовлетворения прошений о земельных прирезках в зависимости от степени малоземелья – в первую очередь удовлетворялись те селения, в которых размер земли на одну душу был менее 2,5 дес., затем – менее пяти.

    В-третьих, земли, отведенные общине, теперь становились ее достоянием – по выражению закону, в данном случае юридически, безусловно, неверному, но достаточно характерному, «участок земли, доставшийся по мирскому разделу каждому государственному поселянину, состоя в его пользовании, всегда считается общественной собственностью [выд. нами – Авт.] и не может от него не переуступлен быть кому бы то ни было по каким-либо актам, ни перейти по наследству» (СГУ). Фиксация земли именно за определенным сельским обществом придавала земельному владению мира стабильный характер, внутренние порядки которого во многом были отданы на его же усмотрение.

    Деревня по реформе П. Д. Киселева впервые в отечественной истории получила деятельную государственную поддержку, перестав быть только объектом эксплуатации – были поставлены вопросы повышения эффективности крестьянского хозяйства, расширения прав отдельных хозяев. Государственная собственность в отношении казенных крестьян по преобразования конца 30-х – 40-х годов все более становилась скорее общим публичным правом государства на свои земли, чем определенным частноправовым владением. И такая перемена – немалая заслуга вполне конкретного лица, а именно самого гр. Киселева, поскольку само это направление реформы, им настойчиво утвержденное, было далеко не единственным – в качестве прямой и вполне реальной альтернативы ему оставались преобразования Перовского, которыми удельная деревня была переведена на современные частновладельческие порядки.
    Еще одной немаловажной реализованной задачей было создание нормативной базы, на которой бы основывалось как управление казенными крестьянами, так и прописывался бы их правовой статус.

    Киселевская реформа в связи с этим получила массу упреков в мелочности регулирования, в создании идеала «полицейского регламента» для деревни. В действительности большая часть таковых упреков верна – во многом были заимствованы процедуры и нормы детальных вотчинных регламентов частных владений. Однако, таковая форма исполнения намерения не должна заслонять коренное изменение, произведенное этими многочисленными актами – вместо разрозненных, изданных по частному случаю норм, столь же часто отменяемых, как и просто забываемых в административном хаосе, государственная деревня получила единые положения, была впервые во всем многообразии своих отношений и потребностей введена в поле государственного законодательного регулирования. Отныне и перемены в положении государственных крестьян не могли более идти путем простых частных распоряжений – они должны были быть соответственным образом встроены в общую систему, а это побуждало к осторожности и внимательности в конкретных действиях.

    Примечания

    195) ПСЗ РИ Собр. 1. № 10112.

    196) Толкушин, А.В. Указ. соч. – С. 52.

    197) Мадариага, И.де. Указ. соч. – С. 172.

    198) Ключевский, В.О. Курс русской истории/ В.О. Ключевский // Сочинения. Т. V. – М.: «Мысль», 1989 – С. 144.

    199) ПСЗ РИ Собр. 1. № 18256.

    200) Каменский, А.Б. От Петра I… – С. 497.

    201) ПСЗ РИ Собр. 1. № 16813; 16821.

    202) ПСЗ РИ Собр. 1. № 20075.

    203) ПСЗ РИ Собр. 1. № 26649.

    204) ПСЗ РИ Собр. 1. № 29338.

    205) Аренды эти носили со стороны дворян-арендаторов и тем более различным лиц, кото-рым первоначальные арендаторы сдавали государственные имения в субаренду, поисти-не хищнический характер, являясь одним из источников крестьянского недовольства, в раде случаев (правда, весьма немногочисленных) выливавшегося в открытые бунты, проходивших под лозунгами отмены аренд и перевода на оброчное положение или пере-вода аренды на имя самого крестьянского общества. Таковые волнения стали одним из источников, стимулировавших николаевское правительство к активной деятельности в области государственного землевладельческого хозяйства.

    206) Каменский, А.Б. От Петра I… – С. 496.

    207) ПСЗ РИ Собр. 1. № 19858. Май 6 (1801). Высочайше утвержденный доклад Сената. «О раздаче Всемилостивейше пожалованных разным лицам земель, для соблюдения равной удобности, по жеребьям».

    208) См, например, ПСЗ РИ Собр. 1. № 19735 (Генв. 27 (1801). Сенатский, с изъяснением Высочайше утвержденного в 17 день Декабря 1800 года доклада Сената. «О правилах наделения и уравнения казенных крестьян землями»).

    209) Дружинин, Н.М. Указ. соч. – С. 126.

    210) Там же. – С. 148.

    211) ПСЗ РИ Собр. 1. № 24244.

    212) Дружинин, Н.М. Указ. соч. – С. 152.

    213) Там же. – С. 204 – 205.

    214) Заболоцкий-Десятовский, А.П. Граф П. Д. Киселев и его время, в 4-х тт. Т. II/ А. П. Заболоцкий-Десятовский – СПб.: б/и, 1882. – С. 137.

    215) ПСЗ РИ Собр. 1. № 20033.

    216) Рубинштейн, Н.Л. Указ. соч. – С. 40 – 41.

    217) Дружинин, Н.М. Указ. соч. – С. 95.

    218) ПСЗ РИ Собр. 1. № 18633; 19500.

    219) См.: Мироненко, С.В. Страницы тайной истории самодержавия/ С.В. Мироненко – М.: «Мысль», 1990. – С. 147.

     

    Поземельная собственность феодально-непривилегированных сословий

    2. Однодворческое землевладение

    В русском праве поземельной собственности XVIII – XIX веков однодворцы представляли особую категорию субъектов права собственности со специфическим объемом имущественных прав, порожденную петровскими преобразованиями и последовавшим за ними гораздо более жестким чем ранее определением границ дворянского сословия и, соответственно, круга лиц, обладающих дворянскими сословными поимущественными правами.

    Однодворцы образовались из потомков прежних служилых людей, размещенных в XVI – XVII вв. на украинской линии и в украинских городах для охраны юго-восточной границы от набегов ногайских и крымских татар. Вообще, по общему порядку меньшим служилым людям полагалось жалование и корм натурой, а наделение землями распространялось на дворян и детей боярских. Однако для размещенных на восточной и южных границах служилых людей было сделано исключение, поскольку, с одной стороны, доставка жалования была затруднительна и нерегулярна, а с другой, размещенные там лица не имели достаточных побуждений к службе и отсутствовала возможность – по самой специфике поставленной задачи – организовать эффективных контроль, поскольку лица эти имели задачей борьбу с иррегулярными частями и соответственно должны были использовать такие же методы разведки и обороны. В итоге, выработалось решение, по которому служилым людям украинских земель и городов не только высшим, но и низшим стали выделять земли на поместном держании близ той границы, охранять которую они были назначены. Поселение производилось отдельными дворами, объединенными в слободы, образовывавших компактные места проживания новопомещенных служилых людей, одновременно представлявших своеобразные воинские единицы. По большей части размер выделяемых земель был незначительный – в пределах, достаточных для обработки одним семейством, но без возможности и нужды эффективного привлечения крепостного труда. В связи с этим обстоятельством данная категория земельных держателей получила затем наименование однодворцев. Роспись 1672 года дает нам следующие данные по однодворцам: в 18 северных украинских городах (Тульской и Калужской губерний) находилось 3’090, а в 58 южных — 39’560, всего 42’650 служилых людей 220).

    Раздавая украинные земли «в службу», правительство стремилось к тому, чтобы недопустить их сосредоточение в одних руках, скупку, обезземеливание и выход земель «из службы», чтобы, соответственно, сохранять достаточное число «военных людей». В этих целях, например, в 1651 году украинским детям боярским, уходившим на службу в новые города, дозволено было уступать оставляемое поместье лишь беспоместным и мелкопоместным дворянам и детям боярским (в оклад, по их челобитью) тех городов, которые они покидали. Этой политики противодействовали разнонаправленные, но в равной степени расходившиеся с намерениями правительства стремления служилых людей центральных областей и самих испомещенных в украинных землях. По мере того, как южная и восточная границы России отодвигались от мест испомещения, увеличивалось стремления центрально-русских землевладельцев получить понизовские земли – обращались с челобитьями разрешить им сделки с украинными помещиками, поскольку собственная их земля «совсем исхудилась», урожая не дает и крестьяне с нее бегут. С другой стороны, сами понизовские, украинные помещики ходатайствовали о разрешении отдавать свои поместья в приданное дочерям при выходе замуж за иногородних, "чтобы их сестры, дочери и племянницы без замужества не были", так как "опричь тех поместий и вотчин приданого им дать нечего, люди они скудные и беспрестанно бывают на службах" (по существовавшим правилам такой переход земли дозволен было только по отношению к помещикам, размещенных на землях в той же округе – чтобы «служба не убывала»).

    Чтобы остановить процесс перевода украинных земель из мелкопоместного служилого держания, de facto осуществлявшего то, узаконения чего требовали челобитные, правительство ввело систему «заказных» городов – не смотря на ряд отступлений, в 30-е – 50-е гг. XVII в. правительство допускало поселение на территории «диких полей» только беспоместных детей дворянских и прибавку к наличным землям для тех, кто уже испомещен там 221). К первой половине XVII века относится и ряд специальных указов, направленных на защиту мелкого землевладения в понизовье 222). С 70-х – 80-х гг. XVII века начинается крутой поворот в государственной политике, а именно, открытие доступа к украинным землям. В 1672 году были изданы Статьи о раздаче земель в заокских городах 223), а в 1673 году – Дополнительные статьи к ним 224). Этими законодательными актами старались дать центрально-русским землевладельцам доступ к понизовским землям, одновременно стремясь сохранить защиту мелких украинных помещиков. Так, были установлены «заказные» города, в которых размещение московских помещиков не допускалось – к ним отнесли города Северского и Белгородского полков. Кроме того, хотя московским чинам разрешался обмен между собой украинных земель на замосковские, но между «украинными» помещиками и московскими тот же обмен был категорически запрещен, равно как и изъятие земель у местных помещиков. В 1676 году был издан новый указ, еще более потеснивший понизовских помещиков – а именно, им были разрешены раздачи земли и в ряде ранее «заказных» городов 225). По мере расширения практики раздач в южных и восточных районах, на них также распространялись и общие нормы землевладения центральных уездов 226). Однако, все-таки уделялось внимание и сохранению военного потенциала местных малых поместных держателей – так, в частности, с целью установления реальных военных сил, предоставляемых данными помещиками, была произведена упомянутая нами ранее перепись (разбор) 1672 года. По указу 1681 года 227) в первую очередь предписывалось производить наделение украинными землями местных помещиков, примеряя им земли до окладов, затем давать землю неверстанным из местных по окладам новиков, и только потом то, что останется по наделению указанных категорий, давать землю московским служилым чинам.

    Из вышесказанного ясно, что главной обязанностью украинских служилых людей было охранять границу государства. Первоначально к службе привлекались все мужчины в возрасте от 15 лет, затем были допущены льготы, а в конце XVII столетия из многочисленной семьи брались один–два человека, а третий оставался дома "на пашне"; четверо одиночек считались как бы за одну семью, и служили по очереди, дабы служба не приводила к разорению хозяйства и невозможности служить далее. Но после проведенной Петром I военной реформы потребность в таких иррегулярных частях отпала. Часть украинских детей боярских вошла в состав дворянства, большинство же их — по бедности, зависевшей от измельчания поместий, или по нежеланию нести службу (обязательную для дворян) — вместе с низшими разрядами служилых людей вошло в состав крестьян и получило наименование однодворцев. В 1712 году все украинские мелкие помещики, не поступившие на службу, были записаны в одну статью, а в 1724 году зачислены в государственные крестьяне 228), а по уплате пошлин между ними была введена круговая порука. Слово «однодворец» впервые официально употреблено в указе 12 марта 1714 г., но в частном смысле; в применении же к служилым людям низших разрядов вообще оно впервые встречается в указе 1719 г. о переписи 229). Следует отметить, что при петровских мероприятиях по «разбору» дворянского сословия в однодворцы записались также некоторые старинные дворянские роды, к тому времени сделавшиеся мелкопоместными, а также и некоторые дворяне, хоть и имевшие по 100 или 200 дворов крестьян, но желавших уклониться от нового общего порядка службы 230).

    Итак, в 1724 году однодворцы были прямо названы государственными крестьянами, однако полного утверждения их статуса не последовало. В частности, отличались однодворцы по петровскому законодательству в отношении налогообложения и государственной службы. Из однодворцев формировалась ландмилиция (пограничные войска), выполнявшая старые функции той же однодворческой пограничной стражи. На содержание ландмилиии в отношении одноворцев был введен особый четырехгривенный налог (в 1723 году), «вместо того, что протчие крестьяне платят: дворцовые — во дворец, синодального ведения — в синод, помещиковы — своим помещикам» 231). В отношении воинской повинности однодворцы были уравнены с государственными крестьянами только в 1783 году, когда, по присоединении Крыма, существование особого пограничного войска сделалось излишним – т. е. только семьдесят лет спустя по исключении однодворцев из числа помещиков был ликвидирован их особый, военно-служилый статус – однодворцы стали отправлять, как и крестьяне, рекрутскую повинность, сохраняя, однако, право служить в войске, как в ландмилиции прежде, только 15 лет.

    Место однодворцев в числе государственных сословий оставалось прямо не определенным – в частности, по указу 1731 года велено было их государственными крестьянами не именовать, а быть им в служилых людях. Именным указом 16 августа 1798 г. однодворцам, имеющим поместья, «которых предки из давних лет в отбывательство от военной службы в звание сие вступили», повелено было «оставаться навсегда в сем состоянии».

    Обрисовав сословный статус однодворцев, теперь мы имеем возможность перейти к характеристике принадлежавшего им права поземельного владения. В русском праве XVIII века поместье сливается с вотчиной в единую категорию дворянской поземельной собственности. В отношении однодворцев тот же процесс имел обратный результат - с обращением украинских служилых людей в крестьян, право их владения землей (по происхождению одинаковое с дворянским) получило диаметрально иное развитие. Любопытно, что закон о единонаследии 1714 года – вряд ли фактически применявшийся к однодворцам – тем не менее de jure полагался распространяющимся на них, что видно из особой отмены его в их отношении в 1730 году, с тем основанием, что после передачи недвижимого имущества одному сыну, другим детям не с чего будет «подушные деньги платить и ландмилицкую службу служить». Однако же в ином отношении правительство отказалось считать указ 1714 года действующим касательно однодворцев, а именно – указом о единонаследии поместья были приравнены к вотчинам и допущена продажа тех и других. Но после того, однодворцы стали продавать свои земли жителям разных городов — побуждаемые к этому чрезмерным раздроблением участков или уходя на сторону, «бегая от ландмилицких служб», — правительство посмотрело на это как на нарушение старых распоряжений о заказных городах и хотя утвердило совершенные сделки, но запретило на будущее время продавать однодворческие земли, «чтобы от того в платеже подушных и в содержании ландмилицких полков помешательства не было» (указ 14 августа 1727 г.). Подобные запрещения повторялись неоднократно, а в правление Елизаветы Петровны была сделана попытка de facto и de jure приравнять поместные однодворческие земли к казенным. В межевой инструкции 1754 г. 232) помещены статьи об отрезке у многоземельных однодворческих селений поместной земли сверх 30 десятин на двор (полагая во дворе 4 ревизские души), для отвода селениям малоземельным или для продажи в частные руки. Земли, купленные однодворцами или пожалованные им в вотчину, оставлялись за владельцами. Однодворцам запрещалось покупать земли кроме однодворческих, в рассуждении того, «что они по владению своей земли и по достатку, и подушные деньги платить должны равномерно, как и государственные крестьяне».

    Межевание при Елизавете Петровне едва коснулось районов распространения однодворческих поселений, и инструкция 1754 г. почти к ним не применялась. От нее, зато, пострадали служилые старых служб люди, состоявшие на положении однодворцев, но жившие в северных районах: у них было отрезано много поместной земли.

    В следующую межевую инструкцию, 1766 г. 233), правило об отрезке однодворческих земель внесено не было, а угодья, отрезанные по силе инструкции1754 г. и отданные владельцам «со взятием за десятину по гривне», если они еще не были обмежеваны, подлежали возвращению. Инструкция 1766 г.  разделяла однодворческие земли на несколько разрядов. Поместные земли, состоявшие при месте жительства их владельцев и на которых однодворцы считались положенными в подушный оклад, запрещалось продавать и отдавать в наем больше, чем на год. Поместные земли «отсутственные», «отхожие», находившиеся в других селениях, а также земли, купленные однодворцами или пожалованные им в вотчину, разрешалось продавать лишь членам того же сословия; «порозжия государственные земли и дикие поля», на которых однодворцы поселились без дач или на которых они пожелают поселиться, полагалось нарезать им по 60 десятин на двор: 32 десятины (по расчету 8 десятин на душу, полагая во дворе 4 души) для современного инструкции поколения, и 28 десятин — для населения, прибывающего путем размножения. Земли, проданные однодворцами после 1727 г. и самовольно занятые помещиками, оставлялись за новыми владельцами с обложением их 5 коп. с десятины на содержание ландмилиции. Покупать землю у посторонних однодворцам запрещалось. Инструкция 1766 г. пыталась, по-видимому, установить неделимость семейных участков однодворцев (как и государственных крестьян), «на коих они в подушный оклад положены и с которых ландмилицию содержат», — предписывая после умерших землю «наследникам их и женам на части не делить».

    Поскольку однодворческие земли признавались собственностью казны и крепостные крестьяне, находящиеся под властью однодворцев, соответственно не могли полагаться крестьянами частновладельческими. Подобное положение вещей имело любопытное следствие: согласно сенатскому решению от 1794 года однодворцам было запрещено отпускать крестьян на волю, т. к. «это право принадлежит только дворянству» 234), а не являющиеся в полном смысле собственниками однодворцы – квалифицируемые как держатели особого рода – не имели права распоряжаться не принадлежим им имуществом за исключением случаев, особым образом в законе оговоренных, как, например, продажа земельных участков другим однодворцам, но не лицам прочих сословий.

    Большое значение для однодворческого землевладения имел Высочайше утвержденный 21 июня 1798 г. сенатский доклад, предписывавший земель однодворцев, принадлежавших их предкам по дачам или приобретенных по прежним узаконениям покупкой сверх положенной нормы в 15 десятин, не трогать, в казну не отбирать и в раздел не отдавать, а малоземельные селения удовлетворять прирезкой из казенных угодий до 15 десятин на душу. Тем самым были закреплены в личном владении однодворцев земли, ими приобретенные – фактически признана частная собственность, в противовес мнению экспедиции государственного хозяйства, предлагавшей провести передел однодворческих земель, для уравнивания их имущественного положения и облегчения положения скудноземельных.

    Ситуация в отношении расселения однодворцев по губерниям ко времени издания Свода Законов Российской Империи 1832 года характеризуется таблицей, приведенной нами в приложении (таб. 6). Видимое из данной таблицы явное сосредоточение однодворцев в губерниях Орловской, Курской, Тамбовской и Воронежской связано с тем, что данные земли заселялись преимущественно в тот момент, когда они составляли окраину государства. По мере расширения пределов государства однодворческие поселения распространялись на юг и восток от Тульской оборонительной линии до Белгородской и ее северо-восточного продолжения — Симбирской. Слабое распространение однодворческих поселений на юг от Белгородской линии связано с тем, что, после присоединения Малороссии, охрана южной границы была возложена на малорусское казачество, занимавшее соответствующую территорию на основании вольных поселений, а не царского испомещения; юго-восточную же границу оберегали донские казаки. В южных же степях, на Кавказе и в Заволжье однодворческие поселения образовались путем переселения однодворцев во 2-й половине XVIII и в XIX веке из малоземельных центральных губерний 235). Из приведенных цифр явствует, сколь значительно было число однодворцев в числе земельных держателей Российской Империи и сколь важным было определение их правового статуса и объема правомочий, им принадлежащих.

    Основой для формулирования поземельных прав однодворцев в Своде Законов 1832 года стали положения межевой инструкции 1766 года. Определение однодворческих прав и статуса данных земель было отнесено к т. IX (законам о состояниях), где однодворцы были причислены к разряду поселян, водворенных на казенных землях, потому что хотя они «могут иметь собственные земли и на них водворяются, но как они имеют также и казенные земли и все вообще во владении их защищаются правом казенным, то и причисляются к сему разряду» (ст. 387, 9, примеч.). Ст. 410 устанавливала, что «земли и угодья, принадлежащие к каждому селению, каким бы образом они в начале не были приобретены — по прежним ли дачам и крепостям, или отведены от казны для водворения и наделения, — считаются общественным имуществом и во всех делах тяжебных защищаются правом имуществ казенных; владение оными предоставляется мирскому обществу того селения с платежом установленного оброка без ограничения времени и срока» (ст. 669 по Изд. 1857 г.). За силой ст. 411, «как сии земли и угодья принадлежат во владение не каждому крестьянину порознь, но всем вообще обывателям одной слободы, села или деревни, то распределение их на участки по семействам, и внутреннее оными распоряжение принадлежит целому мирскому обществу» (ст. 670 по Изд. 1857 г.). По ст. 413, "остающиеся после умерших поселян участки не могут быть делимы на части наследникам и женам; они подлежат распоряжению мирских обществ» (ст. 672 по Изд. 1857 г.).

    Однодворцам дозволено было удерживать в своей собственности не только земли, купленные ими и их предками или жалованные сим последним в вотчину, но и поселенных на них крестьян (ст. 427). Однако, однодворческие земли могли продаваться только однодворцам того же уезда (ст. 428). По Высоч. утв. 29 апреля 1831 года мнению Государственного Совета были более детально установлены категории земель, отнесенные к собственности однодворцев (ст. 753 и след. по Изд. 1857 г.), а именно: 1) пожалованные в прежнее время в вотчину, 2) приобретенные от посторонних до времени воспрещения таких покупок, 3) приобретенные от однодворцев или 4) на основании указа 12 декабря 1801 г. Соответственно, к землям, составляющими собственность казны или общества, были отнесены: 1) отведенные однодворцам для службы прежде обращения их в подушный оклад, 2) отведенные однодворцам из дико-порожних в указную пропорцию на душу и 3) купленные волостью или селением. Собственные земли, приобретенные на основании указа 1801 г., разрешалось продавать лицам всякого звания, остальные — только однодворцам.
    Важные изменения были произведены в положениях об однодворцах в Своде Законов изд. 1842 и 1857 гг. В первую очередь, было изменено положение в Своде соответствующих статей – они были размещены теперь в главе о свободных сельских обывателях, водворенных на собственных землях, с той мотивировкой, что «хотя некоторые однодворцы поселены на землях казенных, но в правах состояния своего не различаются от однодворцев, жительствующих на собственных землях».

    В 1850 г., по случаю разногласия в сенате по делу об отобрании земли у одного крестьянина Обоянского уезда, Государственный Совет высказал, что хотя земли, отведенные однодворцам до 1724 г. для первого поселения и исправления служб, составляют собственность казны или общества, и, согласно мнению министерства государственных имуществ, должны быть всегда обращаемы во владение казны, но так как – по заключению того же министра – однодворцы привыкли считать их своей собственностью и, имея эти земли, не требовали надела из других общественных угодий, а от присоединения этих земель к общественным казенные крестьяне выиграли бы очень мало, то на будущее время следует принять такое правило: при отобрании во владение казны или общества поместных однодворческих земель, последние должны оставаться в пользовании потомков перводачников из платежа оброка и переходит в распоряжение общества лишь в случае отказа их от этого (Свод Законов изд. 1857 г., ст. 756). Однодворческие земли не теряли своего юридического характера и с переходом их владельцев, путем выслуги, в дворянское сословие. Высочайше утвержденным 24 мая 1852 г. мнением Государственного Совета однодворцам, дослужившимся до офицерских чинов, позволялось выделять их земли из чересполосного владения, с тем, чтобы земли, пожалованные в вотчину, купленные у посторонних до времени запрещения межевой инструкцией или приобретенные у однодворцев, они уступали только однодворцам. Мнением Государственного Совета, Высочайше утвержденным 20 декабря 1854 г., было признано, что поместные земли однодворцев не перестают быть собственностью казны или общества и в том случае, когда поселенные на них однодворцы дослужились до офицерских чинов: но для поощрения однодворцев к достижению этого звания разрешено оставлять их в пользовании таких лиц с тем, чтобы следуемые с земель платежи вносились из сумм министерства государственных имуществ.

    Положением о государственных крестьянах 1866 г. 236) продажа однодворческих земель была освобождена от всяких ограничений; в приложениях к владенным записям семейные участки их записывались за старшими в роду, хотя бы то был старший брат при младших или дядя при племянниках. Занесенный в список владельцев считался юридически собственником участка и, пользуясь свободой отчуждения, нередко продавал или иначе передавал его кому-либо, обезземеливая остальных членов семьи. Побуждением к продаже участков была не только нужда в деньгах, но и неудобства обработки клочков земли, доставшихся малоземельным хозяевам по семейному разделу. Эти обстоятельства привели, с одной стороны, к разъяснению Сената в 1882 г., что запись подворных участков за домохозяевами (при выдаче владенных записей) не укрепляет за ними отдельного личного права собственности на участок земли, который составляет принадлежность всего двора, и за смертью домохозяина собственниками участка делаются члены двора или семьи; с другой – к закону 1893 г., дозволившему отчуждение подворных участков, лишь если приобретатель приписан к сельскому обществу.

    Примечания

    220) Эти данные включают только глав семейств, т. е. за пределами исчисления остава-лись не только женщины и малолетние, но и взрослые не отделившиеся сыновья.

    221) ПСЗ РИ Собр. 1. № 17, 63.

    222) Законодательные акты Русского государства второй половины XVI – первой половины XVII века. Тексты – Л.: «Наука», 1986. – № 239, 299, 331, 340.

    223) ПСЗ РИ Собр. 1. № 522 (21 июня 1672).

    224) ПСЗ РИ Собр. 1. № 552 (20 июня 1673).

    225) ПСЗ РИ Собр. 1. № 625.

    226) Маньков, А.Г. Законодательство и право России второй половины XVII в./ А.Г. Маньков – СПб.: «Наука», 1998. – С. 41.

    227) ПСЗ РИ Собр. 1. № 682. В 80-е гг. XVII века неоднократно подтверждались запреты на раздачу украинных земель московским чинам со ссылкой на указ 1681 г. (ПСЗ РИ Собр. 1. № 884; 1034; 1287).

    228) Победоносцев, К.П. Указ. соч. Т. I – С. 625.

    229) ПСЗ РИ Собр. 1. № 3287 (22 января 1719).

    230) Победоносцев, К.П. Указ. соч. Т. I. – С. 625.

    231) В дальнейшем этот налог был распространен и на прочие разряды государственных крестьян, утратив при этом свое целевое назначение и получив наименование оброчной подати. Однако, в отношении однодворцев его оклад поднимался значительно медленнее, чем для прочих обложенных им государственных крестьян, что также было одной из особенностей однодворческого статуса.

    232) ПСЗ РИ Собр. 1. № 10237.

    233) ПСЗ РИ Собр. 1. № 12570.

    234) Яблочков, М. История дворянского сословия в России/ М. Яблочков – Смоленск: «Русич», 2003. – С. 472 – 473.

    235) Теми же обстоятельствами объясняются и немногие однодворческие поселения в Центральной и Северо-западной России

    236) ПСЗ РИ Собр. 2. № 43888 (24 ноября 1866).

    Поземельная собственность феодально-непривилегированных сословий

    3. Крестьяне помещичьи и их поземельные права

    Крестьянский вопрос, вплоть до законодательного его разрешения в 1861 году, пережил несколько этап повышенного внимания власти и попыток найти обоюдоприемлемое для существовавшего русского общества его решение. Правовой статус крестьянина и его имущественные права на протяжении большей части рассматриваемого нами в этой главе периода оставался вовсе не определен. Достаточно сказать, что самого крепостного права как целостного юридического института не существовало – на лицо был только ряд положений, регулировавших частные вопросы, возникавшие в административной и судебной практике казусы, но никак не вводивший целостное определение взаимоотношений крестьянина и помещика (именно на этой основе в свое время В. Л. Ключевский выдвинул свою гипотезу частноправового происхождения крепостного права). Прежде чем переходить к вопросу о планах реформ и конкретных мерах по крестьянскому вопросу в XVIII – первой половине XIX века, надобно остановиться на общей характеристике правового статуса крестьянина, что сложился после петровских реформ и приобрел свой законченный вид в царствование императрицы Екатерины II.

    Отсутствие у крепостного крестьянина поимущественных прав было фактом, реально действующим правом, но отнюдь не законодательным решением – на данном примере со всей очевидностью становиться ясно, сколь сильно может быть расхождение между положениями закона и той практикой, что складывается в государственном общежитии и признается уже по наличии правом. Если по законодательству даже само отсутствие у крестьянина права владеть недвижимостями является сомнительным, то вовсе невозможно отыскать конкретного акта, который лишал бы крестьянина права собственности на имущества движимые – право это признавалось в XVII веке, а во весь период от Петра I до Екатерины II нет указа, лишавшего бы крестьянина это права. Однако к началу екатерининского правления такая крестьянская поимущественная бесправность стала фактом – и начинается сие царствование с вопроса о том, можно ли придать крепостному это право и в каких пределах сие может быть сделано. Достаточно сказать, что в Уложенной Комиссии со стороны депутата государственного учреждения поднимался вопрос о том, чтобы издать указ об ответственности помещика за убийство своего крестьянина, в то время, как такой закон уже действовал более века – войдя в Уложение 1649 года и никем не отмененный 237). Кн. Щербатов в дебатах Уложенной Комиссии прямо именовал крепостных рабами, выставляя именно рабовладение особенной дворянской привилегией 238), хотя эти «рабы» и несли государственные повинности и законодательно уж во всяком случае признавались гражданами. Ясно, что при такой постановке вопроса ни о каких непосредственных гражданских правах речь не могла идти. Говоря о ходе работ Уложенной Комиссии, С. М. Соловьев подытоживает: «…от дворянства, купечества и духовенства послышался этот дружный и страшно печальный крик: «Рабов!»» 239). Мало того, что дворяне, купцы и духовенство требовали этого – урвать свой кусок стремились и однодворцы с черными крестьянами. Можно сказать, что все государственные сословия стремились расширить свои права, улучшить свое наличное положение за счет одного этого безгласного сословия – комиссия, собранная со всей России, стремилась едва ли не к одному только – поделить между собой, а еще лучше – забрать у соседа его кусок крепостного землевладения. Это была та обстановка, в которой надлежало действовать существующим законам, и, разумеется, в ней не было возможности крепостному крестьянству не то, что расширить, а хотя бы сохранить те права, что оставались в действующих законах. Никем не утвержденное, в формальном, строго-юридическом смысле не существующее право помещика не то, что на личность, но даже и на имущество крепостного, тем не менее было правдой факта.

