Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    · ГОСУДАРЕВО ОКО · ТАЙНАЯ ДИПЛОМАТИЯ И РАЗВЕДКА НА СЛУЖБЕ РОССИИ ·
    Н. А. КУДРЯВЦЕВ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • Предисловие
  • Часть 1 . Русь выходит в мир
  •   Глава 1 . В обучении у Византии
  •   Глава 2 . «И пошел брат на брата»
  •   Глава 3 . «И пришли иноплеменники на Русскую землю»
  •   Глава 4 . Между Востоком и Западом
  •   Глава 5 . Рождение России
  • Часть 2 . Эра Московского царства
  •   Глава 1 . «Государь всея Руси»
  •   Глава 2 . «Хочу aз на царство»
  •   Глава 3 . «Бунташный век»
  • Приложение . Деяния и судьбы слуг государевых
  •   И. М. Висковатый
  •   А. Л. Ордин-Нащокин
  •   А. С. Матвеев
  •   Е. И. Украинцев
  • Литература
  • Часть 3 . На защите императорской России
  •   Глава 1 . На пути к Полтаве
  •   Глава 2 . «Птенцы гнезда Петрова…»
  •   Глава 3 . «Виват Екатерина!..»
  •   Глава 4 . В борьбе за Тавриду
  • Приложение . Деяния и судьбы слуг государевых
  •   Я. В. Брюс
  •   П. Б. Возницын
  •   А. П. Волынский
  •   Ф. А. Головин
  •   Г. И. Головкин
  •   Г. Ф. Долгорукий
  •   А. И. Остерман
  •   И. Р. Паткуль
  •   П. А. Толстой
  •   А. Я. Хилков
  •   П. П. Шафиров
  •   Н. И. Панин
  •   А. М. Обресков
  • Литература
  • Часть 4 . Щит и меч державы
  •   Глава 1 . Нашествие «двунадесяти языков»
  •   Глава 2 . Становление разведки
  •   Глава 3 . Войны тайные и явные
  • Приложение . Деяния и судьбы слуг государевых
  •   М. Б. Барклай де Толли
  •   А. Д. Балашев
  •   Ш. М. Талейран
  •   И. И. Дибич-Забалканский
  •   А. И. Чернышев
  •   П. П. Альбединский
  •   Н. П. Игнатьев
  •   П. Д. Паренсов
  •   Н. Д. Артамонов
  •   Н. Н. Обручев
  •   Ф. Е. Огородников
  •   А. Н. Куропаткин
  • Литература
  • Иллюстрации

  • «СЛОВО И ДЕЛО» ГОСУДАРЕВЫ, (спецслужбы Российской Империи в 30-х - 40-х годах XVIII ст.)
  • “Наблюдать должно пуще прежнего…”
  • «Честь Царева – дороже жизни!»
  • «Всегда знать больше, чем противник»
  • ЖАНДАРМЫ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА
  • НА СТРАЖЕ ИМПЕРИИ

    Предисловие

    С древнейших времен тайная дипломатия и разведка играли важную роль в обеспечении безопасности и внешнеполитических интересов Русского государства. Начиная с Киевской Руси, разведка являлась по своей сути военной и военно-политической, так как занималась вопросами, относящимися к войне и миру. От умения тайно, не раскрывая своих планов, выведать намерения и возможности потенциального противника, упредить готовящееся нападение, заключить выгодный политический союз во многом зависело выживание России среди других государств. Первые шаги древнерусского государства определенно указывают на традицию политической и военной разведки. Восточнославянское общество, поддерживая тесные связи с Византийской империей, неизбежно должно было знакомиться с политическими традициями внешнего мира, перенимать военный опыт других стран. В Киевской Руси все военные и политические решения принимались лично князем в совете с ближними людьми. Он же руководил тайной дипломатией и военной разведкой. Князь заключал политические союзы, организовывал сбор рати и добывание сведений о противнике. Общих правил по ведению разведки не было, поэтому ее результативность во многом зависела от личных качеств князя.

    Формирование разведки как профессиональной государственной службы произошло не сразу. Этот процесс шел постепенно, по мере развития русской государственности. Важным этапом на этом пути стало образование Московского царства. В 1549 г. в царствование Ивана IV учреждается Посольский приказ, который стал первой в России самостоятельной государственной структурой, ведавшей всеми вопросами международных отношений. В этот период не делается еще различия между дипломатической и разведывательной службой. В России еще не было профессиональных дипломатов и разведчиков. В то же время можно назвать целую плеяду видных государственных деятелей России XVI в., проявивших себя именно на дипломатическом поприще. Среди них И. М. Висковатый, A. Л. Ордин-Нащокин, А. С. Матвеев и др.

    Заметным событием в формировании разведки как профессиональной государственной службы стало учреждение в 1654 г. Тайного приказа при царе Алексее Михайловиче. С учреждением этого приказа происходит некоторое перераспределение функций в государственном аппарате. Посольский приказ продолжает существовать, но разведывательная деятельность все больше переходит в ведение Приказа тайных дел. Таким образом, впервые предпринимается структурное разделение дипломатии и разведки, хотя и руководители Посольского приказа, и сотрудники дипломатической службы по повелению царя по-прежнему продолжают выполнять отдельные ответственные задания разведывательного характера.

    Для сбора разведывательных сведений и выполнения дипломатических поручений активно привлекаются русские послы, гонцы, купцы, представители духовенства, жители пограничных областей, иностранцы, как прибывающие на территории русского государства, так и находящиеся за его пределами. Постоянные угрозы со стороны степи приводят к необходимости создания специальной станичной и сторожевой службы. Охрану несут казачьи станицы, которым поручалась полевая разведка в южных степях. На западных рубежах наместники пограничных городов время от времени посылали в литовские владения лазутчиков, среди которых были и опытные профессионалы.

    Период Московского царства стал временем установления дипломатических отношений со многими другими государствами. При дворе московского царя появляются посольства иностранных государств. В свою очередь московские цари посылают посольства за границу. В продолжительном процессе строительства своего государства русские полагались не только на вооруженную силу, но и на выгодный политический союз с тем или иным государством. С помощью тайной дипломатии и дипломатической разведки правительство пыталось привлечь на свою сторону татар, другие восточные народы и племена, заполучить их правителей в качестве вассалов или же пригласить на царскую службу. Однако посольства в XVI–XVII вв. носили временный характер и посылались по мере надобности с особыми поручениями.

    Только с начала XVIII в. в царствование Петра I устанавливаются постоянные дипломатические отношения с европейскими государствами и дипломатия превращается в «регулярную» государственную службу. Вместе с тем при Петре делаются первые попытки использовать в роли дипломатов опытных офицеров для ведения военной разведки за рубежом. Дело в том, что по мере развития военного дела добываемые дипломатами военные сведения все меньше устраивали командование. В 1701 г. Петр создает генерал-квартирмейстерскую службу, которая в Воинском уставе 1716 г. закрепляет свое правовое положение в качестве разведывательной службы. Продолжательницей дела Петра стала Екатерина II, которая придавала разведке большое значение, как в решении политических вопросов, так и военных.

    Переломным в истории русской разведки стал XIX в. Нависшая над страной угроза вторжения армий Наполеона привела к необходимости создания специального института «военных агентов». Они направляются в российские посольства ряда европейских государств для ведения агентурной, разведывательной работы. Впервые добыча секретной военно-политической информации за рубежом становится на регулярную, профессиональную основу. Внешняя разведка структурно все более четко оформляется в военном ведомстве. В месте с тем, разведкой продолжают заниматься Министерство иностранных дел, Министерство внутренних дел и другие государственные органы напрямую не связанные с военным ведомством.

    Стремительное развитие во второй половине XIX в. промышленности, вооружения, транспорта, связи, а также использование в войнах колоссальных по численности армий, которые перемещались на значительные пространства, привели к необходимости формирования специальных разведывательных органов. В 1856 г. Александр II утверждает первую в истории российской разведки инструкцию о работе военных агентов, а в 1867 г. создается центральный орган российской военной разведки. Происходит окончательное отделение официальной дипломатической службы от специфической по своему характеру и формам разведывательной деятельности, которая характеризуется особыми методами добывания информации. Поражение России в Русско-японской войне заставило правительство вернуться к военным реформам и реорганизации органов разведки. Однако этот процесс так и не был завершен. Октябрьская революция 1917 г. поставила перед русской разведкой новые задачи, решение которых потребовало и принципиально новых подходов. Однако с изменением общественного строя не изменились функции разведки как важного государственного инструмента в проведении активной внешней политики России и повышении ее оборонного потенциала.

    Часть 1 Русь выходит в мир

    Глава 1 В обучении у Византии

    Дипломатия и разведка как средства обеспечения безопасности использовались ранними государственными образованиями еще в античную эпоху. От умения тайно, не раскрывая своих планов, выведать намерения и возможности потенциального противника, упредить готовящееся нападение, заключить выгодный политический союз во многом зависела судьба того или иного государства. За долгие столетия мировая практика выработала определенные формы, приемы, средства ведения тайной дипломатии и военной разведки. Восточнославянское общество, сталкиваясь с внешним миром, должно было неизбежно учитывать политические традиции и военный опыт других стран, заимствуя и приспособляя его к своим нуждам. Скупые и даже единичные свидетельства иностранных источников позволяют говорить о том, что восточные славяне еще на раннем этапе развития государственности хорошо понимали значение тайной дипломатии и разведки.

    Зарождение древнерусской дипломатии и разведки можно отнести к VI–VII вв., когда некогда единый славянский мир разделился на три группы: южную, западную и восточную. В ряде источников (Иордан, Прокопий Кесарийский, Менандр и др.) восточные славяне выступают под названием антов. Анты — это не все восточные славяне, а только их юго-западная ветвь. Иордан помещал антов на юго-западе Восточной Европы. Первые упоминания об антах связаны с их борьбой с готами, дружины которых в начале нашей эры пробивались через Полесье и Волынь в Причерноморье. Готы прошли через территорию нынешней Белоруссии в степные районы современной Украины, где провели более двух столетий. Отсюда вместе с другими мигрирующими народами готы наносили удары по римским владениям на Балканах, в Малой Азии, на островах Эгейского моря.

    В IV в. анты столкнулись с волной нашествия гуннов, которое началось еще в I–II вв. на огромных пространствах от Монголии до Волги. Гунны разгромили Аланский племенной союз, перешли Волгу, затем Дон, обрушились на земли восточных славян и, сметая все на своем пути, устремились на запад. Гунны оказались не последними степняками, которые шли на покорение Запада через земли восточных славян. Каждое такое вторжение приносило неисчислимые беды восточным славянам, но всякий раз восточные славяне не только поднимали из руин свои земли, но и сами постепенно становились активным субъектом истории.

    В VI–VIII вв. появляются первые достаточно стабильные славянские племенные союзы. Помимо союза племен восточным славянам была известна и такая разновидность союзной организации, как союз союзов. Такие суперсоюзы образовывали племена, которые уже входили в какой-либо племенной союз. Главной причиной образования союза союзов являлась внешняя опасность. Восточнославянские племенные суперсоюзы вели не только оборонительные, но и наступательные войны. О вождях восточных славян, которые возглавляли сильные союзы племен, упоминают такие писатели и авторы исторических хроник, как Иордан, Масуди, Менандр, Феофилат Симокатта. Так, Иордан сообщает о «короле» антов Боже, Масуди — о царе Маджаке, Менандр — о неком Мезамире, Феофилат Симокатта упоминает славянского предводителя Ардагаста[1].

    Все эти и другие источники свидетельствуют о неоднородности состава вождей (князей) у восточных славян. Вожди племен, вожди союзов родственных племен, вожди союзов союзов имели разные ранги и исполняли разные функции. Вождь племени избирался только на время войны, и власть его была не велика. Он должен был вести в бой своих соплеменников, воодушевляя их собственным примером. Статус вождя племенного союза был постоянным. Он должен был заботиться о том, чтобы союз не распался. В случае войны вождь собирал, организовывал и возглавлял войско. Прежде чем выступить в поход, князь собирал всю необходимую информацию о численности и возможностях вооруженных сил противника. Он ведал также внешней политикой, или, во всяком случае, принимал активное участие в любых внешнеполитических акциях союза племен. По мере консолидации союза племен и связанного с этим укрепления княжеской власти вопросы внешней политики постепенно переходили из ведения старейшин племени к князю. Союз союзов возникал, как правило, лишь на время войны. Во главе суперсоюза стоял князь, главная обязанность которого заключалась в отражении внешней опасности. Как только эта опасность исчезала, узкоплеменные интересы начинали брать верх, и союз часто расстраивался.

    Военная организация восточных славян VI–IX вв. по своей природе была народной. Каждый взрослый мужчина племени имел оружие. В войске сохранялась древняя «тысячная» система. Подразделения, делившиеся на тысячи, сотни и десятки, формировались по признаку кровного родства, что придавало войску большую стойкость[2]. Иностранцы удивлялись храбрости славян и старались привлечь их в свои войска. Военные операции велись как всем боеспособным населением племени, так и отрядами. Решение о том, как выступить — племенем или отрядом, — принималось, очевидно, на совете старейшин и на вече — сходе племен с учетом конкретной обстановки. С помощью отрядов осуществлялись чаще всего молниеносные набеги на соседей. Отряд состоял, как правило, из молодых людей, собиравшихся на время похода вокруг князя, и именовался «дружиной». Слово «дружина» обозначало первоначально друзей, товарищей, спутников. Эти временные дружинные сообщества отличались от народного войска лишь в количественном и возрастном отношениях. Постепенно дружина приобретала устойчивость и к IX в. стала постоянным институтом княжеской власти[3].

    Славяне предпочитали сражаться в пешем строю на труднопроходимой местности. При этом они не пренебрегали засадами и различного рода военными хитростями. Византийские источники особенно отмечают искусство славян прятаться в реках. Из наступательного оружия славяне имели луки со стрелами и метательные копья, по два у каждого воина. Главным оружием служил обоюдоострый меч, который пользовался большим почетом. Широко использовались также бердыши, кинжалы, ножи и рогатины. Предохранительного оружия, кроме щитов, у славян первоначально не было. Прокопий Кесарийский сообщает, что славяне «панциря» не носят, а некоторые выходят сражаться даже без «…нижней и верхней одежды в одних коротеньких штанах». О тактике ведения боевых действий славян в этот период судить трудно. Можно предположить, что боевой порядок образовывался из отдельных подразделений по признаку кровного родства. Каждое такое подразделение составляло треугольник или фалангу. Сражение начинали воины, вооруженные луками. Затем весь боевой порядок, прикрывшись щитами, продвигался навстречу неприятелю. Сблизившись с противником, «вои» метали копья и дротики, а потом бросались в рукопашную, действуя мечами и топорами[4].

    В V–VI вв. славянские племенные союзы начали активно отстаивать свои жизненные интересы в борьбе с такими сильными государствами, как Византийская империя и Хазарский каганат. Византийские авторы сообщают о постоянных набегах на земли империи одного из таких политических объединений восточных славян — Антского союза племен. Во время славянско-византийской войны 550–551 гг. славяне подступили к столице империи Константинополю. В конце VI в. они предприняли еще несколько походов с целью овладеть столицей. К этому же времени относятся первые попытки Византии ослабить давление славян и поставить их военную мощь себе на службу. Получил распространение порядок приема славянских отрядов в императорскую армию. В конце VII в. византийское правительство развернуло целую систему пограничных опорных пунктов, куда расселяло славян-колонистов.

    К VI–VII вв. относятся и первые сведения о дипломатических контактах славянских племенных союзов между собой и другими народами. Византийский историк Менандр Протиктор рассказывает о попытке антов в период войны с аварами (племенным союзом, главным образом тюркоязычных племен) в VI в. на время приостановить военные действия при помощи посольских переговоров об обмене пленными. Переговоры, которые вел с аварами в 560 г. ант Мезамир, закончились неудачей, а Мезамир был предательски убит[5]. В VII в. южные восточнославянские земли подверглись нападению хазар, которые утвердились на Нижней Волге и в Приазовье. Столица Хазарии город Итиль, расположенный в дельте Волги, стал одним из центров мировой торговли. В период расцвета могущества Хазарского каганата в VIII — начале IX вв. юго-восточные русские племена платили хазарам дань и служили в их войсках. Так, известно, что в 30-е гг. VIII в. славянские отряды сражались на стороне хазар против Арабского халифата.

    На рубеже VIII и IX вв. южнорусские политические объединения освободились от хазарской зависимости и стали проводить самостоятельную внешнюю политику. В сфере внешнеполитических интересов южнорусских вождей были: Северное Причерноморье, Крым, малоазиатское побережье Черного моря, Северный Кавказ и Закавказье. Южнорусские князья стремились установить также равноправные отношения с Византией и завязать дружественные отношения с Германской империей.

    В «Житие св. Стефана Сурожского» византийский автор повествует о том, как на Крымское побережье обрушилась новгородская рать, которую привел славянский князь Бравлин. Однако, судя по последующим военным и дипломатическим акциям Южной Руси, поход был совершен выходцами из Поднепровья[6]. Руссы «повоевали» византийские владения от Херсонеса до Керчи и «с многою силою» подступили к Сурожу (Судак. — Н. К.). Осада продолжалась десять дней, после чего руссы вошли в город и начали его грабить. Бравлин попытался завладеть ценностями храма Святой Софии, в котором находились мощи святого Стефана Сурожского с царским одеялом, жемчугом, золотом и дорогими камнями. Но его постигла неудача. У мощей святого он был внезапно поражен страшным недугом: «обратися лице его назад». Испугавшись, Бравлин отдал распоряжение прекратить разграбление города, вернуть сурожанам все отнятое у них добро и отпустить пленных. После этого лицо князя приняло нормальное положение. Затем, согласно житию, преемник Стефана Сурожского архиепископ Филарет совершил над ним таинство крещения[7].

    Другим свидетельством усиления дипломатической и военной активности славян стало нападение русской рати в первой четверти IX в. на город Амастриду. В «Житие св. Георгия Амастридского» описывается, как руссы, не осмелившись напасть на Константинополь, нанесли удар по Малоазиатскому побережью Черного моря. Здесь лежала богатая провинция Пафлагония с главным городом Амастридой, который был одним из центров торговли тогдашнего мира. Сам выбор пути и цели похода говорят о хорошем знании руссами обстановки в крае и тщательной подготовке нападения. Более того, историки считают, что нападение на Амастриду было своего рода «рекогносцировкой перед большим общерусским походом на Константинополь»[8].

    Заметным событием в истории древнерусской дипломатии и разведки стало русское посольство 838–839 гг. в Константинополь к византийскому императору Феофилу II (829–842) и в Ингельгейм, столицу Франкского государства, к Людовику Благочестивому (814–841). Сведения об этом содержатся в Вертинской летописи, принадлежавшей перу епископа Прудония. Это первые достоверные хронологические сведения о руссах. Послы от «народа Рос», которых «царь их, по имени Хакан, отправил ради дружбы», прибыли к императору Феофилу в 838 г. В 839 г. 18 мая они вместе с посольством Византийского императора были торжественно приняты в Ингельгельме Людовиком. В письме Людовику Благочестивому Феофил просил о том, «чтобы император милостиво дал им возможность воротиться в свою страну и охрану по всей империи, так как пути, которыми они прибыли к нему в Константинополь, шли среди варваров, весьма бесчеловечных и диких племен, и он не желал бы, чтобы они, возвращаясь по ним, подвергались опасности»[9]. Согласно сообщению Прудония, Людовик расспросил послов о причинах их появления в земле франков и узнал, что они являются «свеонами», т. е. шведами, с которыми франкский император вел войну. Послов заподозрили в шпионаже и задержали до выяснения истинных целей их прибытия в Ингельгельм[10]. Дальнейшая судьба послов неизвестна.

    Можно предположить, что «свеоны» в составе русского посольства выполняли служебную функцию. Русь только выходила на международную арену и не располагала еще людьми, подготовленными для ведения дипломатических переговоров. Вероятно, правитель Руси включил в состав посольства тех служивших при нем варягов, которые были хорошо знакомы с международной дипломатической практикой. Целью посольства, скорее всего, было желание Руси войти в дружественные, мирные отношения с Византией. В то же время, нельзя исключить, что такое посольство могло выполнять и разведывательные функции. Практика военной и дипломатической разведки была известна с древнейших времен[11]. Прибегали к ней и северные соседи Византии. Византийский историк Приск Панийский (V в.) в своем труде «Византийская история и деяния Атиллы в восьми книгах» сообщает о том, как Византийская империя и держава Атиллы с успехом использовали друг против друга. приемы политического шпионажа и дипломатической разведки. В частности, для добывания нужных сведений широко применялся подкуп должностных лиц в соответствующих столицах[12].

    Появление первого русского посольства в Византии, а затем в землях франков означало новый этап в становлении древнерусского государства. О Руси узнали не только в Византии, но и на Западе, и на Востоке. О «витязях из Руси», «витязях из Киевской земли» упоминается в раннесредневековом западноевропейском эпосе. Укрепляя свою государственность, Южная Русь стремилась расширить сферу своего внешнеполитического влияния. С этой целью в июне 860 г. русские дружины предприняли масштабный поход на Константинополь. Митрополит Фотий писал: «Те, для которых некогда одна молва о ромеях казалась грозою, подняли оружие против самой державы их и восплескали руками, неистовствуя в надежде взять царственный град, как птичье гнездо»[13].

    Время для нападения было выбрано очень удачно. Весной 860 г. император Византии Михаил III увел из Константинополя в Малую Азию 40-тысячное войско навстречу наступающим арабам. В это же время греческий флот ушел к острову Крит на борьбу с пиратами. Город оказался фактически беззащитным. Столь удобный выбор момента для нанесения удара по столице свидетельствует о хорошей организации разведки. Источниками информации, надо полагать, были свои и иностранные посольские миссии, купцы, которые шли с караванами в Киев и из Киева по всей Европе, служилые варяги, кочевавшие по восточноевропейским столицам. Не исключено, что сведения в Киев могли доставлять арабские лазутчики, заинтересованные в ослаблении Константинополя.

    Руссы собрали все необходимые сведения о положении дел в византийской столице и узнали все подходы к Константинополю. Поход был подготовлен в тайне, вероятно в районе Азовского моря, где проводилась оснастка кораблей. Византийские пограничные посты узнали о приближении руссов только тогда, когда они уже были у Мавропотама, близ Константинополя. Флот руссов в составе 200 судов, не замеченный морской стражей, вошел на рейд вечером 18 июня 860 г. Воины тотчас вышли на берег и, проходя мимо укрепленных стен, грозили в сторону города обнаженными мечами. Осада города продолжалась целую неделю и была снята в результате переговоров с руссами императора Михаила III, спешно вернувшегося из Малой Азии. Русь получила большую контрибуцию и выгодные для своих купцов условия торговли с Византией[14]. Нападение Руси на Константинополь вызвало большой резонанс в мире. Об этом говорили и писали многие видные государственные деятели, включая византийского императора Михаила III и Римского папу Николая I. Заключение мирного договора между Русью и Византийской империей означало практическое признание Константинополем Руси и усиление роли русских в вопросах международных отношений.

    Длительный процесс формирования Древнерусского государства завершился объединением в конце IX в. наиболее крупных восточнославянских союзов с центрами в Киеве и Новгороде. Это событие летопись связывает с походом князя Олега в 882 г. из Новгорода в Киев. К исходу X в. вокруг Киева объединились племенные союзы древлян, северян, радимичей, вятичей, уличей и некоторых других. В результате сложилось раннеклассовое государство Киевская Русь во главе с киевским князем[15].

    В IX–XII вв. едва ли не самой главной функцией князей оставалась военная деятельность. На князей возлагалось руководство как оборонительными военными операциями, так и наступательными. Князь должен был определять цели и направления завоевательных походов, снабжать дружину и народное ополчение оружием и конями, управлять войском, непосредственно участвуя в сражениях в качестве передового воина, охранять границу и торговые пути[16]. В поучении своим детям Владимир Мономах писал: «На войну вышед, не ленитеся, не зрите на воеводы; ни питью, ни еденью не лагодите, ни спанью; и стороже сами наряживайте, и ночь, отвсюду нарядивше, около вои тоже лязите, а рано встанете; а оружья не снимайте с себе вборзе, не разглядавше ленощами, внезапу бо человек погыбаеть»[17].

    Князь же, по всей видимости, занимался и организацией разведки. Главными ее функциями были предупреждение об агрессии со стороны соседей и обеспечение подготовки собственного нападения на противника. Для ведения разведки князь назначал специальных людей из числа дружины. Они занимались добыванием сведений о противнике, сбором рати, изысканием мест для стоянки войска, разведыванием дорог. В их обязанность входило также и наблюдение за противником во время боевых действий. В древнерусском языке понятия, относящиеся к разведке обозначались такими словами, как «прелагатаи», «соглядатаи» (разведчики, засылавшиеся князем в стан противника, как в мирное, так и в военное время) и «просоки» (отдельные воины или воинские отряды, следившие в период боевых действий за передвижением и расположением вражеского войска). Передвижение своих войск русы прикрывали с помощью специальных частей, которые назывались «сторожами». Они выполняли функции авангардов, разъездов и аванпостов. Слово «сторожа» встречалось и в значениях несение сторожевой службы, охрана, застава, наблюдательный пункт[18].

    Ядром древнерусского войска в IX в. стала княжеская дружина, которая являлась своеобразным штабом. Она состояла из ближайших соратников и сотрудников князя, которые постоянно окружали его и в мирное, и в военное время. Среди дружинников князь был не столько господином, сколько первым среди равных. На протяжении еще XI–XII вв. сохраняются такие дружинные обычаи как совещания («думы») князя с дружиной. Вместе с тем, в этот период происходит постепенное разрушение старых дружинных отношений. Раскол дружины на старшую, состоявшую из бояр, и младшую, составленную из слуг князя, приводит к окончательному ее исчезновению в XIII–XIV вв.

    Во время больших походов или для отражения набегов кочевников помимо дружины собиралось народное ополчение — «вои». Ополчение подразделялось на конные и пешие полки, состоявшие из горожан и сельских жителей. Вооруженный народ был организован по древней десятичной системе (тысячи, сотни, десятки). Отличительной особенностью этой организации в Киевской Руси было то, что сотни и тысячи основывались не на родственных связях, как прежде, а на территориальных. Древнерусские «вои» по вооружению почти не уступали дружине, а по боевой структуре, благодаря «пешцам», превосходили ее. Народным ополчением, несмотря на все значение князя в Киевской Руси, распоряжалось вече. Решение вече о выступлении в поход было обязательным для всех. Независимость народного войска подтверждается и наличием у «воев» собственных командиров — воевод, не принадлежащих непосредственно к княжеской среде. Кроме земских воевод в источниках упоминаются княжеские воеводы, которым князья поручали командование ополчением. Наряду с воеводами народное ополчение возглавляли тысяцкие. Тысяцкие, как и воеводы, могли быть людьми земскими и княжескими[19]. Князю, как военному специалисту высокого класса, поручалось главным образом командование войском, а также строительство и организация вооруженных сил. Нередки были случаи, когда народное ополчение собиралось в поход не по повелению князя, а по собственному усмотрению.

    Войска выступали пешими и конными. Русы и в X в. были еще плохими кавалеристами. Но постепенно они совершенствовались в кавалерийском деле и к XI в. обладали превосходной конницей. Конница увеличивалась в численности и приобретала все большее и большее значение. При этом пехота оставалась равноправным участником боя. Она служила не только для прикрытия обоза, добивания раненых и т. п., как на Западе, а принимала самое активное участие в сражении. Вообще отношение к пехотинцам на Руси было другим, чем в Западной Европе. Там пехота нередко служила только «живым забором» для утомленных боем рыцарей и беспомощно гибла под ударами вражеских копий и мечей. Совершенно иначе было на Руси. Так летописец, рассказывая о походе князя Игоря Святославича на половцев в 1185 г. замечает, что во время отступления было принято решение всем конным спешиться, чтобы защитить свою пехоту — «черных людей». Игорь и его конная дружина опасались, что могут поддаться искушению бежать с поля боя. Таким образом, спасая себя, они оставили бы на произвол судьбы пехотинцев, за что «от Бога будет грех».

    Вооружение русских войск IX — ХII вв. отличается большим разнообразием и зависит от средств каждого воина, запасов князя и т. п. Русы имели на вооружении: обоюдоострые мечи, копья, рогатины, дротики, луки со стрелами, секиры, засапожные ножи, сабли и др. Для защиты от вражеских стрел, мечей, копий использовались кольчуги, которые доходили до колен, остроконечные шлемы или шеломы с забралом или личиною. В бою пехотинцы прикрывались крепкими длинными, почти во весь рост, щитами. Двигаясь против неприятеля, русские закрывались щитами и выставляли копья вперед, образуя неприступную стену, а при отступлении щиты закидывались за спину. В поход войско выходило с боевыми знаменами (стягами), а управлялось с помощью свитков и труб. Для дальних походов строился ладейный флот, который, если верить источникам, иногда насчитывал до 2 тыс. ладей. Каждая из ладей вмещала до 40 человек.

    В боевой порядок войска разворачивались по полкам, которые строились в форме клина или фаланги на некотором расстоянии друг от друга. Полки располагались в одну-две линии, каждая из которых делилась на центр и крылья. В центре располагались отборные войска: княжеская дружина, варяги и пр. После того, как разведка доносила о приближении противника, войска «исполчались», т. е. строились князем или воеводой в боевой порядок. Сначала в бой вступали лучники, которые располагались впереди боевого порядка. Затем полки обеих сторон, прикрывшись щитами, двигались друг против друга и вступали в рукопашный бой. После одержанной победы русы преследовали противника до его полного уничтожения. Но иногда они отказывались от преследования и праздновали победу прямо на поле боя, «на костях», как тогда говорили. Пример мужества в бою подавал князь, который во главе своей дружины бросался в гущу сражения. Иногда перед началом боя происходило единоборство храбрейших и сильнейших воинов, которое или решало дело, или воодушевляло сторону победившего.