    Вместе с тем надобно отметить, что отсутствие законодательного закрепления прав дворянства на крепостных крестьян и на их имущество – не случайность. Вопрос о надобности такого закрепления, разработка проектов велась с царствования Петра I 240) вплоть по правление Екатерины II 241), однако власть со своей стороны всячески избегала изрекать последнее законодательное слово – мало чем способствуя положению крепостных, в ряде казуальных актов укрепляя и расширяя частновладельческие привилегии крепостников, правительство отказывалось давать общую законодательную санкцию существующему порядку. Напротив, еще ранее, чем успел окончательно сложиться помещичий режим, в правительстве начинают готовиться планы «освобождения» или «облегчения» положения крепостных 242). Тем самым власть, будучи не способна произвести реальное улучшение участи крепостных и, более того, не имея реального и сколько-нибудь долговременного плана по данному вопросу, старалась сохранить свободу действий, право при благоприятной ситуации поставить крепостной вопрос на обсуждения – не зная еще само, каким образом повернуть его.

    Унификация крестьянского частновладельческого сословия произошла в ходе петровских реформ, когда в единое сословие (или, как обычно выражался законодатель, «состояние») вошли 243):

    1) прежние прикрепленные крестьяне, сидевшие на частных землях: половники и посессионные;
    2) холопы полные и кабальные;
    3) дети священнослужителей, оставшиеся за штатом;
    4) малолетние неизвестного происхождения, незаконнорожденные и подкидыши;
    5) лица свободного состояния – «вольно гулящие» - не приписанные ни к одному сословию, скитавшиеся без промысла в городах, либо застигнутые I-ой ревизией на землях частных владельцев.

    Все указанные группы по результатам I-й ревизии, находившиеся на частновладельческих землях, образовали состояние крепостных крестьян, юридический статус которого был близок к идеальному бесправию. Крепостной не имел права ни приобретать недвижимую собственность, ни вступать в подряды или откупа, вступать в поручительства. В гражданском обороте с законодательной точки зрения в качестве субъекта крепостной практически отсутствовал, в то же время являясь объектом прав. Особенное значение в определении юридического статуса крепостных имел сенатский указ 1767 года 244), запретивший крестьянам приносить жалобы на своих помещиков – тем самым de facto крестьяне были выведены из числа субъектов гражданского права, не могли предъявлять претензии и отыскивать свои права в суде или хотя бы через посредство верховной власти. Между крепостным крестьянином и государством, с его правовой системой, стала почти непроницаемая перегородка – помещик, фактом присвоившим себе едва неограниченную юрисдикцию по делам своих крестьян.

    Право, исходящее от государства, практически не замечало крестьянина, в том числе оставляя без регулирования существо его отношений к помещику. Этот пробел в наиболее крупных дворянских хозяйствах – или в имениях тех дворян, что на службе приобрели склонность к регулярности – восполнялся владельческими инструкциями, как правило достаточно тщательно и многословно – в духе тогдашнего полицейского права – определявших положение крепостного. По ним положение поимущественное положение крепостного на первый взгляд смотрится еще непригляднее – если государство по большей части только молчало, то инструкции давали конкретные примеры крепостного бесправия, облекая их в форму права. Например, блестящий и образованный Петр Александрович Румянцев – великий екатерининский фельдмаршал – еще в свои молодые составил инструкцию для управления вотчинным хозяйством принадлежавших ему имений, в которой в частности за всякую кражу полагал наказание крепостному в виде конфискации всего имущества 245). Щербатов в инструкции приказчику пишет, как и с какого возраста женить крестьян, дабы имение в числе крепостных не теряло 246).

    Однако фактическая картина, как часто бывает, и в это время была весьма далека от законодательного отображения ее. При теоретическом крестьянском бесправии и неспособности выступать в качестве субъекта поземельных прав, на практике именно во 2-й половине XVIII века, т. е. в период наивысшего ужесточения крепостного гнета, максимальной точкой, достигнутой крепостным правом, до некоторой степени легализованный, оформленный характер приобретает совершаемая крестьянами покупка земель у помещиков, пустошных и с крестьянами, в смежных или близлежащих дачах, а сделки эти оформляются через вотчинную канцелярию 247).

    В вотчинной инструкции графа Шереметьева 1764 г. приказчику Муромской вотчины, села Карачаево содержится специальный п. 22 «О покупке крестьянином работников»: «Ежели кому крестьяном моим потребно будет у кого помещиков людей ис крестьян в работу, таковых велеть с ведома и свидетельства прикащиков и выборных покупать на мое имя со взятьем от крепостных дел купчих и те купчие присылать в отписках в Москву в домовую канцелярию, оставляя в вотчине копии…». Аналогичный по содержанию п. 17 имеется в уложении для Поречья графа В. Г. Оролова.., относящимся, судя по письмам Орлова, к 1796 г. Напротив, вотчинных приказах В. И. Суворова – отца генералиссимуса – содержатся специальные запреты на продажу пахотных земель и сенных покосов крестьянами. Учитывая то обстоятельство, что приказы повторяются, можно заключить, что крестьяне В. И. Суворова торговали числившейся за ним землей без его ведома. У того же собственника встречается и еще одно распространенное в практике прочного дворянского землевладения указание – а именно, предписание, чтобы за теми из крепостных крестьян, что приобрели или расчистили землю, владение ею закреплялось и охранялось со стороны вотчинной администрации. Среди крепостных крестьян встречается указание и на таких, что сумели приобрести не только солидный капитал, но и обширные земельные владения, официально числившиеся на имени их помещика. Так, например, крестьянская фамилия Гачевых, числившаяся за Шереметевыми, к 1787 году приобрели 1.165 дес. и 244 д. м. п. только в единоличное владение и, сверх того, были совладельцами в 3.247 дес. с другими крупными крестьянами – quasi-собственниками. Также, например, известно, что в 1777 году другой крепостной Шерметьевых – Никифор Семезов – приобрел несколько деревень, в которых числилось 429 д. м. п. И это информация о реальном положении части крестьянства, полученная на основании изучения только одного вотчинного архива Шереметевых 248). Аналогичные положения, фиксировавшие со стороны дворян-землевладельцев право их крепостных на приобретение недвижимостей, особенно широко распространяются в уставах, издаваемых собственниками для своих деревень, в 1-й половине XIX века, а в ряде случаев дозволялось крепостным приобретать собственных крепостных, оказывавшихся, в таком случае, как бы в двойной крепостной зависимости (ст. 1 – 7 гл. XV Уложения для села Поречье (гр. Паниных) Ростовского уезда Ярославской губернии, 1842 г.) 249).

    Широко распространена была и коллективная крестьянская покупка или аренда земли, проводимая сельской общиной, целым миром. Как правило мир приобретал небольшие участки в соседних землях, главным образом пустоши, поступающие в раздел между участниками или использующиеся под выгон скота. В большинстве случаев покупателями выступали миры небольших, небогатых имений, испытывавших земельный голод и не могших рассчитывать на увеличение земель приобретениями помещика.
    По таким приобретениям, равно как и по описанным выше, нередки были судебные споры. В таких случаях в защиту поземельных прав своих крепостных выступал помещик, числившийся формальным их собственником и заинтересованный в сохранении и приращении земельных владений крестьян, одновременно поднимавших его доход и увеличивавших земельные владения 250).

    Вотчинные архивы, изученные преимущественно только в советское время, наряду со сделками между крестьянами и помещиками свидетельствуют и о многочисленных земельных сделках между самими крестьянами. Скудные крестьяне, не располагая необходимыми средствами, инвентарем и посевным материалом для засева своей надельной земли, полностью переходят на промысловые занятия или на службу по найму и, забрасывая сельское хозяйство, сдают свои наделы по договору за плату. Таким образом, в товар превращаются сами надельные земли 251). Нам известно об этой ситуации именно потому, что помещичьи инструкции и приказы стремились воспрепятствовать этим операциям, как ослаблявшим многочисленных крестьянских плательщиков – в качестве средства противодействия использовались крестьянские переделы, производимые по приказанию вотчинников 252).

    Даже на основании этих и им подобных немногих сохранившихся и во многом не разобранных сведений о помещичьем хозяйстве становиться ясно, что картина бедственного, юридически-униженного положения крепостного крестьянина если и не ложная, то во всяком случае неполная. Фактическое правовое положение крестьянина в поземельных отношениях было сложнее, чем оно представляется собственно по имперскому законодательству, и при легальном почти полном исключении крепостного из числа субъектов гражданского оборота, в действительности он все равно принимал в них участие и иногда ему удавалось занять даже довольно видное место. Тем не менее надобно констатировать, что как бы крепки и сильны не были отдельные крестьянские хозяйства, правовая система крепостничества самым губительным образом сказывалась и на них, а именно создавая ситуацию негарантированности любых их приобретений, невозможности законной защиты своих прав.

    Выше данная внешняя правовая характеристика не исчерпывает вопроса о крестьянском землевладении, поскольку, вне зависимости от того, какие права крестьян на землю признавало государство, в самой крестьянской среде складывались собственные юридические порядки, определявшие поземельное владение, пределы и формы его осуществления, с которыми должно было считаться и само государство в отношении черных крестьян, и помещики, издавая внутренние узаконения для своих имений. Прикрепление к земле и введение в России в начале XVIII в. подушной подати дали древнерусскому общинному владению тот вид, с которым столкнулась затем Крестьянская реформа 1861 года и имели последствием введение общинного землевладения там, где до тех пор его не существовало. По видимому, в разных местностях процесс складывания больших поземельных общин – тот, что связан с объединением крестьян в села, их скучиванием из отдельных небольших поселений, деревень – происходил различно, однако общая его направленность в Великороссии привела к образованию достаточно однородного крестьянского хозяйственного и административного устройства.

    Общие государственные меры в одном случае ускоряли, в другом замедляли его, смотря по тому, сколько было земли в распоряжении сельского населения, как быстро возрастало оно путем рождений или приема новых поселенцев, вырабатывались ли побочные промыслы, применялась ли усиливавшаяся власть землевладельцев. Поскольку в XVIII веке, особенно в 1-й его половине, проблемы земельного голода не существовало, а подушная система обложения способствовала расширению запашки 253), общины охотно могли наделять участками своих новых членов. Если земли было мало, община должна была решить вопрос о том, следует ли, выгодно ли уменьшить старые наделы, чтобы дать возможность основаться новым дворам?
    До введения подушной подати полноправным членом общины считался тот, кто владел двором в пределах общины, потому что только он нес тягло, отбывал платежи и повинности в казну; теперь же все жившие в общине стали платить подушную подать и, следовательно, должны были сделаться и полноправными членами общины. Подушная подать обращается в личную, хотя общественная земля по-прежнему продолжает составлять ее основание. Чтобы иметь возможность платить подушную подать, нужно было владеть землею. Община поэтому перелагает подать с душ на землю и при распределении земли принимает за единицу не двор, как прежде, а ревизскую душу. Общинная земля разверстывается по количеству ревизских душ, т. е. по количеству мужского взрослого населения; при этом не принималось в расчет, что семья с меньшим числом ревизских душ могла быть количественно (т. е. включая женщин и детей) больше, а потому и нуждаться в большем количестве земли. Фактически единицей распределения земли сделалось, таким образом, тягло, т. е. взрослый работник, и самое распределение в своем принципе вызывалось чисто фискальными целями, а не желанием установить равномерность в средствах обеспеченности отдельных членов общины .

    Переложение подати с душ на землю и распределение земли по ревизским душам должно было способствовать выработке у народа убеждения, что каждый член общины имеет право на равный со всеми остальными участок земли: подать ведь для всех была одинакова. Развитию подобного взгляда у крестьян благоприятствовала, кроме того, и малая ценность земли. Введению общинного владения на владельческих землях могло способствовать и то, что владельцам выгоднее было иметь дело с целой общиной в лице ее представителей, чем с каждым крестьянином отдельно. Поэтому помещики предоставляли самой общине устраивать свои земельные распорядки. По инструкции 5 февраля 1722 г. на помещиков была возложена ответственность за правильное поступление подушной подати как с крестьян, так и с дворовых . Это повело к уменьшению числа дворовых, которых помещики сажали на пашню, приписывали к общинам, обязывая наделять их землею. Таким образом вызывались переделы земли.
    Следует заметить, что слово «община» было неупотребительно и даже неизвестно среди крестьян. Совокупность домохозяев, владеющих сообща всеми или некоторыми угодьями, крестьяне называли «миром» или — в Малороссии — «громадой». Закон называл общинным такое обычное пользование, при котором полевые земли (пашни, покосы и другие угодья) по приговору мира переделялись или распределялись между крестьянами по душам, тяглам или иным способам, а повинности, положенные за землю, отбывались круговою порукою; мирской землею называлась та, которая отведена за установленные повинности в постоянное пользование сельского общества. Согласно исследованиям В. И. Орлова , результаты которых были приняты в литературе русского крестьянского права и сельского быта в качестве авторитетнейших, общины верно было подразделять на три группы. Простыми общинами назывались такие, земли которых сосредоточены в одном селении; составными — такие, земли которых, а, следовательно, и распоряжение ими, принадлежали нескольким селениям; наконец, раздельными — такие, земли которых принадлежали нескольким «мирам», живших в одном селении и образующим одно сельское общество. Подавляющее большинство общин относилось к числу простых; составные или сложные общины встречались всего чаще на севере и северо-востоке России, отчасти в южных областях.
    В громадном большинстве случаев крупные составные общины владели сообща лишь сенокосными и лесными угодьями, пахотные же поля находятся во владении отдельных селений. Число селений, принимающих участие в общем владении, достигало 30, а число лиц, имеющих право участвовать на сходах и установлять размеры и порядок владения каждого участника – нескольких тысяч. В землепользовании крупных земельных общин, состоящих из нескольких селений, были особенно часты неурядицы и столкновения, порождавшие бесконечные тяжбы в судах. В одних случаях земля, принадлежащая нескольким селениям, делилась по числу всех ревизских душ, или иным способом на общем сходе селений; в других случаях последний определял лишь земли каждого селения, предоставляя «селенному» сходу распределить ее между отдельными домохозяевами. В более редких случаях (в очень крупных составных общинах) каждое селение выбирало нескольких доверенных лиц, которым поручает произвести разверстку земли между отдельными селениями.
    Хотя усадебная земля каждого крестьянского двора при общинном пользовании остальною землею находилась в потомственном владении проживающего в том дворе семейства и переходила к наследникам согласно существующему в каждой местности обычному порядку наследования, лишь в случае выхода семейства из общества или отсутствия наследников поступая в распоряжение общества, но фактически было немало случаев, когда переделам подвергались и усадебные земли. Иногда переделы усадеб стояли в связи с новой распланировкой селений (в особенности после больших пожаров), иногда – в связи с общими причинами переделов. В последнем случае изменялся обыкновенно размер, но не местонахождение усадьбы. Как указывал С. В. Пахман, в тех случаях, когда наследники крестьянина – владельца усадьбы, не принадлежали к общине умершего, тогда к ним не могла перейти по наследованию усадьба, аналогично было и в случаях, когда крестьянин отчуждал усадьбу – он не мог передать ее лицу, не входившему в общину и сама община настаивала на отмене передаче – ничто не должно было уменьшать платежеспособность общины, каждое лицо, на общинных землях хозяйствующее, должно было вносить свой вклад в уплату податей – подобный хозяйственный взгляд утверждал прочность общинного хозяйства, стабильность состава его членов .
    Гораздо чаще происходили переделы остальных угодий, кроме выгонов, находившихся по большей части в нераздельном, но не одинаковом для каждого общинника пользовании. За основание переделов остальных угодий принималась душа, причем под этим термином разумелась некоторая площадь земли и соответствующая последней сумма платежей. Происхождение этого термина связано с тем, что в основу крестьянского надела было положено известное количество душ. В период между ревизиями число душ в фискальном смысле оставалось в большинстве случаев неизменным и соответственно платежи за землю продолжали исчисляться по старым окладным душам, которые служили основанием для крестьянских разверсток как земли, так и платежей, на ней лежащих. На человека приходится «одна», «полторы», «четверть» и т. д. души, как говорилось в обыденной крестьянской речи. Когда при переделе земля разверстывалась по числу ревизских душ, тогда это разверстка по ревизским душам в ее чистом виде. В большей части черноземной полосы России наблюдалось перемежание разверсток по ревизским и по наличным мужским душам; иногда решение, принимавшееся общиной, сводилось к тому, что ревизские души получают надел такого размера, каким они пользовались при первом после ревизии переделе, а остальные «неревизионные», «новорожденные» души получали лишь землю, остающуюся за наделением ревизского населения.
    Более распространенным, особенно в нечерноземной полосе России, являлись модификации обычной «потягольной разверстки», при которой землю получало мужское население, достигшее рабочего возраста. В зависимости от количества земли, принадлежащей общине, ее качества и размера лежащих на ней платежей, рабочий возраст определялся общиной то в более, то в менее широких пределах. «Окладные души» исчислялись в таких случаях соответственно возрасту участников: 10-летний мальчик нес, напр., ¼ окладной души, 12-летний — ½, 14-летний — ¾, 16-летний — 1 ½; общинник в возрасте от 20 до 55 лет получал землю на две души; с 55-летнего сваливалась половина надела, а 60-летний освобождается как от надела, так и от платежей, на нем лежащих. Когда при переделе землю получало все наличное мужское население, это называлось «подушной разверсткой в собственном смысле», а если земля разверстывалась по числу всего наличного (мужского и женского) населения – разверсткой «по едокам», встречавшуюся весьма редко.
    Кроме этих главных видов разверсток, встречалась масса их разновидностей и сочетаний – например, смешанная, при которой, наряду с количеством наличных душ, всех или только мужских, принимались во внимание те или иные условия (количество скота, промысел, заработки на стороне и т. д.), в которые поставлено хозяйство. К смешанным разверсткам относились также разверстки «по согласию» или «помилу», при которой каждый домохозяин заявлял, сколько душевых участков он желает взять, и мир решал, в силах ли данное хозяйство обработать заявленное количество единиц разверстки и уплатить следующие за них платежи.
    Техника переделов сводилась к возможно полному количественному и качественному уравнению душевых участков. Чем разнообразнее была почва, топография надела и пр., тем труднее оказывалось удовлетворить требованию хозяйственного равенства участков и потому на тем большее количество по возможности геометрически правильных участков приходилось делить подлежащую переделу землю. Остающиеся при этом отрезки земли выделялись особо и носили название «клиньев», «замерок», «ширинок» и т. д. Все остальное поле делилось, вслед за тем, на то или иное число более крупных участков, называемых ярусами, столбами, поделами, листами, конами, третями, пряслами, резами, пряниками и т. д., число которых колебалось от одного до 20 и более в зависимости от качеств почвы, ее топографии, удаленности от усадьбы и господствующего севооборота.
    Общими, или коренными, переделами назывались такие, при которых производилась новая нарезка полос и разверстка их между всеми членами общины, частными – когда в разверстку поступала лишь часть общинной земли, переделявшаяся иногда только между небольшим числом домохозяев, причем последние случались гораздо чаще первых. Современники приходили к выводу, что чем выше уровень крестьянского благосостояния, тем реже переделы. Всего чаще переделы бывали в восточных и южных степных губерниях, всего реже – в центральной полосе. Частные переделы вызывались изменением семейного состава и платежной силы отдельных дворов; в некоторых дворах число тягловых душ или работников с течением времени прибывало, в других убывало, и соответственно этому – а также другим условиям хозяйственного характера, семейным разделам и прочее – изменялся как размер полученного при общем переделе надела, так и податная способность отдельных домохозяев. При таких обстоятельствах с одних дворов община «сваливала», а на другие «наваливала» целый душевой надел или часть его, а в случаях смерти, выхода из общины и т. п. распределяла между всеми своими членами «упалые» наделы или передавала их вновь народившейся части населения. Такие «свалки» и «навалки» практиковались в особенности часто там, где платежи за землю превышали ее доходность. Там, где землей дорожили, где она являлась основным ресурсом семейного благосостояния, частные переделы вызывались лишь необходимостью умалить чересполосность, происходившую от семейных разделов, а также появлением выморочных участков.
    От коренных переделов отличались так называемые «пережеребьевки», т. е. новые разверстки полос без изменения величины владения каждого участника. Такие «пережеребьевки» происходили для умаления чересполосности вследствие обнаружившегося после коренного передела качественного неравенства участков и по другим, более частным поводам. Эти же «свалки и навалки душ» часто вели и к таким коренным переделам, при которых изменялся самый размер владения каждого участника: самое явление «свалки и навалки» бывало результатом изменения семейно-тягольного состава отдельных дворов, входивших в состав общины. Одною из самых распространенных причин передела являлась обремененность земли лежащими на ней платежами и накопление недоимок, нередко они производились по требованию владельцев, желавших достигнуть более полной обработки земли – а тем самым и стабилизации поступлений полагающихся с крестьян платежей или натуральных «подношений».
    Причинами общих переделов служили также изменение оснований разверстки, изменение количественного состава общины, размножение межников, нарезка новых усадеб, отчуждение части мирской земли в аренду, запродажа отдельными домохозяевами своих наделов в руки одного или нескольких скупщиков, малоземелье одних при многоземелье других, общественные бедствия и т. п.
    Нередко в эти порядки вмешивалось государство или помещики, стремившиеся к достаточному земельному наделению принадлежавших им крестьян. В частности, подобным образом, через новое равное наделение крестьян Архангельской губернии в 1785 году правительство пыталось обеспечить малоземельных – но здесь сказались пределы возможного воздействия на крестьянство. Признавая, и в некоторых случаях активно проводя, внутриобщинные переделы, крестьянство резко отрицательно встретило идею передела земли в пределах нескольких уездов – т. е. когда передел уже происходил между самими общинами. В конечном счете губернское правление вынуждено было отступить и оставить свою затею.
    В некоторых случаях встречалось внутриобщинное противодействие переделам, шедшее со стороны наиболее обеспеченных крестьян. Имущественная дифференциация крестьянства становиться влиятельным фактором в истории русской деревни с середины XVIII века , наиболее сильные крестьяне становились путем различных вариантов обхода закона или соглашений со своими помещиками, земле- и даже душевладельцами. Однако это случаи исключительные – более распространенным было арендование земель с одной стороны у помещика, с другой – у менее состоятельных общинников с обязательством уплаты причитающихся за них платежей или отработкой барщинной повинности (опять же путем найма «упадших» крестьян). Общий передел означал бы для таких крестьян отобрание арендованных участков (причем во многих случаях без возвращения внесенной арендной платы ) и наделение вновь только по подушной норме. Крестьяне малоземельные, либо утратив свои земельные участки, передав их более состоятельным общинникам, и перейдя на положение наемной рабочей силы, батраков или «половников», либо в качестве основного дохода имея отходную работу (когда они платили только относительно небольшой оброк, поскольку возложенные на них поземельные работы выполнялись арендатором), были естественным образом склонным к новым общим переделам – с одной стороны, как к шансу вновь вернуться к сельскому хозяйству, с другой стороны, как возможности получить в свое обладание земельные участки, которыми они вновь могли бы распорядиться, отдав их целиком или в большей части другим общинникам, по возможности на лучших условиях. Крестьяне-средняки не проявляли по большей части ни особенной заинтересованности в переделах, ни противились им – по существу, от их решения в конкретной ситуации и зависело, будет ли принято сходом решение о переделе, поскольку малоземельные чаще всего не могли составить большинства на сходе, а тем более принудить состоятельных общинников выполнить выгодное им решение.
    Следует отметить, что помимо вопроса о переделе пахотных земель, решавшегося различно как в разных регионах России, так и в пределах одной губернии, в зависимости от степени земельного благосостояния крестьян, общины в общем владении имели леса и выгонные земли, а также иные виды угодий, коли таковые имелись и вопрос о владении и распоряжении этим видом общинной собственности вставал для всех сельских обществ независимо от вида ведомого им сельского хозяйства – общинного, подворного или хуторского, причем, хотя формально эти угодья, так же, как и пахотные общинные земли, состояли в собственности помещика, однако на практике регулирование их эксплуатации осуществлялось общиной, должной только соблюдать некоторые общие требования, выдвигавшиеся дворянином-землевладельцем.
    В отношении этих угодий крестьянское право выработало особые нормы: касательно сенокосов они в целом совпадали с правилами переделов пахотных полей, но заключали также и некоторые особенности, а именно: совершались они, по большей части, ежегодно, а осьмачные доли нередко скашивались и убираются всеми участниками осьмака и затем между домохозяевами делилось уже убранное сено. В случае арендования общиною чужих сенокосов раздел происходил пропорционально сумме, уплачиваемой каждым участником, а если арендовался сенокос, могущий служить для выгона и пастбища скота, то при разверстке суммы, платимой за пользование им, принималось во внимание и количество скота, имеющегося у каждого домохозяина. Такая «поскотинная разверстка» практиковалась и по отношению к собственным выгонам и пастбищам, в особенности в черноземной полосе, где мир определял число голов скота каждого домохозяина, имевшего право пользоваться общественным выгоном или пастбищем, облагая иногда каждую голову скота особым сбором, или принимая во внимание количество скота и потребность в пастбище при разверстке пахотных полей и т. д. . При переделе лесов основания разверстки были те же, что и при переделе других угодий, но так как объектом раздела здесь служила не земля, а только растущий на ней лес, то старались уравнять количество и качество лесного материала, приходящегося на долю каждого двора, сообразно с числом его окладных душ. Это достигалось или путем тщательного подсчета на корню подлежащих разделу деревьев с последующим делением их на осьмачные и индивидуальные доли, или определением количества дров, какое каждый имел право вырубить в течение определенного срока, или путем раздела самой лесной площади на индивидуальные участки.
    На протяжении 2-й половины XVIII – 1-й половины XIX века доля крепостных в общем числе крестьян сокращалась. В приложении привдены две показательные в этом плане таблицы: одна дает картину по данным IV-ой (по некоторым губерниям – V-й) ревизии (таб. 7), а вторая – по X, проведенной сто лет спустя после IV-й (таб. 8). В целом, если сопоставить обе таблицы, исключив из последней белорусские, украинские и колонизированные с 60-х гг. XVIII века земли, то можно увидеть, во-первых, что последовательность губерний осталась в целом прежней, в во-вторых, что во всех из них наблюдалось снижение доли крепостного населения.

    Примечания

    237) Ключевский, В.О. Курс… // Сочинения. Т. V – С. 126 – 127.

    238) Соловьев, С.М. История… Т. XXVII. // Сочинения. Кн. XIV – С. 92.

    239) Там же. – С. 95.

    240) Так, при работе над новым Уложением в 1720 – 1725 гг. в текст проекта была внесена статья, приравнивавшая крепостных к недвижимому имуществу: «Все старинные крепо-стные люди и по вотчинам, и по поместьям и по иным всяким крепостям люди и крестьяня вотчинником своим крепки и в таком исчислении, как о недвижимом имении положено» [Цит. по Маньков, А.Г. Крепостное право и дворянство в проекте уложения 1720 – 1725 гг./ А.Г. Маньков // Дворянство и крепостной строй России – М. «Наука», 1975. – С. 165].

    241) Владимирский-Буданов, М.Ф. Обзор истории русского права/ М.Ф. Владимирский-Буданов – Ростов-на-Дону: «Феникс», 1995. – С. 246.

    242) Ключевский, В.О. Курс… // Сочинения. Т. V – С. 137; Мадариага, И.де. Указ. соч. – С. 116 – 120.

    243) Владимирский-Буданов, М.Ф. Указ. соч. – С. 246 – 247.

    244) ПСЗ РИ Собр. 1. № 12748.

    245) Ключевский, В.О. Курс… // Сочинения. Т. V – С. 138.

    246) Щербатов, М.М. Инструкция приказчику ярославской вотчины. 1758 – 1762 гг./ М.М. Щербатов // Хрестоматия по истории СССР. XVIII в. Под ред. Л. Г. Бескровного и Б. Б. Кафенгауза – М.: Соцэкгиз, 1963. – С. 237.

    247) Рубинштейн, Н.Л. Указ. соч. – С. 39.

    248) Рубинштейн, Н.Л. Указ. соч. – С. 39 – 41.

    249) Конец крепостничества в России. Документы, письма, мемуары, статьи. Под ред. В.А. Федорова – М.: изд-во МГУ, 1994. – С. 42.

    250) Там же. – С. 43 – 44.

    251) Там же. – С. 45.

    252) Дружинин, Н.М. Указ. соч. – С. 95.

    253)

     

    Поземельная собственность феодально-непривилегированных сословий

    4. Крестьянский вопрос и проекты преобразования крестьянского землевладения

    С наибольшей широтой и публичностью во всю эпоху, предшествовавшую реформе 1861 года, крестьянский вопрос был поднят в первые годы царствования императрицы Екатерины II. Можно выделить три комплекса обсуждения данной проблемы в то время: во-первых, собственные суждения императрицы, в первую очередь те, что были высказаны ею в Наказе; во-вторых, обсуждение, начавшееся в наказах Уложенной Комиссии и продолжившееся в ее прениях; в-третьих, публичная полемика, завязавшаяся в связи с конкурсом, объявленным Вольным Экономическим Обществом (ВЭО) и затем свернутая. Только на данном фоне могут быть поняты конкретные законодательные мероприятия екатерининского правления – получить свою оценку не только по фактическому их результату, но и по тем намерениям, что их вызывали, и по тем планам и идеям, что обрели практическое выражение впоследствии.
    Вопрос о правовом положении крестьян встал перед правительством Екатерины II немедленно по восшествии на престол, поскольку, когда ее супруг, император Петр III издал грамоту «О вольности дворянской», то помещичьими крестьянами это было воспринято как освобождение их от крепостной зависимости (поскольку поместье давалось за службу и под условием последней, то по отмене обязательной службы лиц дворянского сословия исчезало основание и смысл крепостного права). Среди крестьянства распространилось мнение о том, что совместно с грамотой от 18 февраля 1762 года была издана еще одна, отменявшая крепостное право, скрываемая помещиками. Мнение это и волнения, им вызываемые, было столь широко распространено, что вскорости по империи начались волнения. В целях их пресечения 19 июня того же года Петр III вынужден был издать манифест, опровергавший эти слухи и утверждавший нерушимость крепостного порядка. В такой обстановке по занятии престола Екатерина была вынуждена 3 июня подтвердить манифест своего покойного супруга .
    Поскольку обстановка в среде помещичьих крестьян оставалась неспокойной, а сама Екатерина полагал крепостное положение ненормальным и стремилась найти из него по возможности взаимоприемлемый выход, то начался процесс изыскания подходящего решения сего затруднения. Уже в 1764 году П. И. Паниным была подана записка, в которой он предлагал ограничить помещичьи права в отношении крепостных, установив в законодательном порядке максимальный объем крестьянских обязанностей, который помещик бы не имел права преступать (в дальнейшем эта идея легла в основание мероприятий по люстрации 30-х – 40-х гг. XIX века). По мнению М. К. Любавского проект Панина был оставлен Екатериной без последствий, поскольку она «увидела всю непрактичность этих мер, поняла, что вопрос лежит глубже, и стала искать новые пути» .
    Как бы то ни было, но в 1766 году Екатерина получила новую записку, относящуюся к крестьянскому вопросу, на сей раз – от Елагина. В ней автор пошел дальше Панина и предлагал не только установить твердые пределы крестьянских повинностей, но и наделить крепостных землей (начать реформу предполагалось с дворцовых крестьян) . По мнению Елагина, наделение крестьян собственной землей должно было существенно повысить их заинтересованность в результатах сельскохозяйственного труда и, в итоге, повысить общие доходы страны. В то же время вице-канцлером А. М. Голицыным Екатерине были переданы письма его двоюродного брата Д. А. Голицына, где рекомендовалось наделить крестьян правом собственности на движимые имущества .
    В результате Екатерина решила вынести вопрос о крестьянском праве собственности, его возможности и пределах, на публичное обсуждение, для чего Вольным экономическим обществом был устроен конкурс сочинений на следующим образом сформулированную тему: «Что крестьянское имение в собственности земельной или в другом имуществе заключается и как далеко его права простираться могут». Всего на конкурс поступило 262 сочинения, из которых только 7 были на русском, остальные же на немецком, французском, шведском, голландском языках ; в конкурсе приняли участие авторы практически со всей Европы, чему причиной, в частности, была и величина объявленной награды. В итоге премированными оказались пять трактатов – французов Биарде де ла Виля и Расле, гальберштадского каноника Левнера, лифляндского дворянина фон Мека и русского Поленова. Существо вопроса было решено самой Екатериной, ясно занявшей позицию за предоставление крестьянам права собственности, однако ее интересовали способы осуществления данного намерения, размеры этого права, теоретическое обоснование. Именно это и было предложено ей в поданных сочинениях – во всех премированных трактатах однозначно признавалась необходимость дарования крестьянам владеть имуществом на праве собственности , а ряд авторов (в частности, Биарде де ла Виль) решительно высказались за предоставление крестьянам личной свободы, причем это должно предшествовать предоставлению прав на недвижимость. Столь же общим моментом стала и идея наделения крестьян довольно обширными правами на обрабатываемую ими землю, хотя и не все полагали возможным предоставление права собственности – Поленов, в частности, предлагал вариант передачи земель крестьянам в постоянное пользование, с правом продавать полученные участки, дарить, закладывать и делить их, под тем, однако, условием, что преемник или наследник ставился бы в отношении к собственнику земли в одинаковое со своим предшественником положение . Помимо этого, Поленов предполагал предоставить помещику право лишать крестьянина предоставленного ему надела в случае, если тот неисправно «будет наблюдать свои должности» . В целом, характеризуя представленные русскими авторами работы на конкурс ВЭО, В. И. Моряков отмечал, что они «весьма часто… отождествляли право частной собственности крестьян на землю с правом пожизненного, часто наследственного права пользования землей» . Акцент, таким образом, делался на необходимости определенности в отношениях между крепостными и помещиком, надобности государственной регламентации хотя бы основных вопросов в данной сфере, чтобы прикрепленность крестьян к земле стала не только ограничением для них, но и обеспечением их прав на земельный надел, недопустимости произвольного его лишения, обращения в дворовые и т. п. К данной проблематике непосредственно примыкали и соображения по регламентации крестьянских повинностей – из сочинений, поданных на конкурс ВЭО в пользу государственного определения господских платежей высказался Поленов , а в Уложенной комиссии ту же позицию заняли Коробьин, Чупров, Жеребцов, Кипенский и Козельский . Последний предполагал возможность определения повинностей и посредством договоров, заключаемых между крестьянами и помещиками, с тем, однако же, чтобы законом был определен максимум, выше которого условия договора признавались недействительными.
    В целом поданные проекты были едва ли не консервативнее предположений самой императрицы (их рефрен – постепенность, умеренность, даже с дарованием прав на движимое имущество спешить не стоит, не говоря уже о дальнейшем расширении прав, но вместе с тем подчеркивалась необходимость продвижения в указанном направлении). Из общей этой массы можно выделить разве что проект Биарде де ла Виля, где француз верно отметил, что предоставление прав собственности в любом их объеме без предоставления личной свободы останется пустыми побрякушками (однако все эти названные положения содержались в первой – теоретической части его работы, во второй же – практической, он на первый план выставлял умеренность и постепенность и, более того, полагал, что освобождение крестьян должно произойти волей самих помещиков – как рационалист он был уверен, что когда последние увидят преимущества свободного труда, то, как люди разумные, раскрепостят своих крестьян и перейдут с ними на арендные отношения ).
    Мнения консервативной части общества на конкурсе ВЭО были представлены слабо, что вытекало из самой постановки вопроса, предполагавшей в качестве исходного тезиса необходимость реформ в сложившемся хозяйственном обиходе страны. Для большей части дворянства (жившего тихо и провинциально, не затронутого еще идейными течениями политического Просвещения, либо принимавшего их как любопытные зарубежные новинки для послеобеденного чтения) начальный постулат представлялся ложным и, следовательно, не возбуждавшим желания участвовать в столь сомнительном предприятии (основное охранительное направление гораздо более отчетливо оказалось представлено в Уложенной комиссии, когда оказалось, что большая часть общества настроена отнюдь не в пользу ограничения крепостнического состояния и расширения прав частновладельческого крестьянства, но, напротив, заинтересована либо в прямом сохранении наличного положения, либо же в распространении права владения «населенными имениями» на иные сословия – в первую очередь с такими требованиями выступило купечество и однодворцы). Однако же и ряд противников реформ в сфере крепостного права принял участие в конкурсе ВЭО – и наиболее заметной из числа работ этого плана стало письмо А. П. Сумарокова, отличающееся прямолинейностью изложения охранительной позиции. Сумароков писала, что крестьянам решительно нельзя предоставлять право владеть землями, поскольку «земли все собственные дворянские». Если же освобождать крестьян с наделением их землею, то что же, - вопрошал Сумароков, - останется у дворянства . Хотя вопрос о владении имуществами движимыми в данном сочинении не поднимался, но по общей позиции автора можно предположить негативное его отношение и к этому начинанию, поскольку любые перемены в сложившемся положении представлялись ему угрозой положению «россейского дворянства», службой и кровью своей добывшей почетное положение в обществе.
    Итак, конкурс Вольного экономического общества выявил мнения, преобладающие в образованной части общества и оказалось, что они находятся в близком согласии с мнениями самой императрицы. Но подлинно важным было установить, что думают по этому поводу наиболее влиятельные общественные круги – дворянство и купечество. Возможность выяснить это появилась у Екатерины в связи с созывом Комиссии для составления Уложения и мы сами с этой же целью можем обратиться к депутатским наказам и выступлениям депутатов после того, как рассмотрим екатерининский «Наказ», призванный, по мысли его автора, служить руководящими указаниями к действиям Уложенной комиссии.
    В «Наказе» Екатерина обратилась к вопросу о крепостной зависимости, однако соответствующий момент был подвергнут жесткой критике и в опубликованной редакции существенно изменен (причем таким образом, что излагаемые идеи потеряли всякую определенность – стало трудным установить даже общую их направленность). Но таковая редакторская правка имеет для нас особенную ценность, поскольку позволяет сравнить, что считала нужным и полезным в этом вопросе сама императрица и каково было мнение руководящего сословия (т. е. сравнение первоначальной и итоговой редакций позволяет нам выявить точки напряжения государственной политики). Так, из окончательного текста выпущен был следующий фрагмент: «Два рода покорности: одна существенная, другая личная, т. е. крестьянство и холопство. Существенная привязывает, так сказать, крестьян к участку земли, им данной. Такие рабы были у германцев. Они не служили в должностях при домах господских, а давали господину своему известное количество хлеба, скота, домашнего рукоделия и проч., и далее их рабство не распространялось. Такая служба и теперь введена в Венгрии, в Чешской земле и во многих местах Нижней Германии. Личная служба или холопство сопряжено с услужением в доме и принадлежит больше к лицу. Великое злоупотребление есть, когда оно в одно и то же время и личное, и существенное [выд. нами – А. Т.]» . Хотя здесь и указывалось разделение, издревле присущее русскому праву, однако оно настолько успело стереться если не из памяти дворян-редакторов, то выйти из практического употребления, то само упоминание о нем (не говоря уже об осуждении слияния этих двух родов зависимости) было решительно вычеркнуто из текста, назначенного к опубликованию.
    В опубликованном тексте «Наказа» осталась следующая немаловажная фраза: «Законы могут учредить нечто полезное для собственного рабов имущества» , то есть вопрос о законодательном признании за крепостными некоторого объема прав собственности почитался, по существу, уже решенным и выдвигалось уже следующее затруднение – коим образом эти права могут быть обеспечены («укреплены»). Признание за крепостными права собственности по меньшей мере на движимые имущества было тесно связано с вопросом об освобождении крестьян (так и в первоначальном тексте «Наказа» за только что цитированной нами фразой непосредственно следовало – «…и привести их в такое состояние, чтобы они могли купить сами себе свободу»), т. е. требовалось обеспечить за крестьянами некоторый объем имущественных прав дабы они имели возможность накопить средства, необходимые для выкупа из крепостной зависимости .
    Есть в «Наказе» и более определенное указание на намерение Екатерины предоставить крестьянам право собственности, причем потребность в последней мере обосновывается соображениями психологическими: «Не может земледельчество процветать тут, где никто не имеет ничего собственного. Сие основано на правиле весьма простом: всякий человек имеет более попечения о своем собственном, нежели о том, что другому принадлежит, и никакого не прилагает старания о том, в чем опасаться может, что другой у него отнимает» .
    В Уложенной комиссии по вопросу о крестьянской собственности выступил депутат козловского дворянства Коробьин , который, сославшись на «Наказ», предложил ограничить власть помещика над крестьянским имением (мотивировал он этот тем, что необходимо уменьшить масштабы бегства крепостных, а одной из причин последнего и являлись случаи, когда помещики отнимали у крестьян заработанное ими имущество) . Коробьин, следуя «Наказу», предлагал разграничить власть над людьми от права на имущество последних и оставить за помещиками исключительно первое. Кн. Щербатов в ответ верно заметил, что раз сохраняется власть помещика над «телом» крестьянина, то и «имущество» его останется фактически во власти собственника тела , делая из этого вывод о необходимости сохранения в неприкосновенности наличного положения вещей.
    Депутат от «шляхетства Екатерининской провинции Днепровского пикинерского полка» Я. П. Козельский, выступив решительным и жестким сторонним ограничения прав дворянства по отношению к крепостным (как по отношению к взимаемым ими податям, так и к ограждению имущества, находящегося в крестьянском владении), одновременно, по сравнению с проектами, поданными в ВЭО, гораздо в меньшей степени был готов пойти по пути расширения имущественных прав крестьянства. В отличие, например, от конкурсного сочинения Поленова, Козельский предлагал в отношении предоставления крестьянам прочного владения их участками запретить самим крестьянам каким-либо образам их отчуждать или предпринимать действия, могущие привести к отчуждению (т. е. предлагал запретить продавать и закладывать их) . Т. е. если проект Поленова клонился к созданию из крестьянских наделов своего рода имуществ на феодальном праве собственности (т. е. с правом распоряжениями ими, но при обязанности службы с них и новых владельцев), то Козельский твердо стоял на позиции предоставления права постоянного владения, с отклонением всего, что могло клониться к образованию действительно крестьянского права собственности на надел (хотя, одновременно, он полагал, что такая реформа позволит привить крестьянину взгляд на его надел как на собственный и, соответственно, побудит его внимательно о нем заботиться, прилагать усилия к прочному хозяйственному обзаведению).
    В целом же, по выражению П. Н. Милюкова, «наказы, привезенные с собой депутатами из провинции, свели Екатерину с ее неба на землю» . Оказалось, что вместо «радения об общем благе», сознательного стремления к реформам, долженствующим принести «общее облегчение», каждое из сословий желает только укрепления собственных привилегий и защиты их от покушений иных. Дворянство требовало защитить его монопольное право на землевладение, купечество – оградить от торговли, ведомой лицами, принадлежащих к иным сословиям, однодворцы хотели уравнивания их с правами дворян и т. д. Любые попытки обратится к вопросу хотя бы о наделении крестьян правом собственности, даже только на движимые имущества (фактическое обладание крестьянами последним из перечисленных прав признавалось всеми) встречало жесткую оппозицию, принципиальный протест правовому вмешательству в отношения помещиков к подвластным им крестьянам (поддерживаемый к тому же столь, должно быть, необычно звучавшими для уха императрицы ссылками на естественное право, по которому эти отношения, как полагали дворяне, в действительности складываются в уездной жизни – эти доводы, спустя пять лет, в атмосфере разочарования в своих реформаторских планах, повторяла в беседах с Дидро уже сама Екатерина ). Конечным выводом, сделанным правительством из этих законодательных приступов, было решение вообще по возможности не затрагивать крестьянского вопроса, стремиться не касаться земельных привилегий дворянства, двинуться по пути нравственного преобразования общества (через «воспитание добрых нравов») и относя законодательное разрешение уже реально стоявших перед страной проблем к далекой перспективе .
    Однако, идеи необходимости изменения положения сословий и их гражданских прав, впервые вынесенные на публичное обсуждение в связи с императорским «Наказом» и Уложенной комиссией, получили дальнейшее развитие в проектах первой половины XIX века. Если искания екатерининской эпохи были относительно едины в формах своего выражения, составляя общее движение поиска, то в царствования Александра и Николая они явственно разделяются на два течения, в николаевскую эпоху почти окончательно замыкаемые друг от друга, остающиеся взаимно неизвестными. С одной стороны, это государственная деятельность многочисленных комиссий и работ, выполнение которых поручалось отдельным доверенным лицам; с другой – проекты, сначала полу-, а затем и совершенно скрытно создававшиеся кружками русского образованного общества. В такой обстановке естественным была радикализация последнего рода проектов, где необходимым условием осуществления их виделась коренная перемена наличного государственного строя. Более того, поскольку такие проекты создавались с изначальной посылкой жесткой оппозиции существующему правлению и его намерениям, то и предлагавшиеся в них «рецепты» перемен оказывались не скованы хотя бы гипотетической ответственностью за возможную их реализацию, допуская самое свободное умозрение. К сожалению, последняя черта стало со временем для них традиционной, когда внимание к реальной обстановке, стремление учесть действительные стремления сторон общественного процесса начало восприниматься в этих кругах как измена идее народного блага, обращалась в клеймо нравственного падения.
    Вместе с тем и замыкание правящих верхов, стремление недопустить публичного обсуждения проектов уже признанных необходимыми реформ, имело пагубное воздействие на самые результаты таких законопроектных работ. Главным опять же оказывалась не адекватность замыслов сложившейся ситуации в российском обществе, но учет интересов самых различных правительственных кругов, т. е. невозможность найти опору где-либо вовне узкой группы высших правящих лиц. Итогом здесь становилось движение по кругу, максимальное урезание предлагавшихся действие, сведение их до никого не затрагивающих (а, следовательно, и бесполезных) решений .
    Описанные нами последствия наступили, по преимуществу, только на закате «александрова правления», т. е. пришлись на 20-е – 50-е годы XIX века, однако общая тенденция замыкания правительственного аппарата, недопущения какого-либо общественного участия в его деятельности стала явственна уже со второй половины царствования Екатерины II, ослабнув, по существу, только в первое десятилетие правления Александра I, но и последнее имело значительно влияние на всю общественную жизнь, возбудив соучастие высших сословий в намерениях правительства, желание наиболее активных их представителей сказать свое слово в делах, уже понятых как общезначимые. Правительство же, в тот период, жило надеждой выражать «стремления лучших людей» и, до некоторой степени, прислушивалось к откликам на свои действия со стороны реформаторски настроенных лиц.
    К этому периоду относится разработка вопросов гражданского положения крестьянства М. М. Сперанским, как в подаваемых им «мнениях», содержащих теоретическую разработку проблемы, так и в непосредственно приготовляемых проектах законов. Уже в записках 1802 – 1803 гг., составленных для В. П. Кочубея, Сперанский касается этого вопроса, в качестве исходного тезиса полагая неприемлемость «рабского состояния» и, соответственно, ставя вопрос уже только о способах его ликвидация. В качестве первого этапа реформ автор предлагал государственной властью определить крестьянские повинности, «кои помещик законно может требовать от землевладельца» (эта идея, встречаемая уже в материалах Уложенной комиссии, в конечном счете привела к возникновению плана общегосударственной люстрации). Продолжение этих идей содержится во «Введении к уложению государственных законов», написанном в 1809 году. Здесь Сперанский предлагал наделение крестьян «правами гражданских общин», понимая под этим уже известном нам определение крестьянских повинностей, но, сверх того, право крестьян заключать договоры с помещиками о размере податей и повинностей и, что наиболее важно для нашей темы, права владения и приобретения ими как движимой, так и недвижимой собственности, исключая только владение «имениями населенными» . О наделении крестьян землями речь в проекте Сперанского не шла; предполагалось исключительно доставление им возможности самим приобретать землю в собственность (через что, помимо прочего, крестьян предполагалась, по планам государственного устройства, наделять политическими правами, в частности, активным избирательным правом ). В этом проекте устройства крестьян-собственников без уничтожения помещичьей власти над ними продолжается линия, заложенная еще в возбужденным Екатериной II конкурсом Вольного экономического общества. Соответственно, за дворянством сохранялось исключительное право владеть «населенными имениями», однако с правом «пользоваться» ими (разумея, естественно, под этим право использовать крестьян, к таковым имениями приписанным, а не сами имения) только в рамках, законом предписанных.
    По поводу этих двух проектов Сперанского приходится сказать, что реформаторская мысль автора так и не вышла за пределы, определенные спорами вокруг «Наказа», но изменения в вопросе все-таки произошли – те планы, которые ранее высказывались лишь отрывочно и так и оставаясь без каких-либо даже начальных мер к их осуществлению, ныне получили рассмотрение уже в качестве проектов, назначенных к реализации и именно с такой точки зрения подвергавшиеся обсуждению в правительственных кругах. О верности такой оценки говорит и сама реакция высшего общества на удаление Сперанского – как на средство, единственно могущее предотвратить разрушение сложившегося порядка и идеи, высказанные государственным секретарем, воспринимались как реальная угроза. Д. П. Рунич, современник М. М. Сперанского, резко негативно с консервативных позиций оценивавший его деятельность при Александре I, писал: «Самый недальновидный человек понимал, что вскоре наступят новые порядки, которые перевернут вверх дном весь существующий строй» . Это и отличает коренным образом ситуацию с проектами первого десятилетия XIX века от обсуждения, развернувшегося в конце 60-х – начале 70-х годов XVIII века – то, что ранее воспринималось как прекраснодушные разговоры и, в таком качестве, терпимо было воспринимаемо и даже (в отдельных случаях) поощряемо, теперь грозило превратиться в реальность.
    В целом, можно сказать, что М. М. Сперанский придерживался изложенных взглядов до самого конца жизни, что видно по его позиции в процессе подготовки реформы государственных крестьян. Позиция, занятая им в вопросе о крестьянской собственности и предоставлении крестьянам общих гражданских прав, оставалась по существу неизменной , претерпевая, однако, значительные перемены в вопросе о сроках ее проведения – если в первое десятилетие XIX века подобные перемены и казались ему осуществимыми «двумя указами», то спустя десятилетия он говорил уже о множестве лет, потребных для того только, чтобы изменить положение государственных крестьян, не говоря уже о распространении общих принцип на крестьян частновладельческих.
    Крестьянский вопрос в царствования Александра I и Николая I: проекты реформ и подготовка освобождения. Если екатерининская эпоха была временем фактического господства дворянства и получения им решающего положения в государстве, законодательной фиксации или по меньшей мере молчаливого признания существующих привилегий, то начиная с правления Павла I в государственной политике намечается существенный поворот. Царствование Павла можно назвать своего рода прообразом николаевского режима – торопливым, скомканным, иногда курьезным, а часто и страшным по проявлениям, но тем не менее обозначившим новые начала в правительственной деятельности. Важно было то, что власть после освобождения дворянства от обязательной службы получило новый источник своих сил, получило возможность найти новую точку опору, которую режим Павла (а затем и Николая) увидел в профессиональной армии и чиновничестве. Разумеется, и та, и другая силы по преимуществу состояли из дворянства, однако это не были, как ранее, вседворянские силы – и в армии, и в чиновничестве служили большей частью те дворяне, что не имели никаких других основательных средств к существованию и источник всех своих милостей полагали в государстве. В свою очередь и государство могло позволить себе большую свободу по отношению к прочим слоям своих подданных. Возрождается на новой, бюрократической основе старый, петровский идеал равенства – равенства не в правах, а в общем бесправии перед властью. Павловский режим идет на отмену большинства сословных привилегий дворянства, отменяет наиболее существенные положения Жалованных грамот, всюду на место выборных сословных представителей стремясь ввести коронных чиновников. Государство осознается как единый дом с домовладыкой – государем, стремящегося взять на себя действительную роль «отца отечества». Начинается господство мелочного регулирования, формализма, чиновных порядков, в которые в равной степени стремятся ввести все сословия. Но это же означает, что новый режим не признает никаких частных прав своих членов, не признает возможности для них жить личным делом – государство объявляет и стремиться осуществить свое право войти во всякую сферу, рассмотреть и определить всяческую подробность. Такой переворот означает, что и крестьянские отношения перестают видеться как частные отношения помещика в своем хозяйстве – государство признает их публичный характер и пробует осуществлять свое регулирование их. Тяга к регулярности, к перенесению воинской ясности на весь хозяйственный быт затрагивает и крестьянские отношения – то, что прежде регулировалось только обычаем или, в крупных хозяйствах, вотчинными инструкциями, ныне в Учреждении Императорской Фамилии становиться предметом законодательного установления, а именно формы устроения, общежития крестьянских общин. Впервые законодательство обращается к внутрикрестьянским отношениям и моменты, здесь впервые найденные или отраженные, затем – по переработке – войдут как в крестьянское законодательство времен реформы гр. П. Д. Киселева, так и в положения о сословном быте сельских обывателей по законодательству 1861 года.