    На поле боя русские войска умели маневрировать, выискивать слабые места в расположении противника, часто прибегали к обходным маневрам и военным хитростям. Тактика ведения боевых действий русскими ратями предполагала нанесение противнику комбинированных ударов пешими и конными соединениями. Вероятнее всего, всадники находились в составе своего полка, но это не мешало в случае необходимости объединять и использовать всю конницу. Всадники умели сражаться как в конном, так и в пешем строю, поэтому иногда они спешивались. В обороне войска часто ставились «меж: валами», за тыном, изгородями из кольев, рвами, повозками обоза и пр. Зимой насыпались укрытия даже из снега.

    Осадное искусство, видимо, было развито еще слабо. При взятии укрепленных городов русские обычно обкладывали его со всех сторон, после чего следовали приступы или блокада. Во время блокады войска размещались в окопах. Для штурма крепостных укреплений предварительно засыпался ров, а к стенам присыпалась земля или делался подкоп. В дальнейшем при осаде стали использоваться специальные осадные орудия, такие как тараны, подвижные башни, тюфяки и пр. Оборона укрепленных городов на Руси, напротив, была доведена до совершенства. Примечательно, что русские с древнейших времен не ограничивались пассивной обороной, а часто прибегали к вылазкам. При таком способе обороны одна часть защитников города выделялась для обороны стен, а другая для вылазок. Во время вылазок разрушались осадные орудия противника, отгонялись неприятельские отряды и т. п. В целом, искусство ведения боевых действий, оборона и осада крепостей были у русских в X–XII вв. на уровне других стран Западной Европы.

    Образование и укрепление Древнерусского государства привело к сосредоточению всех внешнеполитических функций в руках великого князя. На смену прежним соглашениям отдельных племенных союзов приходит относительно единая, скрепленная договорами дипломатия. Помимо договоров с Византией и Хазарией на юге и с викингами на севере, русская дипломатия охватывает широкий круг стран средневекового мира, в которых Древняя Русь занимает важное место. Не последнюю роль в русской дипломатии стала играть практика заключения тайных соглашений и союзов, которая широко применялась всеми государствами. Развивается посольская служба и связанное с ней делопроизводство, в котором активно участвует церковь.

    Главной целью древнерусской дипломатии оставалось установление равноправных отношений с Византией. Для достижения этой цели Русь сумела заручиться поддержкой таких сильных восточноевропейских государств, как Венгрия и Болгария. Наиболее успешно развивались отношения Руси с Болгарией. Оба государства имели общие славянские этнические корни и поддерживали тесные культурные связи. Болгария, где в X в. правил талантливый полководец и государственный деятель Симеон Великий, находилась в зените своего могущества. Симеон вел с Византией многолетние войны, подчиняя себе владения империи на Балканах и угрожая самому Константинополю. Таким образом, политические интересы Руси и Болгарии в отношении к Византийской империи совпадали и делали их естественными союзниками.

    В 907 г. киевский князь Олег, собрав многочисленное войско из дружин всех подвластных ему народов, пошел на Константинополь. В «Повести временных лет» летописец Нестор сообщает, что Олег совершил свой поход на Царьград «на конях и на кораблях». Конница шла берегом, а пехота в числе 80 тыс. человек поплыла на 2000 судах по Днепру и беспрепятственно достигла Босфора. Высадившись на берег, дружины Олега рассеялись по окрестностям Византии и начали опустошать их огнем и мечом. Вход в Константинопольскую гавань был загражден цепью, но это не остановило князя Олега. Он велел вытащить суда на берег, поставил их на колеса, поднял паруса и пошел в обход цепи прямо к стенам Царьграда[20]. Византийский император Лев VI Мудрый заперся со своим войском в городе, не смея выступить навстречу врагам. Устрашенные греки предложили Олегу заключить мир. Византия обязалась выплачивать Руси ежегодную дань, отдала большую военную контрибуцию, приняла на свое содержание русских послов и предоставила русским купцам ряд льгот и привилегий в Константинополе[21].

    Как и в 860 г., поход был тщательно подготовлен. Олег располагал всей информацией о положении дел в столице и удачно выбрал время для нападения. Он подошел к стенам Константинополя, когда византийский флот адмирала Имерия ушел воевать с арабами. Воспользовавшись этим, поднял мятеж против центральной власти греческий полководец Андроник Дука, который был лидером провинциальной знати. Тайно поддерживал мятежников и константинопольский патриарх. Русские дружины прошли по территории Болгарии прямо к незащищенному, раздираемому смутой Константинополю. Можно также предположить, что между Русью и Болгарией существовало какое-то тайное соглашение, поэтому болгары не сообщили в Византию о приближении русских войск. Практика таких соглашений была тогда хорошо известна[22]. Не исключено, что болгары не только пропустили русов к стенам Византийской столицы, но и дали им всю имевшуюся у них информацию о противнике.

    Выгодный для Руси договор 907 г. был юридически закреплен в 911 г. в мирных и добрососедских условиях. Русь стала союзницей Византии и оказывала ей помощь в борьбе против критских арабов, а в 909–910 и в 912–913 гг. русы нанесли удары по противникам Византии в Закавказье. В то же время, в течение всего X в., укрепляя свою экономическую, политическую и военную мощь, Древняя Русь вырабатывает собственные стратегические внешнеполитические приоритеты, которые на века станут главными направлениями внешней политики и для русских княжеств периода раздробленности, и единой Московской Руси, и будущей Российской империи.

    В X в. Русь заявляет свои претензии на обладание Северным Причерноморьем, Крымом, стремится прочно удержаться на восточных торговых путях, и в первую очередь, в Приазовье, Поволжье, Закавказье. Однако успешно продвигаться по всем направлениям у Руси еще не хватало сил. В середине X в. киевские князья сосредоточили свои усилия на юго-западном направлении, стараясь проникнуть в Подунавье и Балканы. Здесь интересы Руси столкнулись с интересами Византийской империи. Летом 941 г. князь Игорь предпринял поход на Византию, хотя Русь находилась с ней в союзе. Кроме русских войск, Игорь вел на Балканы своих союзников варягов и печенегов. Как и в случае с нападением Олега на Византию, Русь выбрала для начала войны удобный момент. Игорь располагал достаточной информацией о положении дел в империи. Лучшая 40-тысячная армия греков и основные морские силы Византии были отвлечены для борьбы с арабами. Но на этот раз внезапного нападения не получилось.

    Союзница Византии Болгария дала весть в Константинополь о появлении русского флота, состоявшего из тысячи кораблей[23]. Все же Игорь успел высадить десант в окрестностях Царьграда прежде, чем греки приняли какие-либо оборонительные меры. Русы грабили и разоряли окрестности, жгли монастыри и церкви, истребляли пленных. Тем временем командующий византийским флотом Феофан, возглавивший оборону столицы, отремонтировал несколько старых торговых судов и снабдил их «греческим огнем». 8 июля 941 г. у входа в Босфорскую гавань он напал на русский флот, стоявший в готовности к бою, и уничтожил большую его часть греческим огнем. Остатки флота Игорь увел к Малой Азии. Здесь он высадил десант и начал опустошать Вифинию, но вскоре был разбит подошедшими греческими войсками.

    В 944 г. Игорь собрал новые войска и повторил свой поход. Но, как и три года назад, византийская разведка успела предупредить о движении русских войск. Жители Херсонеса дали знать в Константинополь, что «русские корабли без числа покрыли собою море»[24]. Византийский император Роман решил на этот раз не подвергать свои владения разорению. Он поспешил предложить Игорю мир. Послы императора встретили русского князя на подходе к Дунаю с дарами и обещанием заплатить дань, равную дани, полученной Олегом. Мирные переговоры закончились новым русско-византийским договором 944 г. Специальные статьи договора были посвящены статусу спорных земель в устье Днепра. Греки потребовали, чтобы русские войска не препятствовали появлению здесь херсонесских рыбаков и не оставались на зиму в устье Днепра. Летом, однако, и та, и другая сторона имела право держать здесь сбои передовые посты. Русские купцы лишались привилегии беспошлинно торговать в Константинополе, но за ними сохранялось право непосредственно торговать с Византией. В целом можно признать, что договор был взаимовыгодным, равноправным военно-союзным соглашением. Устье Днепра, значительные области Северного Причерноморья, подступы к Крыму, Керченский пролив попадали в сферу влияния Руси.

    В 944 г. Игорь, «побуждаемый дружиной», пошел походом в землю древлян, чтобы собрать себе дань, которая причиталась дружине воеводы Свенельда. Свенельд и его дружина восприняли это как оскорбление. У Искоростеня дружина Свенельда при поддержке древлян напала на дружину Игоря. В этом столкновении Игорь был убит сыном Свенельда Мстиславом Лютым[25].

    После смерти Игоря его жена великая княгиня Ольга в 957 г. во главе большого посольства совершила поездку в Константинополь. Одной из главных целей поездки, вероятно, было желание великой княгини ввести христианство на Руси. Но добиться этого не удалось. Византийское правительство опасалось поднимать международный престиж русского государства. По существу, во время ее посольства был подтвержден и детализирован русско-византийский договор от 944 г., который закреплял позиции Руси в Северном Причерноморье. Во время пребывания в Константинополе Ольга 9 сентября 957 г. приняла крещение, что означало заключение тесного союза с Византией. Дружба с Византией обеспечила Руси союз с печенегами, который был так необходим для борьбы с Хазарией, границы которой были уже со всех сторон обложены русскими аванпостами.

    Однако отказ Константинополя крестить Русь вызвал у княгини недовольство. Из немецких хроник известно, что в 961 г. Ольга направила ко двору германского короля, а с 962 г. — императора, Оттона I посольство. Великая княгиня просила, «как потом выяснилось, притворно, прислать епископа и священников их народу». Оттон обрадовался и послал в Киев монаха трирского монастыря Адальберта. Но его миссия потерпела неудачу. В 962 г. он вернулся, не добившись успеха. Можно предположить, что посольство Ольги ко двору Оттона I было дипломатическим приемом с целью оказать давление на Византию и добиться от нее крещения Руси[26].

    В 964 г. великим князем стал сын Ольги Святослав. В летописях он запечатлен прирожденным воином. В походах Святослав «не возил за собой возов, ни котлов, не варил мяса, но, тонко нарезав конину, или зверину, или говядину и, зажарив на углях, так ел. Не имел он и шатра, но спал, подостлав потник с седлом в головах. Такими же были и все прочие его воины. И посылая в иные земли со словами: „Хочу на вы идти“»[27]. В княжение Святослава Игоревича (964–972) Русь воевала на огромном пространстве от Северного Кавказа до Фракии и от Окско-Волжского междуречья до Северного Крыма.

    В 965 г. Святослав совершил поход против хазар. Поход был продуман и осуществлен безукоризненно. Удар был нанесен в удобный для Руси момент. В это время Византия и Хазария вели ожесточенную борьбу в Северном Причерноморье и на Северном Кавказе. В самой Хазарии на рубеже VIII–IX вв. произошли важные государственные изменения. Каган Обадия, стремясь укрепить и объединить разноплеменное хазарское государство, пошел на принятие новой религии — иудаизма. Однако новая религия не объединила, а наоборот, разъединила Хазарию. Принятие каганом и всей столичной знатью иудаизма оторвало их от остальной хазарской аристократии, жившей в дальних провинциях в своих кочевьях и аилах, где она играла роль родовых старейшин. Между столичной и провинциальной аристократией началась борьба за власть и влияние в каганате. Междоусобица сильно ослабила государство, а принятие иудаизма, как государственной религии, испортило отношения Хазарии с христианскими и мусульманскими странами. К середине X в. Хазарский каганат, раздираемый внутренними противоречиями, не имея надежных союзников, не представлял уже какой-то заметной политической силы[28]. Достаточно было лишь сильного толчка, чтобы Хазария исчезла с лица земли. Этот последний удар по каганату нанесла Русь.

    Собираясь в поход против хазар, Святослав заключил союз с печенегами и Византией, в то время как Хазария могла рассчитывать только на призрачную помощь среднеазиатских мусульман. Весной 965 г. Святослав, без лишних столкновений с противником, срубил ладьи, спустился по Оке и Волге и совершенно неожиданно нанес удар по столице Хазарии Итилю, в тыл хазарским войскам, которые ждали нападения русов между Доном и Днепром.

    О том, как дальше развивались события, можно только догадываться… При впадении реки Сарысу Волга образует два протока: западный — собственно Волга и восточный — Ахтуба. Между ними лежит остров, на котором стояла столица Хазарии город Итиль. Правый берег Волги — суглинистая равнина; возможно, туда подошли печенеги. Левый берег Ахтубы — песчаные барханы, где хозяевами были враги Хазарии — гузы. Если предположить, что часть русских ладей спустилась по Волге и Ахтубе ниже Итиля, то столица Хазарии превратилась в ловушку для оборонявшихся там войск без надежды на спасение. Сопротивление русам возглавил не царь Иосиф, а неизвестный каган. В летописи ничего не говорится о самом сражении. Святослав взял город, а что стало с иудейским царем и его приближенными — неизвестно[29]. Эта победа решила судьбу войны и судьбу Хазарии.

    После завоевания Хазарии Святослав ушел в Киев, оставив, вопреки договору с Византией, в Северном Причерноморье, Приазовье и Крыму сильные гарнизоны. В Константинополе увидели в этом серьезную угрозу захвата Святославом Херсонеса, форпоста империи в Крыму. Византия, стремясь отвлечь Русь от давления на Крым, прибегла к тайной дипломатии. Император Никифор Фока вызвал из Херсонеса способного дипломата со знанием русского языка по имени Калокир. Император присвоил ему высокое звание патрикия, выдал 15 кентинариев золота (приблизительно 455 кг) в качестве подарка Святославу и отправил с посольской миссией в Киев. Калокир должен был восстановить мирные отношения с Русью, убедить Святослава отказаться от завоеванных территорий в Северном Причерноморье и Крыму, а также вовлечь Русь в войну с Болгарией.

    В такой войне империя была очень заинтересована. В 966 г. император Никифор Фока перестал платить дань болгарам, которую Византия обязалась выплачивать по договору 927 г. Одновременно он потребовал от болгарского царя Петра, чтобы тот не пропускал венгров через Дунай грабить провинции империи. Петр отказался выполнить это условие, сославшись на мирный договор с венграми. Тогда в Константинополе решили заставить Болгарию пойти на уступки с помощью союзной Руси. Направить против неприятеля дружественную соседнюю страну было обычным приемом византийской дипломатии. Со своей стороны Византия готова была взять обязательства соблюдать нейтралитет в случае войны Руси с Болгарией[30].

    В 967 г. Калокир прибыл в Киев. Дружественные на тот момент отношения между Византией и Русью благоприятствовали миссии посла. В ходе переговоров Святослав принял предложения Константинополя, так как военная помощь входила в условия ранее достигнутых соглашений. Но если Никифор Фока рассчитывал только на поддержку Руси в борьбе с Болгарией, то овладение Подунавьем и закрепление его за Русью входило во внешнеполитические планы Святослава. Мир с Византией и ее нейтралитет были выгодны Руси.

    В августе 968 г. русские ладьи неожиданно для болгар появились в устье Дуная. Болгарский царь Петр сумел собрать к выставить против русов 30-тысячное войско[31]. Святослав привел с собой всего около 8–10 тыс. воинов[32], к которым потом присоединилась печенежская конница. В сражении у Доростола (ныне — Силистра. — Н. К.) болгарские войска были разбиты. Русы заняли всю Восточную Болгарию. Святослав поселился в Переяславце, или Малой Преславе на берегу реки Враны[33]. Все это время рядом с князем находился Калокир. Возможно, что именно в Преславе, зимой 968–969 гг. он вступил в личные, тайные переговоры со Святославом. Калокир просил князя помочь ему занять Византийский престол, обещая отдать Болгарию и сделать русов «на всю жизнь своими союзниками и друзьями»[34]. Святослав, как трезвый и дальновидный политик, понимал экономическое и геополитическое значение выходившей к Черному морю Восточной Болгарии. Он также понимал, что Византия никогда не смирится с захватом русами Болгарии, поэтому согласился помочь Калокиру занять византийский престол. Провозглашение Калокира императором давало возможность Руси закрепить за собой Болгарию без кровопролитной войны.

    Никифор Фока, тем временем, получил информацию о том, что против него готовится заговор. Осенью 968 г. он приказал установить на стенах Константинополя машины для метания стрел, а вход в гавань перегородить тяжелой железной цепью. Серьезные опасения у Никифора вызывали действия Святослава. Он надеялся, что после разгрома Болгарии Святослав с богатой добычей вернется в Киев. Но вместо этого Святослав стал прочно укрепляться на захваченных территориях, поэтому Никифор попытался заставить своего опасного союзника покинуть Болгарию. По наущению агентов императора, левобережные печенеги (правобережные находились в составе войска Святослава) «в силе велице» неожиданно осадили практически беззащитный Киев, где жила княгиня Ольга с внуком.

    Окруженные со всех сторон жители стали испытывать голод и жажду. В это время на той стороне Днепра напротив Киева собрались русские люди в ладьях, но напасть на многочисленных врагов не решались. Тогда, как сообщает летопись, «киевляне стали говорить: „Нет ли кого, кто бы смог перебраться на ту сторону и сказать им: если не подступите утром к городу, мы сдадимся печенегам“. Тогда вызвался один отрок: „Я проберусь“, и ответили ему: „Иди“». Он вышел из города с уздечкой в руках, прошел через вражеский стан, спрашивая по-печенежски: не видел ли кто коня? Лишь когда юноша бросился в Днепр и поплыл, печенеги поняли, что это лазутчик, но уже ни догнать его, ни попасть в него стрелой не могли. На том берегу заметили это, подъехали к нему в ладье, подобрали его и привезли к дружине. Юноша передал слова киевлян воеводе Претичу. Не имея достаточно сил для борьбы с печенегами, Претич прибегнул к хитрости.

    Наутро с той стороны Днепра громко затрубили трубы, а люди в городе закричали. Печенеги подумали, что вернулся Святослав и отошли от города, а тем временем княжеская семья успела перебраться на другой берег. «Печенежский князь, увидев это, возвратился один и обратился к воеводе Претичу: „Кто это пришел?“ А тот ответил ему: „Люди той стороны (Днепра)“. Печенежский князь снова спросил: „A ты не князь ли уж?“ Претич же ответил: „Я муж его, пришел с передовым отрядом, а за мною идет войско с самим князем: бесчисленное их множество“. Так сказал он, чтобы их припугнуть»[35].

    Печенежский князь поверил Претичу и в знак примирения обменялся с ним оружием. Затем печенеги отошли от Киева и встали невдалеке. Таким образом, удалось выиграть время и послать гонца к Святославу с горькими словами: «Ты, князь, чужой земли ищешь и о ней заботишься, а свою покинул, и нас чуть было не взяли печенеги, и мать твою и детей твоих»[36]. Услышав это, Святослав оставил часть своего войска в Болгарии, а с остальной дружиной вернулся в Киев, «и прогнал печенегов в степь».

    После ухода Святослава из Переяславца греки вступили в тайные переговоры с болгарами. Послы Никифора Фоки предложили болгарским царевнам в знак примирения и дружбы вступить в брачный союз с Василием и Константином, сыновьями покойного императора Романа, а также обещали помочь изгнать русов. Болгары, рассчитывая на поддержку Константинополя, решили для начала вернуть себе Переяславец. Болгарские войска обступили город со всех сторон и начали осаду. В Переяславце оборону держал воевода Волк и «крепко во граде оборонялся». Однако из-за нехватки продовольствия, а, главным образом, из-за полученного известия, что «некоторые граждане имеют согласие с болгары», он решил тайно вывести войско из города. Разведав расположение болгарских войск, Волк сумел обмануть осаждавших, вывел войско и ушел с ним вниз по Дунаю[37]. В устье Днестра осенью 969 либо весной 970 г. войско воеводы Вояка соединилось с войсками Святослава, возвращавшегося из Киева. С немалым трудом русы вновь вернули себе Переяславец. При этом они захватили в плен Бориса и Романа, двух сыновей болгарского царя Петра.

    В 970 с Святослав разорвал договор, заключенный с императором Никифором. Русско-византийская война стала неизбежной. Незадолго до этого в Константинополе в ночь с 10 на 11 декабря 969 г. был совершен дворцовый переворот. Заговорщики с помощью слуг императрицы Феофано проникли во дворец и убили Никифора Фоку. Новым императором был провозглашен один из главных участников заговора, фаворит красавицы Феофано, Иоанн Цимисхий. Цимисхий направил к Святославу послов с предложением покинуть Болгарию, обещая выплатить русам богатую денежную дань. В противном случае император угрожал изгнать русов силой. В ответ Святослав дерзко заявил, что русы «сами разобьют вскоре свои шатры у ворот Византии»[38]. Угроза Святослава вызвала в Константинополе настоящую панику. Цимисхий приказал своим полководцам Варде Склиру и Петру собрать войско и отправляться в пограничную Болгарии Фракию. Здесь войска должны были укрепиться и готовиться к отражению нападения русов. Особое внимание уделялось ведению разведки. Цимисхий предписал Варде Склиру и Петру посылать «по бивуакам и занятым врагами (т. е. русами. — Н. К.) областям переодетых в скифское платье, владеющих обоими языками людей, чтобы они узнавали о намерениях неприятеля и сообщали о них затем императору»[39].

    Получив известие о походе греков, Святослав перебросил во Фракию отряд из союзных болгар и венгров. Узнав об этом, магистр Варда вызвал к себе одного из лучших своих воинов Иоанна Алакаса, печенежца по происхождению. Варда поручил ему «осмотреть войско скифов (ромеями византийцы называли себя, а скифами, т. е. варварами — русов. — Н. К.), разузнать их численность, место, на котором они расположились, а также чем они заняты»[40]. Все эти сведения нужны были Варде Склиру для того, чтобы подготовить и выстроить воинов для сражения. Кроме того, отряд Алакаса должен был при встрече с противником спровоцировать его и, изобразив притворное отступление, завлечь в засаду.

    Решающее сражение произошло весной 970 г. у города Аркадиополь (ныне — Люле-Бургаз), где расположились войска русов и союзных им болгар, венгров и печенегов. Войско Святослава было разделено на три части. Русы и болгары выступили вместе, а венгры и печенеги по отдельности[41]. Варда двинул вперед отряд Иоанна Алакаса, который случайно натолкнулся на печенегов. Выполняя распоряжение Варды, Алакас изобразил медленное отступление и заманил печенегов в заранее подготовленную засаду. В ходе сражения почти все печенеги были перебиты. Варда, дознавшись от пленных о расположении оставшейся части войск русов, без промедления бросил свои войска против них. Однако русы сами перешли в наступление, «имея впереди всадников, а позади пеших воинов». Греки отразили атаку конницы, которая отступила и укрылась за пехотой.

    Сражение шло с переменным успехом до тех пор, пока один из русов неожиданно не вырвался вперед из строя, смело бросился на самого магистра Варду и ударил его мечом. К счастью для магистра, лезвие меча, ударившись о шлем, согнулось и соскользнуло в сторону. Подоспевший на помощь брат Варды Константин набросился с мечом на храброго «скифа». Тот сумел отклониться от удара меча, который пришелся по шее коня. Вместе с конем «скиф» рухнул на землю и был заколот Константином. Ободренные этим подвигом Константина ромеи перешли в решительное наступление. Войско русов было разбито. После этого поражения ветры разорвали союз с Русью и ушли домой.

    Одержав победу при Аркадиополе, Цимисхий направил войска Варды Склира в Азию на подавление мятежа Варды Фоки, племянника убитого императора Никифора. Святослав узнал об этом и направил зимой 970–971 гг свой отряд в Македонию, видимо для того, чтобы подготовить плацдарм для сторонников Калокира. Командующий греческими войсками магистр Иоанн, застигнутый врасплох, не оказал никакого сопротивления. Русы беспощадно разоряли и опустошали Македонию, причиняя тем самым ромеям огромный вред. Одновременно Святослав направил в лагерь Цимисхия двух послов, которые под видом посольства должны были разведать военные силы греков. Послы прибыли к Редесту, где находился император, и «стали упрекать ромеев, утверждая, что терпят несправедливость». Но Цимисхий разгадал действительную причину прибытия посольства. Он повелел послам обойти весь лагерь, осмотреть ряды воинов, чтобы они, вернувшись к Святославу, донесли ему об образцовом порядке, в котором идет на него византийское войско[42].

    Чтобы выиграть время, Цимисхий, как опытный дипломат и один из лучших полководцев своего времени, постарался усыпить бдительность Святослава. Он вступил с ним в мирные переговоры, отправил русскому князю подарки и часть дани, обещая остальную заплатить весной. Пока велись переговоры, Цимисхий приказал флоту, численностью в 200 судов, запасаться продовольствием, вооружиться огнеметными машинами и идти в Дунай. Таким искусным маневром он надеялся блокировать Святослава, который находился в Доростоле. Сам Цимисхий с сухопутными войсками двинулся к Адрианополю. Здесь от лазутчиков он узнал, что ведущие к Преславе балканские клисуры (проходы) не охраняются русами. Видимо, Святослав, доверившись мирному договору, не обратил внимания на занятие этих важных стратегических пунктов. С 9 по 12 апреля 971 г. Цимисхий с войсками беспрепятственно перешел через теснины в Балканах и осадил Преславу. Нарушение Византией перемирия оказалось для русов полной неожиданностью. Войска Святослава были раздроблены, причем главные силы находились в Македонии, отряд воеводы Сфенкела в Преславе, а сам князь в Доростоле (город Силистра). Штурм Преславы продолжался три дня. Греки не имели успеха до тех пор, пока болгары не открыли ворота. Тогда Сфенкел с оставшимися русами заперся в царском доме, продолжая мужественно защищаться. Греческая армия долго не могла ничего поделать с храбрецами. Наконец Цимисхий приказал поджечь дом. Спасаясь от огня, русы вышли из своего убежища и, окруженные со всех сторон, продолжали еще долго сопротивляться. Большая часть из них погибла, но Сфенкел с небольшим отрядом сумел пробиться и уйти к Доростолу. Вместе с ним или, возможно, чуть раньше, из осажденной Преславы ушел Калокир.

    После падения Преславы болгары отказались от союза с Русью и стали переходить на сторону императора. Святослав, оставшись без союзников, собрал все свое войско — около 60-ти тыс[43], у стен Доростола. Цимисхий медленно шел на встречу Святославу, захватывая по пути многие города, которые без сопротивления переходили под власть императора. Впереди войска шел передовой отряд Феодора из Мисфии. Он должен был вести разведку, сообщая о приближении вражеских войск, их численности, а «если же будет возможно, то попытать их силу перестрелкой»[44]. Однако недалеко от Доростола передовой отряд попал в засаду, которую устроил сторожевой авангард русов, и был разбит.

    23 апреля 971 г. в окрестностях Доростола произошло решающее сражение. Войска Святослава, не имея сильной конницы, стояли стеной, сомкнув щиты и копья. Цимисхий выстроил против них фалангу, расположив одетых в панцири всадников по бокам, а лучников и пращников позади фаланги. Войска сошлись в рукопашную, завязался жестокий бой, который продолжался с переменным успехом до самого вечера. Исход сражения был решен атакой латной конницы греков. Русы не выдержали ее натиска, обратились в бегство и укрылись за стенами Доростола. Одержав победу, Цимисхий не торопился с осадой города. Он ждал прихода греческого флота, чтобы блокировать Дунай и не дать русам уйти из города в ладьях. Армия Цимисхия окопалась на высоте против города. Греки вырыли глубокий ров, насыпали вал и на нем воткнули копья с подвешенными щитами. Святослав же, готовясь выдержать длительную осаду, предусмотрительно приказал заковать всех болгар в городе в колодки и цепи.

    С приходом флота ромеи начали осаду Доростола. Оборонявшиеся русы метали в греков стрелы, камни и все, что можно было выпустить из метательных орудий. Греки, защищаясь от «скифов», стреляли снизу из луков и пращей. В один из дней русы решили дать бой за стенами крепости. Когда наступил вечер, все ворота города открылись и русы «в кольчугах и с доходившими до самых ног щитами» напали на греков. Это нападение оказалось для них неожиданным из-за приближения ночи. Обе стороны храбро сражались, попеременно тесня друг друга так, что было неясно кто победит. Но когда был убит доблестный Сфенкел, считавшийся у русов третьим после Святослава воином, их натиск ослаб. Тем не менее, в течение всей ночи и на следующий день до самого полудня они продолжали сопротивляться. Когда же греческая конница попыталась отсечь русов от города и окружить, те вынуждены были отступить. С наступлением ночи Святослав окружил стену города глубоким рвом, чтобы затруднить грекам приближение к городской стене и ослабить, таким образом, действие метательных машин.