    Законодатель идет даже на то, чтобы общим порядком попытаться определить пределы крестьянских обязанностей, объявляя знаменитый закон о трехдневной барщине . Важно то, что манифест 1797 года представлял собой едва ли не первое за последние десятилетия «прямое вмешательство государства во взаимоотношения помещика с крепостными крестьянами и попытку их регулировать» . Впервые за весь XVIII век было легально закреплено, что помещик с крестьянами не может обращаться произвольным образом, организовывая хозяйство так, как представлялось ему удобным, не может устаивать и «плантаторских хозяйств», переводя крестьян на месячину – было заявлено, что государство имеет свои интересы в данном вопросе и правомочия помещика соответственно являются ограниченными в общем интересе, в целях, ставимых публичным правом. Если определение крестьянских повинностей составляло только мысль проектов екатерининского времени, то здесь оно нашло выход в государственные установления. Аналогично утвердилась в законодательстве этого кратковременного царствования и мысль о том, что крестьянин крепок, по меньшей мере, не только владельцу, но и земле, он является государственным поземельным тяглецом, и, стало быть, снимать его с земли, переводить или продавать действительно как раба, без его земельного участка – незаконно. На сенатском докладе о дозволении продавать крепостных без земли с аукциона 16 февраля 1797 года император наложил резолюцию: «Дворовых людей и крестьян без земли не продавать с молотка или подобного на сию продажу торга» .
    Тем не менее, фиксируя некоторые правовые нормы и придавая больший вес элементам публичности в законодательстве о крепостных, законодательство времени правления Павла I оставляло без всякого внимания возможность освобождения крестьян, расширения их гражданско-правового статуса. Напротив, нацеленное на то, чтобы ввести государственный порядок в существующие отношения, оно принципиально сохраняло самое существо институтов, полагая крепостное право должным, надлежащим институтом государственного порядка – если правовое регулирование крепостных отношений усилилось, то не в направлении их ликвидации, но, напротив, фиксации, придания регулярного, законосообразного характера – включении их в часовой механизм идеального полицейского государства, витавшего в мыслях Павла. Видно это, в том числе, и из того, что уже указом 12 декабря 1796 года крепостное право было de facto распространено на территории, ранее свободные от таковых отношений, а именно на земли Крыма, Кавказа и Кубани .
    Первым законодательным приступом на пути к решению крестьянского вопроса стали законы первых лет александрова царствования, а именно, законы от 12 декабря 1801 года и от 20 февраля 1803 года. Первый позволил всем лицам свободных состояний – т. е. всем подданным Империи, за исключением крестьян частновладельческих, приобретать в собственность ненаселенные земли. Второй акт, получивший в литературе общее именование Закона о вольных хлебопашцах, официально именовался «Указом об отпуске помещиками своих крестьян на волю по заключению условий, на обоюдном согласии основанных» . Издан он был по частному поводу, в связи с обращением графа С. П. Румянцева, предполагавшего по добровольному соглашению отпустить на волю с землей 199 душ своих крестьян и представившего правительству проект общего закона о сделках помещиков со своими крепостными , поскольку ранее туманным являлось не только правовое положение отпущенных на волю крестьян, но и само право помещика на освобождение .
    Проект гр. Румянцева предусматривал следующие положения: 1) право владения крестьянами принадлежит исключительно людям благородным; они же получают право отпускать крестьян на волю целыми селениями, на известных условиях; 2) помещики, увольняющие крестьян целым семейством, могут наделять каждого уволенного участком земли по своему желанию; 3) селения могут выкупаться на свободу, внеся установленную их владельцем плату сразу или же уплачивая ее в течение известного срока; 4) разрешается приобретение не полной свободы, а только «законного утверждения земли» за крестьянами, с платой соответствующего оброка; 5) неисправных плательщиков следует отдавать в рекруты, ежели они годятся, а если нет, то «в какую-нибудь государственную работу». Проект встретился с ожесточенным сопротивлением в высших административных кругах Империи, в частности со стороны министра юстиции Г. Р. Державина, указывавшего, в частности, на то, что при наличном состоянии народного просвещения закон к благу не приведен, фактически не исполним , но при том способен вызвать волнения – по существу, явиться подстрекательством общества без твердой государственной воли и смысла. Императору удалось преодолеть сопротивление этого крепостнического лобби, однако вместе с тем в проект были внесены существенные изменения:
    - во-первых, проект в целом потерял в определенности – решающее значение было придано Высочайшему утверждению условий, каждый раз специальным порядком определявших взаимные обязанности сторон соглашения;
    - во-вторых, было разрешено освобождать крестьян не только селениями, но и лично;
    - в-третьих, исключены из текста закона были санкции карательного характера, предполагавшиеся к применению касательно крестьян, нарушивших взятые на себя обязанности – вместо этого была введена норма о реституции, однако не было указано, носит ли она взаимный характер – т. е. в случае заключения условий на основе крестьянского выкупа, возвращались ли последним их платежи. Исходя из всего духа наличного законодательства приходиться дать отрицательный ответ, поскольку если крестьяне возвращались в прежнее крепостное состояние, то, следовательно, они утрачивали приобретенные ими в силу закона поимущественные права и статус лица гражданского права, в том числе и права искать на помещике в суде. Сало быть, даже при сохранении возможного права на возмещение, у крестьянина не было права истребовать оное. Кроме того, в закон была заключена односторонняя санкция – исполнение обязанностей помещиком гарантировалось только в пределах существующих общих правил гражданско-правовой ответственности;
    - в-четвертых, положения о порядке и условиях выкупа были исключены из закона, также оставленные на специальное усмотрение в каждом отдельном казусе;
    - в-пятых, было произведено изменение закона, фактически благоприятное для крестьян, подпадавших под его действие – вместо вошедших в проект положений только о земельном укреплении вольных, при неопределенности их статуса, закон выделял их в особенное состояние, прямо признавая вольными людьми (п. 6).
    Закон впервые относительно детально регламентировал порядок освобождения и обустройства крестьян, вышедших из крепостной зависимости. В качестве общего принципа было установлено освобождение с землей, личное или целым селением (п. 1). Минимальный размер земельного надела непосредственно в тексте не определялся, однако, на основании п. 8 путем систематического толкования можно было вывести, что размер подушного земельного надела при заключении условий не мог быть менее 8 десятин. Составленное между помещиком и освобождаемыми крестьянами «условие» предоставлялось на рассмотрение министра внутренних дел и за сим – на высочайшее утверждение, только по которому могло быть записано общим крепостным порядком, приобретая силу крепостного акта (п. 1 – 2), в равной степени обязательной как для сторон, «условие» подписавших, так и для наследников помещика, что оговаривалось особо, и обязательства таковые сохраняются «свято и нерушимо» (п. 2), в случае же неисполнения «условий» крестьянами земля подлежала возвращению бывшему владельцу и обращению крестьян в прежнее состояние (п. 3).
    Пожалуй, самым важным в указе 20 февраля было то, что отпущенные на волю крестьяне не были обязаны, как ранее, приписываться в одно из имеющихся податных сословий – т. е. государственных крестьян или мещан – но образовывали самостоятельное состояние – «свободных хлебопашцев» (п. 4), к которому, помимо крестьян, вышедших на волю по данному закону, имели также право приписываться ранее отпущенные «дворовые люди и крестьяне», в случае, если приобретут себе землю в собственность по закону 12 декабря 1801 г. (п. 5).
    Состояние свободных хлебопашцев объединяло в своем статусе ряд обязанностей крестьян частновладельческих и казенных и образовывало особый разряд сельских обывателей. В то же время в указе было употреблено следующее неудачное выражение: «…исправляя наравне с другими казенными крестьянами [выд. нами – Авт.] земские повинности…» (п. 6), хотя в том же пункте указывалось и отличие свободных хлебопашцев от казенных крестьян, а именно, неуплата «оброчных денег» .
    Собственнические права свободных хлебопашцев были установлены в общем виде прав в отношении «владельцев недвижимой собственности» (п. 7: одно из первых указаний на внесословное право собственности). Они получили право свободно распоряжаться участками, принадлежащими им, в том числе продавать (без ограничения по сословию покупателей), закладывать и отдавать по наследству, с единственным ограничением охранительного характера, а именно, запретом раздроблять участки менее восьми десятин. Также свободные хлебопашцы, а равно вновь приписывающиеся к ним лица, были наделены и общим правом приобретать земли, без ограничения размеров земельных владений, а также расположения участков, также как и правом свободно выбирать место поселения, с тем только ограничением, что они должны были уведомлять о своем перемещении Казенную палату «для перемещения их подушного оклада и рекрутской повинности», как говорил закон (п. 8).
    Надобно отметить, что в указе нет ни слова о выкупе личности крепостного – в центре внимания находиться поземельное обеспечение и взаимные права. Вместе с тем, выкуп личности крестьянина также не отвергается законом – по существу, сторонам (а, точнее, помещику) предоставлено право вынести этот вопрос в «условия». Однако при том, что выкуп личности выступает рефреном дворянских проектов освобождения 10-х – 20-х гг. XIX века, следует признать, что такое умолчание высшей власти достаточно характерно и во всяком случае она не полагала выкуп личности само собой разумеющимся условием.
    В дополнение к указу 20 февраля были изданы особые правила, данные министру внутренних дел в руководство при рассмотрении договоров крестьян с помещиками. В соответствии с ними при утверждении договоров крестьян с помещиками министр внутренних дел должен был наблюдать, чтобы помещик не обезземеливал крестьян, оставшихся у него крепостными, и чтобы каждый С. хлебопашец получал определенный участок в собственность, т. е. помещик не мог выделить землю в собственность целому селению, крестьянскому миру, но обязан был осуществить размежевание земли между отдельными хозяевами. Ясно, что помимо прочих обстоятельств, это дополнительное обременение также не способствовало желанию помещиков воспользоваться правами, предоставленными указом. Помимо прочего, оппозиция не оставила закон и по вступлении его в силу, используя на сей раз возможности толкования уже утвержденного текста. Когда в 1804 году возник вопрос о праве помещика освобождать крестьян в своих родовых имениях по указу 20 февраля завещанием, то Государственный Совет, которому вопрос поступил на обсуждение, решил, что у собственника такового права нет, поскольку родовыми имениями можно распоряжаться только при жизни на основании закона, в отношении же наследования действуют правила, от воли собственника не зависящие. Тем самым была уничтожена еще одна – хоть и не большая – возможность к расширению сферы употребления указа.
    В царствование Александра I было всего 160 случаев применения закона о свободных хлебопашцах . Общим порядком освободились 33’782 душ. м. п.; помимо этого, в 1807 году на казенную ссуду в 5’424’168 руб. выкупились 13’371 душ. м. п. из числа крестьян кн. А. Н. Голицына и таким образом общее число вольных хлебопашцев составило 47’153 д. м. п. . Переходы бывших дворовых людей и крестьян в состояние вольных хлебопашцев в наличной литературе не фиксируются. В царствование императора Николая I был всего 251 случай освобождения, причем освободилось 67’149 д. м. п. . За все время действия закона случаев неисполнения крестьянами принятых на себя «условий» было только три (с 477 д. м. п.), в каковых случаях оные крестьяне и были возвращены в крепостное состояние (см. таб. 9).
    Таким образом, при всем критическом отношении к указу 20 февраля и к практике его применения, надлежит признать, что если он и не достиг своей идеальной цели – прекращении в России крепостного состояния – цели заведомо с такими средствами недостижимой, то и одним пустым актом он также не был – данный закон сформировал представление о возможности общего понятия собственности, предоставил лицам, в сферу его действия подпадавших, обширные поимущественные права, дал некоторый опыт хозяйствования в новых условиях. Суть недовольства и большинства критических выпадов в адрес закона, равно как со стороны современников, так и последующих историков, состоит в том, что они рассматривают его в перспективе крестьянского освобождения и видят в нем одно только покушение с негодными средствами. Если же мы изберем иную перспективу, а именно, будем отправляться от наличного состояния законодательства, то увидим фундаментальное значение данного акта:
    - во-первых, крестьянин был признан договороспособной стороной, законодательство увидело его в перспективе обладания им гражданскими правами и обязанностями и таковой подход нашел свою легальную фиксацию – и это менее, чем сорок лет после того, как кн. Щербатов почти не встретив возражений открыто говорил о крестьянах как о рабах;
    - во-вторых, был сделан опыт создания новой формы поземельного права собственности – сугубо буржуазного по своему содержанию. Поземельная собственность вольного хлебопашца была избавлена равно от феодальных прав и привилегий, так и от всевозможных обременений и ограничений, придававших прежним формам крестьянской собственности по существу характер собственности раздельной. Мало того, что практически все обязанности по условиям носили характер денежных платежей. Субъектом права собственности был признан индивидуальный держатель, отдельный крестьянин, в чью собственность и происходило укрепление. К тому же, к деятельности этого крестьянина, к применению его частной инициативы законодатель постарался снять всяческие препоны.
    Закон о вольных хлебопашцах по своему позитивному определению крестьянских поземельных прав был нежным цветком иноземного влияния на почве русской действительности – даже с лишком сто лет спустя, при столыпинской реформе, объем прав крестьянина-хуторчанина был определен уже. Такое масштабное преобразование, задуманное в духе модной политической экономии, не могло принести общего успеха, но влияние на общую правовую систему, на само наличное поле законодательного регулирования крестьянского поземельного права со сторону указа 20 февраля нельзя недооценивать. И еще один немаловажный факт – при всей своей пропитанностью западными экономическими воззрениями, закон о вольных хлебопашцах в качестве первого и важнейшего исходного принципа заключил необходимость освобождения крестьянина непременно с землей, и к тому же с достаточным количеством оной, т. е. по существу нашел свое официальное подтверждение старый крестьянский взгляд об обоюдности крепости к земле: «крестьяне крепки к земле – земля крепка крестьянам» .
    Во 2-й половине александрова царствования, после перерыва, в преобразовательных начинаниях, вызванных войнами 1812 – 1815 гг., а более разочарование по неудаче прежних, одновременно вызвавших озлобление на власть в высших аристократических кругах, столь сильное, что начались едва ли не открытые толки о перевороте. После окончания войн 1812 – 1815 гг. среднее дворянское общество – в первую очередь та молодежь, что получила свое гражданское образование в Западном походе и потом стала основой декабристского движения – желало продолжения преобразований, новых, уда более серьезных, чем осуществленные, реформ. Власть же в то время, не отворачиваясь совершенно от проектов, никоим образом не полагала их к немедленному осуществлению. Оказавшись во главе европейской реакции русское правительство органически не могло себе позволить одновременно подтачивать свое начинание в собственной стране. Реформы приобрели региональный характер – став своего рода пробами, испытанием новых концепций – либо же оставались в пределах специальных комитетов. Самое же главное состояло в непоследовательности власти – заигрывая с проектами и наиболее взрывоопасными идеями своего времени, она в то же время на практике ограничивалась полумерами, выступая своеобразным верховным подстрекателем – в итоге это привело к фарсу декабристского восстания, выявившего окончательно позиции сторон.
    Пока же ситуация медленно продвигалась к такому финалу, в государственных комитетах разрабатывались многообразные проекты крестьянского преобразования. Ясно было, что прежние законодательные меры, дававшие помещикам только право, но не обязывавшие их к освобождению крепостных, не приводят к желанной цели ликвидации крепостного права либо же относят ее в ирреально-отдаленную перспективу. Таким образом, вопрос теперь стоял о том, каким образом определить обязанности помещиков по отпуску крестьян и как определить их будущие права и обязанности.
    Во-первых, правительство обратилось к решению крестьянского вопроса в остзейских губерниях, привлекавшего внимание власти еще со времен Екатерины II, вынудившей лифляндский ландтаг в 1765 году принять Патент, утверждавший за крепостными ряд гражданских прав , а в 1804 г., уже в правление Александра I, для Лифляндии и Эстляндии был издан закон, определявший крестьянские повинности и закреплявший за крестьянами в наследственном пользовании на длительный срок – в 25 лет – участки земли, в случае отобрания коих помещик обязан был выплачивать крестьянину компенсацию . В 1816 – 1819 гг. в остзейских губерниях была произведена отмена крепостного права: 1) в Эстляндии по закону 23 мая 1816 г. ; 2) в Курляндии – 25 августа 1817 г. и 3) в Лифляндии – 26 марта 1819 г. . Согласно данным узаконениям вся земля была оставлена в пользовании помещика, будучи разделенной на две части: одной он мог пользоваться по собственному усмотрению, вторая же должна была непременно пребывать в пользовании крестьян, на основании договоров, ими с владельцем заключаемых. Помещик не был обязан предоставлять землю каким-либо определенным крестьянам – за ним была остановлена только общая обязанность передавать эти земли в крестьянские аренды, ergo, он мог согнать любого крестьянина с его участка, только под тем условием, что передаст его другому лицу крестьянского сословия. Точно так же условия арендных договоров были предоставлены на усмотрение сторон, что, при естественном большем влиянии и возможностях помещика, означало узаконение за последним права диктовать собственную волю. Проект этот даже русским дворянским обществом был воспринят так, что всерьез распространять его на Россию думать не приходилось – тем более, что таким путем и с остзейскими крестьянскими волнениями справиться не получилось и в 1849 г. правительство вынуждено было пересмотреть условия закона 1819 г. в отношении Лифляндии , а в 1856 г. распространить действие этих измененных норм и на Эстляндию .
    Во-вторых, во 2-й половине 1810-х гг. разрабатываются два масштабных общерусских проекта освобождения крепостных: один из них, поданный императору в 1816 г., принадлежал гр. Н. С. Мордвинову, а второй, исполненный по поручению самого Александра I, был подан «от имени» гр. А. А. Аракчеева. Н. С. Мордвинов предлагал безземельное освобождение крестьян, однако, в отличие даже от остзейского опыта, с выкупом крепостными своей свободы, что, как указывал автор, должно было дать средства для поправления и современного обустройства дворянского хозяйства . Выкуп не должен был быть одномоментным, но осуществлялся по требованию каждого отдельного крестьянина. За освобождение личности в проекте предлагалась такса, в зависимости от возраста и соответствующих ему трудовых сил работника: для детей 9 – 10 лет устанавливалась плата в 100 руб., высший размер был установлен для крестьян 30 – 40 лет, как наиболее трудоспособных, в размере 2’000 руб., далее опять происходило уменьшение таксы в связи со старостью и слабостями крестьян . Тем самым реально освобождением могли бы воспользоваться только «капиталистые» по терминологии того времени крестьяне, оставляя прочих в прежнем состоянии, но уже не по принуждению к крепости, а по имущественной недостаточности.
    Граф А. А. Аракчеев в те же годы предложил диаметрально иной проект, основанный на государственном выкупе. Согласно ему правительство приобретало крепостных с землею у помещиков по соглашению с ними по ценам, существующим в данной местности. Оценка издельного (барщинного) имения должна была производиться представителями местного дворянства, а оброчного имения – путем капитализации оброка из 5%. В целях этой выкупной операции образовывался особый капитал в составе государственной казны за счет либо процентных отчислений с поступлений от питейных сборов, либо же через выпуск процентных бумаг государственного казначейства. Для освобождаемых крестьян устанавливалась норма земельного надела: по две десятины на душу. Как и проект Мордвинова, аракчеевские предложения клонились к предоставлению таким образом помещикам, разоренным как недавней войной, так и ложным ведением хозяйства, потребных средств, одновременно сохраняя в их пользовании крестьянские рабочие руки, по причине явной недостаточности означенного размера земельного наделения.
    Авторство третьего проекта принадлежало министру финансов гр. Е. Ф. Канкрину, составившего его опять же по поручению императора Александра. Канкрин предлагал осуществить постепенный выкуп крестьянской земли из помещичьей собственности с тем, чтобы по окончании выкупной операции – рассчитанной на шестьдесят лет – т. е. к 1880 г. отношения между всеми тремя сторонами разверстывались окончательно, без долгов и обязательств взаимных .
    Теперь необходимо объяснить, почему достаточно приемлемые и во всяком случае отнюдь не варварские проекты крестьянского освобождения исходили либо от лиц явно реакционного направления, либо же вовсе не имевших политической физиономии, вроде высокопрофессионального бюрократа Канкрина, а такой яркий представитель либерального направления как гр. Н. С. Мордвинов оказался автором чудовищных предложений, причем изложенных не a props, не по одному данному случаю, но составлявших постоянное основание его высказываний и предложений касательно положения как крестьян частновладельческих, так и казенных . Как это не покажется странным, но суть ситуации состояла именно в либерализме последнего и в реакционности и в обычном бюрократическом консерватизме первых. Либеральные воззрения не одного только Мордвинова, но и целого ряда более молодых представителей той же идеологической группы – в частности, Н. И. Трубецкого – состояли в поклонении существовавшей системе философо-экономических воззрений, совмещения политической философии эпохи Просвещения и британской политэкономии. Эта популярная амальгама включала в себя превознесение принципа частной собственности, свободы человеческих действий как главного основания преуспевания общества – в том числе и свободы естественно подразумеваемой на голодную смерть и разорение. Общественное преуспеяние виделось как результат действия бессознательных сил, коим всевозможные законодательные сдержки могут только воспрепятствовать. При этом каким-то образом забывалось, что общественный прогресс – тем более указанный в экономических показателях прироста внутреннего продукта и т. п. – никоим образом не синонимичен благосостоянию общества. Ведь экономическое производство и эффективность – показатели валовые, в то время как благосостояние общества предполагает и рассмотрение степени распределения благ между различными группами общества. Забывался и тот факт, что вообще-то и само малейшее государственное вмешательство есть препятствие к максимуму экономической эффективности, однако целью государства является не последнее, но достижение некоего исторически конкретного экономического оптимума, т. е., выражаясь иначе, что государство в самом существе своем есть отказ от максимальной прибыли ради иных – для данного конкретного общества более важных и ценных – целей. Проект Н. С. Мордвинова по существу своему был не только не приближением разрешения крестьянского вопроса в сколько-нибудь приемлемом его виде, но скорее даже шагом назад по сравнению с идеями, заложенными в указе 12 февраля – в частности, в полном и последовательном игнорировании освобождения с землей, что мотивировалось указаниями на святость, священность частной собственности . Правда, по существу проекта в состав частной собственности включались и сами крепостные, поскольку они подлежали выкупу, но либералов того времени подобные частности не смущали. В этих предложениях либеральная фразеология скрывало de facto стремление части крупного дворянства стать к власти в независимое положение – оказаться подлинными и неограниченными хозяевами своих поземельных владений, охраненных всеми гарантиями буржуазного права собственности и одновременно от риска разорения защищенных столь настойчиво испрашиваемой майоратной неотчуждаемостью. Это была попытка с негодными средствами – не имея реального влияния, сколько-нибудь действительной возможности обойтись без поддержки власти, постоянно испрашивая себе либо прямые пожалования для поправления дел, либо же получая разрешения на прибыльные предприятия – эта группа пыталась и от власти отмежеваться, стать закрытым и самовластным сословием силой той же власти, которой она стояла. «Прожекты» как политические, так и хозяйственные, принадлежавшие этим лицам со внешностью европейской идеологии и ветхим, едва ли не боярским, нутром, силу пытались испросить у того, от кого ею потом надеялись от него обороняться – понятен и конечный неуспех таковых попыток разорвать союз власти и дворянства, сохраняя все блага, от власти получаемые .
    Напротив, консервативно или даже реакционно настроенные круги высшей имперской знати и бюрократии, оказывались гораздо реалистичнее и осторожнее в своих проектах. Во многом связно это и с тем, что они – именно по существу их воззрений – не обладали позитивной идеологией, заставлявшей бы их наперекор всему существующему возводить, по выражению Екатерины II, «испанские замки». Они имели перед собой реальность и живой образ прошлого, сохранить сущность которого при всех происходящих изменениях стремились. Консерватизм сам по себе есть особая интеллектуальная позиция, не состоящая в стремлении восстановить отжившие отношения, прежние – уже давно ушедшие – институты, но в том, чтобы по возможности сохранять в меняющемся то, что сохранить можно. Т. е. это позиция, принимающая только необходимый минимум перемен, соглашающаяся только на то, что переменить или избежать чего в будущем невозможно. Именно такие воззрения и благоприятствовали разработке крестьянского вопроса в реалистическом направлении, поскольку за основу брали существующие, традиционно сложившиеся отношения крестьянина к земле, не пытаясь превратить последнего в какого-нибудь британского арендатора. А коли это положение принималось, то далее ставились только конкретные, практические вопросы, именно: как, какими мерами осуществить освобождение крестьян вместе с землей, как обеспечить при такой перемене интересы помещиков. Последние вопросы и оставались в центре внимания всех многочисленных комиссий, учрежденных правительством для рассмотрения крестьянского вопроса, первой из которых была едва оставившая по себе комиссия 1818 г. под председательством гр. Д. А. Гурьева .
    И помимо правительственных действий предпринимались инициативы по облегчению крепостного вопроса. В 1820 году сделана была попытка организовать общество, ставившее своей целью полное освобождение крестьян. Во главе его соглашались стать гр. М. С. Воронцов и кн. А. С. Меньшиков, к ним присоединились братья Тургеневы и еще несколько высокопоставленных лиц. Однако Александр I не согласился на устройство общества, точно так же как в 1816 году он резко отказал 65 петербургским дворянам, желавшим перевести своих крепостных в особенное положение "обязанных крестьян", для чего был подан соответствующий проект.
    Новое, николаевское, царствование началось с обостренного внимания к реформе крепостных крестьян, основание к чему во многом дали освобожденческие проекты декабристов. Новый комитет, долженствовавший обсудить вопросы, до крестьян относящиеся, был создан 6 декабря 1826 года, в связи с чем и вошел в историю под названием Комитета 6 декабря. Председательствовать в нем был назначен гр. В. П. Кочубей, а задачи были в частности определены собственноручной запиской Николая I, в которой он поставил вопрос о запрещении продавать и закладывать имения по числу душ и прекращении перевода крестьян в дворовые, произведя предварительно ревизии наличного числа дворовых.