    Укрепив город, Святослав стал готовиться к дальнейшей осаде. В первую очередь, необходимо было пополнить запасы продовольствия. Подступы к городу были блокированы греками со всех сторон армией и флотом. Тогда, дождавшись глубокой и безлунной ночи, когда лил дождь, а «молнии и гром повергали всех в ужас», Святослав с двумя тысячами воинов сел в ладьи и отправился на поиски продовольствия. Незаметно пройдя через греческие посты, русские ладьи пошли вдоль берега, собирая, где только можно продовольствие. На обратном пути русы заметили на берегу реки ромеев, которые поили и пасли лошадей. Недолго думая, они бесшумно пристали к берегу, вышли из ладей, напали на греков, многих из них перебили, а «прочих принудили рассеяться по соседним зарослям». Усевшись обратно в ладьи, русы «с попутным ветром понеслись к Доростолу». Когда императору доложили об этой вылазке Святослава, его охватил «великий гнев». Он обвинил начальника флота в том, что тот плохо охраняет реку, и пригрозил ему смертью, в случае если нечто подобное повторится еще раз. После этого оба берега реки тщательно охранялись, а все дороги были перекопаны рвами и взяты под охрану.

    Осада Доростола продолжалась еще целых 65 дней. Русы страдали от голода и несли большой урон от камнеметных машин, которые установили греки. Тогда они решили предпринять смелую вылазку с целью уничтожения машин. Эти машины охранял родственник императора Иоанн Куркуас, который заметил русов и со своими воинами бросился на защиту орудий. В завязавшейся схватке Куркуас «упал вместе с конем, который был ранен копьем, и погиб, изрубленный на части». Но подоспевшие ромеи оттеснили русов в город и отстояли камнеметные орудия.

    20 июля 971 г. Святослав предпринял еще одну попытку прорвать блокаду. Русы «в большом числе» неожиданно вышли из города и напали на греков. Особенно среди русов выделялся Икмор, «храбрый муж гигантского роста», который по достоинству был первым после Святослава. Окруженный отрядом верных ему воинов, он яростно поражал ромеев одного за другим, воодушевляя своим мужеством остальных. В самый разгар боя сын и соправитель эмира острова Крит Анемас на коне пробился к Икмару и убил его ударом меча в шею. Гибель Икмара привела русов в отчаяние. Воодушевленные же подвигом Анемаса греки перешли в решительное наступление. Русы не выдержали натиска, «закинули щиты за спину и начали отступать к городу».

    На следующий день Святослав стал держать совет с дружиной, как быть дальше. Одни советовали тайно уйти ночью на ладьях, другие — заключить мир с греками. Но все сходились на том, что следует закончить войну. Выслушав всех, Святослав обратился к дружине со словами: «Нам некуда уже деваться, хотим мы или не хотим — должны сражаться. Так не посрамим земли Русской, но ляжем здесь костьми, ибо мертвым не ведом позор. Если же побежим — позор нам будет. Так не побежим же, но станем крепко, а я пойду впереди вас: если моя голова ляжет, то о себе сами позаботьтесь». Слова Святослава пришлись по душе дружине. В ответ на призыв князя воины ответили: «Где твоя голова ляжет, там и свои головы сложим»[45].

    На рассвете 21 июля Святослав вывел все войско, приказав запереть за собой ворота, чтобы никто даже не подумал о возвращении в город. Русы бились с таким ожесточением, что стали теснить греков. Тогда Цимисхий приказал своим войскам медленно отходить на равнину, подальше от города, а Варде Склиру с его войсками зайти в тыл русам. Желая выиграть время, Цимисхий прибегнул к хитрости. Он вызвал Святослава на поединок, предлагая решить дело смертью одного из них. Но Святослав вызова не принял, заявив, что «лучше врага понимает свою пользу, а если император не желает более жить, то есть десятки тысяч других путей к смерти; пусть он и изберет, какой захочет»[46].

    Отказавшись от вызова, Святослав с неистовой яростью бросился на греков, воодушевляя свои войска. В этот момент Анемас, который накануне прославился убийством Икмара, вырвался на коне вперед, устремился на Святослава и «ударив его мечом по ключице, поверг вниз головою наземь, но не убил». Святослава спасла кольчуга и щит. Сам же Анемас был окружен и убит. Гибель Анемаса воодушевила русов. Они разбили противостоящих им греков и погнали их перед собой. В этот критический момент греки, по словам Льва Диакона, получили «божественное воспоможение». С юга поднялась сильная буря и ударила русам в лицо. Порядки русских войск расстроились, Цимисхий бросил вперед конницу, а Варда «со множеством воинов» нанес Святославу неожиданный удар в тыл. Русы не выдержали натиска ромеев и отступили за городскую стену. Сам Святослав, израненный стрелами, потеряв много крови, едва не попал в плен.

    Убедившись в невозможности вырваться из осажденного города, Святослав стал просить мира. Цимисхий с радостью согласился. По договору русы обязывались не воевать ни против Византии, ни против Болгарии. Русским войскам разрешалось вернуться в Киев на судах. Договор подкреплял прежнюю дружбу двух стран, а русских купцов, которые будут приезжать в Константинополь для торговли, император согласился считать своими друзьями. В августе 971 г. войска Святослава, получив на обратную дорогу от греков съестные припасы, покинули Болгарию[47].

    Перед отъездом Святослав предложил императору встретиться для беседы. Цимисхий согласился. Лев Диакон так описывает эту встречу: «Святослав, приплыл по реке на скифской ладье; он сидел на веслах и греб вместе с его приближенными, ничем не отличаясь от них. Вот какова была его наружность: умеренного роста, не слишком высокого и не очень низкого, с мохнатыми бровями и светло-синими глазами, курносый, безбородый, с густыми, чрезмерно длинными волосами над верхней губой. Голова у него была совершенно голая, но с одной стороны ее свисал клок волос — признак знатности рода; крепкий затылок, широкая грудь и все другие части тела вполне соразмерные, но выглядел он угрюмым и диким. В одно ухо у него была вдета золотая серьга; она была украшена карбункулом, обрамленным двумя жемчужинами. Одеяние его было белым и отличалось от одежды его приближенных только чистотой. Сидя в ладье на скамье для гребцов, он поговорил немного с государем об условиях мира и уехал»[48].

    Святослав возвращался домой на судах по Днепру. По словам летописца, когда корабли приблизились к днепровским порогам, воевода Свенельд посоветовал князю обойти пороги на конях, «ибо стоят у порогов печенеги». Тем не менее, Святослав «пошел в ладьях», но пройти пороги не удалось. Русы перезимовали в Белобережье, а в 972 г. с наступлением весны вновь отправились к порогам. Между тем переяславцы предупредили печенегов, что мимо них пройдет Святослав с небольшой дружиной и большими богатствами. «И напал Куря, князь печенежский, и убил Святослава, и взяли голову его и сделали чашу из черепа, оковав его, и пили из него»[49]. Смерть Святослава не изменила расстановки сил в Северном Причерноморье. Устье Днепра, земли между Днепром и Днестром, Керченский пролив остались под контролем Руси.

    После смерти Святослава между его совсем юными сыновьями началась усобица, которая была быстро подавлена великим киевским князем Ярополком. При Ярополке Русь предприняла очередную попытку завязать отношения с Центральной Европой. В 973 г. русские послы присутствовали на имперском съезде в Кведлинбурге, а через шесть лет в Киеве принимали послов от Бенедикта VII. Стремление Ярополка повернуться лицом к папскому Риму и Германской империи, в конечном счете, стоило великому князю жизни. Против Киева выступил языческий Новгород во главе с братом Ярополка князем Владимиром. В короткой междоусобной борьбе Владимир одержал победу и в 980 г. овладел Киевом.

    Главной внешнеполитической целью Владимира, как и его отца Святослава, стал выход на Балканы. В 985 г. летопись отмечает поход Владимира против болгарского царя Самуила, противника Византии[50]. «Иде Владимир на Болгары с Добрынею, с уем (дядей. — Н. К.) своим, в лодьях, а торки берегом приведе на конех. И тако победи болгары»[51]. В сферу интересов Владимира попали Подунавье и Крым. В 986 г. началась русско-византийская война, которая совпала для Византии с антиправительственным мятежом полководца Варды Фоки в 987 году. Власть императора Василия II оказалась под угрозой, что и заставило его направить послов к Владимиру с просьбой о мире и помощи. Владимир поставил условием оказания помощи свой брак с сестрой императора Анной. Династический брак с византийской принцессой поднимал государственный престиж Руси, к чему так стремились русские князья. Византия дала согласие на брак, но при условии обращения в христианство Владимира и всей Руси. Оговаривая условия брака крещением Руси, Византийская империя рассчитывала держать Киев в русле своей политики. Владимир же, соглашаясь принять христианство от Константинополя, преследовал свои далеко идущие цели по укреплению суверенитета и престижа Руси.

    Владимир послал в Константинополь 6-тысячный русский отряд, который помог Василию II покончить с мятежом. Однако, получив русскую военную помощь, византийский император медлил с отправкой в Киев Анны. Тогда, чтобы заставить императора выполнить условия договора, киевский князь в 988 г. на судах предпринял поход в Крым на Херсонес (Корсунь). Высадив на берег свое войско, Владимир обложил город с моря и суши и начал осаду. Жители Херсонеса мужественно оборонялись до тех пор, пока русы не перекопали подземный водопровод, по которому поступала в город питьевая вода. Местонахождение водопровода, как можно предположить, было указано попом Анастасом в результате тайного соглашения между ним и Владимиром[52]. Захватив Херсонес, Владимир пригрозил двинуть свое войско на Константинополь. Василий II немедленно отправил принцессу в Крым к киевскому князю. В стенах Херсонеса, в церкви Св. Василия Владимир принял таинство крещения и женился на Анне[53].

    Крещение Владимира, женитьба его на византийской принцессе, принятие христианства всей Русью подняли престиж древнерусского государства. Опасаясь роста авторитета и могущества Киевской Руси, Византия решила использовать в борьбе с русами своего давнего союзника — печенегов. Русско-печенежская война началась сразу после принятия Владимиром христианства в 988 г. и продолжалась до 997 г. Русь потеряла причерноморские степи, а печенеги завладели огромной территорией от Волги до Прута. Дополнительным фактором в борьбе степняков с Русью стала исламизация печенегов к концу X в. Изнурительное противостояние Руси и печенегов продолжалось почти 100 лет и стоило тысяч жизней как той, так и другой стороне. Для охраны южных границ Владимир предпринял беспрецедентные меры. На границе лесостепи были созданы мощные оборонительные системы, состоявшие из сети городов-крепостей по рекам Десне, Остеру, Стугне, Ирпени, Трубежу, Суле. Под военный контроль были взяты все броды, разработана система сигнализации, оповещения о приближении степняков. В крепости были направлены «мужи лутши» из разных мест. Победы русских дружин над печенегами под Переяславлем, Василивом, Белгородом не ликвидировали угрозу. Только в княжение Ярослава Мудрого в 1036 г. русское войско у самых стен Киева наголову разбило печенегов. «Русь одолела печенегов с помощью дипломатии, войн и продуманной системы обороны»[54].

    После разгрома печенегов во внешней политике Руси произошли существенные изменения. Традиционная ориентация на Византию сменилась поиском друзей в католической Европе. Отчасти это объяснялось процессами, которые происходили внутри самой Византии, а также выступлениями русских западников[55]. При Ярославе происходит обмен посольствами со странами Северной, Центральной и Западной Европы. Брачная дипломатия Ярослава Мудрого приводит к установлению династических связей с Францией, Норвегией, Венгрией, Польшей, Англией, Германской империей. Однако в конце XI — начале XII в. Русь столкнулась с новой опасностью. В 1061 г. «придоша половцы первое на Русьскую землю». Войско Всеволода Ярославича, княжившего в Переяслаале, было разбито половецким князем Искалом. К концу XI в. отражение половецкой опасности стало главной целью внешней политики Руси. Перелом в борьбе наметился в начале XII в., когда возобладала военная стратегия переяславского князя Владимира Мономаха (с 1113 г. — великого киевского князя).

    В 1103 г. на княжеском съезде Мономах противопоставил оборонительной военной стратегии киевского князя Святополка решительное наступление в глубь половецких кочевий. Получив поддержку съезда, Мономах напал на зимовья половцев ранней весной, что оказалось для половецкого хана Бельдюза полной неожиданностью. Лишившись возможности маневра, половцы приняли сражение, но во встречном бою были разбиты. Хана Бельдюза, попавшего в плен, Мономах казнил. Однако война на этом не закончилась. Сопротивление русскому наступлению возглавил хан Боняк. На поход Владимира он ответил набегами на Переяславль в 1105 и 1107 гг. В ответ русы предприняли знаменитый поход 1111 г., в подготовке и проведении которого активное участие приняла Русская Православная церковь. «И князь Володимер пристави попы своя, едучи пред полком, пети тропари коньдакы хреста честного и канун Святой Богородицы»[56] — сообщает летописец. 27 марта в битве на реке Сальнице русские войска одержали полную победу над половецким ханом Шаруканом. В 1116 г. был совершен последний поход на Дон против половцев, в котором русы захватили у них три крепости. После таких ударов половцы долго не могли оправиться.

    Победа над половцами укрепила позиции Руси и в Европе, и на Востоке. В правление Владимира Мономаха (1113–1125) и его сына Мстислава Великого (1125–1132) Русь поддерживала широкие международные связи как с католическими, так и мусульманскими странами. Продолжали действовать союзные договоры с Венгрией и Польшей, были заключены династические браки с владетельными домами Швеции, Византии, Польши, Венгрии, Германии и других стран. В этот период удалось покончить с местным сепаратизмом Новгорода, сломить сопротивление черниговских князей, замирить Волынь и Тмутаракань, подчинить Киеву Полоцк. Первая треть XII в. стала для Руси периодом наивысшего расцвета культуры, пиком экономической, политической и военной силы. В «Слове о погибели Русской земли» неизвестный автор XIII в. так пишет о Руси того времени: «О, светло светлая и прекрасно украшенная земля Русская!..»[57].

    Глава 2 «И пошел брат на брата»

    В конце XI — начале XII вв. Киевская Русь вступила в крайне противоречивый период, называемый феодальной раздробленностью, который продолжался до середины XV в. Власть киевских великих князей слабела и приходила в упадок. Действительная государственная власть все больше сосредоточивалась в руках удельных князей. Начиная со второй половины XII — первой трети XIII в. каждое из крупных русских княжеств (Киевское, Галицко-Волынское, Черниговское, Новгородское, Смоленское, Владимиро-Суздальское, Полоцкое и некоторые другие) самостоятельно определяло цели своей внешней политики. Образование независимых «полугосударств» привело к ужесточению междоусобных войн и вовлечению княжеств в европейскую политику. Так, например, в середине XII в. в борьбе за первенство на Руси враждующие русские князья вступили в союзные отношения с государствами, входившими во взаимно враждебные коалиции, которые сложились в Европе после Второго крестового похода 1147–1149 гг. Владимиро-Суздальские и Галицкие князья поддерживали отношения с Византией и германскими императорами из династии Гогенштафенов, противников усиления папской власти в Западной Европе. Волынские князья, напротив, выступали на стороне Венгрии и сторонников политического господства папы в Европе. Феодальная раздробленность XI–XII вв. не сопровождалась упадком Руси. Наоборот, в этот период отмечается бурное развитие производительных сил и рост военного могущества русских княжеств. Поэтому вмешательство Запада в русские дела до начала XIII в. ограничивалось установлением военных союзов. Большого вреда Руси от этих союзов не было. Так папа Александр III направил в 1169 г. во Владимиро-Суздальское княжество посольство, стараясь втянуть русских князей в конфликт с германскими императорами[58]. Однако папской курии не удалось осуществить свои замыслы. Владимирский князь Всеволод Большое Гнездо (1154–1212) предпочитал поддерживать дипломатические отношения с немецким императором Фридрихом Барбароссой. Попытка папы Александра III вовлечь Русь в орбиту своей политики провалилась.

    С распадом Древнерусского государства изменилось положение великокняжеской власти в отдельных землях. Сложились как бы три разновидности политического строя на Руси. В Новгородской земле образовалась боярская республика, где верховная власть принадлежала вече. Князь приглашался в Новгород, главным образом, для руководства вооруженными силами. Во Владимиро-Суздальской Руси, напротив, шея процесс укрепления княжеской власти. В Галицко-Волынской земле велась жестокая борьба между сильным боярством и княжеской властью. В остальных княжествах политический строй был близок к одному из трех указанных вариантов. В каждом княжестве был свой государственный аппарат, соответствовавший политическому строю. Он включал многочисленных администраторов (дворский, печатник, стольники, тиуны, мечники и т. д.), ведавших княжеским двором, хозяйством, судом, финансами, войском и т. п. Дальнейшее развитие получает внешнеполитический аппарат, который занимался сношениями княжеств с иностранными государствами и другими княжествами. При князе постоянно находится целый штат переводчиков и опытных дипломатов, которые, используя устойчивые посольские обычаи, отстаивали интересы своих земель.

    Переход к феодальной раздробленности отразился и на организации вооруженных сил. Возросла роль княжеской дружины, которая делилась на старшую и младшую. Старшую часть дружины составляли бояре, знатные и богатые люди, принадлежавшие к социальным верхам общества. Многие бояре имели собственные дружины. Бояре входили в дружинный союз, который в летописях часто именуется «лучшей», «старейшей», «передней», «большей» дружиной. Бояре, поступавшие на службу к князю, постоянно сопровождали его и находились рядом с ним при всех жизненных ситуациях. Старая традиция совещания (думы) князя с дружиной осталась неизменной только в отношениях князя с боярством. Причем позиция бояр часто предопределяла решения князя. В целом же интересы князя и боярства были настолько переплетены, что их трудно расчленить. Боярская служба оставалась вольной, поэтому иногда бояре переходили от одного князя к другому.

    Более прочные отношения связывали князя с младшей дружиной, в которую входили «отроки», «детские», «милостники» и др. «Отроки» неотступно находились при князе и, по сути, были его домашними и военными слугами. «Детские» по своему положению тоже были младшими дружинниками, но по положению выше отроков. Они не несли службу по дому. О «милостниках» известно мало. Они также являлись младшими дружинниками, несли военную службу и занимались вопросами дворцового хозяйства князя. Постепенно младшая дружина к XIII в. поглощается княжеским двором и в источниках появляется термин «дворяне»[59].

    В среднем княжеская дружина насчитывала 300–400 человек. В военное время основную часть войска по-прежнему составляло народное ополчение, которое подразделялось на конные и пешие полки. Численность ополчения в отдельных княжествах доходила до 50–60 тыс. человек. Развивались способы ведения военных действий. Войска использовали в боевом построении «полчный» ряд, который включал в себя «чело» (центр) и два крыла в одну линию. Затем к этим трем составным частям боевого построения войска добавился сторожевой полк. Тактика русских войск заключалась в стремлении уничтожить противника с помощью охвата его флангов в виде клещей. Основным оружием оставались меч, копье и боевой топор. Более широкое распространение получили осадные и метательные орудия (пороки, пращи, тараны, самострелы). Совершенствовались оборонительные сооружения, возводились мощные городские укрепления, каменные башни и т. п.

    В начале XIII в. все отчетливее стал ощущаться общий упадок Руси. В военно-политической сфере он проявился в активном военном вмешательстве в русские дела иностранных государств и в неспособности Руси защитить свои границы. Хотя при этом военный потенциал Древнерусского государства к XIII в. увеличился более чем в 10 раз. Если в XI в. Новгородская Русь выставляла войско в 4 тыс. человек, то владимиро-суздальский князь в середине XII в. собирал 50-тысячное войско, а галицко-волынский князь в середине XIII в. не боялся противника, способного выставить от 30 до 60 тыс. войск[60]. Однако боеспособность русских войск снизилась. В сражении на реке Калке войска русских князей более чем в три раза превосходили войска монголов, но потерпели сокрушительное поражение. Причиной тому были не рядовые воины, а полководцы, которые разучились правильно оценивать обстановку, организовывать и вести разведку, командовать войсками на поле боя. Полководческие таланты Александра Невского и Данила Романовича Галицкого лишь исключение из общего правила. Другой причиной снижения обороноспособности русских земель следует считать отсутствие единства между восемью «полу государствами», которые все более обособлялись друг от друга и дробились сами в себе. Эгоизм и разобщенность русских князей сделали их неспособными к объединению даже перед лицом общего врага.

    С распадом Древнерусского государства перестала существовать единая внешняя политика Руси. Вместе с тем основные ее приоритеты сохранились и в период феодальной раздробленности. Выразителями политических интересов прежней единой Руси стали самостоятельные княжества. Наиболее активно интересы Руси отстаивал Новгород.

    Обособление Новгорода от Киевской Руси произошло еще в 1136 г. В результате восстания новгородцев князь Всеволод Мстиславич был изгнан из города, а власть в Новгороде перешла к вече. Таким образом, в Новгородской земле образовалась боярская феодальная республика. Верховная власть здесь формально принадлежала вече, в котором могли участвовать все свободные жители города. Вече решало вопросы войны и мира, избирало высших должностных лиц — посадника, тысяцкого и архиепископа. Первым должностным лицом считался архиепископ. Он хранил казну Новгорода, ведал государственными землями, участвовал в руководстве внешней политикой, наблюдал за соблюдением правил торговли, возглавлял церковный суд. В его подчинении были служилые феодалы и свой полк. Епископ стоял во главе «совета господ», в который входили высшие должностные лица. Посадник возглавлял суд Новгорода, назначал и смещал разных должностных лиц, сносился с другими государствами. Помощником посадника был тысяцкий. Он командовал народным ополчением, ведал торговым судом.

    Республиканский строй не избавил Новгород от необходимости приглашать к себе князя. Князь, как профессиональный, высококвалифицированный воин, был необходим для руководства вооруженными силами республики. Новгород был богат, проводил активную внешнюю политику, поэтому нуждался в князе, способном привести с собой опытное и сильное войско. Кроме того, в лице князя осуществлялась связь Новгорода с другой частью Руси — «отчиной» приглашенного князя. При вступлении в город князь заключал с Новгородом договор. Договор ограничивал право князя на суд и управление; он, его бояре и дружина не могли иметь владений в Новгородской земле, не могли участвовать в торговле и т. д. В походе за деятельностью князя наблюдал посадник, который выступал с ним во главе войска. Князь селился за городом на Городище и получал жалование. Если князь нарушал договор, новгородцы обычно «показывали ему путь», прогоняли его.

    Несмотря на все эти ограничения, князья соседних русских княжеств охотно шли княжить в богатый Новгород. За новгородский стол вели борьбу с переменным успехом смоленские, черниговские, владимиро-суздальские и даже далекие волынские князья. В Новгороде каждый из них старался обзавестись сторонниками из числа бояр и купцов. В свою очередь, среди новгородской знати возникали группировки, партии, связанные с тем или иным княжеством. Вся эта борьба приводила к тому, что ни один князь не мог прочно утвердиться в Новгороде. В результате долгой изнурительной борьбы за влияние наибольших успехов добились владимиро-суздальские князья. Новгород, несмотря на свои богатства и политическую самостоятельность, зависел от Северо-Восточной Руси, откуда привозилась значительная часть хлеба. Владимиро-суздальские князья могли в любое время закрыть волжский торговый путь и прекратить подвоз продовольствия в город. Экономическая блокада Владимира вынуждала Новгород уступать и приглашать в князья ставленников владимирских князей из владимиро-суздальской ветви Мономаховичей. Другим аргументом в пользу Владимирского княжества было наличие там крупных вооруженных сил, способных быстро прийти на помощь или создать угрозу Новгороду.

    Боярство и купечество Новгородской республики настороженно относилось к усилению влияния владимиро-суздальских князей, которые проводили политику укрепления княжеской власти и активного участия в общерусских делах. Новгород, напротив, настойчиво пытался отгородиться от русских дел, связывая свои экономические и политические интересы с Западной Европой. Поэтому новгородское боярство охотно использовало вооруженные силы владимирского князя в своей колониальной политике, но, в то же время, всячески препятствовало его попыткам занять прочные позиции в экономической и политической жизни республики.

    В XII в. владения Новгорода включали Водскую, Ижорскую и Карельскую земли. Восточная Эстония и центральная часть южной Финляндии платили дань Новгороду и находились под его политическим влиянием. Колониальная политика Новгорода имела свою особенность. Власть Руси на подвластных территориях носила поверхностный характер. Новгород не строил на захваченных землях крепостей, не оставлял военных гарнизонов, сохранял весь прежний местный уклад жизни, и лишь дань символизировала подчиненность того или иного племени.

    Особый характер новгородской колониальной политики облегчал широкое распространение новгородского господства по всему северу Восточной Европы. Однако новгородская политика XI–XIII вв. имела и свою слабую сторону. Отсутствие русских опорных пунктов значительно облегчало завоевание зависимых от Новгорода территорий войсками западноевропейских государств и рыцарских орденов. В середине XII — начале XIV вв. Новгороду пришлось активно отстаивать интересы Руси на восточных берегах Балтики в борьбе со Швецией, Данией, немецкими рыцарями и Литвой.

    Начало шведской экспансии на Восток относится к 40-м гг. XII в., ко времени правления короля Сверкера Старшего[61]. Шведы стремились подчинить себе земли суми (суоми), юго-западной Финляндии, овладеть побережьем Эстонии, берегами Невы и Волхова, поставить под контроль торговые пути, которые вели из русских земель по Балтике в Северную и Центральную Европу. В ответ новгородские войска в союзе с карелами и вожанами наносили ответные удары. В 1164 г. шведская флотилия из 55 шнек прошла из Финского залива в устье Волхова с целью захвата Ладоги. Высадив десант, шведы начали осаду Ладожской крепости. Ладожане не только отбили штурм, но в результате смелой вылазки нанесли шведам значительный урон, заставив отойти к реке Вороньей. Шведы оставили флот в устье реки Вороньей с небольшой охраной, а сами вышли на берег и расположились на отдых. В этот момент они были неожиданно атакованы новгородскими дружинами князя Святослава Ростиславича и посадника Захарии. Битва завершилась полным разгромом шведов. По словам летописца, 43 шнеки из 55 были захвачены, часть шведов была перебита, часть взята в плен и только немногим из них на 12 шнеках удалось бежать обратно на запад[62]. Большую роль в успехе новгородцев сыграл фактор внезапности. Шведские воины были застигнуты врасплох и в большинстве своем не успели добраться до шнек.

    В 1187 г. новгородцы совместно с карелами совершили ответный морской поход на крупнейший шведский город Сигтуну, который был тогда политическим и торговым центром Швеции. Город был весьма выгодно расположен на берегу озера Меларен, связанного проливом с Балтийским морем. Сигтуна являлась основным центром торговли материковой Швеции со странами восточного побережья Балтийского моря, Финляндией, Эстонией и странами, лежащими к югу от Балтики. Значительное место в торговой жизни города занимал Новгород и Новгородская Русь. В Сигтуне находился русский торговый двор, а также значительное число постоянно проживавших там русских людей.

    12 августа 1187 г. Сигтуна была взята штурмом силами карел и новгородцев. Город был полностью разрушен, а упсальский архиепископ Ионн убит. Нападавшей стороне пришлось преодолеть немалые трудности, чтобы захватить и разрушить Сигтуну. Город располагался далеко в глубине озера Меларен, в 60 км от Балтийского моря. Само озеро было покрыто множеством островов типа финляндских шхер, с неширокими извилистыми проливами. Через эти озерные шхеры пройти незамеченным значительному флоту было крайне трудно. К тому же на пути к Сигтуне вражеский флот можно было легко задержать. Следовательно, чтобы добраться до города, нужно было хорошо знать путь по шхерам с их мелководьем и извилистым фарватером.

    Сама Сигтуна была надежно защищена не только инженерными укреплениями, но и природой. С севера к городу примыкало непроходимое болото, с востока сухопутные подступы к Сигтуне прикрывали два укрепленных замка, к югу лежала гавань, запиравшаяся большой цепью, прикрепленной к двум утесам. Со стороны суши город был окружен стеной. В 20 км к югу, на берегу озера Меларен, на пути от Сигтуны к выходу в море, стоял мощный каменный замок Альмарстек, принадлежавший главе шведской церкви архиепископу Упсальскому. Таким образом, нападение на Сигтуну в военно-морском отношении было весьма сложным делом. Взять хорошо укрепленный город, лежащий в глубине внутренних шведских вод, можно было лишь в результате быстрого, неожиданного и мощного удара. Прорваться сквозь шхеры озера Меларен к городу, захватить и разрушить его можно было только с помощью сильного флота и значительного войска. Кроме того, чтобы быстро и неожиданно пройти по извилистым шхерам, нужно было иметь на своих судах людей, хорошо знавших фарватер и неоднократно совершавших этот путь. Такими людьми вполне могли быть карелы. В шведских хрониках упоминается, что карелы часто совершали плавания в шведских шхерах и нападали на берега озера Меларен, умея скрытно пробираться внутрь шхер как в штиль, так и в непогоду. Возможно, проводниками были и новгородцы, которые регулярно совершали торговые поездки в Сигтуну, хорошо знали проходы через шведские шхеры. Обращает на себя внимание удачно выбранный момент для захвата Сигтуны. В конце 1180-х гг. в Швеции развернулась острая междоусобная борьба, в которой участвовали король Кнут Эриксон и два его противника — Коль и Бурислав. Ослабленная междоусобицей Швеция не могла противостоять внешним нападениям[63]. Все это указывает на то, что быстрая и решительная победа была одержана в результате тщательной военной подготовки и хорошо организованной разведки.

    Начиная с XIII в., Новгород сталкивается с еще одной военно-политической силой — немцами. Немецкое наступление на страны Восточной Прибалтики началось в конце XII в. Немецкие правители ставили себе целью захватить прибалтийские земли эстов, ливов и коренные русские земли к востоку от реки Наровы. Главным организатором завоевательных походов выступала католическая церковь. Территориальные захваты немецких рыцарей в Прибалтике папская курия оправдывала необходимостью крещения «язычников» в католическую веру.