    На основании данной записки Сперанским был составлен проект, который устанавливал различие между прежним и новым крепостным правом, как крепостью земле (servage) и крепостью личной (esclavage). Личную крепость, как продукт позднейшего злоупотребления помещичьей властью, Сперанский предлагал уничтожить и вернуться к чисто земельному прикреплению. Граф Кочубей, с своей стороны, предложил государю опубликовать запрещение личной продажи людей без земли не в виде отдельного акта, а в составе общего законоположения о правах состояний, чтобы смягчить раздражение дворянства. Такого рода «дополнительный закон о состояниях» и был проектирован комитетом, причем в отделе о «крестьянстве» предполагалось установить новый способ отпущения крестьян на волю «лично без земли» (за увольняемого взыскивались и вносились подати до новой ревизии, затем он приписывался «в особый разряд вольноотпущенных земледельцев» и получал свободу перехода и право быть собственником земли, арендатором или наемным рабочим), также предлагалось разрешить заключать владельцам с сельскими обществами договоры вечной аренды. По настоянию некоторых членов государственного совета, введен был в проект и параграф, дозволявший увольнять крестьян целыми селениями без земли; но большинство решило требовать в этих случаях каждый раз особого Высочайшего разрешения. Проекты комитета обсуждались в государственном совете 24 и 27 марта 1830 г. и, с некоторыми смягчениями, были приняты огромным большинством; только адм. Мордвинов противился «вечным» договорам, считая неизменные повинности невыгодными для владельца. Император согласился с большинством, но велел пересмотреть проект еще раз, что и было сделано, а в окончательном заседании 26 апреля 1830 г., в личном присутствии государя, решено было, большинством 23 против 7, обнародовать закон о состояниях немедленно. Между тем в середине июня В. К. Константин Павлович, отнесшийся к проекту крайне неодобрительно, передал государю свои замечания, считая, между прочим, опасным обнародовать сразу так много существенных перемен в одном законе – ему возражал гр. Кочубей. Однако, вследствие польского восстания 1830 – 1831 гг. в делах комитета наступила задержка, закон о состояниях остался неизданным, как и другие проекты, комитетом разработанные, а затем возвращения к ним уже не было . Правительство попыталось пойти по другому пути – начать с реформы государственных крестьян, как в наименьшей степени могущей вызвать беспокойство общества, а затем уже полученный опыт использовать в деле устроения крестьян казенных. Подобные идеи встречались уже в ходе деятельности комитета 6 декабря, предлагавшего в дополнительном законе о состояниях внести некоторые изменения касательно казенных крестьян, а самих освобождаемых крепостных сравнивать с ними по статусу.
    Новое дело было прочено П. Д. Киселеву, снискавшему значительный опыт и авторитет в крестьянском вопросе организацией освобождения крепостных крестьян в Молдавском и Валашском княжествах. В передаче А. О. Смирновой-Россет, государь сказал П. Д. Киселеву: «…Пора и нам заняться нашими крестьянами, пора подумать, что им крепость в тягость. […] Поручаю тебе заняться этим делом. Не торопись и возьми в редакторы, кого ты знаешь подельнее. Я тебя назначаю министром государственных имуществ» . Для обсуждения общих принципов реформы государственной деревни, а равно и в отношении последствий оной для крестьян частновладельческих был составлен секретный комитет «для изыскания средств к улучшению состояния крестьян разных званий» (т. н. «комитет Васильчикова», по имени его председателя), членом в который был введен Киселев, занявший главенствующую роль. Несколько подробнее о нем говорилось выше, касательно статуса крестьян государственных. Здесь же важно отметить следующее: важнейшей целью комитета было постановлено добиться замены крепостного права свободными договорными отношениями и на государственных, и на помещичьих землях. Т. е. вся земля должна была остаться в собственности наличных землевладельцев, крестьяне же получали по проекту право свободного перехода и, следовательно, гражданское право свободного состояния; условия работы крестьян на помещичьих землях должны были каждый раз определяться особым соглашением . Члены комитета в поданной императору записке делали ценное признание: «Несчастная мысль, почти повсеместно существующая между помещичьими крестьянами, что они сами принадлежат господину, а земля принадлежит им, есть одно из главных препятствий к достижению желаемой цели при введении предполагаемых улучшений крестьянского быта; она может возбудить волнение умов и подать повод к важным беспорядкам» . Важнейшей переменой, отразившейся в последующем имперском законодательстве, стал переход комитета 1835 г. от политики изыскания средств поземельного освобождения к освобождению безземельному – т. е. впервые, после многочисленных подобных частных проектов 1800-х – 1820-х гг. эта точка зрения была воспринята властью.
    Комитет 1839 года и закон об обязанных крестьянах. С порученной ему реформой государственных крестьян Киселев справился превосходно – по меньшей мере так результаты его работы были оценены Николаем I и значительной частью современников и потомков. После того, как общие положения были выработаны и реформа казенной деревни стала набирать ход, гр. П. Д. Киселев обратился к положению крепостных крестьян, представив императору записку со своими соображениями. Одобрив в целом, для реализации конкретных мер по исполнению предложений гр. Киселева император приказал составить очередной секретный комитет, открывшийся в 1839 году.
    Со времен В. И. Семевского полагалось, на основании проекта П. Д. Киселева и высочайшего повеления об открытии секретного комитета, что своей задачей последний имел осуществить пересмотр закона о вольных хлебопашцах, наметить новые условия, на которых помещики могли бы отпускать на волю своих крепостных, не стесняясь условиями акта 21 февраля 1803 года, что изначально речь шла о частной реформе законодательства о вольных хлебопашцах, о выработке на основе последнего новых, более удобных для применения положений. Однако, после исследования С. В. Мироненко, выяснилось, что широко известный проект Киселева является уже второй редакцией, созданной под воздействием жесткой оппозиции, с которой встретились его первоначальные намерения.
    В первой же записке, представленной императору на докладе П. Д. Киселева 18 марта 1840 года, выдвигались следующие предложения :
    - во-первых, необходимые преобразования должны были производиться постепенно, по мере возможностей затрагивая все новые сферы отношений. Первоначально издавая закон в виде добровольного, а не обязательных для помещиков мер, затем, по мере усвоения новых положений, его можно было распространить в обязательном порядке. «Добровольность» закона принималась только как временная мера, поскольку автор записки был убежден, что таковые общие положения, не скрепленные прямым повелением и санкцией за его неисполнение, не будут иметь «повсеместно решительного успеха по самому нравственному состоянию нашего провинциального дворянства» ;
    - во-вторых, дабы не вызывать возможных излишних ожиданий или, напротив, опасений, издать его следовало не как новый акт, а в виде толкования и продолжения правил закона 1803 года;
    - в-третьих, в плане содержания закона предполагалось развить указ о трехдневной барщине и вследствие этого определит государственными инвентарями то количество земли, что помещики должны предоставлять в пользование своим крепостным;
    - в-четвертых, за крепостными предполагалось закрепить право на движимую собственность;
    - в-пятых, право судиться в общих суда и тем самым распространение на них общих правовых норм – выведение их из сферы обычного права, а затем и распространение на крепостных права обращаться в общий суд на правах, предоставленных вольным хлебопашцам.
    Таким образом, общий проект преобразования крепостных поземельных отношений предполагал активное вмешательство государства в положение крестьян и помещиков и хотя в качестве общего принципа и принимал тезис о неприкосновенности дворянской собственности, однако в конкретных мерах создавал совершенно иную ситуацию, а именно, когда помещик уже не мог более произвольно распоряжаться своими владениями, но долженствовал постоянно находиться в границах, люстрационными инвентарями определенных. Однако, даже секретному комитету эта записка сообщена не была, а представлена оказалась иная, куда более узкая по содержанию, а именно включавшая в себя историческое обозрение и предложения мер о способах усиления действия закона о переходе крестьян в вольное состояние. В ней П. Д. Киселев указывал две, на его взгляд, коренных черты, препятствовавших успеху закона о вольных хлебопашцах, а именно: 1) обязанность освобождать крестьян непременно с землей и 2) необходимость для освобождения огромной выкупной операции, средствами для которой не располагали ни сами крепостные, ни государство.
    Затем в предложенном проекте П. Д. Киселев указывал как на две равновеликие опасности и безземельное освобождение на манер Остзейских губерний, что вызовет только массовое крестьянское недовольство, нищету и беспокойство в деревне, и освобождение с предоставлением крестьянам земли на праве собственности, что станет, с одной стороны, нарушение принципа неприкосновенности права собственности, а с другой – уничтожит самостоятельность дворянства и откроет путь к «образованию демократии». Как выход из этого противоречия Киселев, опираясь на опыт своей реформы в румынских княжествах, предложил, чтобы помещики, сохраняя вотчинную собственность на землю, предоставляли крестьянам личную свободу и в пользование определенные участки с зафиксированные в люстрационных инвентарях повинностями за пользование ими. За крестьянами признавалось право на движимую собственность, право подавать в общем порядки иски на своих господ, а также право перехода на иные земли по исполнении ими своих повинностей в отношении владельцев .
    Центральное место в проекте занимал вопрос о крестьянском наделе и о способе регламентирования повинностей. Последние Киселев предлагал исчислять не в денежном размере и не рабочими днями, а размером участка, каковой крестьянин должен был обработать. Размер участка в личном пользовании должен был по общему правилу составлять 1/3 от всей возделываемой в имении земли, хотя предусматривалась возможность местных изъятий . Землей наделялись не отдельные крестьяне, а все крестьянское общество, соответственно, в общем составе несшее ответственность перед помещиком. На откуп общие было отдано определение индивидуальных обязанностей – оно становилось посредником между крестьянином и землевладельцем, в силу коллективности могущим с большей основательностью и влиянием отстаивать свои интересы. Кроме того, как отмечал критик проекта кн. А. С. Меншиков, общинный принцип лишал помещика распоряжаться участками, оставленными теми или иными крестьянами – они вновь поступали в ведение общины, которая и должна была ввести их снова в обработку .
    Результатом должно было стать коренное изменение отношений между крестьянами и помещиками: на смену частному праву и произвольному установлению повинностей крепостных, ограничиваемых токомо их платежеспособностью, должно было прийти публично-правовое регулирование, прямо и внешним образом устанавливавшее бы взаимные права и обязанности крестьян и помещиков. Леса, оброчные статьи и недра должны были оставаться в безусловной вотчинной собственности помещика.
    В заключении записки П. Д. Киселев писал: «На сих главных началах могут быть основаны меры устройства у нас крепостного состояния, сперва предоставлением помещикам увольнять своих крестьян в свободные хлебопашцы с сохранением при себе права вотчинничества, а затем обращением сего постановления в обязательный закон [выд. нами – Авт.]» . Хотя сохранение вотчинных прав помещиков особо подчеркивалось, однако реальность законодательных предложений в существе расходилась с данным утверждением: так, в частности, заключенные с крестьянами соглашения помещики не имели права пересматривались, заключенные условия становились постоянными и обязательными для обеих сторон, хотя в то же время в ряде случаев сами освобожденные крестьяне могли требовать внесения изменений. Фиксировав раз и навсегда помещичьи права, закон лишал помещика большинства его собственнических правомочий, создавал ситуацию, когда крестьяне превращались в постоянных и защищенных законом пользователей земельных участков, несущих неизменные повинности и только в таковых рамках связанных с землевладельцем, т. е. по существу именно крестьян обращала в специфических – пусть и значительно ограниченных – поземельных собственников . Кроме того, как видно из доклада императору 18 марта 1840 г. и внесенной в комитет записки, реформа имела перед собой цели куда более общие, чем пусть даже и масштабная реформа законодательства 1803 года – она была подготовкой и оформлением пути к общему крестьянскому освобождению и с таким прицелом рассматривались в узком посвященному круге предложенные преобразования.
    Уже во втором варианте предложений, поданном Киселевым в комитет в ноябре 1840 года, автор, столкнувшись с изрядным сопротивлением, внес ряд существенных изменений. Во-первых, был дифференцирован размер крестьянского надела – вместо общей ранее присутсвовавшей подушной нормы в 5,25 дес. (3,5 из коей обрабатывались крестьянином на помещика, а 1, 75 – на самого себя), теперь для разного качества земель и «земельной свободы» были установлены различные наделы – от 3 дес. для крестьян промышленных имений до 8 с лишним дес. для крестьян имений многоземельных. Вторым – и куда более существенным изменением – было введение ограничений на крестьянский уход. Если по первому проекту он оставался сугубо внутрикрестьянским вопросом, то теперь было также введено требование получить согласие на уход от помещика, что подрывало суть первоначальных инициатив. Также изменение претерпело и терминологическое определение статуса крестьян, подпадавших под действие предполагаемого закона – вместо ранее употреблявшегося обозначения «вольные хлебопашцы» был введен термин «обязанные крестьяне», поскольку, как указывалось в ноябрьской записке, первый термин связан был с владением крестьянами землей на праве собственности, чего обсуждаемый проект вводить не собирается . Второй проект, однако, более твердо касался определения крестьянских обязанностей – вместо присутствующих в мартовском варианте общих расплывчатых указаний, второй прямо говорит о введении инвентарей в имениях, в которых производиться будет перевод крестьян в обязанные, по модели описаний, составленных в казенных имениях Западных губерний .
    Проект был принят в разработку, итогом коей стал закон 1842 года об обязанных крестьянах . Однако, в отличие от проекта, ни одна из основных мер принятого закона не носила и оттенка обязательного характера или придания ему оного в будущем – перевод крестьян в обязанное состояние совершался исключительно по желанию помещика, а определение размеров отводимых наделов было предоставлено «свободному усмотрению» сторон. Кроме того, как будто прямо для ослабления значения изданного закона, в день его опубликования – 2 апреля – последовал циркуляр министра внутренних дел гр. Л. А. Перовского, в котором особо подчеркивалось, что права дворян в отношении крепостных остаются неприкосновенными и что они не потерпят никакого ущерба, если не пойдут на составление соглашений со своими крестьянами . Широко задуманная реформа обратилась в фарс: только трое помещиков со всей империи воспользовались предоставленным им правом, но при этом первый из них – граф М. С. Воронцов, тот самый, что еще в 1820 году хотел участвовать в обществе для освобождения крестьян, изъявивший желание перевести всех своих крепостных на статус крестьян обязанных, встретил столь большие трудности и сопротивление в кругах бюрократических, что смог осуществить его только в отношении одного своего села, да и то лишь при деятельной поддержке П. Д. Киселева . Понятно, что если даже влиятельный петербургский сановник не мог без больших трудностей применить изданный закон, то сколь малы для этого были возможности иных – менее значительных – лиц. Всего за время действия закона на статус обязанных крестьян было переведено 24’708 душ м. п. – все из имений М. С. Воронцова, графов Витгенштейнов и гр. Потоцких. Еще ряд предложенных к утверждению соглашению между крестьянами и помещиками был отклонен самой властью, по причине явной их невыгодности и обременительности для крестьян.
    Из сказанного ясна практическая скудность прямых последствий принятого закона. Однако совсем другим было значение его в системе русского права, в направлении выработки юридических понятий крестьянской реформы:
    - во-первых, этот закон, равно как и ряд иных законоположений николаевского царствования, настойчиво проводил мысль, что крепостные отношения не являются всецело частно-правовыми отношениями между крестьянином и землевладельцем. Начало государственного интереса и публичного значения крепостного права было ясно в них закреплено, а общая направленность состояла в постепенном изыскании наиболее пригодных мер к разрешению крепостного вопроса;
    - во-вторых, закон 1842 года юридически закрепил то положение, что личность крепостного выкупу не подлежит, следовательно, что он не является ни собственностью, ни принадлежит помещику на каком бы то ни было ином имущественном праве, но связан с последним только определенного рода обязанностями;
    - в-третьих, хотя закон 1842 года формально и признал безземельность крестьянского освобождения, однако и при всей встреченной им оппозицией de facto провел ограниченность прав владельца на крестьянские земли. Крестьянин не был признан собственником земли – и, стало быть, должен был ее либо выкупать, либо становиться в обязанные отношения, но и помещик не обладал свободой по отношению к законом за ним признанной землей – он обязан был предоставлять ее крестьянам, а, стало быть, у последних имелись некоторые поземельные права, хоть прямо законом и не названные.
    Для того чтобы обратиться к пониманию высшими государственным деятелями той эпохи крестьянского вопроса, посмотрим на собственные слова императора, сказанные им в кругу его высших официальных советников. На заседании Государственного Совета 30 марта 1842 года государь император Николай I сказал следующее, весьма характеризующее перемены в его понимании путей разрешения крестьянского вопроса и современной ситуации, в сравнении с планами начала царствования :
    Нет сомнения, что крепостное право, в нынешнем его положении у нас [выд. нами – Авт.], есть зло, для всех ощутительное и очевидное, но прикасаться к нему теперь [выд. в тексте – Авт.] было бы делом еще более гибельным. Покойный император Александр в начале своего царствования имел намерение дать крепостным людям свободу, но потом сам отклонился от своей мысли, как совершенно еще преждевременной и невозможной в исполнении. Я так же никогда на это не решусь, считая, что если время, когда можно будет приступить к такой мере, вообще еще очень далеко, то в настоящую эпоху всякий помысел о том был бы не что иное, как преступное посягательство на общественное спокойствие и на благо государства. […] Но если нынешнее положение таково, что оно не может продолжаться, и если вместе с тем решительные способы к также невозможны без общего потрясения, то необходимо, по крайней мере, приготовить пути для постепенного перехода к другому порядку вещей и, не устрашаясь перед всякой переменой, хладнокровно обсудить ее пользу и последствия. Не должно давать вольности, но должно проложить дорогу к переходному состоянию, а с ним связать ненарушимое охранение вотчинной собственности на землю [выд. нами – Авт.].
    Первая фраза в приведенной нами выдержке наиболее значима – теперь, признавая зло, приносимое крепостным правом России и понимая его опасности, Николай Павлович полагал по меньшей мере возможным и общей целью реформ не искоренение самого крепостничества, но реформу оного, приведение его в тот вид, когда оно не вызывало бы столь сильного беспокойства за самую судьбу государства. Подобно тому, как менялась мысль императора, отчаявшегося найти общее решение крепостного вопроса, так менялись и цели специальных комитетов, занимавшихся этими проблемами – на смену общим комитетам первых лет царствования, пришли новые, занимавшиеся преимущественно частными вопросами, искавшими возможность без перемены общей структуры улучшить ситуацию . Вряд ли следует относиться к ним столь негативно, как было принято в советской историографии – основным недостатком их была не слабость или бесполезность предлагаемых частных мер, могших действительно хоть сколько-то изменить ситуацию в благоприятную сторону, но порок их коренился в неспособности провести и те немногие ограниченные меры, к каковым они приходили в ходе обсуждений. Итоговая бесплодность, а не бесполезность самих принимаемых мер становилась основной чертой деятельности комитетов. Такая ситуация отнюдь не была случайностью – власть отчетливо понимало опасности любого касания данного вопроса, опасности как со стороны возбуждения в крестьянстве «неосновательных надежд», так и отчуждения от себя дворянства, получения организованного дворянского сопротивления, борющегося за свои права. Николаевский режим имел первостепенную опору в чиновничестве и по такой причине был необыкновенно слаб – он элементарно не обладал достаточной социальной основой для жесткого, последовательного проведения избранных мер. Для мелочной регламентации силы имелись – для действительно серьезных мероприятий почва отсутствовала, любой шаг мог привести к потере достигнутого хрупкого равновесия – а последствия этого зримо были перед глазами императора и высшей бюрократии в виде воспоминаний о событиях 14-го декабря. Империя действительно представляла из себя, по выражению Герцена, «колосса на глиняных ногах» - грандиозный фасад власти без реальной опоры, без возможности для маневра, когда все, что остается – это стоять. Империей, как понимал сам Николай, в действительности управляли «тридцать тысяч столоначальников», образовывавших реальность власти, сколь бы обширной она ни казалась извне. Решение крестьянского вопроса смогло быть отыскано только после того, как империя решилась выйти за узкие пределы своей прежней силы, когда она попыталась найти новую опору в обществе – это приглашение к социальной активности и стало наиболее ярким моментом «великих реформ», быть может, продлив на пятьдесят лет существование монархии, сумевшей отыскать и укрепить новый слой, опираясь на который она смогла строить свою дальнейшую политику. Этим слоем стало среднее дворянство, давно отказавшееся от политики сословных привилегий, укреплявшаяся буржуазия и либеральный круг деятелей «образованного сословия», затем в лице Джаншиева прославившего александрово царствование. Союз оказался недолгим – однако проведенные реформы обновили монархию, сняли самые сложные, грозившие общим крушением проблемы и позволили модернизированной империи продемонстрировать впечатляющие успехи на рубеже веков.
    План преобразований по крестьянскому вопросу, принятый во вторую половину николаевского царствования, состоял, по художественному выражению В. О. Ключевского, в том, «что надеялись утолить… вековую жажду [народом – Авт.] свободы, вливая ее ежегодно посредством ограничительного указа в воспаленные уста по микроскопической капле» . Сам Николай, выступая перед внесением на обсуждение Гос. Совета законопроекта об обязанных крестьянах, говорил: «опытом, без сомнения, развяжутся и такие вопросы, которые теперь, без его пособия, кажутся затруднительными. Закон должен вмещать в себя одни главные начала; частности разрешаться по мере частных случаев, и впоследствии совокупный свод таких случаев составит основу целого положительного уже законодательства» . Постепенность и острожность, всемерное беспокойство неосторжным действием возбудить волнения или крестьян или дворянства, заставляли правительство как прибегать к такой тактике, так и всячески скрывать самые мысли о подготовки реформ в данной области – чтобы составить представление степени секретности достаточно сказать, что за разглашение кому-либо сведений о готовящихся проектах и их цели, Николай I грозил судом «по строгости закона, как за государственное преступление», самим членам Государственного Совета!
    Итак, конкретные действия были мелки и осторожны, однако и они представляют для нас некоторый интерес, как подготовка к эпохальным преобразованиям 1861 года. Укажем в заключение только один закон конца николаевского правления, относящийся до крестьянского вопроса (всего в царствование Николая Павловича было издано свыше ста высочайших актов, до положения лиц крепостного состояния относящихся), а именно закон от 3 марта 1848 года , обычно в литературе, посвященной крепостному праву третируемый . Однако то обстоятельство, что интересуют нас вопросы законодательного регулирования и соответственно формы правовой фиксации существующих отношений или отношений, государственной властью признаваемых желаемыми, заставляет видеть некоторые акты, и в том числе только что названный нами, в несколько ином свете. Согласно данному акту крепостным крестьянам было предоставлено приобретать ненаселенные земли в свою собственность и соответствующим образом записывать ее в крепостных книгах. Делать это крестьяне могли только с разрешения помещика. Споры же о ранее купленных крестьянами землях, записанных на имя помещика, не допускались: «никаких о том от крепостных споров не допускать и никаких по оным розысканий не делать». Кроме того, предоставив крепостным право приобретать земли в собственность, закон не предоставил им право иска против своих помещиков и, следовательно, например, в случае неправомерного посягновения на собственность крепостного, у того не имелось никаких средств защититься.
    Действительно, объем прав, на практике этим законом крепостным предоставленных, был весьма ограничен. Но в то же время движение правового механизма, создание новых правовых понятий было более чем знаменательно: крепостной стал поэтому закону подлинным субъектом права поземельной собственности, он теперь и с точки зрения закона – а не только множеством средств, придуманных в обход его – мог становиться владельцем земли, иметь все права и нести соответствующие повинности, с этими правами соединенными. Ранее будучи во всем заслонным от закона фигурой помещика, он теперь вышел на свет права, стал лицом правомочным. Вызвавшее же столько нареканий положение о недопущении споров в отношении земель ранее приобретенных вообще-то было излишне – оно не вводила новых положений и ничем действие прочих положений закона не ограничивала, только внове повторяя общее правило о том, что закон обратной силы не имеет – пошлые приобретения, даже если крепостной и мог доказать, что они были совершены на его средства, не становились от этого его приобретениями, поскольку тогда он права владения землей вовсе не имел, а стало быть, и ни под каким видом приобрести ее не мог. Отсутствие же данного указания – напоминавшего старую и общую для всего права норму – могло лишь разжечь волнения в деревне, породить сомнения и беспокойства, которые и без этого дополнительного повода раскачивали государственный организм Империи.
    Разумеется, закон этот оставался частным и не мог получить достаточного действия, но значение его по преимуществу в ином – в юридической подготовке реформы 1861 г., в фиксации нового статуса крестьянина. Невозможно было бы проводить крестьянскую реформу, если бы лица, что предполагались к освобождению и к наделению собственным хозяйством, к обращению в крестьян-собственников, накануне освобождения вовсе бы пребывали бы за пределами права. Меры, предпринятые в царствование Николая I все были ограничены, компромиссны, зачастую за утверждением даже этих неполных предприятий следовал отказ от уже введенных положений, фактическое игнорирование раз принятого – но это был необходимый этап, который Россия должна была пройти, прежде чем освобождение превратилось бы из прекраснодушных бесед в либеральных салонах, в практический вопрос, где надо было разрабатывать дефиниции и уточнять процедуры, а не ставить общие проблемы. Именно в правление Николая I вопрос о том, следует ли освобождать крестьян получил однозначный положительный ответ и все последующее в этот период состоит в искании средств и путей. Это был период выжидательный, приготовительный, но свой «процесс против крепостничества» императору удалось начать и сделать так, что преемнику должно было только подвести итоги и, проявив волю и решительность, поставить точку в затянувшейся подготовке (см. таб. 10).