    Предварительная разведка с целью выяснить возможность обращения ливов в католическую веру была предпринята папой с помощью монахов-миссионеров. Гартвик II, архиепископ города Бремена, направил к ливам монаха Мейнарда. Он прибыл в устье Западной Двины около 1184 г. вместе с немецкими купцами и обосновался в селении ливов Икшкиле. Вскоре Гартвик учредил здесь новое ливонское епископство во главе с Мейнардом. Однако христианизация шла медленно. Ливы едва не принесли в жертву своим богам помощника Мейнарда — Теодориха. Самого Мейнарда они не отпускали на родину из опасения, что он приведет на их земли войска христиан. Мейнард все же сумел послать папе известие и папа Целестин III (1191–1198) провозгласил Крестовый поход для насильственного обращения ливов в христианство.

    Крестовый поход состоялся при преемнике Мейнарда — Бертольде. Зимой 1198 г. он с немецким войском высадился на Западной Двине в районе селений Икшкиле и Гольме. Ливы оказали сопротивление захватчикам, убили Бертольда, но вынуждены были уступить силе. Они согласились креститься и оставить у себя католических монахов. Однако после ухода немецких войск ливы изгнали монахов. Новый ливонский епископ Альберт Буксгевден решил силой закрепить земли ливов. В 1200 г. Альберт, заручившись поддержкой папы Иннокентия III (1198–1216), германского и датского королей, с немецкими рыцарями и купцами высадился в устье Западной Двины. В 1201 г. на месте торгового селения ливов крестоносцы построили крепость Ригу. Чтобы привлечь на свою сторону часть местной знати, епископ Альберт заключил с ней соглашение, а чтобы иметь постоянную военную силу, учредил в 1202 г. Орден рыцарей-меченосцев. Орден первоначально подчинялся епископу. Члены ордена носили белые плащи с изображением красного меча и креста. Они делились на три разряда: «братья-рыцари», главным занятием которых была война, «братья-священники», составлявшие духовенство ордена, и «служащие братья», выполнявшие обязанности оруженосцев, ремесленников и т. п. Во главе ордена стоял магистр, избираемый из числа рыцарей. При магистре состоял совет из знатнейших рыцарей. На совете решались наиболее важные вопросы жизни ордена. В замках, которые строились на захваченных землях и подвластных рыцарям ордена территориях, суд и управление сосредоточивались в руках командоров или фогтов. Завоеванные земли орден и епископ раздавали вассалам и духовенству, подчиняя их власти местное население.

    Натиск немецких, датских и шведских рыцарей на Восток усилился после захвата и разорения католическими крестоносцами в 1204 г. Константинополя. Новгородский дипломат боярин Добрыня Ядрейкович был очевидцем этих событий[64]. Он вернулся на Русь из разоренного Царырада, захватив с собой фрагмент гроба Господня. В Новгороде Добрыня Ядрейкович составил подробный отчет о захвате и разорении столицы Византийской империи[65]. Отчет свидетельствует о хорошем знании новгородским дипломатом международной и внутриполитической обстановки в Византии. Захват Константинополя стал возможен, по его мнению, из-за внутренних противоречий и династической борьбы в Византии. Весной 1202 к в Италию бежал сын свергнутого византийского императора Исаака Ангела царевич Алексей. Он попросил крестоносцев помочь ему и его отцу вернуть престол. Объединенное войско римской курии, Венеции, Германии во главе с герцогом Бонифацием Монферратским вместо поход а на Палестину и Сирию двинулось весной 1203 с на Константинополь. Летом этого года началась осада Константинополя с суши и с моря. Император Алексей III, брат свергнутого им Исаака Ангела, захватив государственную казну и драгоценности, бежал с семьей из осажденного города. Галицко-Волынский князь Роман Мстиславич предоставил ему убежище в своей земле, выступив тем самым против политики Германской империи и папства. После бегства Алексея III жители столицы выполнили условия крестоносцев и провозгласили императором Исаака. Однако крестоносцы не сняли осады. Исаак «съжаливьси о граде», «разболевься, и бысть мнихь, и отъиде света сего». Новым императором стал его сын Алексей. Но горожане восстали против него и провозгласили императором знатного вельможу Алексея Дуку по прозвищу Мурчуфл (Хмурый).

    Добрыня обращает внимание на то, что крестоносцы действовали вопреки христианской морали и принятым международным нормам. «Не тако бо бе казаль имъ цесарь немечьскыи и папа римьсккыи, якоже си зло учиниша Цесарюграду». Решение крестоносцев завоевать Константинополь и разделить территорию Византии свидетельствовало о скрытой поддержке завоевателей папой. 12–13 апреля 1204 г. начался штурм города. Рассказ Добрыни Ядрейковича о взятии Константинополя говорит о хорошем знании им техники военного и морского дела. Можно предположить, что подробности взятия Царьграда новгородский дипломат узнал из непосредственного общения с немецкими и фландрскими крестоносцами[66]. Решающий удар был нанесен со стороны бухты Золотой Рог. Придвинув вплотную к стенам корабли и перебросив с них мостки, по которым перешли воины, крестоносцы захватили укрепления и ворвались в город. «Тъгда же цесарь избеже изъ града, и патриархъ и все бояре». Разгром Константинополя продолжался три дня. Масштабы разграбления не поддаются описанию. Гордость Византии Св. София была осквернена, опустошена и разграблена. «Вънидоша въ святую Софию и одьраша двъри и расекоша; и тряпезу чюдьную одьраша драгыи камень и велии жъньчюгъ, а саму неведома камо ю деша; и 40 кубъковъ великыхъ, иже бяху предъ олтаремъ, и понекадела и светилна сребрьная, яко не можем числа поведати, съ праздьничьными съсуды бесценьными поимаша…», а «святую Богородицю, иже въ Влахерне, идеже святыи духъ съхожаше на вся пятнице, и ту одраша». То, что Добрыня на стороне Византии, — не вызывает сомнения. Описывая в подробностях бесчинства крестоносцев, новгородский дипломат добавляет: «Дигитрию же чюдьную, иже по граду хожаше, святую Вогородицю, съблюде ю Богъ добрыми людьми, и ныне есть, на нюже надеемся»[67].

    Падение и разорение «Цесаряграда» были восприняты на Руси как тяжелейшая утрата. Византия являлась естественным и верным союзником русских княжеств в международных отношениях. Теперь же Константинополь стал центром провозглашенной папой Иннокентием III Латинской империи (1204–1261). Византийское правительство и патриарх вынуждены были перебраться в Малую Азию, в город Никею, где возникла Никейская империя. Причастность папской курии к разорению Константинополя не вызывает сомнения. В октябре 1207 г. Иннокентий III, получив лишний повод для пропаганды Крестового похода, обратился с посланием ко всем русским епископам, клиру и всему русскому народу с предложением подчиниться папскому Престолу, угрожая в противном случае Крестовым походом. В послании говорилось, что, так как «страна греков и их церковь почти полностью вернулись к признанию апостольского Престола и подчиняются распоряжениям его, представляется заблуждением, что часть не соглашается с целым и что частное откололось от общего»[68]. Одновременно папа потребовал от правителей католических стран: Польши, Швеции, Норвегии, Ордена рыцарей-меченосцев и др., установления торговой блокады Руси и связанных с нею земель.

    Однако русские князья и Русская Православная церковь отказались подчиниться Латинской империи и продолжали поддерживать традиционные русско-византийские связи с правительством Никеи. Между русскими княжествами и правительством Никеи шел постоянный обмен грамотами, посольствами, не прекращались поездки русских наблюдателей-поломников на Афон. Экономические и политические интересы Руси и Никейской империи объективно совпадали и были направлены против притязаний Латинской империи. Не удивительно поэтому, что никейские митрополиты часто брали на себя обязанности дипломатов, выступая посредниками при разрешении споров между русскими князьями. Но это посредничество не прекратило княжеских усобиц, которые объективно были только на руку папской курии.

    В конце XII в. галицкие и волынски земли соединились под властью волынского князя Романа Мстиславича (1199–1205). Карательными мерами ему удалось ослабить влияние галицких бояр. В 1203 году Роман Мстиславич занял Киев и провозгласил себя великим князем. Римская курия искала союза с Романом, но он отверг предложения папы и восстановил дружественные отношения с Византией. В 1205 г. Роман Мстиславич открыто выступил против усиления власти папы на стороне германских императоров из династии Гогенштауфенов. В том же году князь Роман погиб в бою. После гибели князя началась долгая, разорительная феодальная война (1205–1245). В результате в 1214 г. Венгрия и Польша с благословления папской курии поделили между собой Галицко-Волынскую Русь. Лишь в 1238 г. земли Галичины, а затем и Киева объединились под властью волынского князя.

    В начале XIII в. внутренние феодальные распри настолько ослабили Полоцкое княжество, что оно утратило свое былое значение в Восточной Прибалтике. Управлявший землей ливов полоцкий князь Владимир Всеславич (1186–1216) не имел сил, чтобы изгнать крестоносцев и удержать главные опорные пункты в латвийской земле — Кокнесе и Ерсику. Предоставленный самому себе Владимир Всеславич оставил эти земли без помощи. В 1207 г., не получив подмоги из Полоцка, населявшие эти земли латгалы (предки современных латышей) сожгли замок Кокнесе и ушли на Русь. На месте старой крепости немцы построили замок. В 1208 г. ливонские рыцари неожиданным ударом овладели городом Ерсике, буквально опустошив его. Таким образом, немцы закрепились на латвийских землях ливов, селов и южных латгалов. Князья владимирский, черниговский, смоленский вели себя так, будто вторжение крестоносцев в Прибалтику их не касается. Разобщенность русских князей Ливонский орден умело использовал в своих интересах. Немецкие рыцари отправили посольство в Полоцк, к князю Владимиру. Пообещав выплачивать Полоцку ливскую дань, они склонили князя подписать «вечный мир». Подписывая мир, Владимир совершенно не интересовался тем, какие последствия он будет иметь для Новгорода и Северо-Восточной Руси.

    Между тем, получив передышку на Западной Двине, крестоносцы предприняли попытку укрепиться в земле эстов. Для начала они расширили захваченную территорию, покорив земли северных латгалов. Здесь был основан рыцарский замок Венден. Замок стал главным центром ливонских крестоносцев. Походы крестоносцев в Прибалтику стали регулярными. У разобщенных русских князей не было единой военно-политической программы ответных действий против немецкой агрессии, поэтому отдельные разрозненные выступления дружин Полоцка и Новгорода не приносили успеха. Новгородская республика до 1216 г. больше внимания уделяла борьбе с владимиро-суздальскими князьями, чем с немецкими рыцарями. В 1209 г новгородцы все же предприняли поход в эстонскую область Торма на западном берегу Чудского озера. В 1210 г. они осадили город Отепяа (Медвежья Голова). Свои права на эстонские земли Новгород решил закрепить чрезвычайными мерами. Новгородцы осуществили массовое крещение эстов, чтобы политически затруднить продвижение немецких рыцарей. Но остановить крестоносцев не удалось. В 1211 г. они заняли крепость Феллин. В 1212 г. епископ Альберт заключил союз с полоцким князем. По условию нового соглашения немецкие рыцари прекращали выплату дани и брали под свой контроль Нижнее Подвинье. Союз с Полоцком Альберт закрепил женитьбой своего брата на дочери псковского князя, после чего в 1228 г. в Пскове появилась пронемецкая боярская группировка. Такая недальновидная политика русских князей обеспечила успех католическому проникновению.

    В 1215 г. рыцари из Вендена предприняли поход на эстонские земли Уганди и Вайгу. Затем из Риги состоялся первый поход на остров Сааремаа в Рижском заливе. Эсты «послали к королю полоцкому Владимиру просить, чтобы он с многочисленным войском пришел осаждать Ригу»[69]. Эсты обещали свою поддержку, а также запереть гавань Даугавгриве. Князь Владимир решил поддержать эстов. Он направил послов на Русь и в Литву с просьбой о помощи. Но в ходе подготовки похода Владимир неожиданно умер. Поход расстроился. В 1216 г. немцы захватили часть Южной Эстонии и построили в Отепяа замок, в котором поставили гарнизон. Вторжение немцев в Южную Эстонию стало прямым следствием кровопролитной междоусобной войны между Новгородом и Владимиро-Суздальским княжеством. В 1216 г. на реке Липице новгородские войска князя Мстислава Удалого нанесли поражение владимиро-суздальцам. В сражении погибли 9233 русских воина. Это способствовало укреплению обособленности Новгорода, усилению раздробленности и феодальной распри в самом Владимирском княжестве. В 1217 г. новгородско-эстонские войска все же отбили Отепяа, где было заключено перемирие. Однако Отепяа получал постоянное пополнение из католической Европы. Вскоре эсты были разбиты близ Вильянди, не дождавшись обещанной помощи от Новгорода. Предпринятый же русскими поход на Венден в 1218 г. ничего не изменил. Южная Эстония осталась под властью немецких рыцарей.

    В 1219 г. по призыву епископа Альберта в Северную Эстонию вторглись войска датского короля Вальдемара. Они захватили часть территории эстов и построили на месте древней эстонской крепости Линданисе крепость Ревель. В1220 г. датчане захватили северную часть Эстонии и в 1221 г. соединились с немецкими рыцарями, наступавшими с юга. Эсты оказали упорное сопротивление иноземным захватчикам. В конце 1222 г. на острове Сааремаа вспыхнуло восстание, которое вскоре охватило всю страну. Эсты направили послов «в Руссию с деньгами и многими дарами попытаться, не удастся ли призвать королей русских на помощь против тевтонов и всех латинян»[70]. Наиболее значительными силами в то время располагал владимиро-суздальский князь Юрий Всеволодович, чей малолетний сын Всеволод Юрьевич сидел в Новгороде. Защита новгородских политических и торговых интересов в Прибалтике входила в круг его внешнеполитических задач. Учитывая малолетство сына, Юрий вызвал в 1223 г. в Новгород своего брата Ярослава, который княжил в Переяславле-Залесском.

    Ярослав Всеволодович, отец Александра Невского, по праву считается одним из выдающихся военных и политических деятелей Руси. Он родился 1191 г. и был вторым сыном Всеволода Большое Гнездо. Осенью 1223 г. Ярослав с 20-тысячным войском двинулся из Новгорода через Эстонию на Ригу. Вначале русские войска заняли город Юрьев, где жители поднесли Ярославу Всеволодовичу «большие дары» и передали «братьев рыцарей и тевтонов», которых держали в плену. Ярослав оставил в городе гарнизон, изменил маршрут и повел войска на Ревель. Но взять крепость не удалось. Русскому войску пришлось вернуться на родину. В том же году по инициативе Ярослава Всеволодовича в Юрьев был послан князь Вячеслав с деньгами и отрядом лучников из 200 человек[71]. Князь Вячеслав, опираясь на военный гарнизон Юрьева, поставил под контроль Новгорода большую часть земли эстов. Однако запоздалая попытка Ярослава Всеволодовича применить в борьбе с немцами методы вооруженного закрепления территорий успеха не имела. В 1224 г. Альберт прибыл из Германии с новым пополнением. Немецкое войско, подкрепленное отрядами ливов, осадило Юрьев. Осада продолжалась «много дней». Русские воины во главе с князем Вячко (Вячеславом) мужественно оборонялись, но, не поддержанные новгородскими войсками, были все перебиты немцами. Падение Юрьева завершило немецкое завоевание Прибалтики и стало крупным поражением Новгорода. В том же 1224 г. Новгород и Псков заключили мир с Ригой. Новая граница устанавливалась по Чудскому озеру и реке Нарове в непосредственной близости от исконных новгородских земель.

    В 1228 г. Ярослав предпринял попытку организовать поход на Ригу, чтобы вернуть Новгороду утраченные владения в Прибалтике. Но правящая верхушка Новгорода и Пскова выступили против князя, не желая нарушать уже налаживающиеся торговые связи с рижскими немцами. В конце лета 1228 г. князь выехал из Новгорода в Переяславль. Вместо себя он оставил в городе 8-летнего сына Федора и 7-летнего Александра[72] с боярином Федором Даниловичем и тиуном (управляющим) Якимом. Правление малолетних братьев в Новгороде продолжалось недолго. В феврале 1229 г. Ярославичи бежали в Переяславль, опасаясь начавшегося в Новгороде волнения[73].

    В 1232 г. Ярослав Всеволодович вернулся в Новгород. В 1234 г. он предпринял успешный поход на Юрьев. В сражении с рыцарями русские опрокинули немецкое войско, убили «лучших немецъ неколико» и загнали остальных на лед реки Эмайыги. В этот момент лед «обломишася, истопе их многие, а ини язвьни вобегоша» в Юрьев, а другие — в Отепяа[74]. В результате похода крестоносцы «поклонишася» Ярославу Всеволодовичу, и он «взя с ними мир на всей правде своей»[75]. Поход русских 1234 г. упрочил русско-немецкую границу, но не смог изменить ее в пользу Новгорода.

    Используя феодальную раздробленность русских княжеств и постоянное отвлечение Новгорода на борьбу с орденом, папская курия приложила все силы, чтобы активизировать шведскую агрессию в Финляндии. В 1209 г. папа Иннокентий III писал о жалком положении христианства в Финляндии[76]. Папа Гонорий III (1216–1227) направил сюда английского доминиканца Томаса в качестве нового епископа финнов. Томас сразу развернул кипучую деятельность, проявив себя как талантливый организатор и крупный политический деятель. С появлением Томаса шведам удалось значительно усилить свою власть на всей территории племени сумь в юго-западной Финляндии, что позволило шведам начать новое наступление в глубь финляндских земель[77]. В январе 1221 г. папа Гонорий III направил Томасу буллу, в которой призывал епископа запретить христианам вести торговлю с язычниками и усилить католическую пропаганду в Финляндии. Под руководством Томаса шведские миссионеры сумели склонить большую часть племени емь к принятию католической веры.

    Одновременно с религиозной пропагандой шведские миссионеры вели, по сути, подрывную работу против Новгорода. Уговорами и подарками они сумели подчинить своему политическому влиянию и настроить против русских правящую верхушку племени емь. В результате в середине 20-х гг. XIII в. происходит временное отпадение значительной части земли племени емь от Новгорода. Новгородский князь Ярослав Всеволодович был одним из немногих, кто понял, какую опасность для Новгорода представляет отпадение и экспансия шведов. Он убедил новгородских бояр в необходимости вернуть емь под власть Новгорода. Было принято решение об организации большого похода в землю еми. Во главе похода встал Ярослав. Зимой 1226–1227 гг. Ярослав Всеволодович со своею дружиной перешел по льду Финский залив, прошел через всю землю еми и силой подчинил непокорные области. Судя по летописи, в походе было захвачено много пленных[78]. Но закрепить эту военную победу политически не удалось. Как только новгородские войска ушли из Финляндии, большая часть областей снова отпала от Новгорода и возвратилась под власть шведов. Чтобы воспрепятствовать продвижению шведов на русские земли, Ярослав пошел на очередные чрезвычайные меры. В западных областях Карелии, прилегавших к земле племени емь, было проведено массовое крещение населения. В результате крещения Ярослав добился на долгие годы (до последней трети XIII в.) закрепления западно-карельской территории в составе Новгородского государства[79]. Поход Ярослава Всеволодовича в 1227 г вызвал жалобу Томаса папе. В 1229 г. Григорий IX призвал основные торговые центры Прибалтики Линчепинг (Швеция), Висби, Ригу, Дюнамюнде и Любек под угрозой отлучения не продавать язычникам и союзным им русским, как это делается и относительно арабов, оружия, лошадей, судов, продуктов.

    В 1232 г. папа обратился к Ливонскому ордену с призывом защитить Томаса от нападения Руси. В том же году папа Григорий IX поручил своему легату в Прибалтийских странах Балдуину Альнскому в пределах вверенной ему области запретить всем католикам без его разрешения вести переговоры и заключать мир или перемирие с русскими или с языческими народами[80]. В 1234 г. папа включил в пределы легатской области Балдуина Финляндию. Тем самым легату вменялось в обязанность поддерживать финляндскую церковь и шведскую колониальную политику в Финляндии. Все эти мероприятия стали реакцией на изменение ситуации в Финляндии. Емь из противника Новгорода стала его союзником. Дружественные отношения еми со шведами продолжались до тех пор, пока шведы ограничивались распространением католичества. Когда же они перешли от религиозной пропаганды к установлению политического господства, емь восстала и перешла на сторону Новгорода. В 1237 г. папа получил известие от архиепископа Упсальского Ярлера о восстании тавастов (еми) против шведов и католической церкви, которое было поддержано русскими. В ответ Григорий IX направил в Швецию буллу с призывом к организации «крестового похода» против тавастов[81].

    Еще одним объектом крестоносной агрессии стала Литва. В начале XIII в. мощь этого языческого государства значительно возросла. Участились набеги литовских князей, а также союзных с ними пруссов, на соседние польские земли — Хельминскую область, Мазовию и Куявию. Особенно страдали от литовских набегов земли мазовецкого князя Конрада. В 30-х гг. XIII в., пользуясь тем, что волынские князья были заняты борьбой за галицкие и киевские земли, Конрад попытался выйти из-под их политического влияния. В борьбе против Литвы и Руси он решил опереться на немецких рыцарей Тевтонского ордена.

    Орден был основан немецкими крестоносцами в 1198 г. в Палестине. После неудачного Третьего крестового похода 1189–1192 гг. рыцари вместе с магистром ордена Германом фон Зальцем перенесли свою деятельность на европейский континент. Вначале тевтоны обзавелись землями в Германии и Шленской области (на территории современной Польши). Затем в 1221 г. по приглашению венгерского короля Андрея I и при содействии папы Гонория III, они обосновались в Семиградье (область в Венгрии). Андрей I надеялся, что рыцари будут охранять границы его государства от кочевников, и способствовать расширению границ королевства. Однако вскоре выяснилось, что тевтоны, как писал король, были подобны «мыши в торбе, змее за пазухой» и грозили не расширить, а сократить пределы королевства[82]. Разуверившись в наемниках, Андрей I в 1225 г. изгнал их из страны.

    Вскоре после этого Конрад мазовецкий предложил ордену поселиться на Висле и воевать против пруссов и Литвы на условиях, что захваченные земли отойдут рыцарям. Магистр Герман Зальц воспользовался удобным случаем. Он добился утверждения папой и императором «пожалования» князя Конрада и стал вести себя в польских и прусских землях самостоятельно на правах имперского князя. В 1230 г. Зальц послал в Хельминскую область отряд рыцарей во главе с ландмейстером Германом Бальке. Началось кровавое завоевание немцами земли пруссов, длившееся более полувека.

    В 1231–1232 гг. на Висле были сооружены опорные пункты крестоносцев — замки Торн (Торунь) и Кульм (Хельмно). В 1233 г. был построен замок Мариенвердер (Квизынь) на земле пруссов, расположенной ниже по Висле. В том же году папа Григорий IX объявил крестовый поход в помощь тевтонам. Папская курия, пользуясь своей властью, сумела привлечь к нему польских и поморских князей. Стараясь расчистить путь крестоносной агрессии, папа попытался склонить на свою сторону и русских князей. В 1231 г. Григорий IX обратился с посланием к «преславному королю Руси» великому князю Владимирскому Юрию Всеволодовичу с предложением принять католичество[83]. Но Юрий не только отверг это предложение, но и изгнал из княжества папских агентов доминиканцев, которые вели католическую пропаганду среди населения Поволжья. Около 1233 г. союзник Юрия киевский князь Владимир Рюрикович изгнал папских агентов из Киева, где они сосредоточивались в монастыре Марии на Копыревском конце[84].

    В конце 30-х гг. Конрад мазовецкий попытался использовать тевтонских рыцарей для борьбы с галицко-волынскими князьями. Он «пожаловал» предводителю отряда рыцарей Бруно русский город Дорогичин, которым сам не владел. Однако волынский князь Даниил Романович разгромил в марте 1237 г. тевтонов и захватил в плен самого Бруно. За год до этого немецкие рыцари предприняли поход на Литву. В 1236 г. в битве под городом Шауляй они были разбиты наголову. В этой битве были убиты магистр Волквин, предводитель крестоносцев из Северной Германии Газельдорф и много других знатных рыцарей.

    Поражения немецких рыцарей в 1234 г. на Эмайыги, в 1236 г. при Шауляе, в 1237 г в Дорогичине, неудачи шведов с колонизацией еми заставили рыцарей объединить свои силы для дальнейшей агрессии. В роли такого объединителя выступил Вильгельм Сабинский, который в 1234 с стал папским легатом в Прибалтийских странах. Он поставил себе целью примирить католические государства, борющиеся в Прибалтике, чтобы объединенными усилиями завоевать и подчинить русские земли католической церкви. В результате длительных дипломатических переговоров при участии папской курии в 1237 г. удалось достичь соглашения об объединении Ордена меченосцев (Ливонского ордена) с Тевтонским орденом. Магистр меченосцев стал ландмейстером Тевтонского ордена. В результате рыцарский орден в Ливонии стал частью более мощного объединения немецкого рыцарства и обрел возможность получать постоянную поддержку из Пруссии. В 1238 г. под давлением Вильгельма была прекращена война между датскими и немецкими рыцарями из-за Северной Эстонии. По Стенбийскому договору немецкие рыцари возвращали Северную Эстонию Дании.

    Принимая активное участие в подписании Стенбийского договора, папская курия рассчитывала организовать объединенный поход немцев и датчан на Северную Русь. Это видно из того, что по условиям договора датскому королю Вальдемару было предоставлено право на новые завоевательные походы в «языческие» страны и на передачу Дании двух третей всех земель, которые будут завоеваны на востоке[85]. Из Северной Эстонии, принадлежавшей Дании, такие походы можно было совершать только в одну сторону — в сторону русских владений, так как на юге шли владения немцев. Таким образом, Стенбийским договором прямо предусматривался в ближайшем будущем совместный поход немецких и датских рыцарей против русских земель.

    Чрезвычайно выгодную обстановку для нападения на Русь создало монгольское нашествие 1237–1239 гг.

    Глава 3 «И пришли иноплеменники на Русскую землю»

    Монгольское государство образовалось из различных кочевых племен в 1206 г. Оно занимало обширную территорию, которая простиралась от озера Далай-Нор до западных отрогов Алтайских гор. Северной границей государства было озеро Байкал и верховья Енисея и Иртыша. Столицей монгольского государства стал город Каракорум на реке Орхон, притоке Селенги. По своему политическому устройству это было военно-демократическое государство. Высшим органом власти в государстве являлось собрание — курултай. Только курултай имел право доверить функции управления определенному лицу, которое носило титул «хан»[86]. В 1206 г. курултай на реке Онон избрал всемонгольским ханом Тэмуджина (1206–1227), присвоив ему титул «Чингис»[87]. Одновременно для всех монгольских племен Ченгисова улуса вводилось новое законодательство — Яса. Законы Чингисхана карали за убийство, блуд мужчины и неверность жены, кражу, грабеж, скупку краденого, сокрытие беглого раба, невозвращение долга и др. Так же наказывался тот, кто отказывал путнику в воде или пище. Неоказание помощи боевому товарищу приравнивалось к самым тяжелым преступлениям. Яса запрещала кому бы то ни было есть в присутствии другого, не разделяя с ним пищу. В общей трапезе ни один не должен был есть больше другого.

    Наказанием за тяжелые преступления была смертная казнь; за малые преступления полагались телесные наказания или ссылка в отдаленные места (Сибирь). Иногда за конокрадство и убийство на монгола накладывалась пеня: за мусульманина больше, чем за китайца. Особенно суровому наказанию подвергались те, кто нарушал клятву или обычай гостеприимства. Предателей и гостеубийц уничтожали беспощадно вместе с родственниками, считая, что склонность к предательству наследственный признак. Причем это правило монголы распространяли и на своих противников. Города, в которых убивали парламентеров, они называли «злыми» и громили их беспощадно[88].

    Военная организация монголов строилась по десятичной системе. Все мужское население несло военную службу с четырнадцати до семидесяти лет. Воины были разверстаны по десяткам, сотням и тысячам. Для наблюдения за порядком кроме 100-тысячной армии была создана 10-тысячная гвардия, которая несла службу по охране царской юрты. Оружие монголов состояло из лука, стрел, секир, пик с крючьями и кривых сабель. Голову воинов защищали кожаные шлемы с металлическими полосками, а у некоторых были даже железные шлемы.

    Конница подразделялась на тяжелую и легкую кавалерию. Легкая кавалерия использовалась для военной разведки, сторожевой службы и для преследования противника, она вступала в сражение первой, чтобы обстрелом из луков расстроить ряды неприятеля и облегчить действия тяжелой кавалерии. Монгольские воины были прирожденными наездниками и отличными стрелками из лука. Этому занятию они приучались с детства, причем с возрастом изменялась и величина лука. Деньги на ведение войны и частичное содержание войска хан получал с пошлин на купеческие караваны, которые шли через территорию монгольского государства.

    Перед началом военных действий монгольских хан обычно предлагал тому или иному государю покориться добровольно. Государь, который признавал себя данником, обязан был выдать заложников, разрешить произвести перепись населения, принять монгольских чиновников. Он также должен был платить десятину с доходов, дать каждого десятого человека из сотни жителей и по одной скотине из ста голов.