    Примечания

     

    Вместо заключения:

    Распад законодательной конструкции сословной поземельной собственности в России

    Петербургский период русской истории, находившийся в центре нашего внимания, имел большое значение для догматической выработки института права собственности, размежевания его со сходными правовыми институтами, для восприятия отечественной правовой системой многих западных разработок, относящихся к юридическому оформлению отношений собственности. Самый термин «собственность» был введен в отечественное право именно в этот период, Екатериной II, а деление имуществ на движимые и недвижимые еще ранее привнесено Петром I, введшим понятие «недвижимость» для общего обозначения поместий и вотчин . Если обращаясь к предшествующим периодам истории отечественного гражданского права мы наблюдаем правовые институты, по сути только в некоторой степени схожие с нашим сегодняшним пониманием собственности, то с начала, и уже совершенно точно с середины XVIII века мы можем говорить уже именно об изменениях в рамках одного и того же института, не выработки его, но развитии.
    Петровским правовым реформам присуща мечта создать «совершенное и всеобъемлющее законодательство, которым была бы охвачена и регламентирована вся жизнь подданных» , рассматриваемых как элементы государственного механизма, а отнюдь не в качестве автономных личностей. Любые права, предоставленные субъектам права и само наделение правосубъектностью, тем или иным объемом оной, зависели от того место, той функции, которую должен был исполнять подданный. Соответственно, предоставлявшиеся поимущественные права одновременно были тесно связаны с обязанностями – являлись обеспечением исполнения последних и были целевым образом ограничены – т. е. помимо формально определенного объема прав, отдельных правомочий, различные виды поземельных владений определялись также целью, их осуществление не должно было расходиться с последней, в противном же случае внешне законосообразное поведение квалифицировалось как правонарушение и влекло соответственные меры правового воздействия, включая и лишение права собственности.
    В XVIII веке в сфере права собственности происходит кардинальная перемена, явственным образом отделяющая эту эпоху, от ей предшествовавшей, а именно:
    во-первых, осуществляется законодательное оформление сословного общества;
    во-вторых, ликвидируется раздвоение дворянского землевладения на вотчинное и условное (поместное) и складывается единая категория земельной собственности, а значит, появляются условия для полного и единообразного законодательного ее регулирования;
    в-третьих, уже в последние десятилетия XVIII века дворянская собственность теряет свою правовую связанность с несением службы и обращается в прообраз частной собственности вообще и параллельно этому в законодательство привходит обобщающее понятие собственности вообще, позволяющее выявить то единообразное, что есть во всех вариантах общественных отношений по поводу вещей, имеющих ценность (одновременно создавая основу для сознательной законодательной дифференциации различных категорий собственности и собственнических прав);
    в-четвертых, производится секуляризация церковных земель, ведущая к значительному увеличению государственного земельного фонда и, одновременно, ликвидирующая особый частноправовой порядок, выведенный за пределы государственно-оформляемого права.
    Процессы, протекавшие в русском праве поземельной собственности (и подчастую трудно отличимого от собственности владения) на закате феодального общества – это вызревание новых начал, более мягкого правового воздействия. Взамен жестко намеченной и прямо прописанной общественной структуры, каждому уровню которой были приданы соответствующие его назначению поимущественные права, складывается тип поимущественных прав, приближающийся к частной собственности – т. е. права, не связанного с теми или иными публично-правовыми обязанностями владельца, распоряжение имуществом, на таковом праве принадлежащем, осуществляется по свободному усмотрению собственника, не связанного жестко целевыми установками закона. Появляются и гарантии права частной собственности – на первом этапе принадлежащей исключительно лицам дворянского и купеческого сословий – это защита от произвольного отчуждения, сохранение родового имущества в семье, недопущение обращения на последнее взысканий, падающих на данного конкретного собственника (т. е. ограничение законной конфискации пределами имуществ благоприобретенных), гарантия судебных процедур, позднее – в начале XIX века – создание нормативной базы экспроприации, т. е. придание ей упорядоченности и защита тем самым собственности, чье отчуждение потребно для общественных и государственных нужд.
    К тридцатым годам XIX века завершился процесс образования системы прав собственности, построенной на основании классификации по видам имущества, в свою очередь производным от 1) субъектов, таковыми имуществами владеющих и 2) от назначения данных имуществ (см. таб. 11).
    В первые десятилетия XIX века интенсивно разрушается система сословных собственнических прав (рецидивы в виде положений о майоратах и заповедных имениях 1842 и 1845 годов не меняют общей картины) и медленно, но устойчиво усиливаются элементы всесословности. В 1801 году были восстановлены в полной силе Жалованные грамоты 1785 года, значительным образом законодательно урезанные и еще более поврежденные на практике в павловское пятилетие .
    В 1801 году было законодательно разрешено приобретать ненаселенные земли лицам всех сословий и тем самым землевладение вне крепостнических отношений обрело свободный, формально общедоступный характер, что при расширении рынка рабочей силы вело к появлению все большего числа реальных землевладельцев – в первую очередь небольших предпринимателей (из купеческого или мещанского сословий), которым возможность приобретать землю дала крепость их хозяйственных, промышленных предприятий на селе (указ от 12 декабря 1801 года «О дозволении купечеству, мещанству и казенным поселянам приобретать покупкою земли» ).
    Принимались меры по ограничению практики раздач государственных земель, причем меры эти имели двоякое назначение – с одной стороны, сбережение государственного земельного фонда, являвшегося существенным источников доходов казны, а с другой – воспрепятствование увеличению числа крепостных крестьян, что, при одновременно проводимых мерах по улучшению положения крестьян казенных (и еще более широких планах), имело целью подготовить условия для оформления в России класса сельских обывателей-собственников или арендаторов (в тот период правительство само не могло решить, что предпочтительнее деревне – арендные отношения или феремеризация по уже тогда привлекавшему внимание отечественных реформаторов американскому образцу ).
    В 1832 году был издан Свод Законов Российской Империи – крупнейший акт систематизации русского законодательства, за всю историю оного. Свод одновременно явился и обобщением уже наличествовавшего на момент его издания правового материала, и создателем новых правоположений. Последнее достигалось за счет двух обстоятельств: во-первых, путем системности материала, когда ранее разрозненные положения в общей конструкции приобретали несвойственный им ранее смысл; во-вторых, за счет прямых законодательных новаций, зачастую подаваемых под видом логического вывода из ранее действовавших актов .
    Законы гражданские образовывали в Своде особый раздел – ч. 1 т. X. Значение Свода как источника русского гражданского права фундаментально – он образовал систему, базовый каркас отечественной системы частного права, выработал понятия, единую терминологию – вместе с тем процесс его подготовки а затем и издания позволил яснее выяснить пробелы отечественного права, нуждавшиеся в законодательном регулировании. Сей пробел во многом был восполнен активной законодательной деятельностью 30-х - 50-х годов, итоги которой отразились в двух последующих изданиях Свода – 1842 и 1857 гг.
    Благодаря Своду регулирование поимущественных, и в первую очередь поземельных, отношений приобрело куда более детальный и стабильный характер. Были закрыты многие нормативные пробелы за счет распространения актов, ранее носивших частный или специальный характер, на регулирование куда больших массивов юридических отношений – так, в частности, ранее применявшееся только к дворянским недвижимым имуществом разграничение на родовые и благоприобретенные, в Своде стало конструкцией, общей для прав лиц всех сословий в отношении недвижимостей .
    Часто говорилось и говориться о сословном принципе, положенном в основание Свода. Однако, положение Свода Законов по существу выступает куда более сложным – с одной стороны, действительно, каркас системы частных прав образовывал т. IX Свода (Законы о состояниях), вне коего понимание и верное применение т. X (Свод Законов Гражданских) было невозможно. Но с другой стороны, законы гражданские в Своде не были распределены по характеристике отдельных сословий, не были превращены в привилегии, частные положения, но образовывали отдельный, достаточно целостный раздел – тем самым кладя нормативное основание внесословному гражданскому праву и указывая к построению Гражданского Уложения, коим, по мысли М. М. Сперанского, и должна была завершиться общая кодификаторская работа II-го Отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии . Помимо такового – програмного и систематизирующего – воздействия на развитие отечественного гражданского права, Свод оказал и иное влияние в том же направление, а именно, в ходе работ по составлению сначала Полного Собрания, затем Свода Законов во II-м Отделении составилась замечательная команда русских юристов - первая отечественная юридическая школа, представленная именами В. Ф. Вельяминова-Зернова , К. А. Неволина , П. Д. Калмыкова, А. П. Куницына , Н. И. Крылова и др., начавшая научную, доктринальную разработку расширившегося к применению правового материала и подготовившая целую плеяду учеников (из их числа достаточно назвать, чтобы оценить значимость сделанного, только имена Д. И. Мейера, К. П. Победоносецва, И. Е. Энгельмана, С. В. Пахмана, К. И. Малышева, а также многих других, создавших теперь уже признанное классическим учение о гражданском праве).
    Но все отдельные, пускай и весьма значимые в свете последующих событий, меры и расширения круга субъектов права собственности оставались частными, пока не была решена основная трудность – крестьянский вопрос и отношение крепостного по его освобождении к земле.
    Период с реформы 1861 г. по русскую революцию принес кардинальные изменения в сословном устройстве общества. В то же время актов позитивного законодательствования, относящегося до данного вопроса, в указанный период достаточно немного, что было связано в первую очередь с самим характером происходивших перемен, а именно состоявших в снятии прежних сословных ограничений и в уничтожении привилегий отдельных сословий. Единственным крупномасштабным законодательным актом, позитивно определившим новые сословные права, были Положения 19 февраля 1861 г., ставшие базой формирующегося крестьянского законодательства.
    Суть происшедших перемен в статусе государственных сословий России состояла в ликвидации исключительного положения дворянства, утрате им основного исключительного гражданского права – права владеть населенными имениями, в связи с ликвидацией самого объекта такового права. В то же время купечество окончательно утратило сословный характер, став только определенным государственным званием, приобретаемым по исполнении определенных процедур, в первую очередь – уплаты гильдейского взноса . В то же время никаких особенных поимущественных прав, ставивших бы купечество в исключительное положение, не было по ликвидации основной купеческой привилегии – права владения приписанными к фабрикам крестьянами. Основным в правовом значении сословием в России стало мещанское – объем прав, ему предоставленных, являл собой типическое сочетание, так сказать, базовую модель правомочий – сохранившиеся частные исключения, установленные для иных привилегированных сословий, носили уже характер изъятий, не менявших самого существа поимущественных прав. Единственным обособленным сословием Российской Империи, сохранявшим особенный набор поземельных прав и обладавшего известной степенью автономии в своем правовом положении, оставалось крестьянство.
    Если политика фактической ликвидации сословного порядка была преобладающей в царствование императора Александра II, что отразилось как в поимущественной, так и в публично-правовой сфере – в перестройке основных государственных учреждений на началах всесословности, в унификации для лиц всех состояний (опять же за исключением крестьянства) подсудности и правил судебного разбирательства, в создании единой системы судебного контроля за соблюдением законодательства через институт сенатского кассационного обжалования, то правление Александра III ознаменовалось попытками возвращения к прежним сословным положениям, к реставрации положения дворянства. Однако по большей части эти меры не затронули или затронули слабо пространство частного права – если политическая роль дворянства вновь выделяется, если укрепляется положение дворянских сословных учреждений, то в правах поимущественных перемены куда менее значительны – по большей части они сводятся к учреждению Поземельных банков и в мертворожденном проекте временно-заповедных имений.
    Разумеется, разрушение сословных институтов не было процессом одномоментным или легким – если мы можем говорить об исчезновении существа сословного деления, устойчивой тенденции к выравниванию сословных прав, то на практике многочисленные остатки сословных институтов продолжали жить и накладывать свое влияние новые учреждения, в том числе и на те, что по самым принципам своей организации были далеки от сословного устройства. Немаловажным фактором, способствовавшим сохранению влияния сословного деления общества на практическую ткань русского права, была сама структура основного систематизированного акта имперского законодательства – Свода Законов. Исходным принципом при создании последнего при обращении к разделу о правах гражданских был сословный взгляд на общество. Законы сословные (т. IX CЗ РИ) образовывали действительный раздел «о лицах», в смысле формальном в Законах Гражданских отсутствовавший. Но такое построение основного законодательного источника оказывало сильное остаточное влияние на право – ведь любой исходящий от верховной власти закон должен был быть включен в состав Свода Законов, а тем самым и усвоить сословную систему последнего. Видный русский юрист-государствовед конца XIX – начала XX века Н. И. Лазаревский писал, что сословный характер от самого факта включения в Свод получают акты, исходно его лишенные – поскольку должны быть подразделены по рубрикам сословных привилегий, ведь в Своде отсутствовали общие положения о лицах и о правах, им принадлежащих . В частности, подобным образом в сословное обратилось переселенческое законодательство 80-х – 90-х гг. XIX века, при разработке и принятии им не обладавшее – ведь Свод давал не просто систематизацию материала, но и указывал на подходы, на толкование наличных актов, Кодификационным отделом (а, стало быть, и самим государством) полагаемом верным.
    Итак, в русском праве поземельной собственности в период с 60-х гг. XIX века по 1917 год произошли грандиозные изменения – право собственности стало всесословным, число потенциальных субъектов права поземельной собственности выросло почти вдвое, выстроилась целостная институциональная система, оказались проработаны и вошли в практику вопросы правомочий собственника, вещных ограничений, институтов владения, пожизненного и наследуемого держаний – и это только указывания на наиболее масштабные перемены, а ведь была и мелочная, техничная – совершенно необходимая для эффективного действия права – проработка отдельных сторон правовых отношений, редких казусов и т. п. Каким же образом оказались возможны подобные перемены, ведь в силе оставался прежний – еще времен крепостного права – нормативный акт, Свод Законов Гражданских, положения, относящиеся к праву собственности, которого существенных изменений не претерпели? Ответ на этот вопрос становиться ясен, если мы учтем два новых правосозидающих фактора – судебную практику и правовую доктрину.
    Конечно, мы никоим образом не хотим сказать, что оба эти фактора отсутствовали на предыдущем этапе. Напротив, они действовали и во многом способствовали созданию Свода Законов Гражданских – целый ряд судебных решений высших органов государственной власти Российской Империи (преимущественно Сената и Государственного Совета, но также и акты непосредственной правоприменительной деятельности Государя) вошли в Свод, восполнив лакуны, оставленные отсутствием соответствующих законов. Судебные порядки и обычаи применения законов имели в России XVIII – 1-й половины XIX века огромное значение, однако того, что можно было бы назвать судейской моделью правопонимания в России не сложилось по целому ряду обстоятельств:
    - во-первых, судебная должность на протяжении большей части рассматриваемого нами периода оставалась непрофессиональной, занимаемой людьми, по преимуществу только случайно до этого соприкасавшихся с правом. Занимались должности на непродолжительный срок и были ступенью на пути к иной службе – далеко не всегда даже гражданской. Вследствие этого – поскольку почти каждый судья являлся на своем месте человеком случайным и собирающимся вскорости свое занятие переменить – между этими сменщиками с трудом образовывалась преемственность понятий и взглядов. Едва ли не единственным устойчивым элементом при всех таких перестановках оставался судебный секретарь, как правило в нужном ему направлении умевший вертеть судьями, но от него – в большинстве случаев человека малограмотного, выросшего на кляузах и на умении выворачивать дело – ждать каких-либо ясных юридических понятий и стремления к логическому прояснению законов не приходилось;
    - вторым обстоятельством – и едва ли не важнейшим – было отсутствие в России должно поставленного юридического образования вплоть до работ М. М. Сперанского, а до годов 50-х или 60-х века XVIII-го и вовсе не было ничего, достойного имени юриспруденции ;
    - в-третьих, решения даже высших судебных инстанций, в том числе Сената, почти никогда не публиковались, а доводились только до сведения тех лиц, коих решенное дело прямо касалось. Чтобы ознакомиться с поворотами сенатских трактовок законов надо было быть вхожим в систему изнутри и к тому же заинтересованным в таковом деле – понятно, сколь трудно было найти совпадение этих условий.
    Судебная практика обращается в один из наиболее влиятельных и весьма интенсивный по нормотворчеству источник права после судебной реформы 1864 г., что связано с тремя факторами:
    1) повышение уровня юридического образования и начало монографической разработки цивилистической проблематики, с упором на практическую применимость результатов исследований, для чего надлежало выяснить не только наличные положения законодательства, но и сложившиеся способы их толкования и применения, к чему и служило изучение практики судебных инстанций;
    2) изменение положения суда – если ранее в случае неясности или противоречия в законах, или отсутствия по спорному делу надлежащего законоположения, судебное место должно было обращаться в вышестоящие инстанции и в случае верности своего обращения ожидать законодательного разрешения вопроса, то по Уставу гражданского судопроизводства 1864 года суд не имел права уклониться от разрешения спора, а должен был вынести решение, основываясь на общем смысле законов (ст. 9). Такое закрепление прав суда в деле толкования и восполнения пробелов наличного права имело особую значимость в сфере русского гражданского законодательства, построенного по казуальной схеме и потому страдавшего широкой пробельностью в том числе и по важнейшим вопросам – заполнение таких законодательных лакун во многом и было произведено через посредство повседневной судебной практики;
    3) третья причина явилась совершенно прозаическою, но от этого не менее значимой – было начато публикование сенатских решений во всеобщее сведение, а стало быть, материал этот сделался доступен для изучения широкой юридической общественности, для обобщения и доктринального толкования – т. е. судебная практика переставала быть только «судебным обрядом, обычаем», но приобрела значение фактора осмысления права, что в свою очередь ставила новые задачи перед высшими судебными инстанциями России . Последнее было воспринято властью, что проявилось, в частности, в новых принципах комплектования персонального состава Правительствующего Сента – теперь в нем видное место занимали не только многолетние труженики практического судопроизводства, но крупнейшие отечественные юристы – в частности, Н. С. Таганцев, С. В. Пахман, Ф. М. Дмитриев, А. Ф. Кони, Д. И. Пестержецкий, а обер-прокурорские столы занимали тот же С. В. Пахман, Д. Л. Горемыкин, Н. В. Муравьев и др., что, разумеется, влияло на качество, глубину теоретической проработки принимаемых решений. В свою очередь, значительное изменение персонального состава Сената привело к укреплению связей высшего судебного учреждения Империи с правовой наукой – теории, в ней сформировавшиеся, ныне находили прямое применение в судебных решениях Сената, через это обращаясь из частного мнения в фактический источник права .
    Л. А. Кассо отмечал параллельность процессов вхождения в систему внешних форм русского гражданского права обычая и судебной практики, из которых первый был признан в качестве основного источника регулирования крестьянского гражданского быта, а «судебной практике дана возможность (хотя и косвенным путем) участвовать в дальнейшем созидании нашего гражданского права» . Можно предположить неслучайность данных процессов: они протекали под совокупным воздействием ряда факторов, из которых, на наш взгляд, следует выделить следующие: во-первых, влияние исторической школы права, которая в 1-й половине XIX века открыла значение обычая и придала ему даже существенно преувеличенную роль, указывая на такие позитивные его свойства, как гибкость, учет массы местных условий (уловить которые законодатель при всем желании не способен), адекватность местным современным задачам (тогда как законодательство может направляться абстрактными доктринами и чисто рациональными построениями, хорошо выглядящими как интеллектуальные конструкции, но мало вяжущиеся с повседневными задачами правового регулирования), отражение народного духа права (последнее замечательно гармонировало с пробуждением в первой половине XIX века как в Европе, так и несколько позже в России национального чувства, созданием образа национального государства, долженствующего в современных условиях сохранять и продолжать вековые культурные традиции, в которых идеологами нового течения важное место отводилось праву, понимаемому хранителем и выразителем народного духа ). Вторым фактором стало существенное изменение темпов развития России, создание новых, слабо законодательно прописанных, сфер общественной деятельности – в такой обстановке и с учетом реального осуществления дозволительного принципа гражданского права возникла необходимость оперативного заполнения возникающих законодательных лакун, что в стандартном порядке осуществить было невозможно. Быстрое реагирование на актуальные запросы практики, принятие решений именно по тем проблемам, по которым это было особенно необходимо в данный момент – так сказать, quasi-правовое регулирование, вплоть до принятия законодательного акта, и взяла на себя судебная практика (значение которой в России практически исчерпывалось практикой сенатской, по причинам самовольно присвоенной общеобязательности последней и публикации принятых департаментами решений – публикация практики окружных палат и тем более нижестоящих инстанций так надлежащим образом до конца существования Империи налажена не была).
    Реальное значение в России имела почти исключительно судебная сенатская практика, поскольку Сенат претендовал на значение собственных решений не только в качестве руководства при толковании законов, но настаивал на обязательности их для всех судов при решении ими однородных дел . Таковое понимание силы своих решений Сенат основывал на ст. 815 У. Г. С., гласившей, что «все решения и определения кассационных департаментов сената, которыми разъясняется точный смысл законов, публикуются во всеобщее сведение, для руководства к единообразному истолкованию и применению оных». Хотя сенатское толкование данного положения было признано едва ли единогласно всеми крупными русскими юристами неверным, и хотя он противоречило ст. 69 Осн. Зак., определявшей, что «судебные решения дел частных хотя могут быть приводимы в пояснение в докладах, но не могут быть признаваемы законом общим, для всех обязательным, ни же служить основанием окончательных решений по делам подобным», тем не менее вплоть до конца Империи Сенат не отказался от своего специфического понимания указанной нормы и приходится счесть это упорство благодатным для российского права, поскольку, благодаря ему, удавалось вводит строгое внешнее единство в судебную практику (хотя сам же Сенат во многом и препятствовал благотворным результатам этой своей позиции, т. к. устойчивостью сенатская практика не отличалась).
    Через судебную практику реальным правотворящим фатором стала и правовая доктрина, на материале Свода Законов, используя общую логику акта, сравнительное толкование, современные зарубежные цивилистические теории (здесь преимущественное влияние имела германская доктрина). Такими средствами доктрина оказалась способной не только восполнить фактические пробелы в логике изложения законодателя, но и двинуться далее по пути разработки юридических институтов. Из достижений в этой области достаточно указать только на создание концепции предприятия как комплекса имущественных и неимущественных прав и обязанностей, на оформление понятия юридического лица, его возможных организационных форм – благодаря трудам отечественных цивилистов приобрело юридическую четкость понимание общины – ее правовой природы, пределов поимущественных прав, взаимоотношений со входящими в нее крестьянами, исследован был (во многом трудами К. П. Победоносцева) статус семьи как субъекта права собственности и правовая квалификация положения домохозяина. Комплекс этих и многих других исследований создал в результате прочную базу отечественного права, дал ответы на вопросы, которые не был способен своевременно удовлетворить законодатель.
    Крестьянская реформа 1861 года ввела в активное употребление еще и третий источник права – обычай, который ранее признавался только весьма ограничено, условно. Обычаю как источнику праву особенное внимание уделяли представители исторического направления в цивилистике. Д. И. Мейер высоко полагал значение обычая, тем самым вступая в противоречие с позитивными указаниями законов, утверждавшим по преимуществу единственным источником права только акты верховной власти. На это Мейер утверждал, что «законодательная власть не может прямо устранить действия обычного права. Конечно, если законодательная власть откажет ему в силе, оно не будет иметь применения к случаям, подлежащим рассмотрению органов общественной власти, но только к этим случаям» . После реформ 60-х годов последовало официальное признание обычая правовым источником и Кронид Малышев, излагая систему источников русского гражданского права, вслед за Мейером переменил обычный порядок и на первое место в числе источников поставил «обычное право», именуя его «индуктивными выводами из реального строя гражданского быта» .
    Отношение к обычаю как источнику гражданского права претерпело в отечественной цивилистики XIX – начала XX в. три этапа развития:
    1) Преобладание сугубо негативного восприятия обычая, законодатель не считал должным каким бы то ни было образом считаться с обычным правом, полагая тождественными понятия источника права и государственного закона;
    2) Признание обычая как фактора, который надлежит учитывать исключительно отрицательным образом – т. е. принимать во внимание сложившуюся практику при определении норм законов устаревших, отмененных de facto, но не признание обычая как возможного источника положительного права – проявилось на заключительном этапе работ по кодификации малороссийского права, длительное время (свыше двух веков) развивавшегося по существу вне законодательного регулирования, а потому и применение стандартной кодификационной практики в этом случае было не приемлемо, поскольку очевидным образом расходилось с самой целью кодификации – систематической передачи действующего положения вещей, без перемен в оном;
    3) Признание обычая за источник позитивного права – произошло в ходе работ над остзейским сводом, когда выяснилось, что, во-первых, огромное число норм остзейского права носит обычно-правовой характер и, во-вторых, определение предела и взаимоотношения законодательных источников возможно также почти исключительно на основе обычая. Признание в ходе судебной реформы обычая в качестве источника русского гражданского права (преимущественно в сфере крестьянского хозяйства).
    Последний момент для нас особенно важен, поскольку изменение оценки обычая в правовой системе Империи произошло одновременно с отменой крепостного права и изменением порядка низового управления. Связано это с тем, что если ранее низовая, крестьянская юстиция находилась в руках самого помещика и на это пространство действие государственных законов распространялось в крайне незначительной мере, так что последние могли с полным спокойствием игнорировать правовую специфику крестьянского быта, то крестьянская и судебная реформы порождают мировую юстицию, а, соответственно, формируется потребность определения порядка ее деятельности. Практические нужды вступили в соприкосновение с учением исторической школы права и в итоге правовой обычай был легализован. Его пространство оставалось по существу бесспорным вплоть до начала XX века, когда в недрах Министерства внутренних дел стал разрабатываться проект письменной фиксации крестьянского права, предполагавший одновременные законодательные изменения в последнем на пути постепенного сближения, но не слияния с общим гражданским правом . Проект этот так и остался не реализован, однако начиная с 1906 г. (со «столыпинской реформы») начинается наступление на обычное крестьянское право – в интересах разрушения общинных порядков и приближения «хуторской» или «отрубной» собственности к стандартам собственности индивидуальной частной, происходит игнорирование в сенатских решениях ранее ими же признанных в своем правовом качестве крестьянских обычаев совместного, семейного хозяйства, особенных форм собственности и т. п. Тем самым начиналось своего рода «наступление на обычай», на сей раз в тесном союзе с судебной практикой, которая и была здесь основной действующей силой. Возможные итоги данного процесса оценить вряд ли возможно, поскольку он был прерван сначала войной, а затем и революцией, но во всяком случае возможно заключить, что начинались крупномасштабные изменения в сфере обычного права, результат которых был труднопредсказуем.
    В результате к началу XX века русское право поземельной собственности пришло радикально обновленным, приближенным к форме частной собственности, т. е. как максимально полного, равного и обеспеченного как судебными средствами защиты, так и дозволением самозащиты прав. С 80-х гг. XIX в. велась подготовка Гражданского уложения, долженствовавшего заменить явно устаревший Свод Законов Гражданских, привести законодательный материал в соответствие с изменившейся практикой и доктриной . До революции эта работа не успела завершиться – на обсуждение в Государственную Думу был внесен только раздел, относящийся до обязательственного права, раздел, посвященный регулированию прав вещных предполагалось обсуждать последним – как наиболее сложный, предполагающий споры о самом объеме действия принимаемых положений – а от этого зависел и вопрос о конкретных нормах, подлежавших включению в уложение, будет ли оно распространяться на всех подданных Российской Империи, или крестьянство в своих внутренних отношениях вновь будет исключено из числа субъектов права, предоставлено отдельному акту регулирования. Однако, проделанная работа не пропала даром – помимо того, что сама разработка уложения стимулировала цивилистические штудии, эти материалы, проекты статей уложения легли в основание первого отечественного гражданского кодекса, принятого уже при совершенно других условиях, в 1922 году, однако продолжившим многие лучшие традиции русского права .

    Примечания

     

    Приложение 1

    Экспроприация и иные способы принудительного изъятия имущества у собственника

    Согласно определению М. Венецианова, автора единственной дореволюционной монографии по данному предмету, «экспроприация есть право государственной власти принудительно отчуждать недвижимости и неразрывно связанные с ними другие имущественные права, а также установлять сервитуты, поскольку то будет необходимо для осуществления общеполезных предприятий, с уплатой полного вознаграждения за отчуждаемые права» . В целом соглашаясь с выводами, сделанными в работе М. Венецианова, Е. М. Васьковский применительно к русскому праву и следуя легальному определению, полагал более точным определять экспроприацию как «принудительное изъятие Высочайшей Властью определенного недвижимого имущества из обладания частного лица за полное вознаграждение для общеполезного предприятия» .
    Экспроприация как юридический институт – явление весьма позднее, появляющееся не ранее XVIII века. До того времени потребность государства в определенной поземельной собственности удовлетворялась либо частными соглашениями, либо прямым применением публичной власти, не ограничиваемым никакими позитивными законами, а только должествующей сообразовываться с конкретными условиями места и времени. Не было к появлению данного института и конкретных экономических предпосылок – государство как хозяйственный субъект было не слишком значительно и предприятий в столь крупных, общегосударственных масштабах, что требовали бы регулирования экспроприации, не осуществляло.
    В России впервые изложение общих принципов экспроприации содержится в «Генерал-Прокурорском наказе при комиссии о составлении нового Уложения, по которому Маршалу и поступать» от 30 июля 1767 года . В пункте 11 этого наказа сказано: «Когда для пользы общей потребна земля, частному человеку принадлежащая, то не должно тут поступать по строгости закона Государственного; но сей случай есть тот, в котором должен торжествовать Гражданский закон, который материнскими глазами взирает на каждого особо гражданина, так как и на целое общество. Если общая польза требует, чтобы некоторый участок земли, принадлежащий человеку частному, был у него взят, то должно сему человеку в убытках его сделать удовольствие». Однако некоторые первые контуры легальной процедуры экспроприации вошли в российское законодательство спустя более, чем сорок лет, а именно в Учреждении Государственного Совета от 1 января 1810 г. в числе дел, Верховной Власти подлежащих, поступающих на предварительное рассуждение Государственного Совета были названы «дела о вознаграждении частных лиц за имущества, на Государственные нужды взимаемые» (п. 9 § 29). Дальнейшее развитие эти начала получили в проекте Гражданского Уложения 1814 г., в § 26 которого, взяв за образец art. 545 Code Civile, говорилось: «В случаях, определенных законом, частная собственность может быть отчуждена для общественной пользы правительству, но не иначе, как по оценке, совершенной установленным порядком и по уплате вознаграждения частному собственнику» .
    Свод Законов 1832 года был не намного многословнее по данному вопросу – в нем содержалось всего три статьи, относящиеся к экспроприации (354 – 355), повторявшие ранее приведенные положения и не дававшие ответа на самые ключевые вопросы: о порядке экспроприации, об оценке имущества и порядке выплат и т. п. Вскоре, однако, данный законодательный пробел был ликвидирован: 7 июня 1833 года был издан именной указ Сенату «О правилах вознаграждения частных лиц за имущества их, отходящие на государственное и общественное употребление» , в котором было сказано: «Усматривая из дел, к разрешению нашему многократно восходивших, что в порядке вознаграждения частных лиц за имущества, отходящие из их владения на государственное или общественное употребление, не было доселе постановлено общих и постоянных правил, и что потому дела сии решаются разнообразно, в пресечение важных неудобств, от сего происходящих, признали мы за благо, согласно мнению Государственного Совета, постановить следующее…» и далее утверждались нормы, затем в полном объеме включенные в Свод Законов 1842 г. Принципиальные моменты данного законоположения были следующие:
    1. Применение принудительного отчуждения совершается не иначе, как в силу именных Высочайших указов.
    2. Полное и предварительное вознаграждение.
    3. Сумма вознаграждения определяется или по соглашению с собственником имущества, или по оценке особой смешанной комиссии, в состав которой входят представители администрации, сословий и специалисты-оценщики; окончательное установление вознаграждения восходит на Высочайшее усмотрение, за исключением тех случаев, когда сумма вознаграждения не превышает трех тысяч рублей.
    4. На оценку собственник может делать свои замечания и вызвать, таким образом, переоценку.
    5. Вознаграждение выражается в однородном и в выгодах равном имуществе, или в деньгах; оно выдается собственнику с прибавкой пятой части, если оно с этой прибавкой не превзойдет цены, объявленной самим владельцем .
    В 1860 г. данные положения, извлеченные из именного сенатского указа были дополнены временным постановлением о том, что железнодорожные общества имеют право до окончательного решения дела занимать необходимые им имущества по взносе в оценочную комиссию присужденной ею суммы вознаграждения (прим. к ст. 575 по Продолжению 1863 г.), а 6-го мая 1872 года были Высочайшее утверждены касательно железных дорог особые правила об отчуждении частных имуществ, которыми в необходимых случаях разрешается занимать имущества до оценки, по одной описи, и без внесения предварительной суммы вознаграждения. Эти правила были изданы как временные, на один год, но затем ежегодно подтверждались вплоть до 1887 года .
    19 мая 1887 г. было Высочайше утверждено мнение Государственного Совета о проекте правил о вознаграждении общественном. Данный закон внес мало нового в положения об экспроприации, изданные ранее – по существу он являлся сводкой из постановлений закона 1833 года и позднейших узаконений 6-го мая 1872 г. и др., призванным внести внешнюю, формальную упорядоченность процедуры, являясь актом локальной кодификации. Совершенно новыми были положения гл. III закона «О вознаграждении за временное занятие имуществ и за участие в пользовании чужим имуществом», а также некоторые правила оценки. Этим же законом было введено правило, обеспечивавшее права экспроприата (собственника экспроприируемой вещи), а именно, дававшее ему право требовать отчуждения имущества в полном составе, если оставшаяся за отрезкою часть оного делалась бесполезной для владельца (п. 10 ст. 584) .
    Важным положением российских законов об экспроприации было предоставление экспроприатам прав выкупа и преимущественной покупки (ст. 590, 593). Право выкупа могло осуществляться в течении десяти лет со дня отчуждения и состояло в возврате полученного вознаграждения. По истечении десятилетнего выкупного срока, за экспроприатом оставалось право преимущественной покупки по соглашению (купчая крепость) или по новой оценке (данная). Как отмечал В. И. Синайский, «право на возврат имущества важно в том отношении, что оно в особенности подчеркивает исключительный характер экспроприации, т. к. с отчуждением недвижимости бывшее право собственности еще сохраняет некоторое значение для его собственника и может, так сказать, восстановиться» .
    К концу существования Российской Империи, по Своду Законов изд. 1900 г. (ст. ст. 575 – 600 т. X, ч. I), отечественному законодательству были известны следующие способы принудительного изъятия имущества у собственника (причем требуется особо отметить, что не только процедуры в отношении имуществ движимых и недвижимых были различны, но и сами таковые установления носили различные наименования):
    1) конфискация, применявшаяся в качестве наказания и носившая характер безвозмездного отчуждения имущества у собственника;
    2) экспроприация – принудительное возмездное отчуждение недвижимого имущества, необходимого для государственных или общественных нужд;
    3) реквизиция – аналогичное экспроприации отчуждение движимого имущества;
    4) секвестр – временное изъятие недвижимого имущества в управление и пользование государства. Секвестр, в отличие от трех выше перечисленных способов принудительного изъятия имущества, не влек перехода права собственности ;
    5) арест – аналогичен секвестру, относясь к движимостям;
    6) временное занятие имущества – аналогичен секвестру, но не имел карательных целей, а призван был способствовать осуществлению публичных потребностей в определенном недвижимом имуществе на определенный срок.
    Конфискация недвижимых имуществ как способ прекращения права собственности была широко распространена в XVII – XVIII вв. в качестве средства принудить равно поместное и вотчинное дворянство к надлежащему несению службы. В XVIII веке термин «конфискация» применялся весьма широко – не только при отобрании имущества в качестве наказания за преступление, но равно за долги, недоимки по казенным платежам и т. п. По существу конфискация означала всякое безмездное отобрание имущества в казну, что явствует, например, из сферы деятельности учрежденной в 1729 году Канцелярии конфискаций – она ведала продажей имуществ выморочных, поступивших в казну по недоимках, а равно вследствие совершенных их владельцами политических преступлений, также как и аукционной продажей имуществ, изъятых судебными решениями по частным искам.
    Тем не менее преобладающим – и сохранившимся по сей день – пониманием термина «конфискация» было отнесение его к числу наказаний по уголовным преступлениям. Конфискации по принятым правилам подлежало все имущество осужденного, равно родовое и благоприобретенное, за некоторыми изъятиями. Так, в случае государственной измены, если родственники изменника не знали о его преступном намерении и жили не в разделе, то при общей конфискации выделялось «из вотчин и ис поместий им, что государь пожалует» (Уложение 1649 г. Гл. II, ст. 7). Аналогичный принцип общей конфискации при выделении прожитка соблюдался и последующим законодательством .
    В Жалованной грамоте дворянству 1785 г. конфискация имущества лиц благородного сословия была ограничена только благоприобретенными имуществами, т. е. не могла быть распространена на имущества родовые (ст. 23). В 1802 году данная мера была распространена на все сословия и тем самым стало общим правилом русского гражданского законодательства.
    Изъятия из данного правила были установлены указами 1809, 1810, 1820, 1831 и др. годов, а именно, полагалась конфискация равно как всего благоприобретенного, так и родового имущества при осуждении за участие в бунте или в заговоре против Верховной власти или в государственной измене. В Своде Законов изд. 1832 года на основании данных указов была сформулирована общая норма о конфискации родового и благоприобретенного имущества в качестве наказания за участие в бунте, но распространена она была, равно как и положения указов, только на губернии пограничные. Расширение сферы действия этой нормы произошло при издании Уложения о наказаниях 1845 года. Для применения данной особой меры наказания по российскому законодательству требовалось каждый раз издание специального закона, распространяющегося на всю Империю или только на часть ее (ст. 255 Ул. о наказ.) . Такой указ мог состояться перед началом войны, при внутренних смятениях или же на случай возобновления или возбуждения смут – обратной силы этот специальный указ по общему правилу не имел. Особенно широко данные положения применялись в ходе и после польского восстания 1830 – 1831 гг. , для реализации каковых в 1831 г. были учреждены губернские конфискационные комиссии, а в 1832 – ликвидационные комиссии, долженствовавшие руководствоваться правилами для конкурсов. К 1833 году в 9 западных губерниях конфисковано было 315 имений, общим размером в 831.155 десятин, в которых числилось 110.870 д. м. п.
    Помимо конфискации имуществ, непосредственно мятежникам принадлежавших, по Высочайше утвержденным общим правилам конфискации имений владельцев, которых наследники лишены прав своих за участие в мятеже 1830 – 1831 года , действие положений распространялось также и на те как родовые, так и благоприобретенные имущества, что должны были перейти к ним в порядке наследования от «родителей мятежника, а также родных деда и бабки, родных дяди и тети, когда он [т. е. мятежник – А. Т.] ближайших после сих последних по закону наследник» (ст. 1). Данные имущества оставались в распоряжении непосредственных их владельцев вплоть до смерти, но если при жизни они ими не распорядились каким-либо непротивозаконным образом, то по смерти их оно отбиралось в казну в той части, в каковой наследовать должен был бы мятежник, не будучи он лишен такового права по судебному приговору, а родовые имущества не конфисковывались только в том случае, если акт распоряжения ими вступил в силу еще при жизни родственников мятежника (ст. 2).
    После начала польского восстания 1863 года был вновь издан указ о конфискации имущества лиц, причастных к беспорядкам в западных губерниях . В 1868 г. изданы были правила о ликвидации долгов и рассмотрении разных претензий к имениям, конфискованным по мятежу 1863 г. ; дела эти разбирались в местных палатах гражданского суда. Указом 11 мая 1873 г. повелено было прекратить в западных губерниях все неоконченные еще дела о конфискации имений по «мятежу 1863 года» и новых конфискационных дел не начинать; в следующем году освобождены были от конфискации все имения, подлежавшие ей по мятежу 1863 г., но до 3 февраля 1874 г. не поступившие в окончательное владение казны .
    Временное занятие имущества впервые появилось в качестве юридического института в российском законодательстве в качестве раздела 3-его в ранее упомянутом законе об экспроприации 1887 года. Временным занятием признавалось принудительное, за вознаграждение и на срок не свыше трех лет пользованием недвижимым имуществом – в случае же, если государственные потребности требовали занятия имущества на больший срок, то в такой ситуации надлежало прибегнуть к экспроприации (ст. 575, ст. 602 и след.). Так же, как и для экспроприации, для процедуры временного занятия требовалось непременное издание Именного Высочайшего Указа, а собственнику имущества выплачивалось вознаграждение в размере 6 % от стоимости оного, каковое определялось либо добровольным соглашением, либо же оценкой по общим правилам, установленным для экспроприации (ст. 602).
    Правом на проведение секвестра, согласно Общему учреждению о губерниях (т. II Свода Законов), обладали генерал-губернаторы на территориях, объявленных находящимися на военном положении в отношении тех случаев, когда собственник имущества путем распоряжения оным или доходами от него осуществлял преступные цели, либо когда упущения его управлению имуществом влекли «опасные для общественного порядка последствия». Издержки по управлению секвестрованным имуществом надлежало покрывать от доходов с него, а остаток дохода подлежал возвращению собственнику не ранее снятия секвестра ; разумеется, в отличие от временного занятия, при секвестре вознаграждения собственнику имущества не полагалось.
    Законодательная и практическая активность в сфере секвестра связан с Первой мировой войной. Полномочия по наложению секвестра 31 марта 1915 г. получил министр путей сообщения, 29 мая 1915 г. его полномочия были распространены и на водотранспортные предприятия, отказывавшие в перевозке топлива. 7 июня 1915 г. военный министр получил полномочия налагать секвестр вообще на все предприятия, отказывавшиеся от приятия или исполнения военных заказов. 17 августа того же года полномочиями по наложению секвестра были наделены министр промышленности и торговли и главноуправляющий землеустройством и земледелием.
    12 января 1916 года было утверждено Положение о порядке заведования и управления секвестрованными предприятиями и имуществами. Важной чертой данного Положения являлось предоставление правительственным органам права изменять назначение секвестрованного предприятия.
    В 1915 г. было секвестровано 14 предприятий, в 1916 – 18. Наиболее крупным из подвергнутых секвестру предприятий оказался Путиловский завод, правление которого отказало правительству в расширении производства для исполнения государственных военных заказов, опасаясь послевоенного спада. Когда, в дополнение к этому, правление завода оказалось неспособно справиться с забастовкой рабочих, то Правительство решилось на секвестр, одновременно выделив предприятию значительные кредиты для переоборудования .

    Примечания

     

    Приложение 2

    Правовое регулирование поземельных отношений на Дальнем Востоке России (1861 – 1917 гг.)

    Определенное своеобразие развитие права поземельной собственности имело на Дальнем Востоке. Это объясняется на, наш взгляд, тем, что территориальное разграничение между Россией и соседними государствами на дальневосточных рубежах произошло во второй половине ХIX в. Напомним читателям, что граница России с Китаем была определена в 1858-1860 гг. (Айгуньский и Пекинский российско-китайские договоры) . В результате к России окончательно отошли Приамурье и Приморье . К этому времени в России было отменено крепостное право. Следовательно, создание здесь сословного землевладения было затруднено, а помещичье землевладение – и вовсе отсутствовало. Кроме того, вновь присоединенный край нуждался в интенсивном заселении, так как был малолюден, тогда как соседние страны – Япония, Корея, Китай – были многолюдны. С другой стороны, здесь на крайних рубежах России имелись обширные земли пригодные для крестьянской колонизации, тогда как в Европейской части страны существовал земельный голод.
    Политику заселения, а вместе с тем и поземельные отношения в Приамурском крае, регламентировал закон от 27 апреля 1861 г. «О правилах для поселения русских и иностранцев в Амурской и Приморской областях Восточной Сибири» . Судя уже по названию закона юг русского Дальнего Востока был открыт для поселения, как русских, так и иностранных подданных. При этом переселенцам был предоставлен свободный выбор: или взять землю во временное пользование, или в собственность. Во временное пользование земля давалась на 20 лет, но не более 100 десятин на семью . Если казенная земля передавалась в частную собственность, то ее можно было получить по цене 3 рубля за десятину в неограниченных размерах. Выкупив у казны землю можно было распоряжаться ею беспрепятственно. Крестьяне, взявшие землю на правах временного владения, получили свободу выбора землепользования: они могли владеть землей как подворно, так и общинами (в каждой не менее 15 дворов). При этом и общества, и подворно расселившиеся крестьяне, имели право взять ту же землю в собственность. В противном случае, владея землей они не имели право ни отчуждать, ни пускать ее в оборот. Это, казалось бы, естественное правило для такого института как владение, но и от этого правила было отступление: крестьяне-переселенцы, водворившиеся на юге Приморского края, получали землю общинами в вечное пользование с правом продажи ее такому же обществу (не менее 15 дворов).
    В целом закон 1861 г. был для России крайне «либерален». Не случайно в разработке закона принял деятельное участие генерал-губернатор Восточной Сибири Н.Н. Муравьев-Амурский, слывший покровителем сосланных в Сибирь декабристов. Крестьянам предоставлялся выбор как форм землевладения (частная собственность, вечное пользование или временное владение), так и землепользование (подворное или надельное). Не делалось никаких ограничений ни для русских, ни для иностранных подданных. При этом существовал только одно условие – переселение происходило за собственный счет крестьян, то есть без какой либо материальной поддержки казны. Следует заметить, что при крайней нищете русской деревни ХIХ в. сделать это было очень и очень трудно. Для русских подданных существовало дополнительное ограничение: они должны были представить при этом еще и документы, удостоверяющие их право свободно переселятся из центральных областей. Это требование было неслучайно, так как в это же время происходила отмена крепостного права, и помещики были заинтересованы в том, чтобы не потерять рабочие руки. Характерно, что эти требования не предъявлялись к тем, кто селился в города.
    В целом принципы поземельных регулирования отношений, заложенные законом от 27 апреля 1861 г., сохраняли свое значение вплоть до начала ХХ в. В 1882 г. законом «О некоторых изменениях в правилах о льготах переселенцам в Приамурский край», «правила» 1861 г. были продлены для русских подданных еще на 10 лет. Переселенцы, русские подданные, поселившиеся в Приамурском крае, освобождались сроком на 3 года от всех земских повинностей. В тоже время «в заслуживающих особого уважаемых случаях», генерал-губернатор Приамурского края мог «распространять льготы, которыми пользуются русские при переселении в Амурскую и Приморскую области на отдельных переселенцев из иностранных подданных» .
    18 июля 1892 г., по истечении предыдущего закона, был принят новый закон «О продлении действия правил, касающихся переселения русских и иностранцев в Амурской и Приморской областях и об изменении и дополнении сих правил» . Основные правила переселения и землеустройства, принятые 27 апреля 1861 г. продлялись сроком еще на 10 лет. Наиболее существенным было дополнение, в котором устанавливалось следующее правило: «Приобретение земель в Амурской и Приморской областях лицам, не принадлежащими к русскому подданству, воспрещается» . Таким образом, если правила заселения 1861 г. не делали различий между иностранцами и российскими подданными, а 1882 г. закон затруднял приобретение земли иностранцами в Приамурском крае, то с 1892 г. это стало для них невозможно. В целом закон 1892 г. был выдержан в духе контрреформ: законодатель был, вероятно, озабочен более не проблемами заселения далекой окраины, а серьезно пошатнувшимися позициями помещиков внутренних областей России. От будущих переселенцев требовалось не только самостоятельно добираться и обустраиваться в Приамурском крае, но и заранее предоставлять властям гарантии, что они в состоянии это сделать, не нанося вреда, ни мещанскому обществу, ни крестьянской общине, откуда они выходили. Власти из мест выхода переселенцев давали им специальные свидетельства, что они не только выполнили вышеуказанные требования, но собрали средства, путем распродажи своего имущества на родине, «достаточные для переселения в названные области и водворения в новом месте жительства без всякого пособия казны».
    Закон 1892 г. также вводит ограничения на приобретение земли в собственность. Прежде всего, устанавливалась нижняя планка ее стоимости – не ниже трех рублей за десятину. С другой стороны, «в одни руки» можно было беспрепятственно приобрести не более 400 десятин земли. Верхний предел земельных приобретений устанавливался в размере 1000 десятин, но только в исключительных случаях, на пользу края и не иначе как с разрешения Приамурского генерал-губернатора.
    На основании и в развитии закона 1892 г. Приамурский генерал-губернатор в 1894 г. утвердил особые правила продажи земли в частные руки. Участки земли размером до 400 десятин продавались в одни руки с ведения губернаторов Амурской и Приморской областей, свыше 400 десятин – с ведения генерал-губернатора. Желающий получить участок в частную собственность обязывался внести в казначейство половину стоимости этой земли по казенной цене, а затем по получению квитанции о взносе в казначейство денег, губернатор давал распоряжение об отводе приобретаемой земли в пользование покупщика. Если размер приобретаемой земли не превышал 100 десятин, то покупщик обязывался в течение трех лет затрать на его обработку и заведение движимого инвентаря не менее стоимости всего участка. Если размеры участка превышали 100 десятин, но не более 400, то покупщик обязан был в указанный срок сделать предварительные затраты в двойном размере стоимости земли, а если более 400 десятин – четвертной. По окончании 3-летнего срока пользования отведенной землей, специальная комиссия освидетельствовала стоимость инвентаря и построек, затрат на обработку. Если признавалось, что покупатель выполнил означенные требования, он мог внести в казначейство вторую половину стоимости участка, и получить документ на владение землей на правах полной собственности отведенной . Кроме того, была увеличена стоимость продаваемой от казны земли с 3 до 6 рублей, с прибавлением за размежевание 25 копеек за десятину.
    Однако применение этих правил было ограничено. В 1895 г., в связи с сооружением Уссурийской и проектированием Амурской железных дорог продажа земли в зоне строительства была запрещена в полосе шириной 100 верст по обе стороны планируемой линии строительства . Главным мотивом принятия такого решения было нежелание казны нести дополнительные затраты по отчуждению казенных земель. С другой стороны, тот же Комитет Сибирской дороги, инициировавший принятия выше указанного решения, на своем заседании 26 апреля 1896 г. высказался о желательности введения в Сибири наряду с крестьянским землепользованием, частного землевладения. В связи с этим Приамурскому генерал-губернатору было дано поручение собрать сведения о состоянии частного землевладения в крае . Характерно, что по этому вопросу наметились разногласия в местной администрации. Если и.д. генерал-губернатора Приамурского края генерал-лейтенант Беневский высказался за внедрение частного землевладения в крае, то губернатор Амурской области генерал-лейтенант Грибовский был противоположного мнения . Однако в правительственных кругах возобладала линия на насаждение частного землевладения в Сибири, куда включался и Дальний Восток. Это произошло здесь раньше, чем в целом по России.
    Возможность создания на Дальнем Востоке хуторского хозяйства предусматривалось уже законом от 22 июня 1900 г. Учитывая, что значительная часть, удобных для колонизации земель, уже занята ранее прибывшими на Дальний Восток крестьянами-переселенцами, закон уменьшал крестьянам-новоселам душевой надел до 15 десятин на мужскую душу. В надел включались уже не только пашни, но частично (до 3 десятин) и заросшие лесом места, требующие усилий для их земледельческого освоения. Там, где из-за недостатка свободных земель нельзя было образовать целое селение, разрешалось создание «особых хуторских отрубов». Размер отруба не должен был превышать 45 десятин удобной земли и 15 десятин земли, удобной для выпаса скота. Общий размер земли не должен был превышать 60 десятин, с включением лесного надела площадью от 10 до 12 десятин . Значение этого закона состоит не только в том, что он впервые официально санкционировал создание на Дальнем Востоке хуторских хозяйств, но и в том, что он разделил крестьян на сторожилов-стодесятинников и новоселов.
    Более четко линия создание частновладельческих хозяйств в регионе проявилась в «Правилах об отводе частных земель в Сибири», утвержденных царем 18 июня 1901 г. Первым же пунктом этих правил давалось разрешение продажа казенной земли для образования частных хозяйств или отвод казенных земель с правом их дальнейшего выкупа. Размер отчуждаемых участков мог достигать 3 тыс. десятин земли, а с Высочайшего разрешения и того больше. Дворянам, «желательным для правительственных видов землевладельцев в Сибири», давалось право приобретать казенные земли в долгосрочную аренду на срок до 99 лет . Однако, попытка насаждения в регионе помещичьего землевладения была явно запоздалой.
    6 июня 1904 г. были приняты новые правила о добровольном переселении «сельских обывателей и мещан-землевладельцев» в места, «заселение коих вызываются видами правительства». К таким местам относился и Дальний Восток. В этих правилах уже содержалось положение о том, что «…отдельные домохозяевам предоставляется требовать выделение причитающейся им части земли в хуторские отруба. Оказанные требования удовлетворяются в тех случаях, когда это окажется возможным без ущерба для остальных переселенцев, водворенных уже на участки и для дальнейшего заселения оного» . Согласно существовавшим тогда правилам решение о создании хуторов или отрубов требовало согласие 2/3 домохозяев, имеющим право голоса на общинном сходе. Тем не менее, современники расценивали закон 1904 г. как акт, дававший «зеленый свет» разрушению крестьянской общины на Дальнем Востоке . В дальнейшем формы землевладения регулировались в Приамурском крае общероссийским законодательством, определяемым столыпинской аграрной реформой , но с учетом ранее принятых законоположений. В частности, это относилось к размерам земли, выделяемых крестьянам-новоселам по закону 1900 г.
    При обилии свободных, но требующих приложения огромных усилий со стороны крестьян-переселенцев, и отсутствия средств для проведения землеустроительных работ, первоначальной формой землепользования на Дальнем Востоке стал захват. Прибывшие сюда переселенцы в первую очередь приступали к освоению земель наиболее плодородных и доступных к обработке. Господствующей системой становится залежное полеводство, когда занятый переселенцем участок засевался до той поры одной культурой, по преимуществу зерновыми, пока земля не истощалась. Тогда данный участок оставляли в залеж, и приступали к обработке нового. Так как при такой системе земли вблизи деревень быстро выводились из употребления, то возникали так называемые заимки, то есть участки обрабатываемой земли с возведенными на них жилыми и хозяйственными постройками (сначала временными, а затем и постоянными). При такой системе, большинство крестьян предпочитало не тратить деньги на приобретение наделов в собственность у казны, а контроль за правильным использованием земли был невозможен ни со стороны государства, ни со стороны общины. Функции последних были крайне узкими. Но необходимость в ней была, так как переселенцы испытывали крайнюю нужду и лишения ввиду суровых, а чаще всего непривычных для них природно-климатических условий, а ждать помощи было неоткуда. Характерно, что если в Амурскую область изначально селились выходцы из центральных областей России, где были сильны общинные начала, то в Приморье – начиная с 80-х годов ХIХ века – из Украине, где уже гос-подствовало подворное хозяйство. Но вплоть до начала ХХ в. ни приморская, ни амурская деревня не знали подворной системы землепользования. В пользовании всей общины изначально были выгоны, тогда как покосы предпочитали устраивать на залежной земле. Считалось, что травы на них растут лучше. Усадьбы находились в наследственном пользовании отдельных дворов.
    Каждая крестьянская семья старалась захватить как можно больший участок земли, для этого достаточно было провести несколько борозд, обозначив тем самым его границы. Некоторые семьи, при наличии достаточного количества «бойцов» , занимали по 2-3 заимки. Такая система привела в конечном итоге к порадоксальной ситуации, когда при значительном земельном просторе, все земли были формально заняты под заимки, что не позволяло ни приселять к уже образованным деревням новоселов, ни хозяйствовать другим – менее сильным в экономическом плане односельчанам. В этой связи в 90-е годы ХIХ в. община вынуждена была вмешаться в поземельные отношения своих членов. Регулированию, прежде всего, подверглось использование наиболее ценных земель, коими являлись залоги (или новины, то есть еще не обрабатываемая земля), распашка которой на каждый двор или бойца ограничивалась известными пределами. Затем очередь дошла до залежей. Возникло правило: оставленная под залеж земля не могла пустовать более трех лет. В противном случае ее занимал другой. Делаются попытки ограничить размеры залежной земли на двор или на бойца. В конце 90-х годов ХIХ в. дальневосточная община приступает к уравнительному разделу земли между своими членами. Разделу подвергались главным образом пашни. Наиболее употребимыми способами раздела в Амурской области были следующие: 1) по душам, то есть учитывались все души мужского пола, имеющиеся в семьях в наличии; 2) по силам, когда каждому домохозяину давалось столько земли, сколько он мог обработать, но, соответственно, по количеству земли распределялись и повинности; 3) по бойцам, то есть по трудоспособным мужчинам в семье; 4) по «картам», при наличии сравнительно однородной земли в общине ; 5) по номерам, то есть по числу приписанных семей, на которые отведен общинный надел, при их поселении на дальневосточной земле . Как правило, вокруг селения определялась значительная, соизмеряемая с потребностями его жителей и местными условиями, площадь земель под выгонами, которые оставались в общем пользовании. То же правило действовало и для лесных угодий. Когда лес, в результате захватной системе подверглись существенной вырубке или даже пожогам леса, то община стремилась зарегулировать и лесопользование. Община устанавливала определенное количество леса, которое мог вырубить каждый домохозяин на дрова и хозяйские нужды. Община могла ограничиться тем, что запрещала своим членам рубить лес на продажу, а, иногда, при наличии лесных массивов, наоборот, оставляла лес на заказ, то есть для промысловой вырубки. Сенокосные угодья, где они представляли ценность, подвергались ежегодному переделу между всеми домохозяевами. Неудобь в общий учет общинной земли не входила .
    Подобные процессы, связанные со стремлением крестьян ограничить отрицательные стороны захватного землепользования, а затем и преодолеть его, происходили и в приморской деревне. Характерно, что практика волостных судов Приморья при решении земельных споров между крестьянами ввело в оборот термин «хозяйственная заимка». В нее включались не вся земля, на которую претендовал тот или иной крестьянин, опахав границы своей заимки, а та которую он фактически обрабатывал. Но современники и исследователи отмечают тот факт, что здесь раньше, чем в Приамурье наметилась тенденция к переходу к подворному землевладению. Особенно это было свойственно для южных районов Приморья, где уже к 1910 г. переход от общины к подворно-участковому землепользованию произошел в 7 селениях и заканчивался еще в шести, а 30 селений подали заявки на проведение соответствующих землеустроительных работ. На 1 января 1916 г. ходатайства о внутриобщинном размежевании возбудили в Приморской области 157 селений, а провели – в 57, в Амурской области – 54 и 22 селения, соответственно. В первой под земельное размежевание попадало более четверти всех земель, занимаемых крестьянами (1 050, 5 из 3 963, 1 тыс. десятин), а во второй – десятая часть (420 из 4 181,6 тыс. десятин) . Данные показатели, на наш взгляд, отражают, с одной стороны, внутрирегиональные различия в землеустройстве приморских и амурских крестьян, а с другой, - степень их готовности к разрыву с общиной. В отличие от Европейских районов страны выход крестьян из общины на Дальнем Востоке происходил без какого-либо существенного административного нажима, но за счет самих крестьян. Для принятия решения и об уравнительном перераспределении земли в общине, и о переходе к подворному землевладению требовалось решение большинства общины. Последнее решение было наиболее болезненным, так как от него страдала беднейшая и маломощная часть села. Но и уравнительный раздел был не легким делом, так как этому препятствовали наиболее удачные заимщики. И в том и в другом случае требовались большие затраты на землеустроительные работы. Так, оплата межевых работ землемеров оценивалась в Приморье до 10 тысяч рублей на селение. Образование в 1908 г. частного «Приморского межевого бюро» свидетельствовало не только о стремлении крестьян к размежеванию, но и о неготовности властей вести масштабные землеустроительные работы .
    При этом крестьяне стремились к тому, чтобы раздел был более или менее, по их мнению, проведен справедливо, то есть не ставил их в неравные условия хозяйствования по отношению друг к другу. Каждый крестьянин требовал выделение себе равнозначные по плодородию и хозяйственной пользе участки сообразно с их возможностью обработать. Но в силу того, что такие наделы были разбросаны, то чересполосица в общине была неминуема. Последнее достичь было крайне трудно при внутриобщинном разделе, а еще трудней при ликвидации общины. Тогда разделу подвергались лесные угодья, выпасы. Еще большую сложность представлял выход на хуторные отруба. Законодатель высказывал пожелание, чтобы такие наделы были по возможности сосредоточены в одном месте. Но, даже в Приморье, при выделении на хутора, крестьяне требовали отвода земли, как в низинах, так и на высоких местах. Первые земли были более плодородны, вторые меньше подвергались опасности наводнения. В условиях разбросанности населения и почти полного бездорожья, выделение на хутор означало еще резкое снижение социальной обустроенности крестьян. Школы, церкви, медицинского обслуживание было только в более или менее крупных деревнях.
    Приведенные графиках данные свидетельствуют о неуклонном росте частного землевладения в регионе, которое возросло только с 1880 г. до начала I-ой мировой войны возросло в Амурской области в раза, а в Приморской - раза (см. диаграммы 1,2). Тем не менее, доля частных земель в общей площади, обрабатываемых и выделенных к обработке земель в регионе, была незначительна. В Амурской области – 0, 42%, в Приморской – 0, 14% (см. таб.12). В начале ХХ в. в Приморье насчитывалось 138-150 , а в Амурской 344 человек , владевших землей на праве частной собственности. Немногочисленных частных владельцев и незначительность размеров их землевладения объясняется тем, что крестьяне были вовсе не настроены нести дополнительные расходы на «укрепление земли в собственность», то есть выкупать ее у казны, предпочитая право беспрепятственного пользования. Поэтому среди землевладельцев преобладали не крестьяне, а мещане в Амурской области и чиновники с мещанами – в Приморской . Для частных владельцев также было свойственно создание заимок, но располагались они все же вблизи крупных городов. Таковыми были в Приамурье Благовещенск, в Приморье - Уссурийск и Владивосток, вблизи которых имелись земли пригодные для полеводства. Крестьяне в редких случаях прикупали небольшие участки земли, имея надел в деревенской общине. Существенный рост частного землевладения приходится на 90-е годы XIX в. и продолжался до 1905 г. Это тот период, когда возник кризис заимковой системы и мещане, владевшие землей с самого начала вне крестьянской общины, в первую очередь, стремились оградить себя от ее притязаний. Одновременно, приобретая землю в собственность, они укрепляли положение своих хозяйств в правовом и экономическом плане. Это совпало с поворотом законодателя в сторону создания частного землевладения колонизуемых восточных районах страны.
    В тоже время, столыпинская аграрная реформа, нацеленная на создание хуторских хозяйств и «освобождения» крестьян от общины не привела к существенному росту частного землевладения в регионе (см. диаграммы 1, 2). Даже перейдя на хутора и выделив землю в отруба, крестьяне предпочитали, вероятно, пользоваться, передавать по наследству, но не выкупать ее у казны. Это рано или поздно могло произойти, так как это произошло у мещан в начале ХХ в. Но последующие события – войны и революции – вообще сняли вопрос о частной собственности на землю с повестки дня.
    Несмотря на то, что многие современники, исследователи аграрных отношений, видели в ней залог дальнейшего развития сельского хозяйства, они же выявили крайнюю противоречивость развития этого института в дальневосточной деревне. Так, при обследовании, проведенной Амурской экспедицией выяснилось, что в большинстве случаев титульный собственник земли не совпадал с фактическим собственником. Как правило, это происходило после смерти первого, когда земля делилась между его наследниками, но не оформлялось нотариально, как это требовал закон того времени. Нередко было и то, что при жизни юридический собственник всецело передавал свой участок в распоряжение своих будущих наследников или правопреемников. Был и другой вариант – земля юридически числилась за одним лицом или группой лиц, а распоряжались ею и те, кто в ее покупку вложил деньги. В виду запутанности частных поземельных отношений сотрудники Амурской экспедиции вынуждены были оговорить сам термин «владение». Под ним они подразумевали «…такое физическое или коллективное лицо, которое в правосознание местного населения составляет полноправную юридическую единицу и имеет в своем распоряжении определенный, если не обмежеванный, то, во всяком случае, отграниченный от остального имения участок земли» .
    Не менее интересны, с точки зрения права собственности и взаимоотношения между самими совладельцами земли. Если земля приобреталась совместно, то она делилась между ними по паям, сообразно вложенным в нее средствам, а организация управления хозяйством осуществлялось подобно торговому дому. Как правило, совладельцы - это ближайшие родственники (обычно братья), которым досталось в наследство имения. Были зафиксированы случаи, когда часть земли не делилась между ними, а находилась в совместном пользовании. В интересах севооборота мог происходить даже регулярный передел личных земельных паев. Сотрудниками Амурской экспедиции был выявлен один случай, когда собственником земли было целое крестьянское общество, приобретшее ее по закону 1861 г. Однако, они, выделив земли общинного пользования, поделили пахотные угодья на паи, установив порядок их регулярного передела .
    И последний штрих, завершающий описание частного землевладения в Амурской области. Не смотря на настойчивое стремление властей внедрить в Приамурье хуторские отруба, происходила концентрация частноваладельческих заимок в своеобразные небольшие поселения. Таковыми были в Амурской области деревни Буяновская, Ланкинская, Ефремовская .
    На территории Приамурского края располагались два казачьих войска – Амурское и Уссурийское. Поземельные отношения среди них регулировались вплоть до 1917 г. законом от 21 апреля 1869 г. «О поземельном устройстве в казачьих войсках» . Земли, занимаемые казачьими войсками, делились на три группы: 1) отведенные казачьим станицам; 2) наделы генералов, офицеров, войсковых казачьих чиновников и 3) запасные земли. При наделении казачьих станиц отводилось им удобной земли по 30 десятин на каждого приписанного к ней рядового казака, офицера, генерала. Последние могли получить дополнительные наделы в размере в повышенном размере, но вне пределов станицы. Кроме того, 300 дополнительных десятин выделялось тем станицам, в которых были приходские церкви. В Восточной Сибири и на Дальнем Востоке, расчищенные трудами казаков от леса или осушенные от болот земли причислялись к станичным, независимо от установленной выше нормы. Вся станичная земля находились в общинной собственности, и никоим образом не могла отчуждаться. Земля, отводимая станичным обществам, распределялась по паям. Пай выделялся каждому казаку по достижению им 17-летнего возраста. Права на пай имели также вдовы рядовых казаков, казацких генералов, офицеров и чиновников пока их сыновья не достигли 17 летнего возраста, а дочери не вышли замуж. После этого вдовам полагалось уже половина пая умершего мужа. При выходе замуж такой вдовы она полностью теряла права на пай своего первого мужа. Круглые казацкие сироты, или оставленные без попечения бывшей казацкой вдовой дети, по выходе ее вновь замуж, также обеспечивались отцовским паем. Сыновья могли быть лишены пая по достижению 17-летнего возраста, дочери – по выходе замуж. Если оставался после казака один ребенок-сирота, то ему выделяли половину отцовского пая.
    Разделение земель на паи и методы их хозяйственного использования решались с согласия всего станичного общества. Запасная земля использовалась на различные войсковые надобности, но могли сдаваться и в аренду. Сроки аренды были следующие: а) под полевые земли не свыше 12 лет; 2) участки под сады, огороды, рыбные ловли и т.д. - не свыше 24 лет; 3) участки под заводы, фабрики, каменоломни и т.п. на срок не свыше 99 лет, но не иначе как с царского соизволения.
    В принципе эти нормы отдавали архаизмом времен Соборного уложения 1649 г., обуславливавшие наличие у казаков, как и у дворян, земли несением военной службы, а размер, выделенных участков – занимаемой должностью.
    В 1894 г. для закрепления точно определенных границ земель занятых амурскими и уссурийскими казаками, а также для будущего их расселения Приамурский генерал-губернатор С.М. Духовской определил им так называемый дополнительные земли. В результате вместе с «отводом Духовского» дальневосточным казакам была выделена площадь земель размером около 15 млн. десятин (см. табл.). Правовое положение этих «отвода Духовского» было крайне неопределенно, так как казаки могли освоить лишь незначительную часть. Столь же незначительная часть «отвода» сдавалась казаками в аренду крестьянам-переселенцам под вырубку леса и другие нужды. Решением Совета министров от 11 августа 1909 г. на свободных от хозяйственного использования «отвода» было разрешено, с дозволения Приамурского генерал-губернатора, создавать переселенческие участки для крестьян-новоселов .
    Другая особенность дальневосточного казачества заключалась в том, что по своему хозяйственному обустройству они уступали крестьянству, несмотря на обилие земель им предоставленных. Виной тому было два обстоятельства: 1) они не могли селиться там, где это было им выгодно, а селились на приграничных землях, многие из которых были либо мало плодородны, либо подвергались частому наводнению; 2) тяготы казачьей службы, когда взрослые и трудоспособные мужчины не по своей воле уходили служить из станицы (крестьяне вплоть до I-ой мировой войны в армию не призывались).
    Все эти обстоятельства вызвали отрицательное отношение военного начальства к столыпинской реформе. Оно резонно аргументировало свою позицию следующим образом: «Раздел надельных казачьих земель в собственность не минуемо создаст в более или менее близком будущем значительное неравенство в землеобеспеченности казаков и даже контингент безземельных казаков, которые вследствие этого не будут в состоянии нести службу» .

    Примечания

     

    Приложение 3

    Таблицы

    Таблица 1

    Категории недвижимых имуществ, принадлежавших членам Императорской Фамилии

    Правовые категории недвижимых имуществ Ограничения распоряжения Ограничения по завещательным распоряжениям
    Удельные Данные в удел Невозможность отчуждения; по пресечении ветви, которой имения в удел пожалованы, они должны возвратиться в удельный фонд. Наследование исключительно по закону и только в пределах одной ветви («поколения») Императорской Фамилии. По пресечении ветви имущество возвращается в удельный фонд (т. е. возвращается в «большой род», а не объявляется, как по общему порядку, выморочным).
    Перешедшие по наследству из числа удельных
    Наследственные (родовые) Запрещено безвозмездное отчуждение. Наследование только по закону или по завещанию, где назначенный наследник соответствует наследнику по закону. Наследование только в пределах рода.
    Приобретенные (благоприобретенные) Нет ограничений Нет ограничений.
    Недвижимыми имуществами можно владеть, только имея постоянное проживание в России.

     

    Таблица 2

    Поимущественное расслоение русского дворянства в начале 60-х гг. XVIII в.

    Число крепостных Процент помещиков
    Менее 20 51
    21 – 100 31
    101 – 500 15
    501 – 1000 2
    Свыше 1000 1

    Примечание: таблица составлена на основании: Кабузан, В.М. Народонаселение России в XVIII – первой половине XIX в./ В.М. Карбузан – М. «Наука», 1963. – С. 154.

     

    Таблица 3

    Задолженность Дворянскому поземельному банку в 1890 – 1898 гг.

    годы Первоначальных (новых) ссуд Перезаклады Всего
    Заложено земли, тыс. дес. Сумма ссуд, млн. руб.  Перезаложено земли, тыс. дес. Сумма ссуд, млн. руб. Заложено земли, тыс. дес. Сумма ссуд, млн. руб.
    1890 1829 54,5 142 7,2 1971 67,1
    1891 1426 42,9 362  13,3 1788  56,2
    1892 858 21,6 340 10,7 1198 32,3
    1893 1175 24,3 470  17,8 1645 42,1
      1894 680  19,1 480  20,1 1160 39,2
    1895  1248 39,9 1025 42,1  2273 82,0
    1896 1731 47,7 1151  50,3 2882 98,0
    1897  1279 43,1 1037 45,9 2316 89,0
    1898 2002  67,5 1070 53,0 3072 120,5

    Примечание: таблица составлена на основании: Отчеты Государственного Дворянского земельного банка за 1890 – 1898 гг. – СПб.: б/и, 1891 – 1899.

     

    Таблица 4

    Число крестьян мужеского пола по I – VIII ревизиям и государственных крестьян особо

    Ревизии  Годы Всех крестьян м. п. Гос. крестьян м. п. % гос. крест.
    1 1724 5 401 042 1 049 287 19
    2 1743 – 1746 6 412 872 2 551 580 39
    3 1762 – 1766 7 153 890 2 914 119 40
    4 1781 – 1782 9 562 969 3 872 862 40
    5 1796 15 205 492  6 034 395 39
    6 1811 17 210 456 6 356 872 36
    7 1816 16 121 229 5 774 823 35
    8 1835  19 516 621 7 809 355 34

    Примечание: таблица составлена на основании: Дружинин, Н.М. Государственные крестьяне и реформа П. Д. Киселева, в 2-х тт. Т. 1/ Н.М. Дружинин – М., Л.: изд-во АН СССР, 1946. – С. 45.