    Годных для войны поселян монголы вооружали, а остальных оставляли для обработки земли. Собственно монгольская армия была невелика. Во время войн она пополнялась из всех покоренных народов. По свидетельству Юлиана, монголы ставились начальниками войсковых частей, начиная с десятка, чтобы предупредить измену в армии, набранной из различных порабощенных народов[89]. Из покоренных народов монголы формировали ударные части, которые обрекались на гибель в авангардных боях или штурмах крепостей. Чтобы придать им стойкость, позади этих частей ставились заградительные отряды из верных воинов.

    Началу военного похода предшествовало общее собрание на курултае, где определялась численность набора войска, место сбора и т. д. Войска выступали в следующем порядке. Впереди главных сил, на расстоянии до двух переходов, двигался авангард. По бокам и с тылу армию прикрывали особые отряды. Каждый воин кроме ездовой лошади, на которой он передвигался во время похода, имел вьючную лошадь и боевого коня. Распространенными тактическими приемами монголов были устройство засад, скрытность и внезапность нападения. Встретив превосходящего в силах противника, они отступали, стараясь заставить его разделить свои силы и измотать их в преследовании. После этого, монголы быстро сосредоточивались, пересаживались на свежих лошадей, окружали противника с флангов и тыла, засыпали тучами стрел, а затем бросались в рукопашную. Во время атаки монголы использовали различные сигналы и искусно маневрировали. Командующий монгольскими войсками находился в это время позади и наблюдал с удобного пункта за ходом сражения, отдавая соответствующие приказы.

    При осаде городов и укрепленных пунктов монголы, прежде всего, старались опустошить близлежащую местность. Часто они прибегали к различным уловкам и хитростям, чтобы выманить гарнизон в открытое поле и там его истребить. Если это не удавалось, монголы окружали крепость изгородями и валами, бросали вперед ударные части, а сами шли позади, предавая смерти всякого беглеца из передних рядов. Беспрерывные атаки продолжались днем и ночью, преследуя цель утомить гарнизон и ускорить его капитуляцию. В ходе осады монголы использовали китайских и персидских инженеров для устройства и использования осадных машин. При осаде города Нишабура в Средней Азии, например, монголы использовали 3000 баллист, 300 катапульт, 700 машин для метания горшков с нефтью, 400 лестниц, 2500 возов камней[90].

    Одной из сильных сторон военного искусства монголов была тщательная разведка будущего театра военных действий. Прежде чем начать войну, монголы проводили глубокую стратегическую разведку, выясняли внутреннее положение и военные силы страны, устанавливали тайные связи, старались привлечь на свою сторону недовольных из числа местных жителей и разъединить силы противника. В составе монгольского войска имелись специальные должностные лица, «юртджи», которые занимались военной разведкой и изучением театра военных действий. В их обязанности входило: располагать зимние и летние кочевья, в походах назначать места стоянок, знать пути движения войска, состояние дорог, обеспечивать запасы продовольствия и воды.

    Разведка будущего театра военных действий велась самыми различными способами и часто задолго до начала войны. Одним из действенных методов были рекогносцировочные походы, которые давали ценные сведения о местности и населении страны. Весьма важным источником информации о соседних странах были посольства. Об одном из таких посольств сообщает доминиканский миссионер брат Юлиан. В качестве агента венгерского короля он зимой 1237–1238 гг. совершил путешествие через всю Русь в Восточную Венгрию (современная Башкирия). Юлиан пишет, что татарские послы пытались пройти через Русь к венгерскому королю Беле IV, но были задержаны великим князем Юрием Всеволодовичем в Суздале. Юрий отобрал у послов письмо Батыя к венгерскому королю и передал его Юлиану. Из послания следует, что это было далеко не первое посольство татар на Запад. В письме Батый спрашивает короля Белу IV «хотя я в тридцатый раз отправил к тебе послов, почему ты ни одного из них не отсылаешь ко мне обратно, да и своих ни послов, ни писем мне не шлешь»[91]. От Юлиана же известно и то, что среди монгольских послов были такие, которые хорошо владели многими языками. Во время своей первой поездки в Восточную Венгрию в 1236 г. он встретил посла татарского вождя, который «знал венгерский, русский, куманский, тевтонский, сарацинский и татарский языки»[92]. Монголы широко использовали в качестве разведчиков иноплеменников из числа захваченных в плен. Так в 1241 г. в сражении при Ольмюце чехи взяли в плен татарского предводителя, который оказался английским тамплиером по имени Питер[93].

    Еще одним источником военной информации были купцы, посещавшие интересующие монголов страны с торговыми караванами. Известно, что в Средней Азии и странах Закавказья монголы стремились привлечь на свою сторону купечество, связанное с транзитной торговлей. Караваны из Средней Азии постоянно ходили в Волжскую Булгарию и далее, в русские княжества, доставляя монголам ценные сведения[94].

    Накануне своего вторжения в Северо-Восточную Русь в 1238 г. Батый, внук Чингисхана, видимо, хорошо знал положение в русских княжествах и особенности театра военных действий. Именно этим можно объяснить выбор зимы как наиболее подходящего времени для нападения на Северо-Восточную Русь. Все тот же миссионер Юлиан приводит интересные сведения о монгольских войсках. Он пишет, что ему достоверно известно, что все монгольское войско, идущее в страны Запада, разделено на четыре части. Одна часть у реки Этиль на границах Руси с восточного края подступила к Суздалю. Другая же часть в южном направлении уже нападала на границы Рязани. Третья часть остановилась против реки Дон, близ «замка Воронеж». «Они, — пишет Юлиан, — как передавали нам словесно сами русские, венгры и булгары, бежавшие перед ними, ждут того, чтобы земля, реки и болота с наступлением ближайшей зимы замерзли, после чего всему множеству татар легко будет разграбить всю Русь, всю страну русских»[95]. Направление ударов монгольских войск по удобным путям сообщения, хорошо спланированные обходы и фланговые удары, грандиозные «облавы», захватывающие тысячекилометровые пространства и сходящиеся в одной точке, — все это также свидетельствует о хорошем знании монголами русского театра военных действий.

    Монгольские завоевания начались сразу после объединения монгольских племен под властью Чингисхана. За короткий срок была завоевана Сибирь до впадения Тобола в Иртыш, а также земли киргизов и уйгуров, которые добровольно вошли в состав Чингисова улуса[96]. В 1211 г. Чингисхан приступил к завоеванию Северного Китая, которое было завершено только в 1234 г. В 1216 г. монголы разбили на реке Иргиз своих врагов меркитов, но сами подверглись нападению хорезмийцев. Мир был восстановлен только в 1218 г. Однако в 1219 г. он был нарушен. Чингисхан вторгся в пределы государства хорезмшаха Мухаммеда, которое было завоевано в 1221 г. Продолжая свое наступление, монгольские войска вторглись в Афганистан и Северный Иран. В конце 1220 г. монголы вошли в Азербайджан.

    В 1222 г. три монгольских тумэна[97] под командованием ханов Джэбе, Субэдея и Тугачара, перейдя Кавказский хребет, напали в предгорьях Северного Кавказа на половцев. Вражда монголов и половцев началась еще в 1216 г., когда половцы приняли к себе кровных врагов Чингисхана меркитов. Половцы крайне враждебно относились к монголам, постоянно поддерживая враждебные им финно-угорские племена. Видя бесперспективность открытых кавалерийских столкновений с половцами, монголы предприняли обходной маневр с целью выйти им в тыл. Половцы в союзе с аланами (осетинами) мужественно сопротивлялись. Тогда хан Джэбе прибегнул к тайной дипломатии. Он уговорил половцев разорвать союз с аланами. После чего Джэбе разбил алан, а потом половцев. Преследуя отступавших половцев, монголы вторглись в Крым, где захватили город Судак, Половецкая орда, кочевавшая между Волгой и Днепром, во главе с сыном Кончака Юрием потерпела поражение и бежала за Днепр. Половецкий хан Котян обратился за помощью к своему зятю Мстиславу Удалому, который княжил тогда в Галицкой земле. Мстислав разослал всем русским князьям предложение съехаться в Киев для обсуждения сложившегося положения[98]. На совет в Киев приехали Мстислав Романович киевский, Мстислав Мстиславич галицкий (Удалой), Мстислав Святославич черниговский и козельский, а также другие князья. Владимиро-суздальские князья приехать отказались. Посоветовавшись, князья решили выступить на стороне половцев.

    Местом сбора русской объединенной рати был назначен Днепр, близ острова Хортица. В походе, кроме половцев, приняли участие киевские, галицкие, черниговские, смоленские, волынские и другие русские полки. Общая численность союзного войска, собравшегося к концу апреля 1223 г., доходила до 100 000 человек[99]. Узнав о выступлении русских князей, татары прислали к острову Хортица послов со словами: «…Мы вашей земли не занимали, ни городов ваших, ни сел ваших, и пришли не на вас. Но пришли мы, посланные богом, на конюхов и холопов своих, на поганых половцев, а вы заключите с нами мир»[100]. Князья не вняли уговорам послов и перебили их[101].

    Русские князья решили встретить противника не на своей территории, а в степи, не дожидаясь его вторжения на Русь. В начале мая 1223 г. объеденное войско спустилось по Днепру до Олешья. Здесь Мстислав Мстиславич Галицкий с тысячью воинов перешел вброд Днепр, неожиданно ударил по сторожевым полкам монголов и разбил их. Остатки монгольского отряда во главе с Гемябеком «убежали на курган Половецкий». Желая уберечь своего воеводу, монголы попытались его спрятать. Они зарыли Гемябека «живым в землю». Но половцы нашли его и, с разрешения Мстислава, убили. Окрыленные успехом, русские войска «на множестве ладей» переправились через Днепр и двинулись на юго-восток.

    Навстречу русскому войску Джэбе выслал дозорный отряд, который должен был произвести разведку боем, определить силу русского войска и постараться завлечь его в глубь степи. Дружины Мстислава Удалого, войско Даниила Романовича и половецкая конница, которые находились в авангарде русских войск, столкнулись с монгольским отрядом и «рубя их, погнали далеко в поле». Преследование продолжалось 8 дней. На 9-й день 31 мая 1223 г. русские полки подошли к реке Калке, правому притоку реки Кальмиус, впадающей в Таганрогский залив Азовского моря вблизи Мариуполя. «Послаша в сторожех» отряд Яруна с половцами для разведывания основных сил монголов, русские стали лагерем на берегу реки. Но охрана лагеря была организована настолько плохо, что дозорный отряд монголов беспрепятственно напал на русский лагерь и, «убиша» князя Ивана Дмитриевича и с ним еще двоих, невредимым ушел в степь.

    Тогда на восточный берег реки Калки переправились войска Мстислава Удалого, Даниила Романовича и хана Котяна. Мстислав сам «поиха на сторожи», обнаружил главные силы монгольского войска. Вернувшись в лагерь, Мстислав не стал извещать об этом Мстислава киевского и Мстислава черниговского, «ибо между ними была великая распря». Мстислав Удалой, Даниил Романович и хан Котян решили сами «расправиться» с монголами, чтобы вся слава победы досталась им. 31 мая 1223 г. произошла знаменитая битва на реке Калке. В разгар сражения половецкая конница не выдержала натиска монголов, обратилась в бегство и «потоптала станы русских князей». Ряды русских полков расстроились, «и были побеждены русские князья, и не бывало такого от начала Русской земли», — заключает летописец[102].

    Во все время битвы основные силы русских во главе с номинальным воеводой Мстиславом киевским пассивно наблюдали на противоположном берегу Калки за ходом сражения. Разгромив авангард русских войск, монголы перешли в наступление на основные силы русских. Князья, не оказав серьезного сопротивления, побежали. «А татары наступали на русских князей и преследовали их, избивая, до Днепра». Мстислав Удалой «раньше всех переправился через Днепр, велел сжечь ладьи, а другие оттолкнуть от берега, боясь погони; а сам он едва убежал в Галич»[103].

    Только киевский князь Мстислав Романович, его зять князь Андрей и князь Александр Дубровский, расположив свои войска за оградой из кольев, три дня сражались с ордынцами. Тогда те пошли на хитрость. В союзе с монголами воевали бродники, потомки православных хазар и предки низовых казаков, проживавшие в низовьях Дона[104]. Воеводой у них был Плоскиня. Он «целовал крест великому князю Мстиславу и двум другим князьям, и всем, кто был с ними, что татары не убьют их, а возьмут за них выкуп». Князья поверили Пласкине, но тот вероломно нарушил клятву, «передал их, связав, татарам». После этого татары взяли укрепление и всех людей перебили. «А князей издавиша, подкаадше подъ дощки, а сами на верху седоша обедати, и тако издохошася и животъ свой скончаша»[105]. В битве при Калке погибли шесть князей, а из воинов только десятый вернулся домой[106].

    Одержав победу, монголы пошли на восток, но на обратном пути потерпели серьезное поражение от волжских булгар. Жители Булгара, узнав о приближении монголов, в нескольких местах устроили им засады и почти всех перебили во время переправы. Те, кто успел переправиться через Волгу, ушли степями на восток и соединились с главными силами Чингисхана. Этот первый поход монголов на Кавказ и в Восточную Европу имел скорее разведывательные, чем завоевательные цели. Подготовка «Великого западного похода» началась только в 1235 г. Ей предшествовала широкая военно-дипломатическая разведка, проводившаяся в восточноевропейских странах. О подготовке монгольского вторжения было хорошо известно и русским князьям. Во всяком случае, об этом знали владимирский и рязанский князья.

    Сведения о первом после Калки появлении татаро-монгольских войск на границах Восточной Европы дошли до Руси через Булгарию. В 1229 г. разведывательные монгольские отряды, продвинувшись на Яик, разбили здесь половцев, саксинов и булгарские дозоры. Булгары, понимая опасность монгольского наступления, заключили мир с Владимиро-Суэдальским княжеством. Знали на Руси и о военных действиях в Булгарии в 1232 г., когда монголы «зимоваша, не дошедше Великого града Болгарьского». Под 1236 г. русские летописи сообщают о разгроме Волжской Булгарии. «Того же лета пришедше безбожный Татарове плениша всю землю Болгарскую, и градъ ихъ Великий взяша, (и) иссекоша вся, и жены и деты»[107]. Лучше других русских князей о подготовке монгольского вторжения знал владимирский князь Юрий Всеволодович. Через его владения шел основной поток беженцев из разгромленного монголами Поволжья, о чем сообщает Юлиан. О намерениях татар Юрию Всеволодовичу было известно и от татарских послов, неоднократно проезжавших через его земли на запад.

    На Руси знали не только о подготовке монгольского похода на Запад, но и о его целях. Тот же агент венгерского короля Юлиан сообщает, что «князь суздальский передал словесно через меня королю венгерскому, что татары днем и ночью совещаются, как бы прийти и захватить королевство венгров-христиан. Ибо у них, говорят, есть намерение идти на завоевание Рима и дальнейшего»[108]. Сведения, полученные от беженцев, позволяли русским князьям знать даже детали готовящегося монгольского нападения. Юлиан, со слов русских, венгерских и булгарских беженцев, называет места сосредоточения монгольских войск на русских рубежах. Ожидая скорого нападения монголов, «многие советовали» великому князю Юрию Всеволодовичу, «чтобы городы крепить и со всеми князи согласиться к сопротивлению, ежели оные нечестивые татара придут на землю его, но он, надеяся на силу свою, яко и прежде, оное презирил»[109].

    В 1235 г. в Каракоруме, в районе современного Нерчинска, собрался курултай, на котором было принято решение о начале «западного похода». В поход были направлены войска от всех четырех улусов монгольской империи. Во главе армии встал внук Чингисхана Бату (Батый), на которого возлагалось общее командование. Для фактического руководства операцией ему в помощь был назначен лучший полководец монгольской армии Субэдэй. Численность монгольских войск, стянутых для западного похода, составляла приблизительно 30–40 тыс. человек[110]. В 1236 г. монгольские войска переправились через Волгу и взяли город Великий Булгар (около Казани). Затем отряд полководца Мункэ напал на половцев в низовьях Волги и разбил их вождя Бачмана, прятавшегося от монголов в Волго-Ахтубинской пойме. Вслед за тем, Мункэ победил аланов на Кубани и вышел на Дон.

    Одновременно Батый с главными силами, 15–20 тыс. воинов, «приидоша безвестно на Рязанскую землю лесом». Встав станом «на Онузе», Батый направил «послом жену чародеицу, а съ нею два Татарина» к рязанскому князю, прося у него десятину со всего, что есть в Рязанской земле. Рязанский князь Юрий Игоревич и его племянники Олег и Михаил гордо ответили послам: «Коли нас не будет всехъ, то все то ваше будеть»[111]. Юрий Игоревич послал за помощью к Юрию Всеволодовичу во Владимир и к Михаилу Всеволодовичу в Чернигов. Но ни тот, ни другой на помощь не пришли. «Юрьи же самъ не поиде, ни послуша князии рязаньскыхъ молбы, но самъ хоте особь брань створити»[112]. Отказ Юрия прийти на помощь и «биться особо» можно объяснить давней враждой, которая существовала между Рязанью и Владимиром. «Отъя Господь у нас силу, а недоумение, и грозу, и страхъ и трепеть вложи в нас за грехы наша»[113], — замечает летописец. Не получив помощи от соседей, рязанские князья в открытом сражении были разбиты. С оставшимися войсками Юрий Игоревич заперся в Рязани и пять дней выдерживал осаду монгольских войск. Но город, после его разрушения в 1208 г. суздальским князем Всеволодом Большое Гнездо, был плохо подготовлен к осаде. Рязань была взята 21 декабря 1237 г. Князь Юрий Игоревич с княгиней были убиты. Та же участь постигла и всех жителей Рязани. Татары же «изсекше люди, а иныхь пленивше, зажгоша градъ». О разорении Рязани летописец с горечью писал: «И кто, братие, отъ насъ не поплачется о семъ, кто насъ осталъ живыхъ, како они горкую и нужную смерть подьяша? Да и мы, то видевши, устрашилися быхомъ и плакалися греховъ своихь, день и нощь, съ въздыханием; мы же творимъ съпротивное, пекущеся о имении и о ненависти брани»[114].

    Тем временем, Владимирский князь Юрий Всеволодович, получив известие о нападении монгольских войск на Рязань, стал собирать войска для отпора татарам. Батый после разгрома Рязани направил во Владимир посольство с предложением заключить мир. Однако Юрий отклонил мирные предложения и стал собирать войска, чтобы встретить Батыя у города Коломна. Кроме владимирской рати к Коломне подошли остатки рязанских полков во главе с князем Романом Игоревичем, а также ополчения отдельных городов. В частности, пронские и московские полки. Численность русских войск установить трудно. Известно лишь, что под Коломной произошел бой и «бишася крепко». Русские полки стояли станом у стен Коломны, за «надолбами». Вперед был выслан сторожевой отряд воеводы Еремея Глебовича. Монгольская конница подошла с юга, со стороны Оки и «оступиша» русские войска у Коломны. После ожесточенного боя монголы смяли русские дружины и «пригониша ихъ къ надолобамъ, и ту убиша князя Романа Ингваревича и Еремеа Глебовича, воеводу Всеволожа, и ту паде много людей, Всеволодъ Юрьевичь беже вмале въ Володимеръ»[115]. Под Коломной погиб и любимый сын Чингисхана Кулькан.

    От Коломны в начале 1238 г. монгольские войска подступили к Москве, где в это время находился сын Владимирского князя Владимир Юрьевич. Москвичи стойко оборонялись под руководством воеводы Филиппа Нянки, но были побеждены и перебиты. «Взяша Москву Татарове и воеводу убиша Филипа Нянка, а князя Володимира яша руками…, а люди избиша от старьца и до сущего младенца, а град и церкови святыя огневи предаша, и монастыри ecu и села пожгоша, и много имения вьземше, отъидоша»[116]. После разгрома Москвы монгольские войска пошли на Владимир.

    Столица Северо-Восточной Руси — город Владимир представлял собой сильно укрепленную крепость с мощными стенами и надвратными каменными башнями. С юга его прикрывала река Клязьма, с востока и севера — река Лыбедь с обрывистыми берегами и оврагами. Чтобы прорваться к центру города, врагу нужно было преодолеть три оборонительных полосы. Вначале валы и стены «Нового города», затем валы и стены «Печерного города», и, наконец, каменные стены детинца. Как только Юрий Всеволодович узнал о поражении под Коломной, он собрал совет, на котором «разсуждали, что делать». «Многие разумные, — по словам В. Н. Татищева, — советовали княгинь и все имение и утвари церковные вывести в лесные места, а в городе оставить только одних военных для обороны». Другие возражали, что в этом случае защитники «оборонять город прилежно не будут». Они предлагали «оставить в городе с княгинею и молодыми князи войска довольно, а князю со всеми полками, собравшись, стать недалеко от города в крепком месте, дабы татары, ведая войско вблизи, не смели города добывать»[117].

    Юрий Всеволодович вместо того, чтобы принять решительные меры к обороне Владимира, отправился на север собирать новые войска. Князь оставил в городе семью и часть войска во главе с воеводой Петром Ослядяковичем. Население из окрестных сел и городков, напуганное слухами о татарах, стало стекаться в столицу. Из этих людей вполне можно было бы набрать дополнительные силы и пополнить немногочисленную дружину. Но ничего для организации ополчения и подготовки города к осаде сделано не было. 3 февраля монгольские войска подошли к Владимиру. Батый потребовал добровольно сдать город. Услышав отказ, татары убили на глазах братьев захваченного в Москве Владимира Юрьевича. Началась подготовка к штурму. «Татарове начата пороки рядите до вечера, а на ночь огородиша тыном около всего города Володимира». В решительный момент, накануне общего штурма, руководившие обороной сыновья князя Юрия Всеволодовича Всеволод и Мстислав бежали из города. По сообщению южнорусского летописца, князь Всеволод Юрьевич «оубояся» и «самъ из град изииде смаломъ дроужины и несы со собою дары многии, надеяще, боялся от него живот прияти»[118]. Но Батый не принял дары и убил братьев. 7 февраля начался общий штурм города. Стенобитные машины пробили городскую стену «у Золотых Ворот, у святого Спаса». Одновременно укрепления «Нового города» были прорваны еще в нескольких места. К середине дня 7 февраля «Новый город» был захвачен. Защитники «Нового города», охваченные паникой, бросились бежать в «Печерний город», куда вслед за ними ворвались преследовавшие их монголы. Оборонять «Средний город» было уже некому, «многих тут побили и пленили»[119].

    Великий князь Юрий Всеволодович в это время стоял станом на реке Сити, вблизи реки Мологи. Вместе с ним были его брат Святослав и племянники Василька, Всеволод и Владимир Константиновичи. Кроме того, сюда в великокняжеский стан бежали князья из мелких городов и княжеств, подвергнувшихся татарскому погрому. Юрий ждал и «брата своего Ярослава с полкы»[120], с которым у него была договоренность. Но ни брат Ярослав Всеволодович, княживший в Киеве, ни племянник Александр Невский, княживший в Новгороде, на помощь не пришли.

    Монголы начали поход против Юрия Всеволодовича немедленно после взятия Владимира. Вначале они «по великомъ князи погнаша на Ярославль». Однако от Ростова основные силы во главе с Бурундаем повернули прямо на север, на Углич. Видимо, от пленных монголы получили более точные сведения о местоположении великокняжеского стана. Утром 4 марта татарские авангарды подошли к реке Сити. Юрий «повеле своему Жирославу Михайловичу совокупляти воинство и окрепляти люди, иготовятися на брань». Затем послал трехтысячный отряд Дорожа «пытати Татар»[121]. Но было уже поздно. Татары опередили. Их появление оказалось полной неожиданностью для князя. Сказалась беспечность Юрия, который стоял станом на Сити «не имеющоу сторожии»[122]. Отряд воеводы Дорофея Федоровича (Дорожа), выдвинутый для ведения разведки, не смог предупредить неожиданного нападения татар с тыла. «Князь же Юрьи посла Дорожа в просаки в трех тысячах мужъ и прибежа Дорож, и реч: а оуже, княже, обошли суть нас около Татары». Русские полки не успели даже «ополчиться». «Нача князь полки ставити около себя, и се внезапу татарове приспеша, князь же не успев ничто же, побеже»[123]. Сражение, несмотря на внезапность нападения татар, было упорным. Русские полки «поидоше противу поганым и сступишася обои, и бысть сеча зла». В конечном счете, войско Юрия Всеволодовича не выдержало удара монгольской конницы и «побегоша пред иноплеменники». Во время преследования многие русские воины были убиты, погиб и сам князь Юрий Всеволодович. Князя же Василька Константиновича Ростовского татары «руками яша, и того ведоша съ собою до Шеренского леса, нудяще его въ своей воле жити и воевати съ ними; онъ же не повинуся имъ и ни вкуси ничтоже, яже суть въ рукахъ ихъ, но и много хулна изрекъ на царя ихъ и на всехъ ихъ. Они же много мучивше его, предаша смерти, марта въ 4, въ средохрестие, повергоша тело его на лесе. Тоже виде некая жена, повела мужа богобоязниву; вземше тело его, обвиша плащеницею и положиша въ скровение месте»[124]. Остальные русские князья спаслись бегством.

    После разгрома русских ратей на реке Сити татары в середине марта взяли город Торжок. «Тогда же ганяшася оканьии безбожници от Торжку Серегерьскымъ путемъ оли и до Игнача креста, а все люди секуще акы траву, за 100 верстъ до Новгорода. Новгородъ же заступи богъ…»[125]. Татары не пошли на Новгород, а повернули на юго-восток в Нижнее Поволжье. В исторической литературе этот неожиданный поворот в Наступлении монгольских войск, как правило, объясняется начавшейся весенней распутицей, усталостью и большими потерями войск Батыя[126]. Однако более вероятной кажется версия о тайном соглашении, достигнутом между Батыем, Ярославом Всеволодовичем и Александром Невским[127]. На факт такого соглашения косвенно указывают отсутствие Ярослава Всеволодовича и Александра Невского на реке Сити. Вокняжение Ярослава на владимирском престоле после смерти Юрия, особые отношения, которые сложились между Ярославом Всеволодовичем, а затем Александром Невским, с Батыем. Так или иначе, но Северо-Западная и Западная Русь с княжествами Новгородским, Псковским, Полоцким, частично Смоленским, избежали разорения от монголо-татарских войск.

    В начале 1239 г. монгольские войска вновь двинулись на Русь. Нападению подверглись Южные и Юго-Западные земли. Лишь часть войск была послана в конце 1239 г на север, где монголы подчинили себе мордовскую землю. В марте монголы заняли Переяславль Южный, затем Глухов, а в октябре пал Чернигов. В декабре татары заняли Крым. Завоеванию подверглась союзная Руси часть Половецкой земли. Хан Котян едва успел уйти со своей ордой в Венгрию. Незадолго до этого Котян обратился с письмом к венгерскому королю Беле IV. Хан просил предоставить ему убежище, выражая взамен готовность принять католичество. Король приветствовал это предложение, одарил половецких послов и направил с ними в обратный путь монахов-доминиканцев. Осенью 1239 г. король лично торжественно встретил Котяна и его 40-тысячную орду на границе. Половцев расселили внутри Венгрии, а с Котяном при крещении было заключено соглашение. Однако миссионерские интересы вскоре пришли в противоречие с политическими. Венгерские магнаты, встревоженные усилением власти короля, составили заговор. В результате заговора хан Котян и другие, обратившиеся в католичество половцы, были предательски перебиты в Пеште. Взбунтовавшееся половецкое войско устремилось к реке Саве и, сокрушая все на своем пути, ушло на Балканы. Позднее немало половцев оказалось на службе у православной Никеи[128].

    После небольшого перерыва монголы возобновили военные действия. Зимой 1240 г. они обрушились на Киевское княжество и в конце ноября — начале декабря 1240 г. осадили Киев. 6 декабря (по другим данным 19 ноября 1240 г.) Киев пал. Затем монгольские войска заняли Галич и Владимир-Волынский. Весной 1241 г. часть монгольских войск перешла Карпаты и вторглась в Южную Польшу. После взятия Кракова монгольский отряд во главе с ханом Пета, пошел на Бреславль, а главные силы Батыя вошли в Венгрию и Трансильванию. Отряд Петы был встречен около города Лигницы польско-немецким войском под командованием великого герцога Генриха II Короткого. Сражение произошло при деревне Вальштадт 9 апреля 1241 г. В ходе сражения войска герцога были разбиты, а сам он убит. В это время Батый 12 апреля 1241 г. нанес поражение венгерским войскам у реки Сайо. Монгольские войска захватили и разгромили города Пешт, Барад и др. Венгерский король отчаянно просил помощи у западноевропейских государств и папской курии, но все было напрасно. В Европе вовсю шла борьба между сторонниками папы — гвельфами и его противниками — гибеллинами. Бела IV выступал на стороне папы, но Иннокентий IV ограничился лишь призывами о помощи. Папские вооруженные силы ввиду их незначительности вообще не могли идти в расчет. Ближайшие же соседи Венгрии на помощь не пришли. Более того, венецианский хронист Андрей Дандоло писал: «Лишь принимая во внимание христианскую веру, венецианцы не причинили тогда королю вреда, хотя очень многое могли против него предпринять»[129]. Другого соседа герцога Фридриха II Бабенберга не смутили и соображения веры. В разгар монгольского нашествия в апреле 1241 с он захватил венгерские комитаты (области) Шопрон, Мошон и Лочманд, но был изгнан местными жителями[130].