     

    Таблица 5

    Пожалования государственных земель в 1804 – 1836 гг.

    Год Число лиц Число десятин
    1804
    1805
    1807
    1808
    1809
    1810
    1811
    1812
    1814
    1815
    1816
    1817
    1818
    1819
    1820
    1821
    1822
    1823
    1824
    1825
    1826
    1827
    1828
    1829
    1830
    1831
    1832
    1833
    1834
    1835
    1836
    2
    3
    3
    4
    5
    3
    1
    2
    4
    2
    12
    10
    25
    31
    42
    51
    15
    23
    14
    7
    11
    10
    3
    9
    5
    6
    10
    8
    12
    13
    22
    6.500
    10.000
    13.000
    2.950
    27.000
    5.300
    1.000
    4.171
    7.576
    3.000
    32.130
    40.418
    85.000
    73.500
    118.500
    143.637
    37.500
    66.000
    41.300
    13.000
    23.342
    15.555
    8.000
    23.000
    13.500
    14.250
    24.000
    19.000
    29.500
    89.500
    41.395
    Всего 368 1.032.524

    Примечание: таблица составлена на основании: Дружинин, Н.М. Государственные крестьяне и реформа П. Д. Киселева, в 2-х тт. Т. 1/ Н.М. Дружинин – М., Л.: изд-во АН СССР, 1946. – С. 88.

    Примечания

    Приложение 4

    Диаграммы

    Диаграмма 1

    Динамика частного землевладения в Амурской области (1866 – 1910 гг.)

     

    Диаграмма 2

    Динамика частного землевладения в Приморской области (1866 – 1910 гг.)

     

    Список используемых сокращений

    БиЕ – Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, в 86 тт. СПб., 1890 – 1907.

    ПСЗ-I – Полное Собрание Законов Российской Империи. Собрание 1.

    ПСЗ-II – Полное Собрание Законов Российской Империи. Собрание 2.

    ПСЗ-III – Полное Собрание Законов Российской Империи. Собрание 3.

    ПСЗРЛ – Полное собрание русских летописей.

    Реш. касс. деп. – Решение кассационного департамента Правительствующего Сената.

    Реш. II деп. – Решение II («крестьянского») департамента Правительствующего Сената.

    СЗ РИ – Свод Законов Российской Империи (при отсутствии специального указания – изд. 1857 г. и последующие).

    СУ – Собрание узаконений и распоряжений.

    Примечания

     

    Библиографический список

    Нормативные акты.

    1. Общее уложение и дополнительные к нему узаконения Финляндии. Новое издание, на основании официальных шведско-финских источников, Кронида Малышева. СПб., 1891. XX + 1004 с.
    2. Полное Собрание Законов Российской Империи. Собрание 1-ое. СПб, 1830.
    3. Полное Собрание Законов Российской Империи. Собрание 2-ое. СПб, 1830 – 1881.
    4. Полное Собрание Законов Российской Империи. Собрание 3-е. СПб, 1882 – 1917.
    5. Свод Законов Российской Империи. Т. IX. Официальное издание 1899 г. СПб., издание Собственной Его Императорского Величества канцелярии, 1899.
    6. Свод Законов Российской Империи. Т. X, ч. 1. Официальное издание 1880 г. СПб., издание Собственной Его Императорского Величества канцелярии, 1881.
    7. Свод Законов Российской Империи. Т. X, ч. 1. Официальное издание 1900 г. СПб., издание Собственной Его Императорского Величества канцелярии, 1900.
    8. Свод Законов Российской Империи. Т. XI. Официальное издание 1858 г. СПб., издание Собственной Его Императорского Величества канцелярии, 1858.
    9. Свод Законов Российской Империи. Т. XI. Официальное издание 1880 г. СПб., издание Собственной Его Императорского Величества канцелярии, 1881.
    10. Свод Законов Российской Империи, тт. I – XVI, кн. 1 – 4. Издание неофициальное. СПб., типография Сытина, 1900.
    11. Свод Законов Российской Империи, тт. I – XVI, кн. 1 – 4. Издание неофициальное. СПб., типография Маркса, 1906.
    12. Свод Законов Российской Империи, тт. I – XVI, кн. 1 – 4. Издание неофициальное. СПб., типография Маркса, 1914.

     

    Учебная и научная литература.

    1. Агарков М. М. Избранные труды по гражданскому праву, в 2-х тт. М., «Центр ЮрИнфоР», 2002.
    2. Агарков М. М. Основы банковского права. Учение о ценных бумагах. М., 1994.
    3. Алексеев С. С. Восхождение к праву. Поиски и решения. М., 2001.
    4. Алексеев С. С. Теория права. Харьков, 1994.
    5. Алексеев С. С. Философия права. М., 1998.
    6. Алексеев Ю. Г. Судебник Ивана III. Традиция и реформа. СПб.: «Дмитрий Буланин», 2001. 445 с.
    7. Анисимов Е. В. Время петровских реформ. Л., 1989.
    8. Архив Троцкого. Коммунистическая оппозиция в СССР, в 4-х тт. п/р Ю. Фельштинского. М., 1990.
    9. Баггер Х. Реформы Петра Великого. Обзор исследований. М., 1985.
    10. Бартошек М. Римское право: (Понятия, термины, определения). М., 1989.
    11. Бахчисарайцев Х. Э. К истории гражданских кодексов советских социалистических республик (очерки). М., 1948.
    12. Берман Г. Дж. Западная традиция права: эпоха формирования. М., 1998.
    13. Боффа Д. История Советского Союза, в 2-х тт. М., 1994.
    14. Брагинский М. И., Витрянский В. В. Договорное право, в 5-ти кн. Кн. 1-3. М., 2000-2002.
    15. Брикнер А. Г. История Екатерины II, в 2-х тт. М., 1991.
    16. Брикнер А. Г. История Петра Великого. М., 1991.
    17. В борьбе за власть. Страницы политической истории России XVIII века. М., 1988.
    18. Варьяс М. Ю. Церковное право как корпоративная правовая система: опыт теоретико-правового исследования. // Известия ВУЗов. Правоведение. 1995, № 6.
    19. Васьковский Е. В. Руководство к толкованию и применению законов. Для начинающих юристов. М.: издание Бр. Башмаковых, 1913. IV + 150 с.
    20. Васьковский Е. В. Учебник гражданского права. Выпуск 1. Введение и общая часть. СПб.: издание Юридического Книжного Магазина Н. К. Мартынова, 1894. II + 169 с.
    21. Васьковский Е. В. Учебник гражданского права. Выпуск 2. Вещное право. СПб.: издание Юридического Книжного Магазина Н. К. Мартынова, 1896. II + 188 с.
    22. Васьковский Е. В. Учение о толковании и применении гражданских законов. Одесса, («Экономическая» типография), 1901. XXII + 375 с.
    23. Введение христианства на Руси, п/р А. Д. Сухова. М., 1987.
    24. Венедиктов А. В. Организация государственной промышленности в СССР. Т. 1 (1917-1920). Л., 1957.
    25. Вернадский Г. В. Древняя Русь. М., Тверь, 2000.
    26. Вернадский Г. В. История права. СПб., 1999.
    27. Вернадский Г. В. Киевская Русь. М., Тверь, 2001.
    28. Вернадский Г. В. Монголы и Русь. М., Тверь, 2001.
    29. Вернадский Г. В. Московское царство, в 2-х чч. М., Тверь, 2000.
    30. Вернадский Г. В. Россия в средние века. М., Тверь, 2001.
    31. Верт Н. История советского государства. М., 1991.
    32. В. И. Ленин, КПСС о социалистической законности и правопорядке. М., 1986.
    33. Вишневский А. А. Правовой режим церковной собственности по каноническому праву Римско-католической церкви. // Известия ВУЗов. Правоведение. 2000, № 1.
    34. Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор истории русского права. Ростов-н/Д, 1995.
    35. Волков Г. А. Вопросы приобретения права собственности на землю по давности владения. // Вестник Московского университета. Серия 11: Право. 2000, № 1.
    36. Вольфсон Ф. Учебник гражданского права РСФСР. Ч. 1. М., 1925.
    37. Всемирная история экономической мысли, в 6 тт. Т. 1 – 4. п/р В. Н. Черковец. М., 1984 – 1990.
    38. Генкин Д. М. Право собственности в СССР. М., 1961.
    39. Герье Н. И. Блаженный Августин. М.: «Эксмо», 2003. 640 с.
    40. Гессен Ю. И. История еврейского народа в России. М., Иерусалим, 1993.
    41. Голубинский Е. Е. История русской церкви, в 2-х тт. Т. II, 1-я половина. М., 1997.
    42. Гордин Я. А. Меж рабством и свободой (19 января – 25 февраля 1730 года). СПб., 1994.
    43. Гордин Я. А. Мятеж реформаторов (14 декабря 1825 года). После мятежа. М., 1997.
    44. Государственные деятели России XIX – начала XX в.: Биографический справочник. Сост. И. И. Линьков, В. А. Никитин, О. А. Ходенков. М., 1995.
    45. Гражданский кодекс Российской Федерации с постатейным приложением материалов судебной практики (сост. Д. В. Мурзин). М., 2000.
    46. Гражданское право, в 3-х чч. п/р А. П. Сергеева и Ю. К. Толстого. М., 1997-1998.
    47. Гребельский П. Х., Мирвис А. Б. Дом Романовых. СПб., 1992.
    48. Дэвис Д., Трани Ю. Первая холодная война. Наследие Вудро Вильсона в советско-американских отношениях. М., 2002.
    49. Дождев Д. В. Римское частное право. М., 1997.
    50. Дружинин Н. М. Государственные крестьяне и реформа П. Д. Киселева в 2-х тт. Т. 1. Предпосылки и сущность реформы. М., Л., 1946.
    51. Дювернуа Н. Л. Источники права и суд в Древней России. Опыты по истории русского гражданского права. М. (Университетская типография (Катков и Ко.)), 1869. 413 + 4 с.
    52. Дювернуа Н. Л. Конспект лекций по гражданскому праву, читанных в 1886/7 ак. г. ординарным профессором Санкт-Петербургского университета Н. Л. Дювернуа. Выпуск 1. Введение. СПб. (типография Ландау), 1886. 212 с.
    53. Дювернуа Н. Л. Конспект лекций по гражданскому праву, читанных в 1886/7 ак. г. ординарным профессором Санкт-Петербургского университета Н. Л. Дювернуа. Выпуск 2. Общая часть. СПб. (типография Ландау), 1886. 263 с.
    54. Дювернуа Н. Л. Конспект лекций по гражданскому праву, читанных в 1886/7 ак. г. ординарным профессором Санкт-Петербургского университета Н. Л. Дювернуа. Выпуск 3. Особенная часть. Вещное право. СПб. (типография Ландау), 1886. 184 с.
    55. Дювернуа Н. Л. Конспект лекций по гражданскому праву, читанных в 1886/7 ак. г. ординарным профессором Санкт-Петербургского университета Н. Л. Дювернуа. Выпуск 4. Обязательственное право. СПб. (типография Ландау), 1886. 129 с.
    56. Дювернуа Н. Л. Программа лекций по гражданскому праву. СПб. (типография Ландау), 1886. 37 с.
    57. Дювернуа Н. Л. «Чтения по гражданскому праву». Т. I. Введение и часть общая. Выпуск 1. Введение. 4-е издание. СПб. (типография М. М. Стасюлевича), 1902. 246 с.
    58. Дювернуа Н. Л. «Чтения по гражданскому праву». Т. I. Введение и часть общая. Выпуск 2. Лица. Вещи. 4-е издание. СПб. (типография М. М. Стасюлевича), 1902. IX + (249 – 670) с.
    59. Евреи в России: XIX век. Сост. В. Е. Кельнер. М., 2000.
    60. Зайончковский П. А. Отмена крепостного права в России. М., 1954.
    61. Захаров А. Н. Один из способов роста монастырского землевладения в конце XVII века. // Вопросы истории, 1995, № 5 – 6
    62. Захарова Л. Г. Александр II. // Романовы. Исторические портреты, в 2-х тт. Под ред. А. Н. Сахарова. Т. II. М., 1996.
    63. Земельный вопрос, п/р Е. С. Строева. М., 1999.
    64. Иловайский Д. И. Новая династия. М.: «АСТ», «Астрель», 2003. 749 с.
    65. Иловайский Д. И. Очерки отечественной истории. М.: «Мысль», 1995. 510 с.
    66. Иловайский Д. И. Собиратели Руси. М.: «АСТ», «Астрель», 2003. 637 с.
    67. Иловайский Д. И. Царская Русь. М.: «АСТ», «Астрель», 2003. 748 с.
    68. Индова Е. И. Дворцовое хозяйство в России. Первая половина XVIII века. М., 1964.
    69. Иоффе О. С. Избранные труды по гражданскому праву. М., 2000.
    70. Иоффе О. С., Толстой Ю. К. Новый Гражданский кодекс РСФСР. Л., 1965.
    71. История русской экономической мысли. Т. I, ч. 1 п/р А. И. Пашкова. М., 1955.
    72. Каменский А. Б. От Петра I до Павла I. Реформы в России XVIII века. Опыт целостного анализа. М.: изд-во РГГУ, 2001. 575 с.
    73. Каменский А. Б. Сословная политика Екатерины II. // Вопросы истории, 1995, № 3.
    74. Карасс А. В. Право государственной социалистической собственности. М., 1954.
    75. Кареев Н. И. Отчет по русской исторической науке за 50 лет (1876 – 1926). // Отечественная история, 1994, № 2.
    76. Карр Э. История Советской России. Кн. 1. М., 1990.
    77. Карташев А. В. Очерки по истории русской церкви, в 2-х тт. М., 1991.
    78. Кассо Л. А. Обзор Остзейского гражданского права. Юрьев, 1896. 160 с.
    79. Кассо Л. А. Понятие о залоге в современном праве. М., 1999.
    80. Кизеветтер А. А. К истории крестьянских движений в России. // Вопросы истории, 1994, № 1.
    81. Клиер Дж. Д. Россия собирает своих евреев. Происхождение еврейского вопроса в России: 1772 – 1825. М., Иерусалим, 2000.
    82. Ключевский В. О. Боярская Дума Древней Руси. М., 1902.
    83. Ключевский В. О. Исторические портреты. Деятели исторической мысли. М., 1990
    84. Ключевский В. О. История России. Специальные курсы. М., 2003.
    85. Ключевский В. О. История России. Статьи. М., 2003.
    86. Ключевский В. О. Русская история. Полный курс лекций, в 3-х кн. М., 1994.
    87. Ковальчук М. А. История гражданского права России. Хабаровск, 2001.
    88. Коган В. М. История дома Рюриковичей (опыт историко-генеалогического исследования). СПб., 1993.
    89. Комментарий к Гражданскому кодексу РСФСР, п/р С. Н. Братуся, О. Н. Садикова. М., 1982.
    90. Кондаков Ю. Е. Государство и православная церковь в России: эволюция отношений в первой половине XIX века. СПб.: изд-во РНБ, 2003. 360 с.
    91. Конец крепостничества в России. Под ред. В. А. Федорова. М.: изд-во МГУ, 1994.
    92. Коновалов А. В. Право собственности на недвижимость по англо-американскому праву: по книге Д. Криббета «Принципы права собственности». // Известия ВУЗов. Правоведение. 1995, № 2.
    93. Конюхова Т. А. Государственная деревня Литвы и реформа П. Д. Киселева. М., 1975.
    94. Копылов А. В. Вещные права на землю. М., 2000.
    95. Корф М. А. Записки. М., 2003.
    96. Коэн С. Ф. Бухарин. Политическая биография. 1888 – 1938. М., 1988.
    97. Коялович М. О. История русского самосознания по историческим памятникам и научным сочинениям. Мн., 1997.
    98. Кристенсен С. О. История России XVII в. Обзор исследований и источников. М., 1989.
    99. Кумыкин Н. Общественная собственность неприкосновенна. М., 1932.
    100. Лаппо-Данилевский А. Собрание и свод законов Российской империи, составленные в царствование императрицы Екатерины II. СПб., 1898. 144 с.
    101. Лунц Л. А. Международное частное право в 3-х тт. М., 2002.
    102. Любавский М. К. История царствования Екатерины II. СПб., 2001.
    103. Любавский М. К. Лекции по древней русской истории до конца XVI века. СПб., 2002.
    104. Любавский М. К. Русская история XVII – XVIII вв. СПб., 2002.
    105. Мавродин В. В. Рождение новой России. Л., изд-во ЛГУ, 1988.
    106. Мадариага И. де Россия в эпоху Екатерины Великой. М., 2003.
    107. Малышев К. Курс общего гражданского права России. Т. I. СПб. (Типография М. М. Стасюлевича), 1878. VIII + 355 с.
    108. Манакова Р. П. Правоотношение общей долевой собственности граждан по советскому законодательству. Томск, 1977.
    109. Маттеи У., Суханов Е. А. Основные положения права собственности. М., 1999.
    110. Мау В. А. Реформы и догмы. 1914 – 1929. М., 1993.
    111. Мейендорф И. А. В. Карташев – общественный деятель и церковный историк, // Вопросы истории, 1994, № 1.
    112. Мейер Д. И. Русское гражданское право. М., 2000.
    113. Милюков П. Н. Воспоминания. М.: Политиздат, 1991. 528 с.
    114. Милюков П. Н. История второй русской революции. Мн.: «Харвест», 2002. 752 с.
    115. Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры, в 3-х тт. М., 1995.
    116. Мир России – Евразия. Антология. М.: «Высшая школа», 1995. 399 с.
    117. Михайловский Г. Н. Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства. 1914 – 1920, в 2-х кн. М., 1993.
    118. Моряков В. И. Русское просветительство второй половины XVIII века: (Из истории общественно-политической мысли России). М., 1994.
    119. Мыльников А. С. Искушение чудом: «Русский принц», его прототипы и двойники-самозванцы. Л., 1991.
    120. Недава Й. Вечный комиссар. М., 1991.
    121. Нерсесянц В. С. Философия права. М., 1997.
    122. Неупокоев В. И. Крестьянский вопрос в Литве во второй трети XIX века. М., 1976.
    123. Неупокоев В. И. Позиция П. Д. Киселева в вопросе создания майоратов в западных губерниях. // Из истории экономической и общественной жизни России. М., 1976.
    124. Никифоров В. Н. Восток и всемирная история. М., 1975.
    125. Новицкая Т. Е. Гражданский кодекс РСФСР 1922 года. М., 2002.
    126. Орехова Т. Р. Правовое воздействие на экономику: понятие и формы // Вестник Московского университета. Серия 11: Право. 2000, № 1.
    127. Орлова Н. В. Правовая природа вымороченных имуществ. // Вопросы советского гражданского права. М., 1955.
    128. Основы советского гражданского права, п/р Я. А. Куника. М., 1986.
    129. Павлов А. С. Курс церковного права. СПб., 2002.
    130. Павлов-Сильванский Н. П. Феодализм в России. М., 1988.
    131. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М., 1993.
    132. Пайпс Р. Русская революция, в 2-х тт. М., 1994.
    133. Папков А. По поводу полемики между гг. Розановым и Бронзовым об «Апостольских постановлениях». // Розанов В. В. Около церковных стен. М., 1995.
    134. Пиленко А. А. Права изобретателя. М., 2001.
    135. Пичета В. И. Литовский Статут 1529 г. и его источники. // Статут Великого княжества Литовского 1529 года. Под ред. К. И. Яблонскиса. Мн., 1960.
    136. Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI – XVII вв. М., 1995.
    137. Платонов С. Ф. Полный курс лекций по русской истории. Петрозаводск, 1996.
    138. Платонов С. Ф. Смутное время. СПб., 2001.
    139. Победоносцев К. П. Курс гражданского права, в 3-х чч. Ч. 1. М., 2002. Ч. 2 - 3. М, 2003.
    140. Покровский И. А. Основные проблемы гражданского права. М., 1998.
    141. Полевой Н. А. История русского народа, в 3-х тт. М., 1997.
    142. Поленов Д. Исторические сведения о Екатерининской комиссии для сочинения проекта Нового уложения. Ч. I. СПб. (Типография Императорской Академии Наук), 1869. XXX + 511 с.
    143. Поленов Д. Исторические сведения о Екатерининской комиссии для сочинения проекта Нового уложения. Ч. II. СПб. (Типография Императорской Академии Наук), 1871. XXVIII + 612 с.
    144. Поленов Д. Исторические сведения о Екатерининской комиссии для сочинения проекта Нового уложения. Ч. III. СПб. (Типография Императорской Академии Наук), 1875. XX + 544 с.
    145. Политическая история России в партиях и лицах, п/р В. В. Шелохаева. М., 1994.
    146. Попов М., свящ. Изгнанный правды ради. Жизнь святителя Арсения (Мациевича). (репр. воспроизведение изд. 1905, озаглавленного «Арсений Мациевич, митрополит Ростовский и Ярославский»). М., 2001.
    147. Право собственности в СССР. (Круглый стол издательства «Юридическая литература»), п/р Ю. К. Толстого, В. Ф. Яковлева. М., 1989.
    148. Пресняков А. Е. Княжое право Древней Руси. Лекции по русской истории. М., 1993.
    149. Пресняков А. Е. Российские самодержцы. М., 1990.
    150. Пыпин А. Н. Общественное движение в России при Александре I. 4-е изд. СПб. (Типография М. М. Стасюлевича), 1908. XIV + 587 с.
    151. Римское частное право, п/р И. Б. Новицкого, И. С. Перетерского. М., 1994.
    152. Рязановский В. А. К вопросу о влиянии монгольской культуры и монгольского права на русскую культуру и право. // Вопросы истории. 1993. № 7.
    153. Сазонов С. Д. Воспоминания. М., 1991.
    154. Санфилиппо Ч. Курс римского частного права. М., 2000.
    155. Сборник документов по истории СССР. Ч. 1. IX – XIII вв. п/р В. В. Мавродина. М., 1970.
    156. Сборник документов по истории СССР. Ч. 2. XIV – XV вв. п/р А. М. Сахарова. М., 1971.
    157. Сельскохозяйственное право, п/р М. И. Козырь, В. В. Петрова. М., 1985.
    158. Семенов-Тян-Шанский Н. П. Начало эпохи освобождения крестьян от крепостной зависимости. // Вестник Европы. 1911. № 2 (февраль). С. 5 – 25; № 3 (март). С. 3 – 39.
    159. Семенова А. В. Временное революционное правительство в планах декабристов. М., 1982.
    160. Сергеевич В. Древности русского права. Т. III. СПб., 1911.
    161. Сергеевич В. Лекции и исследования по древней истории русского права. Изд. 4-е. СПб. (Типография М. М. Стасюлевича), 1910. VIII + 666 с.
    162. Синайский В. И. Русское гражданское право. М., 2002.
    163. Скворцов В. В. К истории формирования концепции залога в российском праве, // Вестник Московского университета. Серия 11: Право. 2001, № 4.
    164. Скловский К. И. Собственность в гражданском праве. М., 2000.
    165. Скрынников Р. Г. Великий государь Иоанн Васильевич Грозный, в 2-х тт. Смоленск, 1996.
    166. Скрынников Р. Г. Святители и власти. Л., 1990.
    167. Смирнов А. Ф. Государственная Дума Российской Империи 1906 – 1917 гг.: Историко-правовой очерк. М.: Книга и бизнес, 1998. 624 с.
    168. Советское государственное право, п/р М. Г. Кириченко. М., 1983.
    169. Советское гражданское право, в 2-х тт. п/р О. А. Красавчикова. М., 1985
    170. Советское законодательство: пути перестройки, п/р А. В. Мицкевича, А. С. Пиголкина. М., 1989.
    171. Советское земельное право, п/р Н. И. Краснова. М., 1981.
    172. Советское право, п/р Я. А. Куника, В. А. Язева. М., 1983.
    173. Солженицын А. И. Двести лет вместе, в 2-х тт. Т. 1. М., 2001; Т. 2. М., 2002.
    174. Соловьев С. М. История отношений между русскими князьями Рюрикова дома. М., 2003.
    175. Соловьев С. М. Сочинения, в 20-ти кн. М., 1988 – 1998.
    176. Социалистическое право и научно-техническая революция, п/р Р. О. Халфиной. М., 1979.
    177. Старилов Ю. Н. Курс общего административного права, в 3-х тт. Т. 1 – 2. М., 2002.
    178. Стучка П. И. Введение в теорию гражданского права (1927). // Избранные произведения по марксистско-ленинской теории права. Рига, 1964.
    179. Суханов Е. А., Ем В. С., Козлова Н. В. Торговое право – право купеческого сословия. // Шершеневич Г. Ф. Курс торгового права». Т. I. М., 2003.
    180. Суханов Е. А. Современная кодификация гражданского законодательства в России. // Вестник Московского университета. Серия 11: Право. 1995, № 3.
    181. Татищев С. С. Император Александр II, его жизнь и царствование, в 2-х кн. М.: «Чарли», 1996.
    182. Тесля А. А. Вопрос о «русском феодализме» в отечественной историографии 1-й половины XIX века. // Становление правового государства: проблемы и перспективы. Хабаровск: изд-во ДВЮИ МВД РФ, 2003. С. 97 – 99.
    183. Толкушкин А. В. История налогов в России. М., 2001.
    184. Толстой Ю. К. Давность в Гражданском кодексе Российской Федерации. // Известия ВУЗов. Правоведение. 1995, № 1.
    185. Толстой Ю. К. Содержание и гражданско-правовая защита права собственности в СССР. Л., 1955.
    186. Троцкий Л. Д. История русской революции, в 2-х тт. М., 1997.
    187. Трубецкой Е. Н. Энциклопедия права. СПб., 1998.
    188. Туган-Барановский М. И. Основы политической экономии. М., 1998.
    189. Туган-Барановский М. И. Социальные основы кооперации. М., 1989.
    190. Устрялов Н. Г. Русская история до 1855 года. Петрозаводск, 1997.
    191. Федотов Г. П. Святой Филипп Митрополит Московский. М., 1991.
    192. Флоровский Г. В. Пути русского богословия. Вильнюс, 1991.
    193. Функ Я. И., Михальченко В. А., Хвалей В. В. Акционерное общество: история и теория. Мн., 1999.
    194. Фурсов Д. А. Приватизация: пособие для судей арбитражных судов. М., 1997.
    195. Фурсов Д. А. Собственность: пособие для судей арбитражных судов. М., 1997.
    196. Халфина Р. О., Масевич М. Г. Популярный словарь-справочник по советскому гражданскому праву. М., 1983.
    197. Хозяйственное право п/р В. П. Грибанова, О. А. Красавчикова. М., 1977.
    198. Хрестоматия по истории отечественного государства и права. 1917-1991 гг. п/р О. И. Чистякова. М., 1997.
    199. Хрестоматия по истории СССР. XVIII в. п/р Л. Г. Бескровного, Б. Б. Кафенгауза. М., 1963.
    200. Хрущов И. Исследование о сочинениях Иосифа Санина, преподобного игумена Волоцкого. М., 1868.
    201. Цитович П. Курс русского гражданского права. Т. I. Учение об источниках права. Выпуск 1. Одесса, (типография Г. Ульриха), 1878. II + 128 с.
    202. Цитович П. «Новые приемы защиты общинного землевладения. По поводу сочинения: «Общинное землевладение» А. Постникова». Одесса, (типография Ульриха и Шульце), 1878. 51 с.
    203. Чаянов А. В. Крестьянское хозяйство. М., 1989.
    204. Черепахин Б. Б. Труды по гражданскому праву. М., 2001.
    205. Шершеневич Г. Ф. Курс торгового права, в 4-х тт. Т. I – II. М., 2003.
    206. Шершеневич Г. Ф. Учебник русского гражданского права. М., 1995.
    207. Шильдер Н. К. Император Павел Первый. М., 1996.
    208. Шмидт С. О. Становление российского самодержавства. (Исследование социально-политической истории времени Ивана Грозного). М., 1973.
    209. Янжул И. И. Основные начала финансовой науки. Учение о государственных доходах. М., 2002.
    210. Ясин Е. Г. Российская экономика. Истоки и панорама рыночных реформ. М., 2002.

     

    Судебная практика.

    1. Законы гражданские (Свод Законов. Том X. Часть 1) по новому официальному изданию «1900 года» с объяснениями по решениям Гражданского кассационного департамента и общих собраний его с уголовным, I и II департаментами Правительствующего Сената. Составил А. Боровиковский. Изд. 10-е. СПб., 1904.
    2. Законы гражданские с разъяснениями Правительствующего Сената и комментариями русских юристов. Составил И. М. Тютрюмов. СПб., 1913.
    3. Полное собрание решений Гражданского кассационного департамента Правительствующего Сената с 1866 по 1912 гг. Казань, 1912 – 1914.
    4. Решения Общего собрания Правительствующего Сената. 1866 – 1896. СПб, типография Правительствующего Сената, 1897.
    5. Свод кассационных положений по вопросам русского гражданского материального права за 1866 – 1905 годы. Составил В. Л. Исаченко. СПб., типография Маркса, 1906.


    Источник — http://www.hrono.info/
    Андрей Тесля (авторская страница).

    Обсудить на форуме...

    фото

    счетчик посещений



    Все права защищены © 2009. Перепечатка информации разрешается и приветствуется при указании активной ссылки на источник. http://providenie.narod.ru/

    Календарь
     
     
     
     
    Форма входа
     

    Друзья сайта - ссылки

    Наш баннер
     


    Код баннера:

    ЧСС

      Русский Дом   Стояние за Истину   Издательство РУССКАЯ ИДЕЯ              
    Сайт Провидѣніе © Основан в 2009 году
    Создать сайт бесплатно