    Зимой 1241–1242 г. Батый двинулся к Адриатическому побережью. Опустошению подверглись Хорватия и Далмация. В связи с нашествием Батыя в странах Западной Европы началась настоящая паника, которая нарушила хозяйственную жизнь многих европейских городов. Однако летом 1242 г. Батый прервал поход, повернул обратно на восток и, не задерживаясь на Руси, ушел на Нижнюю Волгу. Здесь в междуречье Яика (Урала) и Днепра Батый основал государство Золотая Орда, столицей которого стал город на Нижней Волге Сарай-Бату (Старый Сарай).

    С этого времени Северо-восточная Русь оказалась в вассальной зависимости от Золотой Орды. Это означало, во-первых, политическую зависимость с ее системой ярлыков, а во-вторых, устанавливало даннические отношения, своего рода союзные обязательства Руси по отношению к Орде. Общее ослабление Руси привело к активизации ее противников — Венгрии, Польши, Тевтонского ордена, Швеции, Дании, Литвы. Более сильные и независимые от Орды соседние государства постепенно захватили Галицко-Волынские земли, Киевское, Черниговское, Смоленское и ряд других русских княжеств. Особое положение заняла Полоцкая земля, которая в течение полутора веков была ядром независимой литовско-русской православной государственности.

    В то же время русские княжества сохранили свою религию, внутреннее социально-политическое и экономическое устройство. Владимиро-Суздальское княжество и Новгород, помимо этого, сохранили свои вооруженные силы, которые они с успехом использовали против иностранных захватчиков. Кроме того, для Северо-Западной Руси признание власти Орды давало возможность в течение долгого времени рассчитывать на военную помощь монгольского государства в борьбе против внешних врагов. В войне с Литвой и крестоносной агрессией Владимиро-Суздальское княжество, Новгородская республика, а затем и Московская Русь в полной мере опирались на поддержку Орды.

    За ходом монголо-татарского нашествия на Русь очень внимательно следили на Западе. Та информация, которую получала папская курия от своих агентов-миссионеров, указывала на то, что русские княжества полностью обескровлены. Исключение составляли Новгород и Псков, куда татары не дошли. Но как полагали на Западе, жесточайший удар, который был нанесен по Центральной Руси, не мог не сказаться на обороноспособности этих государств. В борьбе с врагами Новгородская республика опиралась не только на собственные силы. За спиной Новгорода стояла вся Русь. Теперь же она была истощена четырехлетней кровопролитной войной с монголами и, казалось, не сможет оказать помощь Новгороду в его противостоянии католическому миру. Неслучайно поэтому для нанесения решающего удара объединенных крестоносных сил по Северо-Западной Руси был выбран 1240 г.

    В источниках нет прямых указаний на шведско-немецкие переговоры и соглашение о совместном нападении на Русь. В «Житии Александра Невского» есть рассказ о том, как к Александру в Новгород приехал «один из именитых мужей Западной страны, из тех, что называют себя слугами божьими». «Слугами божьими» называли себя немецкие рыцари-меченосцы в Ливонии. Этот «именитый муж» по имени Андриаш, «повидав князя Александра, вернулся к своим и сказал: „Прошел я страны, народы и не видел такого ни царя среди царей, ни князя среди князей“. Услышав это, король страны Римской из северной земли подумал про себя: „Пойду и завоюю землю Александрову“»[131]. Другими словами, автор «Жития», не имея точных сведений, мог только представить себе, что шведский предводитель решил совершить нападение после каких-то сношений с немцами[132].

    Подготовка крестового похода проводилась в тайне. Тем не менее, о ее ходе известно достаточно много. Можно с уверенностью утверждать, что роль координатора и организатора совместного выступления немецких, датских и шведских рыцарей сыграл папский легат Вильгельм. В его легатскую область входили Швеция, Дания и немецкая Ливония. Известно, что Вильгельм во время своего пребывания в Ливонии и в Северной Эстонии в 1225–1226 и в 1237–1238 гг. встречался со всеми правящими деятелями немецких и датских владений в Прибалтике[133]. Значительна и роль в подготовке похода других представителей католической церкви. Так, летописи упоминают епископов, которые находились в составе шведского войска. В качестве организатора немецкого похода 1240 г. называется дерптский епископ Герман[134]. Шведским и немецким католическим епископам, подчиненным папе и его легату в Прибалтийских странах, было легче договориться между собой, чем светским властям. Весьма вероятно поэтому, что именно папский легат Вильгельм, используя свои светские и духовные связи, выступил в роли посредника в достижении договоренности об одновременном нападении шведов, немцев и датчан в 1240 г. на русские земли.

    На наличие определенного сговора указывает и факт немецкого выступления летом. Походы немецких рыцарей в Ливонии всегда совершались зимой, когда замерзали болота и реки. Поход же 1240 г. немцы начали летом. Следовательно, для этого была какая-то веская причина, которой вполне могла быть необходимость согласовать время похода с морской экспедицией шведов. Еще одним фактом, свидетельствующим о договоренности между шведами и немцами, является одновременность нападения. Шведский флот вошел в Неву в середине июля 1240 г., а немецкие войска вместе с отрядом датчан напали на русские земли в конце августа. Такое совпадение по времени начала двух завоевательных походов против Новгорода не могло быть случайностью. Незначительная разница во времени может быть объяснима отсутствием постоянной связи между шведами и немцами. Сроки выступления войска зависели от целого ряда причин, поэтому трудно было согласовать день выступления. Шведские и немецкие власти могли договориться заранее лишь о выступлении в одно и то же лето, с точностью до одного месяца.

    Первой против Новгородской Руси выступила Швеция. Решение начать поход раньше немецких крестоносцев, можно объяснить стремлением шведов успеть до начала немецкого вторжения захватить в свои руки наиболее важные в стратегическом отношении берега Невы[135]. Целью похода был захват берегов Невы и Ладожской крепости. В этом случае Новгород терял выход в Балтийское море, а финские земли отрезались от Руси. Затем, опираясь на Ладожскую крепость, шведы предполагали нанести удар по Новгороду. Высказывается также предположение, что, направляя шведскую агрессию на овладение берегами Невы, папская курия преследовала цель принудить Новгород перейти в католическую веру[136]. Для похода на Новгород правительство короля Эриха Картавого выделило значительное войско под командованием ярла Ульфа Фаси[137].

    Князь Александр Ярославич еще в 1239 г. позаботился об укреплении границ Новгородской республики. После того как Литва в 1239 г. захватила Смоленск, Александр укрепил границу с Литвой оборонительными городками вдоль реки Шелони. «Того же лета князь Александръ с новгородцы сруби городци по Шелоне»[138], — сообщает летописец. Видимо, тогда же князь принял меры к укреплению и северных границ, установив тщательную охрану залива и Невы.

    В первой половине июля 1240 г. шведское войско на кораблях вошло в устье Невы. Здесь, у устья Невы, приближающийся вражеский флот увидел «старейшина в земли Ижерстей, именем Пелгусий (в других источниках Пелугий. — К. Н.)». Под руководством старейшины находился один из постоянных морских дозоров («стража нощная морская»), которые были расставлены Александром по всему побережью. Дозор Пелгусия был поставлен в очень важном пункте, где главный морской путь с Запада на Русь подходил к русской территории и входил в устье Невы, в пределы русских владений. Морской дозор был здесь особенно необходим на случай приближения вражеских кораблей, собирающихся напасть на русские земли, — тогда он должен был немедленно извещать новгородские власти о возникшей опасности (которая с моря могла прийти совершенно неожиданно). По сведениям Повести о «Жития Александра Невского», Пелгусий и его дозор охраняли «обою пути», т. е. оба фарватера, соединявшие Неву с морем — по Большой Неве и по Малой Неве[139].

    Пелгусий проследил за движением вражеских кораблей вдоль Невы и за высадкой шведов на берег. Затем он выяснил место расположения шведского лагеря, определил численность вражеского войска и сообщил об этом князю Александру. «Уведав силу ратных, иде против князя Александра, да скажеть ему станы», — говорится в Житии. Шведский флот выбрал местом для стоянки устье реки Ижоры. Поход от берегов Швеции до устья Невы занял приблизительно 3–4 недели, поэтому войска очень устали. Перебросив с судов мостки, шведское войско сошло на правый берег Ижоры в том месте, где она впадает в Неву, и расположилось лагерем на отдых.

    Получив известие о приходе шведов в устье Невы, Александр принял решение немедленно выступить против врага. Продвижение шведов необходимо было остановить как можно раньше, пока шведское войско не дошло до Ладоги и не захватило город. Александр не стал собирать ополчение и отправлять гонцов за помощью к отцу Ярославу Всеволодовичу. Он немедленно выступил к Ладоге в «моле дружине». Александр двинулся на встречу врагу не прямо по суше, а по Волхову через Ладогу, чтобы включить в свое войско ладожское ополчение. По всей видимости, «пешцы» во главе с новгородцем Мишей передвигались на судах, а конница шла параллельно движению судов. Известно, что шведские силы значительно превосходили по своей численности русские, поэтому очень важен был фактор внезапности, который мог обеспечить успех. В связи с этим, высказывается предположение, что русские войска непосредственно к месту сражения подошли не по Неве, а по Тосне. Движение по Неве не могло обеспечить внезапности нападения, так как русские суда можно было легко заметить уже на дальнем расстоянии. Скорее всего, русские суда вошли в реку Тосну, прошли вверх 6 км до места наибольшего сближения с притоком реки Ижоры, речки Большой Ижорки. Оттуда уже по суше русские отряды дошли до Большой Ижорки и вдоль ее правого извилистого и лесистого берега спустились к ее устью, находившемуся у места впадения реки Ижоры в Неву[140].

    Стратегический замысел Александра заключался в стремлении нанести удар одновременно конницей и пехотой. Предположительно конница нанесла удар со стороны суши по направлению к берегу Ижоры, а пешие дружины атаковали вдоль Ижоры, с юга на север. Русским войскам помогло и то обстоятельство, что ввиду временного характера стоянки шведское войско оказалось разъединенным. Одна часть войска оставалась на шнеках, а другая, наиболее боеспособная, рыцарская часть находилась в лагере на берегу. Русские дружины напали на шведов в воскресенье 15 июля 1240 г. и застали их врасплох, что предрешило исход боя. «…И была сеча великая с римлянами, и перебил их князь бесчисленное множество, а на лице самого короля оставил след острого копья своего», — сообщает автор «Жития». Проявили себя в сражении и шесть «храбрых мужей». «Первый — по имени Гаврило Олексич. Он напал на шнек и, увидев королевича, влекомого под руки, въехал до самого корабля по сходням, по которым бежали с королевичем; преследуемые им схватили Гаврилу Олексича и сбросили его со сходен вместе с конем. Но, по божьей милости, он вышел из воды невредим и снова напал на них, и бился с самим воеводою посреди их войска.

    Второй — по имени Сбыслав Якунович, новгородец. Этот много раз нападал на войско их и бился одним топором, не имея страха в душе своей; и пали многие от руки его, и дивились силе и храбрости его.

    Третий — Яков, родом полочанин, был ловчим у князя. Этот напал на полк с мечом, и похвалил его князь.

    Четвертый — новгородец по имени Миша. Этот пеший с дружиною своею напал на корабли и потопил три корабля.

    Пятый — из младшей дружины по имени Сава. Этот ворвался в большой королевский златоверхий шатер и подсек столб шатерный. Полки Александровы, видевши падение шатра, возрадовались.

    Шестой — из слуг Александра по имени Ратмир. Этот бился пешим, и обступили его враги многие. Он же от многих ран пал и так скончался»[141].

    Сражение закончилось с наступлением темноты. Русские дружины отошли на отдых, а шведы, собрав на поле боя погибших знатных воинов, погрузили их на корабли и пустили эти суда вниз по течению Невы. Для погребения погибших простых воинов была выкопана большая братская могила, куда было положено трупов «бещисла». Русские в этом сражении потеряли всего 20 человек[142]. Разгром шведских войск на Неве стал первым ударом по крестоносной коалиции шведских, немецких и датских рыцарей, наступавших на Северную Русь. После поражения на Неве шведы отказались от дальнейших завоевательных походов на Русь. Ливонские немецкие рыцари вынуждены были теперь одни осуществлять завоевательные планы католической Европы.

    Через полтора месяца после Невской битвы объединенные силы Тевтонского ордена, датского короля, дерптского епископа и служившего немцам русского князя Ярослава Владимировича неожиданным ударом захватили пограничную псковскую крепость Изборск. Псковское войско, выступившее на защиту Изборска, было разбито. В неравном бою пал и княжеский воевода Гаврила Гориславич. Крестоносцы приступили к осаде Пскова. Немецкое войско «стояща подъ городомъ неделю, но города не взяша». Псков капитулировал в результате раздоров, которые начались среди защитников. В Пскове с 1228 г. существовала достаточно сильная боярская группировка, выступавшая за союз с немцами. Во главе ее стоял посадник Твердила Иванович. В начале эта группировка добилась выдачи крестоносцам в залог детей местной знати, «добрых муж». Затем некоторое время «быша безъ мира: бяху бо переветъ держаче съ Немцы польсковичи». Наконец боярин Твердило и другие «подвели» рыцарей во Псков. Изменник Твердило, «самъ поча владети Пльсковомъ с Немцы, воюя села новгородьская»[143]. Власть Твердилы Ивановича была только видимостью. Все государственное управление сосредоточилось в руках двух фогтов, посаженных в Пскове немцами. Но среди псковичей было много недовольных немецким господством. Вместе с детьми и женами они бежали в Новгород.

    В Новгороде тем временем сложилась достаточно сложная обстановка. Александр Невский зимой 1240 г. с семьей и двором уехал к отцу в Переяславль «роспревъся с новгородци»[144]. Причины ссоры неизвестны. Конфликт мог произойти из-за недовольства новгородцев тем, что Александр никак не воспрепятствовал захвату немцами Пскова[145]. Возможно, напротив, новгородское боярство из корыстных интересов отказалось оказать князю поддержку и финансовую помощь в организации похода против крестоносцев[146]. Отъездом Александра Невского сразу же воспользовались немцы. Зимой 1240–1241 гс они захватили чудские и водские владения Новгорода. В Копорском погосте немцы построили крепость. Мало того, «но и Тесовъ взяша, и за 30 верстъ до Новгорода ганяшася, гость (купцов) биюче». Рыцари доходили также до Сабильского погоста, который лежал в 40 верстах от Новгорода. Возникла реальная угроза захвата немцами Новгорода. Своих сил противостоять крестоносцам у новгородцев не было. Пришлось на новгородский стол звать нового князя.

    Новгородское вече отправило послов к Ярославу Всеволодовичу. Он отпустил княжить в Новгород своего сына Андрея. Но Андрей Ярославич не отличался полководческими способностями. Нападения немцев на новгородские земли продолжались. Мало того, к ним прибавились нападения эстов и литовцев. Тогда новгородцы, собравшись на вече и «сдумавше», послали к Ярославу Всеволодовичу епископа «с мужи» просить к себе Александра Ярославича. Послы жаловались, что «на волость Новгородьскую наидоша Литва, Немцы, Чудь и поимаща по Луге вcu кони и скотъ, и нелзе бяше орати по селомь и нечимъ, олна вда Ярославъ сына своего Александра опять»[147]. Ярослав удовлетворил просьбу послов. Александр приехал в Новгород в марте 1241 г. Он собрал войско из новгородцев, ладожан, карел, ижорян и неожиданным ударом выбил крестоносцев из Копорья. Захваченных в плен изменников из числа води и эстов князь приказал казнить.

    В начале 1242 г. Александр Невский получил военную помощь от отца. Ярослав Всеволодович прислал сыну владимиро-суздальские, или как их тогда называли «низовые», полки под командованием князя Андрея. Объединив силы, князья вторглись в Чудскую землю. Перекрыв все пути, по которым на помощь Пскову могли прийти немцы из Прибалтики, Александр неожиданным ударом с запада захватил Псков. После освобождения Пскова Александр Ярославич повел свое войско в землю эстов.

    Немцы стали собирать силы. В районе селения Моосте, близ реки Лутсу, дозорный отряд во главе с Домашем Твердиславичем и воеводой Кербетом разведал расположение основных сил немцев. Домаш завязал с ними бой, но был разбит. Немцы «убиша ту Домаша, брата посаднича, мужа частно, и инехъ с ним избиша, а нинехъ руками имъимша». Оставшиесся в живых русичи «къ князю прибегоша в полкъ»[148]. Правильно оценив ситуацию, Александр отступил на лед Чудского озера, «въспятися на озеро». Этому были свои причины. Немецкие рыцари во время сражения применяли особый строй войска в виде клина, который летописи называют «свиньею». Пешими в бой шли слуги рыцарей. Главной задачей пехоты была помощь рыцарям. У тевтонов пехота состояла из горожан-колонистов, отрядов, набранных из числа покоренных народов, и т. п. Первыми в бой вступали рыцари, а пехота стояла под отдельным знаменем. Если в бой вводилась пехота, то для того, чтобы придать ей устойчивость в бою, ее строй замыкался рядом рыцарей. Задача клина заключалась в раздроблении центральной, наиболее сильной части войска противника. Обычный боевой строй русских войск как раз и состоял из сильного центра — «чела», и двух менее сильных флангов — «крыльев». Такое построение не было наилучшим в борьбе со «свиньей» крестоносцев. Александр Невский изменил сложившуюся тактику русских войск. Он решил сосредоточить основные силы на флангах, а впереди войска поставить лучников, которые на расстоянии расстреливали крестоносную конницу. Новая тактика и вызвала необходимость отступления на лед озера.

    Как и следовало ожидать, «немцы и чудь» стали преследовать русские полки по льду озера. Александр расположил свои войска у крутого восточного берега Чудского озера «на Узмени, у Воронен камени», против устья реки Желча[149]. Избранная позиция была выгодна тем, что крестоносцы, двигавшиеся по открытому льду, не могли точно определить расположение, численность и состав русских войск. 5 апреля 1242 г. тяжеловооруженная рыцарская конница «наехаша» на русский полк и «прошибошася свиньею сквозь полкъ». Битва приняла упорный характер, «и бысть сеча ту велика Немцемъ и Чюди». Внезапно немцы были атакованы основными силами русских, сосредоточенными на флангах. Русские лучники внесли полное расстройство в ряды окруженных рыцарей. Первой не выдержала натиска и побежала пехота. За ней побежали и немецкие рыцари. Победа была полной. Русские «биша ихъ на 7-ми верстъ по льду до Суболичьскаго берега; и паде Чюди бещисла, а Немецъ 400, а 50 руками яша и приведоша в Новгород»[150]. В том же году немцы прислали в Новгород посольство, которое заключило мир с новгородским правительством. Орден отказывался от всех своих завоеваний 1240–1242 гг. в Новгородской земле, отпустил псковских заложников и разменялся пленными[151]. Условия этого договора были действительны даже в XV в.

    Мирный договор был подписан без князя Александра Невского. Он, видимо, находился во Владимиро-Суздальской Руси, замещая отца, которого Батый вызвал в Сарай[152]. Отношения Руси с монгольским государством стало, к этому времени, делом первостепенной важности.

    Для Руси «Батыев погром», как называли в летописях это нашествие, закончился весной 1241 г. Однако не все русские города и княжества подверглись разорению со стороны монгольских войск. Северо-западные и юго-западные области сохранили свои силы и политическую самостоятельность. Порабощение монголами Северо-Восточной Руси свелось, главным образом, к обязанности русских князей дважды в год весной и осенью уплачивать ханам дань. Размер дани не был фиксированным и менялся в зависимости от численности населения Руси, а также зависел от стабильности русско-ордынских отношений. Князья должны были регулярно ездить в Орду, в ставку ханов, по любому поводу и по первому вызову ханов. За ханом оставалось право утверждать великого князя и вручать ему ярлык (знак-разрешение) на великое княжение на Руси[153]. Отличительной особенностью русско-ордынских отношений являлось то, что все договоры русских князей с Ордой были устными[154]. Оказавшись в вассальной зависимости от Золотой Орды, Русь, тем не менее, не стала «ордынским улусом», сохранила собственное управление, культуру, религию. На территории русских княжеств не было ордынской администрации. В исторической перспективе все это создавало условия для самостоятельного развития страны и формирования единого централизованного государства. В процессе формирования такого государства важную роль сыграли владимиро-суздальские князья.

    После монгольского завоевания и разгрома Северо-Восточной Руси внешняя политика Владимиро-Суздальского княжества не могла не учитывать внешнеполитических интересов Золотой Орды. Внешнеполитические задачи Орды в XIII в. на северо-западе, западе и юго-западе русских земель заключались в противостоянии сильному Литовскому государству, Тевтонскому ордену и политической активности папской курии. Таким образом, внешнеполитические интересы Владимиро-Суэдальской земли и Орды во многом совпадали. Особенно на северо-западном и западном направлениях, где владимирским князьям противостояли Литва, Ливонский орден и Швеция. Что касается южной границы Владимиро-Суздальской Руси, то здесь на огромных пространствах Поднепровья, верхнего Дона и среднего течения Оки существовала нейтральная буферная зона. Эти земли находились под контролем ордынской администрации, но не входили в состав Орды. Они управлялись местными жителями из числа прежнего (русского, мордовского) населения. Эта нейтральная зона доходила порой до Коломны[155], поэтому внешнеполитическая задача владимирских, а позднее московских князей на этом направлении заключалась в том, чтобы, используя дружественные отношения с ордынскими ханами, как можно дальше отодвинуть эту зону на юг. Такая политика постепенно привела к расширению границ русских княжеств и изменению баланса сил в пользу Руси.

    Великие князья владимирские, а позднее московские, прекрасно понимали и учитывали историческую реальность второй половины XIII в., которая заключалась в том, что у Руси не было сил противостоять военной мощи ордынских завоевателей. Поэтому они решительно проводили линию на достижение стабильных отношений с Ордой и ее ханами. Такая политика позволила Владимиро-Суздальскому, а позднее Московскому, княжеству упрочить свое положение среди других княжеств и успешно отстаивать внешнеполитические интересы Руси на западном и северо-западном направлениях. Основы таких взаимоотношений с Ордой были заложены великим князем Ярославом Всеволодовичем. В 1243 г. он первый из русских князей по вызову хана Батыя приехал в улус Джучи[156].

    Золотая Орда, или улус Джучи, как государственное образование возникло в самом конце 1242 г.[157] Во главе государства стоял внук Чингисхана Батый. Ядром улуса был Дешт-и-Кыпчак. Так у восточных авторов называлась область половцев в причерноморских и прикаспийских степях. В состав улуса Джучи входили земли от Днестра до Западной Сибири и низовьев Сырдарьи с Северным Хорезмом и городом Ургенчем. На юге ему принадлежали Крым и Кавказ до города Дербента. Русь не входила в состав Золотой орды, поскольку она сохраняла свою власть в лице русских князей и, уплачивая дань, была только зависимой страной. Столицей улуса был город Сарай, построенный Батыем в 1254 г. (на этом месте сейчас находится село Селитренное Харабалинского района Астраханской области). Позже столица была перенесена в город Сарай-Берке, построенный ханом Берке в 1262 г. (село Царев Ленинского района Волгоградской области)[158].

    Земли Средней Азии составили улус сына Чингисхана Чагатая. С конца 50-х гг. XIII в. земли к югу от Амударьи, Закавказье, Иран и области до реки Евфрат составили улус внука Чингисхана Хулагу. В улус самого великого хана вошли Китай, Центральная Азия, Юго-Восточная Сибирь и Дальний Восток. Столицей империи первое время был город Каракорум на реке Орхон. После смерти Чингисхана в 1227 г. в 1229 г. ханом был избран его сын Угедей: 11 декабря 1241 г. он умер. До выборов нового хана власть оказалась в руках вдовы Угедея Туракины. Главными претендентами на власть были враждовавшие между собой сын Угедея Гуюк и внук Чингисхана Батый[159]. Каждый из соперников рассчитывал на поддержку русских княжеств, обладавших большими людскими и денежными ресурсами.

    Сразу после возвращения из европейского похода хан Батый приступил к оформлению отношений с русскими князьями. В 1243 г. он принял у себя в ставке владимирского князя Ярослава Всеволодовича. Из рук хана князь принял «ярлык» на великое княжение. По словам летописи, Батый «почти Ярослава великою честью, и мужи его, и отпусти его, рек ему: Ярославе, буди ты старей всем князем в Русском языце. Ярослав же възвратися в свою землю с великою честью»[160]. Таким образом, можно считать, что первые дипломатические контакты Ярослава Всеволодовича с монгольской империей были успешными, с обнадеживающей перспективой.

    В 1245 г. «с честью»[161] возвратился из ставки великого монгольского хана Константин Ярославич, сын Ярослава. Вероятно, он привез формальное признание Ярослава Всеволодовича великим князем[162]. Однако, возможно, в столице империи посчитали, что приезд Константина Ярославича не соответствует уровню столь ответственной миссии, и отправили с Константином требование к Ярославу Всеволодовичу лично прибыть в Каракорум[163]. Лаврентьевская летопись сообщает, что «княз Константинъ Ярославичъ приеха ис Татаръ от кановичъ къ отцю своему с честью. Того ж лет великый княз Ярославъ и с своею братею и с сыновци поехал в Татары к Батыеви»[164]. Из Орды великий князь Ярослав Всеволодович отправился в Каракорум[165].

    В августе 1246 г. великим ханом был избран Гуюк. Ярослав Всеволодович принял участия в торжествах по случаю избрания великого хана. По одним свидетельствам, он был принят с почетом. Гуюк считался другом православия и врагом папы. С Ярославом «заигрывали», и на пиру «он занимал первое место»[166]. По свидетельству же агента папы Иоанна Плано Карпини, Ярослав не получил «никакого должного почета». Здесь было уже решено убить князя, «чтобы свободнее и окончательнее завладеть его землей»[167]. Ярослав Всеволодович некоторое время жил у хана Гуюка, пока однажды его не пригласила к себе мать Гуюка Туракина. Она дала ему есть из собственных рук, но после этого приема Ярослав 30 сентября 1246 г. скончался «ида от Кановичъ»[168]. Свидетелем кончины владимирского князя был Плано Карпини, который приводит подробности смерти. Он сообщает, что князь умер, не «идя на канович», а в отведенной ему юрте через семь дней после пира, причем тело его «удивительным образом посинело»[169]. По всей видимости, Ярослава Всеволодовича отравили. О причинах гибели Ярослава летописи сообщают только, что он был «обаженъ же (т. е. оболган — Н. К.) бысть Федором Яруновичемъ царю и многы дни претерпевъ…, представился въ Орде нужною смертию»[170]. Кто такой Федор Ярунович неизвестно. Вскоре после этого сыновья Ярослава Александр и Андрей убили доносчика. О сути доноса можно только догадываться. По всей видимости, боярин Федор Ярунович донес Туракине-хатун о тайных переговорах Ярослава с папой Иннокентием IV и Лионским собором.

    Глава 4 Между Востоком и Западом

    Татаро-монгольское нашествие открывало перед папской курией новые возможности для усиления своего влияния в Европе. Во-первых, можно было попытаться склонить монгольских ханов к принятию католичества. Затем договориться с ними, как с сюзеренами русских князей, о признании за папством прав верховного управления русской церковью. Во-вторых, соглашение с монгольскими правителями могло обезопасить те страны Восточной Европы, где признавалась верховная власть папы (Венгрия, Польша, Чехия, часть Прибалтики). В-третьих, курия своим соглашением с монголами устраняла возможность их сближения с православной Никейской империей. Наконец, папская курия могла использовать монгольские войска как возможного союзника в борьбе с турками-сельджуками, которые вели успешную борьбу против крестоносцев на Ближнем Востоке.

    Определенные надежды папство связывало с разногласиями среди русских князей относительно дальнейшего внешнеполитического курса. Черниговский князь Михаил Всеволодович, галицко-волынский князь Даниил Романович, брат Александра Невского Андрей Ярославич считали, что необходимо готовиться к освобождению от власти монгольских ханов в тесном союзе с Западом. Сторонников такого союза было много среди жителей Новгорода, Пскова, Твери и других русских городов. Одним из первых русских князей, кто попытался противопоставить монгольской орде русско-венгерский или русско-польский союз, был Михаил Всеволодович. После разорения монголами в 1239 г. Черниговского княжества он уехал в Венгрию и предложил Беле IV заключить союз и скрепить его браком своего сына Ростислава с дочерью короля. Однако король отказал в помощи. Аналогичную попытку предпринял князь Даниил Романович накануне монгольского вторжения в Галицкую землю. Он посетил короля вместе со своим сыном Львом и с боярами в надежде заключить союз, но «не бы любови межи има»[171].

    Безрезультатно закончилась для Михаила Всеволодовича и поездка ко двору мазовецкого князя Конрада. Тот не поддержал идею создания польско-русского союза. Тогда Михаил Всеволодович поселился у князя Даниила Романовича, который обещал ему в будущем Киев, а пока дал его сыну Луцк, а самому Михаилу выделил на содержание часть своего полюдья. Получив известие о захвате монголами в ноябре 1240 г. Киева, черниговский и волынский князья укрылись в Польше. Болеслав, сын Конрада мазовецкого, дал им в держание город Вышеград. После того, как монголы ушли на запад, князья вернулись в свои земли, где между ними сразу началась кровопролитная междоусобная война, которая продолжалась до 1249 г. Черниговского князя Михаила Всеволодовича и его сына Ростислава поддержало боярство Болоховской земли (находилась на границе Киевского и Галицко-Волынского княжеств), которое выступало против усиления княжеской власти Даниила Романовича. На короткое время Михаил Всеволодович захватил Киев и поставил митрополитом своего человека — игумена Петра Акеровича. Однако Даниил нанес Михаилу Всеволодовичу ряд поражений. Даниил Романович занял Киев, сверг митрополита Петра Акеровича и разогнал его епископов. Михаил Всеволодович с сыном и Петром Акеровичем укрылись в Венгрии. Ростислав Михайлович в союзе с Венгрией и князем Болиславом Стыдливым, правителем Малой Польши, стали готовить решительное наступление на Юго-Западную Русь.

    Тем временем Михаил Всеволодович, вероятно вместе с поставленным им киевским митрополитом Петром Акеровичем, предпринял еще одну попытку обрести союзников в Европе против татар. Он пошел во Вроцлаве кую землю, но по дороге, в Силезии, в городе Шьрода, на пути от Вроцлава к Легнице, он был ограблен местными немецкими бюргерами, которые перебили его людей[172]. Михаил Всеволодович вернулся в Венгрию, но, видимо, обиженный пренебрежительным к нему отношением, вскоре возвратился княжить в Чернигов. Петр Акерович поехал далее на запад и в 1245 г. оказался в Лионе, где папа Иннокентий IV собрал собор. Главное внимание на соборе было уделено установлению связей с монгольской империей. Здесь с сообщением о монголах выступил Петр Акерович. От имени черниговского князя он просил у папской курии помощи против монгольского государства. Католические священники с интересом выслушали сообщение Петра Акеровича и настойчиво расспрашивали его о военных силах и дипломатических приемах монгольских ханов[173].

    Для решения «татарского вопроса» в 1245 г. папа отправил на Восток специальное посольство во главе с монахом-францисканцем Иоанном де Плано Карпини. Целью посольства была военно-политическая разведка в Сарае, Каракоруме и на Руси. В русских землях папа рассчитывал установить союзные отношения с галицко-волынским князем Даниилом Романовичем и владимиро-суздальским князем Ярославом Всеволодовичем. Суть предложений папской курии заключалась в том, чтобы в обмен на помощь Запада в борьбе против монгольской империи русские князья подчинились папе. В 1247 г. Иннокентий IV направил второе посольство во главе с доминиканцем Асцелином с целью произвести военно-политическую разведку в подвластной монголам Передней Азии. В результате деятельности этих посольств завязались предварительные дипломатические переговоры папской курии с монгольскими ханами, которые в ответ прислали свои посольства. Однако союз папства с монголами не состоялся. Монгольские ханы рассматривали католическую Европу как своего главного противника на Западе. Они были хорошо информированы о междоусобной войне, которую вел Фридрих II против папы Иннокентия IV и умело использовали эту вражду в своих целях. Чтобы обезопасить свой тыл со стороны Запада, Батый и Гуюк решили поддержать германского императора в его борьбе против папы. Косвенным тому подтверждением служит переписка Фридриха II с монгольскими ханами. Так, в одном из писем, в ответ на требование Батыя к покорности, Фридрих II не без иронии писал, что, будучи знатоком пернатых, мог бы стать ханским сокольничим[174]. В том, что между императором и великим ханом существует тайное соглашение, был уверен сам папа Результатом такого соглашения вполне могли быть изоляция и разгром Венгрии во время монгольского вторжения 1241 г., а также победы Фридриха II в Ломбардии. Следствием этой победы стало бегство папы Иннокентия IV в 1243 г. в Лион, где он предал анафеме татар, православных… и Фридриха II[175].

    Не дало ощутимых результатов и широкое дипломатическое наступление папской курии на Русь. В 1245 г. папа начал вести активные переговоры с Даниилом Романовичем о союзе против монголов и заключении церковной унии. Эти переговоры привели к взаимному обмену посольствами и номинальному признанию суверенитета Галицко-Волынской Руси в ее отношениях с Венгрией, Тевтонским орденом и другими государствами. Но вскоре выяснилось, что папская курия больше заинтересована в проведении в Юго-Западной Руси унии, чем в организации общей борьбы против татар. Переговоры тянулись три года, пока не были прерваны в 1248 г. Галицко-волынский князь, понимая бесполезность переговоров, использовал их для стабилизации западных границ своего княжества[176]. Подобные переговоры папская курия, видимо, вела и с великим князем Ярославом Всеволодовичем[177]. Скорее всего, эти слухи о переговорах Ярослава с Западом и послужили причиной его гибели в ставке монгольского хана.

    В Орде прекрасно знали о тайной дипломатии папы и предприняли ответные меры. В 1245 г. Батый вызвал к себе в ставку черниговского князя Михаила Всеволодовича. Он имея достаточную информацию об изменнической деятельности князя, однако дал ему возможность выказать покорность. Для этого у ордынцев был своеобразный способ. Русские князья проходили между двумя большими кострами, а монгольские «волхвы» наблюдали за огнем и, тем самым, устанавливали, насколько они искренны в преданности хану Через своего стольника Елдеге, Батый предложил пройти эту процедуру Михаилу. Но Михаил гордо ответил ханскому стольнику: «Иди и рцы хану Батыю сице, яко глаголет Михаил: „Богом твоим не поклоняюся, ни послужу, ни повеления твоего беззаконного не послушаю“». Так или иначе, но «по многих муках приступи некий, иже прежде быв христианин, потом отвержеся веры христианския, и отреза ножем честную главу святого великого мученика Михаила, и отверже ю далече от тела»[178]. После смерти Михаила Всеволодовича в скором времени прекратило свое самостоятельное существование и Черниговское княжество.

    Другой активный сторонник союза с Западом галицко-волынский князь Даниил Романович только что одержал блестящую победу под Ярославом над объединенными венгерско-польскими войсками. Летом 1245 г. венгерские и польские войска вторглись в Галицкую землю. Венгерскими рыцарями командовал зять короля Ростислав черниговский и венгерский полководец (бан) Филя. Польскую дружину возглавил Флориан Войцехович Авданц. Войска с боем заняли Перемышль и направились к Ярославу. Жители города оказали активное сопротивление. Бан Филя, не ожидавший такого сопротивления, отправил отряд в Перемышль, поручив доставить «сосуды ратные и градные и порокы»[179]. Началась неспешная осада города. Филя, Ростислав и Флориан были уверены в победе и спокойно устраивали под стенами города рыцарские турниры.

    Получив известие о «ратном пришествии», Даниил начал собирать дружину и ополчение. На помощь князю пришли половцы с Понизовья, были отправлены послы к союзному Волыни мазовецкому князю Конраду и литовскому князю Миндовгу. Собрав войска, Даниил выслал вперед дозорный отряд дворского Андрея с заданием разведать силы врага, а также известить ярославцев о близкой помощи. Сам князь повел войско из Холма вслед за отрядом дворского[180] Андрея к реке Сан. Не доходя до реки, русские полки остановились, ожидая результатов разведки Андрея. Отряд дворского Андрея разведал силы противника, его расположение и доложил князю. Даниил наметил место переправы войск через реку. Первым переправился отряд половцев, который подтвердил результаты разведки Андрея: «не бе бо страж их у рекы». Следом за половцами двинулось и все русское войско. На другом берегу реки князь «исполчивша оке коньники с пешьци» повел войска «с тихостью» на встречу противнику. Филя, Ростислав и Флориан, узнав о приближении русских войск, оставили пешее войско у «врат» Ярослава, чтобы горожане не ударили в тыл, а с рыцарскими дружинами выступили навстречу Даниилу.

    Сражение произошло 17 августа 1245 г. под Ярославом. Даниил Романович расположил свой главный полк на левом фланге, центр приказал держать «малой дружине» дворского Андрея, а на правом фланге поставил полк князя Василька Романовича. Тыл русской армии прикрывала река. Князь Ростислав с главными силами атаковал дружину дворского Андрея. Польские войска Флориана атаковали полк Василька. Филя со своими рыцарями стоял позади наступавших войск, прикрывая тыл. Он должен был вступить в бой на завершающем этапе битвы. Даниил, тем временем, с основными силами через «дебрь глубокую» вышел в тыл Фили. Развернув свои силы, Даниил выехал вперед «ис полку» и стремительно обрушился на врага. Русские полки смяли венгерских рыцарей, опрокинули их и обратили в бегство. Вслед за рыцарями Фили дрогнули дружины Ростислава и Флориана, «наворотишася на бег». Отряды дворского Андрея и Василька Романовича бросились преследовать отступавшие войска. Польский воевода Флориан попал в плен, бан Филя пытался скрыться, но был захвачен дворским Андреем, только Ростислав успел бежать в Краков[181]. Однако закрепить победу не удалось. В том же году к галицко-волынскому князю Даниилу Романовичу в Холм прибыл посол с коротким письмом от Батыя: «Дай Галич»[182].

    Война с ордынцами была для Даниила крайне невыгодна, так как только что закончилась тяжелейшая война с венграми и поляками. В этой ситуации Даниилу Романовичу ничего не оставалось, как ехать на поклон к хану. Правда, предварительно он заручился охранной грамотой, видимо, из опасения, что Батый, зная о переговорах с папой, расправится с ним. Но хан принял Даниила ласково, разрешил ему пить на пиру вместо кумыса вино, что было высшей любезностью, выдал ему ярлык на власть в его княжестве и сделал Даниила своим «мирником»[183]. Это соглашение было и для князя Даниила, и для хана Батыя большим политическим успехом. Батый защитил свою западную границу от внезапного нападения крестоносцев, а Даниил, после поездки в Сарай, заявил свои права на преемство киевских князей. Он также сумел использовать внешнеполитические выгоды соглашения с татаро-монголами в урегулировании отношений с Венгрией. Король Бела IV сам начал переговоры о мире, «бояше бо ся его, яко был бе в Татарех и победою победи Ростислава и угры его»[184]. Мирный договор был скреплен браком сына Даниила Льва с дочерью венгерского короля. Тогда же Даниил назначил своего хранителя печати Кирилла митрополитом. В 1246 г. князь отправил его на утверждение к патриарху в Никею. Однако Даниил Романович не отказался от своего внешнеполитического курса на выделение Галицко-Волынского княжества вместе с Киевом в самостоятельное государство, ориентированное на Запал. Такая политика в дальнейшем привела к фактическому краху Галицко-Волынской Руси.

    В самом конце 1246 г. грозный приказ от великого хана Гуюка прибыть в Каракорум получил Александр Невский. Не исключено, что там его ждала бы та же учесть, что и отца. Но Александр Ярославич, почувствовав опасность, не поехал к Гуюку. Плано Карпини прямо указывает на то, что князь выказал открытое неповиновение[185]. Александр остался в Новгороде, дожидаясь прибытия тела отца. Похороны Ярослава Всеволодовича состоялись во Владимире весной 1247 г. Здесь же на съезде русских князей великим владимирским князем стал брат Ярослава Святослав. Александр Невский получил от великого князя Новгород и граничившее с Новгородом Тверское княжество. Святослав пробыл великим князем около года. В 1248 г. он был смещен своим братом Михаилом Хоробритом, который вскоре был убит в столкновении с литовцами на реке Протве. Право на владимирский стол теперь могли оспаривать Александр Ярославич и Андрей Ярославич. Однако последнее слово оставалось за великим ханом. В 1247 г искать поддержки у Батыя поехал князь Андрей. Вслед за ним отправился к хану Александр.

    По всей видимости, первая встреча Александра Невского и Батыя состоялась в июле-августе 1247 г. где-то на Нижней Волге[186]. В «Житии Александра Невского» эта встреча описана следующими словами: «И увидел его царь Батый, и поразился, и сказал вельможам своим: „Истину мне сказали, что — нет князя, подобного ему“»[187]. Какой в действительности был оказан прием князю Александру, учитывая, что он отказался выполнить приказ прибыть в Каракорум, сказать трудно. Александр Невский пробыл в ставке Батыя до осени 1248 г. Возможно, что уже тогда между двумя знаменитыми полководцами и правителями сложились дружественные, доверительные отношения.

    Между тем, противостояние Гуюка и Батыя достигло своего предела. Гуюк, собрав внушительную армию, повел войска против незначительных сил Батыя. Но до поля боя Гуюк не дошел. Великий хан неожиданно скончался, или был убит, при невыясненных обстоятельствах летом 1248 г. в окрестностях Самарканда. В управление страной вступила вдова хана Огуль-Гаймыш (1248–1251)[188]. После получения известия о смерти Гуюка Батый отправил князей в Каракорум. В столице Александр как старший брат получил великое княжение и разрушенный Киев с поселением в 200 дворов, а Андрей богатое Владимирское княжество. Такой своеобразный раздел отцовского наследства вполне укладывался в нормы монгольского права. С точки зрения монгольского династического наследственного права, владельцем отцовского улуса считался младший сын. Хотя он должен был в политических делах подчиняться старшему-брату. Предполагалось, что старший брат успеет обрести имущество, а младшего следует обеспечить[189].

    В конце 1249 г. князья возвратились на Русь. Александр Невский несколько месяцев пробыл во Владимире, стольном городе своего брата Андрея, а затем вернулся княжить в Новгород. Никаких ссор из-за наследства между братьями не было. Разногласия начались из-за отношения к Орде. В начале 50-х гг. Андрей Ярославич владимиро-суздальский, Даниил Романович галицко-волынский и Ярослав Ярославич тверской и переяславский пришли к мысли создать оборонительный союз и выступить против Батыя. Косвенным тому подтверждением может служить поездка в 1250 г. по северо-восточным русским княжествам митрополита Кирилла. Кирилл долгое время был печатником (хранителем княжеской печати) у Даниила и стал митрополитом при его поддержке. Никоновская летопись сообщает, что митрополит «иде изъ Киева въ Чернигова, такоже прииде въ Рязань, такоже прииде въ Суздальскую землю, и сретоша его князи и бояре съ великою честию»[190]. Таким образом, митрополит Кирилл объехал столицы наиболее сильных северо-восточных княжеств[191]. Внешним проявлением складывающегося союза между двумя сильнейшими русскими княжествами может служить женитьба в 1251 г. Андрея Ярославича на дочери Даниила Романовича.

    Свою деятельность активизировала папская курия. В 1250 г. глава гибеллинов император Фридрих II скончался, а его империя распалась. Папа Иннокентий IV с полным основанием мог считать себя «главой христианского мира». Казалось бы, победой закончилась борьба ливонских рыцарей в Прибалтике. В 1251 г. литовский князь Миндовг согласился заключить мир с Ливонским орденом и принял крещение по латинскому обряду, что делало его формально союзником папы. В 1252 г. по инициативе курии и при посредничестве короля Белы IV возобновились переговоры между папой и Даниилом Романовичем. В том же году, получив известие, что новым великим ханом стал Мункэ, курия предприняла очередной дипломатический маневр. Иннокентий IV и его союзник французский король Людовик IX отправили в Сарай и в Каракорум новое посольство во главе с Вильгельмом де Рубруквистом. Король предлагал Батыю и Мункэ военный союз против турок-сельджуков и Никейской империи. Людовик IX предлагал также ордынцам принять католичество и оставить Рубруквиста в качестве постоянного дипломатического представителя курии в Сарае. Но здесь папу ожидало глубокое разочарование. Предложения французского короля и курии не встретили сочувствия ни у Батыя, ни у его ставленника Мункэ. В провале миссии Рубруквиста немалую роль, видимо, сыграли и русские дипломаты, которые находились в Сарае[192].

    Безрезультатно окончилась попытка папских послов привлечь к совместному выступлению против монголо-татар Александра Невского. В 1251 г. послы посетили князя в Новгороде в надежде склонить его к унии. В «Житии Александра Невского» летописец пишет, что послы обратились к князю со словами папы: «Слышали мы, что ты князь достойный и славный и земля твоя велика. Потому и прислали к тебе из двенадцати кардиналов двух умнейших — Агалдада и Гемонта, чтобы послушал ты речи их о законе Божьем». Александр «съ мудрици своими» не стали вступать в дискуссию с кардиналами, а ответили в письме папе, что о законе божьем сами все хорошо знают, «а от вас учения не приемлем». После такого ответа послы «вьзвратишася вьсвояси»[193].

    Таким образом, политические устремления Андрея Ярославича — в союзе с Даниилом Романовичем, Ярославом Ярославичем и при поддержке Запада выступить против монголо-татар — столкнулись с политической линией Александра Невского, выступавшего за мирные отношения с монгольскими ханами. К этим разногласиям добавились и куда более существенные взаимные претензии братьев. Как старший брат Александр претендовал на верховную власть во всех русских землях, в том числе и в Северо-Восточной Руси. С этими притязаниями никак не мог согласиться Андрей, чьи права на великое Владимирское княжение были санкционированы в Каракоруме. В этом противостоянии с братом Александр решил опереться на силу монгольского оружия. Благоприятная возможность представилась в 1251 г., когда на курултае новым великим монгольским ханом был выбран ставленник Батыя Мункэ. Фактически эти два хана разделили империю: Батый правил на западе, а Мункэ — на востоке. Получив известие о восхождении нового великого хана, Александр поехал в Орду к Батыю с целью получить Владимирское великое княжение.

    Зимой или ранней весной 1252 г. Александр Ярославич приехал в Орду с жалобой на брата[194]. Александр обвинял Андрея в том, что он несправедливо получил великое княжение, взял себе отцовские города, которые по праву должны принадлежать ему и, наконец, в том, что Андрей «и выходы и тамги платит не сполна»[195]. Последнее обвинение оказалось решающим. Батый немедленно направил в Северо-Восточную Русь против Андрея карательное войско во главе с «солтаном» Неврюем. Сам Александр Ярославич, видимо, не принимал участие в походе Неврюя на Русь, а оставался в Орде.

    После отъезд а Александра в Орду Андрей и Ярослав Ярославич подняли восстание против монголов. Князья надеялись, что смена ханов в Каракоруме позволит им при поддержке других княжеств избавиться от вмешательства Орды в русские дела. Но расчет оказался неверным. Великий князь Андрей оказался почти в одиночестве. Собранное Андреем «воинство» состояло из его собственных полков и дружины тверского воеводы Жидислава, посланного на помощь тверским князем Ярославом Ярославичем[196].

    «Неврюевская рать» перешла реку Клязьму у Владимира и «поидоша к граду Переяславлю таящеся». Здесь «срете их великий князь Андрей с своими полкы». Силы были явно не равными. Татары наголову разбили русские войска. Князь Андрей бежал в Швецию, а воевода Жидислав был убит. Пришлось бежать из своего княжества и Ярославу Ярославичу. Он оставил свою «отчину» и «иде во Псков», где псковичи приняли его на княжение[197]. Подвергнув разорению всю Владимирскую землю, ордынцы с десятками тысяч пленных и сотнями тысяч голов скота вернулись в Орду. После ухода ратей Неврюя Александр в 1252 г. возвратился на Русь «со многою честию» и с ярлыком на великое Владимирское княжение.

    В 1252 г. хан направил 60-тысячное войско воеводы Куримсы и против союзника князя Андрея, галицко-волынского князя Даниила Романовича. Но войска князя отбили наступление монгольских войск. Даниил решил не подчиняться Орде и возобновил переговоры с папской курией. Он рассчитывал использовать союз с папой для укрепления западных границ и позиций Юго-Западной Руси в Восточной Европе. Заручившись поддержкой папы, венгерского короля Белы IV и правителя Малой Польши Болислава Стыдливого, Даниил стал добиваться признания за своим сыном Романом герцогских прав на Австрию. В 1252 г. в замке Гимберг, южнее Вены, состоялась свадьба Романа Даниловича с наследницей австрийского престола Гертрудой Бабенберг. Но вскоре союзники пришли в столкновение с чешским королем Пржемыслом II, который также претендовал на Австрию и получил поддержку у папы. Предательское поведение венгерского короля привело к тому, что Роман Данилович вынужден был с небольшим гарнизоном выдерживать длительную осаду войск Пржемысла II. Даниил Романович попытался в помощь сыну организовать польско-русское вторжение через Силезию в Моравию в 1253 г. Однако малопольские князья опасались усиления русского князя, поэтому вели себя в походе пассивно. В итоге русско-польские войска оставили Моравию. Вслед за ними Австрию покинул Роман Данилович. Даниил Романович не стал держать обиду m своих союзников и папу. Около 1254 г. он принял из рук Иннокентия IV корону и скипетр, став из князя королем Малой Руси. Папа надеялся этим превратить Даниила Романовича в своего вассала, заставить его воевать с татаро-монголами и подготавливать унию с католической церковью.

    В 1254 г. войска Даниила отразили еще одно наступление ордынского полководца Куремсы. После того, как Куремса овладел Понизовьем, галицко-волынские войска князя Даниила перешли в наступление. Они заняли и разорили район Болоховских земель, где население и бояре поддерживали татар. Захватив Возвягль, волынский князь даже подумывал продвинуться «оттуда и к Кыеву». В течение нескольких лет Даниилу Романовичу удавалось отбиваться от ратей Куремсы[198]. Однако в отношениях с курией Даниил отказался допустить какое бы то ни было вмешательство папства в русские церковные дела. Папа поначалу пытался угрожать князю вооруженным вторжением крестоносцев. Он даже предложил своим агентам в Чехии, Моравии, Польше и Австрии проповедовать крестовый поход против Руси. Но, в конце концов, папа вынужден был освободить своего епископа от посещения русской «епархии» по причине «обширного протяжения земли, вероломства ее владетелей и злобы обитателей»[199].

    В 1258 г. Орда предприняла решительные действия для ликвидации независимости Галицко-Волынской Руси. Вместо Куримсы командующим монгольскими войсками был назначен опытный полководец Бурундай. С большим войском он вышел в поход против Литвы и потребовал у галицко-волынских князей как вассалов монгольских ханов участия в походе. Князья не имели сил, чтобы противостоять войскам Бурундая. Даниил Романович подчинился этому требованию. Монгольские войска опустошили литовские земли, а Даниил вторгся в Черную Русь[200]. В следующем, 1259 г. Бурудай направил свои войска через территорию Галицко-Волынской земли в Польшу и вновь потребовал от южнорусских князей участия в походе. Тогда же по приказу Бурундая в самой Юго-Западной Руси были уничтожены оборонительные сооружения важнейших городов — Данилова, Стожеска, Львова, Кременца, Луцка, Владимира. Это были только что отстроенные и укрепленные экономические и оборонительные пункты. Таким образом, вся Юго-Западная Русь попала в вассальную зависимость от Золотой Орды. В 1264 г. князь Даниил Романович скончался. После его смерти Галицко-Волынская Русь постепенно стала приходить в упадок, пока в середине XIV в. «без единого выстрела» не была захвачена Польшей и Литвой.

    Князь Даниил Романович был одним из выдающихся государственных деятелей и полководцев своего времени. С годами его правления связано объединение Юго-Западной Руси и ее крупные хозяйственные, политические и культурные успехи. Однако политический курс Даниила Романовича на обособление от остальной Руси и стремление к союзу с Западом, в конечном счете, оказался ошибочным. Особенно отчетливо это видно при сравнении внешнеполитических устремлений Даниила Галицкого и Александра Невского.

    Политика Александра, направленная на сближение с Ордой, была необходимым компромиссом, который позволил на время забыть о грозном соседе и заняться исключительно русскими делами. Кроме Владимирского великого княжества под властью Александра Ярославича оставался Новгород, где княжил его сын Василий. Охрана северо-западных рубежей Руси по-прежнему оставалась одной из важнейших задач великого князя. После разгрома на Неве шведское правительство и папа не отказались от дальнейшего продвижения на восток. В конце 1249 г., воспользовавшись отсутствием в Новгороде Александра, папская курия организовала новую крестоносную агрессию против подвластной Руси земли племени емь. Крестовый поход на этот раз возглавил правитель Швеции Биргер. Осенью 1249 г. крестоносные войска высадились на побережье Финляндии и в течение нескольких месяцев вели борьбу с емью. Зимой 1250 г. центральная Финляндия была покорена. Окрыленные успехом, шведы решили организовать наступление непосредственно на русские земли[201]. В роли главного организатора похода вновь выступила папская курия.

    Идею организации крестоносной агрессии против Руси первыми выдвинули два немецких феодала из датской Эстонии: Дитрих фон Кивель и Отто фон Люнебург[202]. В конце 1254 г. они направили письмо папе с известием, что «язычники», живущие вблизи их земель, будто бы изъявили желание принять католичество. Из последовавшей затем переписки следует, что под «язычниками» подразумевались жители Водской, Ижорской и Карельской земель. Мнимое желание жителей этих территорий принять католичество было необходимо для того, чтобы иметь формальное основание для захвата и покорения земель. Так как своими силами осуществить захват русских земель оба феодала не могли, они обратились за содействием к папской курии. Выбор территорий для агрессии был не случайным. Водская, Ижорская и Карельская земли имели важное экономическое и стратегическое значение. Папская курия сразу решила поддержать эту инициативу и принялась за подготовку крестового похода[203].

    Вскоре папа Александр IV (1254–1261 гг.) в булле от 11 марта 1256 г. призвал начать проповедь с призывом к крестовому походу против Восточной Европы во всей Северной и Средней Европе. Но замысел папы не увенчался успехом. На призыв к участию в походе отозвалась только одна Швеция. Победы Александра Невского в 1240 и 1242 гг. были свежи еще в памяти у рыцарства Северной и Восточной Европы. Опыт, полученный во время Невской битвы, учли и шведы. Они не стали в 1256 г. наносить удар на главном стратегическом направлении — невском, а выбрали второстепенное направление — устье реки Наровы. Не отваживаясь сразу приступить к захвату Водской, Ижорской и Карельской земель, шведы решили вначале создать прочный опорный пункт на реке Нарове, а лишь затем, опираясь на крепость, приступить к постепенному покорению води, ижоры и карел.

    В 1256 г. объединенные силы в составе шведского войска под командованием ярла Биргера, отряда правителя Северо-Восточной Эстонии Дитриха фон Кивеля, или «Дидмона», как его называют русские летописи, при поддержке финских вспомогательных отрядов высадились в устье реки Наровы. «Придоша Свии, и Емь, и Сумь, и Дидман съ своею волостью и множество и начата чинити город на Нарове»[204]. Идея похода в 1256 г. принадлежала Биргеру. Момент для нападения им был выбран весьма удачно, что говорит о хорошо налаженной шведами разведке.

    В 1255 г. между новгородцами и Александром Невским произошел острый конфликт. Новгородское боярство, недовольное политическим курсом Александра Ярославича, «указало путь», сыну великого князя Василию. В качестве нового князя новгородцы пригласили из Пскова Ярослава Ярославича. Александр немедленно собрал войска и выступил против Новгорода. Новгородцы поначалу решили биться, но потом согласились уладить дело миром. Князь Ярослав вынужден был покинуть город. Однако, видимо, примирение произошло не сразу. В конце 1255 г. и в течение большей части 1256 г. сын Александра Василий еще не вернулся в Новгород. Город на это время оказался фактически без военного руководителя и не мог сразу организовать оборону своих владений. «Тогда же не бяше князя в Новгороде, и послаша новгородцы в Низъ къ князю по полкы, а сами по своей волости рослаша»[205], — сообщает летопись.

    Новгородцы быстро поняли, чем грозит республике постройка крепости на восточном берегу Наровы. Они послали к Александру Невскому «в низ», в Суздальскую землю гонцов с просьбой прийти на помощь, а сами стали собирать ополчение. Когда шведы узнали, какой масштаб приняли в Новгороде военные приготовления, они решили не доводить дело до военного столкновения. Шведское войско и «Дидмон» бросили постройку крепости, погрузились на корабли и, не дожидаясь подхода русских войск, «побегоша за море»[206]. Таким образом, широко задуманная крестоносная агрессия закончилась полным провалом. Александр привел зимой свои «низовые» полки в Новгород, когда противника уже не было. Князь решил все же не распускать полки, а использовать их для борьбы против шведов. С «низовыми» полками и новгородцами князь двинулся к Копорью. Цель похода он хранил в тайне, «новгородци не ведяху, где князь идеть; друзи творяху, яко на Чудь идеть». Только в Копорье Александр объявил, что хочет идти в землю еми, чтобы восстановить позиции Новгорода в центральной Финляндии.

    Но неожиданно для князя, митрополит, а с ним «инии мнози новгородци въспятишася от Копорья» и «поиде в Новгородъ»[207]. Причиной отказа значительной части новгородского ополчения от участия в походе была, видимо, старая вражда между боярством и Александром Невским. Ориентированное на торговлю с европейскими странами, новгородское боярство не разделяло внешнеполитического курса князя на отстаивание общерусских интересов. Оно смирилось с потерей центральной Финляндии и не желало осложнять отношения с Западом. Тем не менее, Александр решил продолжить поход. Русские войска в тяжелейших условиях, «бысть золъ путь, акыже не идали ни дни, ни ночи; и многымъ шестникомъ бысть пагуба», прошли по льду Финского залива, вошли в землю еми и опустошили шведские владения. Значительную помощь русским войскам оказало финское племя емь, которое надеялось вернуть свои старые порядки и языческую религию. Новгородская колониальная политика тем и отличалась от западной, что заботилась больше не об обращении местного населения в христианскую веру, а о сборе с него дани и денег. Александр Невский открыто поддержал стремление еми вернуться к язычеству и помог изгнать католических священников из центральной Финляндии. Но, несмотря на поддержку еми, Александр Ярославич не смог в 1256 г. возвратить эту область под власть Новгорода. Для этого у него было слишком мало сил. В конце зимы в 1257 г. князь со своим войском вернулся в Новгород. После похода Александра Ярославича на емь Швеция более четверти века опасалась нападать на русские владения[208].

    В 1257 г. Александр вместе со своим братом Андреем, который вернулся на Русь из Швеции, отправился в Орду чтить нового хана. В Золотой Орде к этому времени произошли серьезные перемены. В 1255 г. умер хан Батый. Не прошло и нескольких недель, как своим дядей Берке был отравлен сын Батыя Сартак. Новый хан, малолетний Улагчи[209], процарствовал на троне всего несколько дней. В 1256 г. новым ханом Золотой Орды стал брат Батыя Берке (1256–1266). Берке был первым монгольским ханом, который принял ислам. Это обстоятельство могло серьезно повлиять на политику Орды в отношении Руси. Александр Ярославич надеялся наладить отношения с новым ханом, а также упросить его простить своего брата. Берке, несмотря на свои религиозные убеждения, не рискнул поссориться с Александром Невским. Он простил Андрея и с почетом отправил князей на Русь. В практике русско-ордынских отношений это был уникальный случай, когда вина князя осталась без наказания.

    Чрезвычайно серьезным испытанием в русско-ордынских отношениях стала перепись русского населения в 1257 г. с целью упорядочения сбора дани. В Северо-Восточной Руси перепись прошла спокойно, но когда численники добрались зимой 1258 г. до Новгорода, там произошел бунт. Во главе бунтовщиков стоял княживший в Новгороде сын Александра Ярославича Василий. Под влиянием «злых советов новгородцев» он не разрешил численникам проводить перепись[210]. Неповиновение ханской власти грозило городу карательной экспедицией монголо-татарских войск. Александру пришлось прийти на помощь ханским численникам. Зимой 1257–1258 гг. он приехал вместе с монгольскими чиновниками в Новгород. Но новгородцы отказались подчиниться князю и разрешить численникам произвести перепись. Они только «даша дары» хану и «отпустиша» монгольских чиновников «с миром». Однако Александр Ярославич хорошо понимал, что это не мир, а лишь перемирие. После отъезда послов князь энергично начал подготовку Новгородской республики к подчинению ханской власти. Александр выгнал Василия из Новгорода, а тех, кто его «на зло повеле», жестоко наказал: «овому носа урезаша, а иному очи выимаша»[211]. Но полностью усмирить новгородцев не удалось. Когда зимой 1259 г. в Новгород вновь приехали численники, там началось сильное волнение, которое чуть не переросло в вооруженную борьбу. Александр, верный своему принципу не вступать в конфликт с Ордой, дал численникам охрану и заставил новгородцев подчиниться переписи. Приняв требование Орды, Новгородская республика, тем самым, избежала опустошительного разорения своих земель татаро-монгольскими войсками.

    В 1261 г. Александр Невский, расположив к себе хана Берке, получил разрешение учредить в Сарае православную епархию. Добиться этого было не легко. Берке в это время пытался ввести в Золотой Орде ислам. Первым епископом Сарайской епархии стал Митрофан[212]. Пределы епархии простирались от Волги до Днепра и от Кавказа до верховьев Дона. Епископ «Сарский и Задонский» Митрофан представлял интересы Руси и всех русских при дворе великого хана, и его деятельность далеко выходила за церковные рамки. Епископство стало своеобразным центром по сбору информации о положении дел в Орде.

    Урегулировав отношения с Золотой Ордой, Александр Ярославич решил нанести окончательный удар по Ливонскому ордену. В 1260 г. литовский князь Миндовг отказался от католической веры и нанес рыцарям сокрушительное поражение недалеко от озера Дурбе. Тогда же Миндовг отправил послов на Русь к Александру с предложение заключить союз против ордена. На Руси были «рады перемене чувств» Миндовга и в 1262 г. отправили ответное посольство в Литву, обещая литовскому князю «большую помощь»[213]. В том же году Александр Ярославич и Миндовг заключили союзный договор против Ливонского ордена. Князья договорились о совместном походе на Ригу, а жемайтскому князю Тройнату поручалось поднять восстание среди ливов и латгалов. Ливонским рыцарям грозило полное уничтожение, но совместный поход против них не состоялся. В разгар его подготовки Александру Невскому вновь пришлось ехать в Орду.

    В 1262 г. между Золотой Ордой и Хулагуидским Ираном началась война. Хан Берке начал обширную мобилизацию, потребовав от великого князя прислать в действующую армию русские полки. Чтобы «отмолить люди от бед», Александр отправился в Орду. Одновременно он послал своего брата Ярослава с сыном Дмитрием во главе большого войска на осаду города Юрьева. Формально это позволяло князю оправдаться перед ханом занятостью войск на западной границе и сохранить опытных воинов[214]. Александр привез Берке щедрые подарки и сумел «отмолити людии от беды тоя»[215]. Эта поездка князя Александра Невского была последней. На обратном пути на Русь он заболел и умер в Городце на Волге 14 ноября 1263 г.

    Среди князей средневековой Руси Александр Ярославич заслуженно снискал себе славу не только как талантливый полководец, но и как выдающийся политик. На его плечи легла ответственнейшая задача найти выход из тяжелейшей внешнеполитической ситуации, которая сложилась вокруг Русского государства в 40-60-х гг. XIII в. Выбирая между территориальными и религиозными притязаниями Запада и не обременительной в целом для вассально зависимой от Орды Руси, Александр Невский решительно проводил линию на мирные отношения с ордынскими ханами. Такая вынужденная политика примирения с Золотой Ордой базировалась на трезвом учете реально сложившейся ситуации. В условиях феодальной раздробленности у Руси не. было сил в ближайшей исторической перспективе противостоять одновременно и экспансии с Запада, и агрессии с Востока. Заслуга Александра Невского заключается в том, что он это понял и пошел на унизительные даннические отношения с Ордой ради сохранения основ будущей государственности: православной веры и территориальной целостности русских земель.

    После смерти Александра Невского столь всеобъемлющие внешнеполитические задачи смог поставить и во многом решить только Дмитрий Донской. Объединяя Русь вокруг Москвы, он также действовал на два фронта — против Литвы и против Золотой Орды.

    Глава 5 Рождение России

    В конце XIII — начале XIV вв. Русь во многом утратила свой прежний международный престиж и значение. Она потеряла свои позиции в Причерноморье, Поволжье, Прибалтике. Юго-Западная Русь в середине XIV в. вошла в состав Польши и Литвы. Литовское княжество захватило также земли Полоцко-Минской Руси и Смоленск. К Швеции отошла часть Западной Карелии.

    После смерти Александра Невского закончился период единой внешней политики Северо-Восточной Руси. Здесь набирали силу ранее небольшие уделы владимирских князей — княжества Тверское и Московское. На западных границах русских земель при литовских князьях Гедимине и его сыне Ольгерде к середине XIV в. возникло могучее Великое княжество Литовское. В 1315 г. Гедимин выдвинул программу объединения под своей властью всей Западной и Центральной Руси. Таким образом, в русских землях образовались три центра объединения — Литва, Тверь и Москва, которые повели между собой борьбу за лидерство. Особую позицию в этой борьбе занимал Новгород, который стремился проводить независимую политику.

    Значительные перемены в XIV в. произошли в Золотой Орде. После взлета политического, военного и экономического могущества при ханах Узбеке (1312–1342) и Джанибеке (1342–1357), Орда вступила в полосу феодальной раздробленности и ожесточенной борьбы за власть. В 1362 г. она раскололась на две враждующие части, границей между которыми стала Волга. Районы между Волгой, Доном и Днепром, Северный Кавказ и Крым оказались под властью темника Мамая. Талантливый полководец и политик, он не принадлежал к роду чингизидов, поэтому не мог быть ханом. Свою власть Мамай осуществлял через подвластных ему монгольских правителей[216]. Но левобережье Волги со столицей Сарай-Берке и прилегающими к нему районами не были подвластны Мамаю[217]. Здесь правили часто сменявшиеся на престоле потомки хана Синей Орды Хызры[218]. Мамаю несколько раз удавалось захватить Сарай-Берке, но примерно в 1374 г. он был изгнан оттуда правителем Хаджитархана Черкесом. Затем столицу Золотой Орды в течение двух лет удерживал хан Тохтамыш. В 1377 г. столица перешла в руки Арапшаха, а Тохтамышу пришлось бежать в Среднюю Азию.

    Московские князья умело использовали ослабление Орды для подавления своих ближайших соперников — тверских, нижегородских и суздальских князей — и установления своего контроля над Новгородом. В то же время, военная слабость Орды поставила поднимавшуюся Москву один на один с сильным и опасным соперником — Литвой. В 50 — начале 60-х гг. XIV в. литовский князь Ольгерд усилил свой натиск на Брянское и Смоленское княжества, захватил Ржев и Торопец. В результате Литовское государство вплотную приблизилось к границам Московского княжества. В 1368 г. Ольгерд совершил первый крупный поход против Москвы в поддержку Твери. Этот поход был критическим для московского князя Дмитрия Ивановича (1350–1389), который к этому времени уверенно проводил линию на объединение русских земель вокруг Москвы. Однако Москва смогла не только выстоять, но и заставить Тверь разорвать союз с Литвой. В 1370 г. Ольгерд предпринял новый поход на Русь, «собрав вои многы в силе тяжце». В походе его сопровождали смоленский князь Святослав и тверской князь Михаил. Союзники осаждали Москву 8 дней, но и на этот раз Москва устояла.

    Война с Литвой обнаружила военную слабость Москвы, чем решил воспользоваться тверской князь Михаил. В конце 1370 г. он отправился в Орду и в апреле 1371 г. вернулся на Русь с ярлыком на великое княжение. Михаила сопровождал ханский посол Сарыхожа с отрядом. Посол потребовал от Дмитрия Ивановича, чтобы он явился во Владимир «к ярлыку». Но московский князь не подчинился приказу Мамая передать великое княжение Твери. Он преградил тверским войскам путь на Владимир и дерзко ответил послам: «К ярлыку не еду, а в землю на княжение не пущу». Это было открытое неповиновение Мамаю и отступление от общей политики Руси на подчинение Орде. Разрыв с Ордой грозил войной на два фронта — против литовского князя Ольгерда и против Мамая. 15 июня 1371 г. Дмитрий Иванович отправился на поклон в Орду. Деньги и щедрые подарки князя сделали свое дело. Мамай отказал в поддержке тверскому князю Михаилу и вернул ярлык на великое княжение Дмитрию. В том же году удалось заключить мир с Литвой. Все же положение оставалось неустойчивым. Некоторые русские княжества, в частности, Новгород, Псков, Смоленск, колебались, на чью сторону встать — Литвы или Москвы. Потенциальным союзником Литвы оставалась Тверь, которая все еще претендовала на лидерство. В 1372 г. Дмитрий Иванович отправил в Орду посланцев «со многым сребром». В это время в Орде находился наследник тверского престола княжич Иван. Послы имели задание сделать все возможное, чтобы заполучить его в свои руки, и успешно выполнили поручение великого князя. Ивашку привезли пленником в Москву и «нача его держати в ыстоме»[219].

    В июне 1372 г. тверской князь Михаил, соединившись с Ольгердом, вновь перешел московский рубеж. На этот раз Дмитрий Иванович успел подготовиться к нападению и выступил навстречу противнику с многочисленной армией. Но до сражения дело не дошло. Обе армии простояли друг против друга под Лубутском и разошлись в разные стороны. В 1373 г. Орда во второй раз передала ярлык на великое Владимирское княжение тверскому князю Михаилу. Дмитрий Иванович вновь не подчинился этому решению и фактически прекратил платить дань Орде. В январе 1374 г. Дмитрий Иванович заключил мир с князем Михаилом и «с любовью» отпустил к нему пленника княжича Ивана. Соглашение о мире было обусловлено отказом Михаила от титула великого князя Владимирского. Таким образом, Дмитрий Иванович стал великим князем без согласия Орды. Такие действия московского князя должны были неизбежно привести к военному столкновению с Ордой.

    Между тем, в Москве было еще очень много сторонников прежней политики поддержания мира с ордынскими правителями. Противники войны с Ордой считали, что Москва неизбежно потерпит поражение, и тогда первенство среди русских князей вновь перейдет к Твери. Раскол среди московского боярства привел к тому, что двое из наиболее влиятельных политиков Москвы — Иван Вельяминов и Некомат — перебежали к тверскому князю Михаилу. Иван Вельяминов обиделся на Дмитрия Ивановича за то, что не получил должности тысяцкого, а купец-сурожанин[220] Некомат держался за «старину», опасаясь понести убытки из-за войны с Ордой. По утверждению летописей, двое перебежчиков пробрались в Тверь и поссорили между собой русских князей. К войне с Москвой подталкивали Тверь также Литва и Орда. Таким образом, вместо широкого совместного выступления русских князей против Орды началась очередная междоусобная война Твери с Москвой.

    В 1374 г. Михаил вступил в борьбу за великое княжение. Он надеялся, что Орда свяжет руки Дмитрию Ивановичу и его союзникам, а Литва придет на помощь Твери. Но Михаил ошибся. В 1375 г. Дмитрий выступил против Твери «со всеми князьями русскими». Междоусобица в Орде не позволила ей поддержать Михаила. Ордынцы только перешли границу и «заставу Нижнего Новгорода побили», после чего отступили. Литовский же князь Ольгерд не решился идти на помощь Твери. Обманутый союзниками Михаил вынужден был заключить мир и признать московского князя «старейшим», а также отказаться от союза с Литвой и сношений с Ордой.

    Весной 1377 г. объединенные московско-нижегородские войска предприняли поход на Булгар. Город был взят, а на булгарского князя и татарского наместника наложена дань в 3000 рублей. Это было первое за 130 лет русско-ордынских отношений нападение русских на зависимую от Орды территорию. Открытый вызов, брошенный Дмитрием Ивановичем Орде, был принят. Летом 1377 г. Мамай направил против Нижнего Новгорода войска под командованием царевича Арапшаха. Нижегородский князь Дмитрий Константинович, получив известие о походе Арапшаха, послал за помощью в Москву. Московский князь Дмитрий Иванович, «събравъ воя многы», пришел к Нижнему Новгороду на выручку. Великий князь простоял с войсками две недели в ожидании противника, но новых сведений от разведки о движении Арапшаха к русской границе не поступило. Тогда Дмитрий Иванович вернулся в Москву, «а воеводы своя остави тамо стояти с володимерцы, переславцы, юрьевцы, муромцы и с ярославцы». Видимо, вскоре после отъезда великого князя пришло известие: «яко есть татарове в поле и салтан Арапша крыется в неких местех»[221]. Не имея точных сведений о местонахождении царевича, князь Дмитрий Константинович, тем не менее, послал своего сына князя Ивана с князем Семеном Михайловичем «в воинстве мнозе» за пограничную реку Пьну. Здесь за рекой «пришла к ним весть, что царевич Арапша на Волчьей Воде». Князья этой вести обрадовались, стали готовить набег на лежащие за рекой мордовские земли, зависимые от Орды. Они настолько были уверены в своих силах, что перестали считаться с предупреждениями об опасности, «глаголюще: „Никто же может стати противу нас“»[222]. Воины совершенно забыли о соблюдении «ратного обычая» и стали «небрижением хожаху, доспехи своя на телеги своя въскладаху, а инии — в сумы, а у иных сулици еще не насажены бяху, а щиты и копья не приготовлены. А ездят, порты своя с плечь спущаху, а петли розстегавъ, аки распрели, бяше бо им варно, бе бо в то время знойно. А где наехаху в зажитьи мед или пиво, и испиваху до пьяна без меры и ездят пьяни. Поистине — за Пьяною пьяни! А старейшины их или князи их, или бояре старейшиа, вельможи, или воеводы, те все поехаша ловы деюще, утеху си творяще, мнящеся, аки дома»[223].

    Мордовские князья, «видевше нестроение воинства русского», сообщили о состоянии и расположении русских войск Арапшаху, а затем скрытно «подведоша» его войска в тыл русскому войску. Русские князья, ведя наблюдение за передвижением татар в Заволжье, не удосужились даже выслать заставы в сторону Орды. Воспользовавшись этой оплошностью, Арапшах разделил свои войска на 5 полков и «внезапу из невести удариша на нашу рать в тыл». Удар был настолько неожиданным, что «рустии смятошася вскоре и побегоша». Разгром был полным. Погиб князь Семен Михайлович, а с ним множество других князей, бояр, вельмож и воевод «паде острием меча». «Князь же Иван Дмитреевич прибегоша в оторопе к реце ко Пьяне и вержеся на коне в реку и ту утопе»[224]. Вслед за тем ордынцы пошли к Нижнему Новгороду. Князь Дмитрий Константинович, оставшись без войск, «побеже в Суздаль», а горожане «разбегошася в судех по Волзе к Городцу». Арапшах взял фактически беззащитный город, сжег его и «со множеством безчисленным полоном отъидоша восвояси».

    Как видно из летописей, причиной поражения русских отрядов на реке Пьяне стала беспечность русских воинов и неумение воевод организовать охранение и разведку вражеских войск. Многолетние усилия московского князя по созданию на Руси широкой антиордынской коалиции оказались напрасными. В 1378 г. русские земли подверглись новым вражеским вторжениям. Ордынцы снова подошли к Нижнему Новгороду, взяли его, подожгли и «повоевали» весь уезд. Тем временем, Арапшах во всей Волге «избил гостей русских много», а затем совершил набег на Рязань.

    В том же году Мамай направил большое войско под командованием Бегича на «князя великого Дмитрия Ивановича и на всю землю Русскую». Московский князь Дмитрий Иванович учел опыт позорного поражения на реке Пьяне. Имея точные сведения о передвижении войск Бегича, он вышел ему навстречу. Переправившись через Оку, русские войска раньше, чем ордынцы, успели подойти к реке Воже и изготовиться к бою. Бегич не решился переходить реку на виду русского войска и, по словам летописи, стоял много дней. Тогда Дмитрий Иванович сам решил отойти от реки, «отдать берег» ордынцам, чтобы вынудить их к «прямому бою». Бегич попался на эту военную хитрость князя. 11 августа его конница начала переправляться через Вожу и скапливаться на ее левом, русском берегу. В этот момент русские «и удари на них: съ едину стороны Тимофей околничий, а съ другую сторону князь Данилей Пронский, а князь великий удари в лице»[225]. Войска Бегича были разбиты по всем правилам военного искусства. Бегич погиб в бою, а остатки его войска «побежали в Орду». Победа на реке Воже имела для Руси огромное моральное и военное значение как генеральная репетиция перед Куликовской битвой. Битва на Воже ослабила силы Мамая и на время избавила Русь от татарских набегов. В 1379 г. Дмитрий Иванович послал в Орду посла Кочевина, который заключил перемирие с Мамаем.

    Мир с Ордой нужен был Дмитрию Ивановичу для войны с Литвой. В мае 1377 г. в разгар войны с Ливонским орденом умер литовский князь Ольгерд, вследствие чего начались внутренние междоусобицы. Ольгерд разделил землю между 12 сыновьями. Старшие сыновья, рожденные от первого брака, получили уделы в русских землях и приняли православие. Сыновья, рожденные от второго брака, получили уделы на литовской земле и остались язычниками. Младший сын, Ягайло, пользовался поддержкой языческой литовской знати и унаследовал великокняжескую корону. Во время междоусобной войны старший сын Ольгерда Андрей, который 30 лет управлял Полоцком, бежал на Русь. На его место Ягайло посадил своего брата Скиргайла. Воспользовавшись усобицей, Ливонский орден усилил натиск на литовские земли. Литва оказалась перед выбором, либо в союзе с Русью выступить против ордена, либо заключить с ним мир. В 1378 г. Ягайло отправил в Мазовию князя Скиргайло, который должен был вести переговоры с представителями католических стран и объявить о намерении литовских князей принять католическую веру и начать войну против Руси[226].

    Получив известие о попытке Литвы наладить отношения с «латинянами», Дмитрий Иванович решил вместе с православными литовскими князьями начать борьбу против «князей-огнепоклонников». В конце 1379 г. князь Андрей Ольгердович с московскими и удельными полками выступил в поход против Ягайло. Начало литовской войны, незадолго до Куликовской битвы, говорит о том, насколько сильны были в Москве позиции тех, кто не желал воевать с Ордой. Нападение на Литву лишь осложнило положение Москвы. Как раз в это время Мамай приступил к подготовке решающего наступления на Русь. Для похода он привлек крупные силы с Кавказа и Поволжья, нанял отряды генуэзцев, заключил союз с литовским князем Ягайло. В мае 1380 г. Ягайло заключил мирный договор с орденом, чтобы освободить все свои войска для похода на Дон. На сторону Мамая встал и рязанский князь Олег. В общей сложности численность войск коалиции Мамая составила от 200 до 300 тыс. человек[227].

    Со своей стороны, готовился к решительной схватке и князь Дмитрий Иванович. Еще в начале 70-х гг. XIV в. им была разработана целая система прикрытия границы со стороны Орды. Эта система включала «сторожи крепкие», «заставы», посыльную службу и быстрое выдвижение к оборонительному рубежу, который проходил тогда по реке Оке. «Сторожи» выходили далеко в степи на пути возможного движения ордынского войска. В летописных рассказах о Куликовской битве, например, упоминается некий «муж именем Фома Кацибей», который был «поставлен стражем от великого князя на реке на Чире». Много внимания московский князь уделял укреплению оборонительного рубежа на реке Оке. Кроме крепости в Коломне была построена сильная крепость в Серпухове, возведен каменный Кремль в Москве[228]. Значительно улучшилась организация сбора войска. Дмитрий Иванович впервые вводит в практику разрядные книги, подробные росписи полков и воевод, благодаря которым были точно известны районы мобилизации, а также состав и численность участников похода[229].

    Мамай выступил в поход в начале июня или июля 1380 г. Ордынцы перешли Волгу и вышли к устью реки Воронеж. Здесь Мамай «стал со всеми силами, кочуя». Он ждал подхода войск литовского князя Ягайло с тем, чтобы объединить силы «на берегу Оки». 23 июля 1380 г. в Москву от разведки пришла первая «весть» о походе Мамая. «Сторож крепкий» Андрей Попов, сын Семенов, прискакал в Москву и сообщил: «Идет на тебя государь, царь Мамай со всеми силами ордынскими, а ныне он на реке на Воронеже»[230]. Дмитрий Иванович объявил общерусскую мобилизацию. Немедленно во все столицы русских княжеств, в города и земли были разосланы грамоты, в которых содержался призыв прислать войска для общерусского похода против ордынцев. Местом сосредоточения войск была назначена Коломна.

    Разведка, тем временем, приносила все новые и новые вести «из поля» о передвижениях войск Мамая. «Сторожи» подтверждали, что «Мамай стоит на Воронеже, кочуя с многой силе». Тогда, чтобы выведать намерения Мамая, Дмитрий Иванович послал к нему «юношу, доволна суща разумом и смыслом, имянем Захарию Тютьшова». Князь дал своему послу много «злата», а также «два толмача, умеюща языкь половетцискый»[231]. Захарий же, дойдя до земли Рязанской, узнал об измене рязанского князя Олега и о союзе Мамая с литовским князем Ягайло. С этим известием Захарий Тютчев «пославь скоро вестника тайно к великому князю»[232]. Вслед за этим сообщением князь Дмитрий Иванович получил и «прямые вести» от двух сторожевых отрядов, которые он один за другим послал с наказом «на Быстрой или на Тихой Сосне стеречи со всяким опасеньем, и под Орду ехати языка добывати». «Сторжи крепкие» захватили «языка нарочитого царева двора», который подтвердил намерение Мамая идти на Москву. Сопоставив все полученные сведения, Дмитрий Иванович разгадал стратегический замысел Мамая. Мамай медлил, поджидая литовского князя, который должен был соединиться с ним для совместного удара на Русь. Для отражения нападения у московского князя было две возможности: оборонять всеми силами рубеж на реке Оке или выступить «в поле» навстречу ордынцам. Выбор оборонительной тактики означал потерю стратегической инициативы и столкновение с объединенными ордынско-литовскими силами. Переход в наступление позволял разбить врагов поодиночке, но была опасность, что во время похода на Мамая русские войска могут подвергнуться фланговым ударам со стороны Литвы и Рязани. Все же Дмитрий Иванович принял решение наступать.

    В середине августа 1380 г. в Коломне состоялся смотр русских войск. На призыв князя Дмитрия выступить против Орды, в общей сложности, откликнулись 23 князя и 30 русских городов. В том числе, со своими войсками пришли с Волыни воевода Дмитрий Боброк, а из Литвы князья Андрей Ольгердович Полоцкий и Дмитрий Ольгердович. Не прислали свои полки Тверь и Великий Новгород. Численность русской рати составила приблизительно 100–150 тыс. человек[233]. Утром 20 августа русское войско по трем дорогам выступило из Москвы. Для обороны столицы Дмитрий Иванович оставил отряд воеводы Ф. А. Кошки. Войска вначале следовали вдоль Оки по направлению к Серпухову, до устья реки Лопасни. Затем они повернули на юг к верховьям Дона. Цель этого маневра заключалась в том, чтобы не дать соединиться литовским и ордынским войскам. В это время литовская рать подход ила к городу Одоеву, откуда до Куликова поля было немногим более 100 км. Но литовский князь Ягайло так и не успел прийти на выручку Мамаю[234]. До Куликова поля он не дошел всего 40 км. Не пришел на помощь и рязанский князь Олег, который, по словам летописи, решил: «Ныне я так думаю, кому из них Господь поможет, к тому и присоединюсь!».

    По ходу продвижения русских войск постоянно велась разведка. Еще с Оки Дмитрий Иванович «отпустил третью стражу избранных удальцов, чтобы встретились с татарскими сторожевыми в степи: Семена Мелика да Игнатия Кренева, да Фому Тынину, да Петра Горского, да Карпа Олексина, Петрушу Чуракова и иных бывалых людей 90 человек». Семену Мелику князь лично приказал «своими очами увидеться» с ордынскими полками. 4–5 сентября русские полки пришли «на место, называемое Березуй, за тридцать три версты от Дона»[235], и соединились с полками Андрея Полоцкого. Здесь Дмитрий Иванович получил точные сведения от «сторожей» о стане Мамая: «царь на Кузьмине гати стоит, но не спешит, ожидает Ягайло литовского и Олега рязанского», и «будет он на Дону» через три дня. Необходимо было двигаться дальше, чтобы раньше Мамая подойти к Дону, занять выгодную позицию и приготовиться к бою. Осторожно, непрерывно «висти переимая» от сторожевых отрядов, русские полки пошли к Дону. 6 сентября русские войска остановились у устья реки Непрядвы[236]. Весь поход от Коломны до Дона протяженностью 200 верст, с учетом стоянок, занял 11 дней. На берегу Дона Дмитрий Иванович получил «прямые вести» о передвижении войск Мамая. К князю «прибежали семь сторожей в шесть часов дня, Семен Мелик с дружиною своею». За ним гналось много ордынцев, «мало его не догнали, столкнулись с полками нашими и возвратились вспять». Войско Мамая находилось в это время в 8–9 км от устья реки Непрядвы, у Гусницкого брода. В придонской деревне Черново собрался военный совет с участием Дмитрия Ивановича и «князей и воевод великих». На совете было принято решение не стоять пассивно на берегу, а перейти реку и дать бой Мамаю впереди за Доном на Куликовом поле.

    Русские воеводы хорошо были знакомы с особенностями военной тактики ордынцев. Обычно те начинали бой атаками конных лучников, которые связывали боем строй противника, а тем временем главные силы наносили удары с флангов и в тыл. Это и предопределило выбор Куликова поля для места сражения. Поле было с трех сторон ограждено реками: с севера рекой Дон, с запада и северо-запада рекой Непрядвой, а с востока и северо-востока речками Рыхоткой, Смолкой и Нижний Дубяк. Таким образом, Мамай имел возможность наступать только с юга, со стороны Красного холма, отлогой возвышенности посередине Куликова поля. Само поле имело ширину 8 км, но низинная часть была более узкая, около 6,5 км. Русские войска начали переправляться через Дон с вечера 6 сентября или 7 сентября утром, а также переправлялись в ночь с 7 на 8 сентября. Они совсем немного опередили Мамая, который к вечеру 7 сентября был в 6 км от устья Непряовы. После переправы Дмитрий Иванович приказал разрушить мосты, чтобы отрезать себе путь к отступлению. Тем самым великий князь дал понять войскам, что готов сражаться до конца. Возможно, такое решение князя преследовало и другую цель: защитить полноводной рекой свой тыл[237]. Войско Мамая подошло к Красному холму, когда русские полки закончили переправу и успели занять боевые порядки.

    «Расставлял» полки Дмитрий Боброк-Волынский, которого летописцы называли «нарочитым воеводой и полководцем и изрядным во всем». Полки были поставлены в пять линий. В первой линии стоял сторожевой полк. Он выполнял не только функции боевого охранения, но и должен был на почтительном расстоянии держать конных ордынских лучников. Командовали полком князь Семен Мелик и князь Иван Оболенский Тарусский. Во второй линии стоял передовой полк князей Дмитрия и Владимира Всеволожских. Он должен был принять на себя первый удар ордынской конницы, задержать и ослабить ее. Только после этого в бой вступали главные силы. Плотно прикрывая все пространство между устьями речек Нижний Дубяк и Смолки, стоял большой полк под командованием тысяцкого Тимофея Васильевича Вельяминова. Четвертую линию составляли полки левой и правой руки под командованием князей Белозерских и князя Андрея Ольгердовича. В пятую линию входили резервы. Позади главных сил был поставлен сильный отряд князя Дмитрия Ольгердовича, который выполнял задачу частного резерва. Наконец, за левым флангом русского войска в Зеленой Дубраве прятался общий резерв — отборный засадный полк под командованием Андрея Владимировича Серпуховского-Боровского и воеводы Дмитрия Боброка-Волынца. Основная тактическая идея построения русских полков заключалась в том, чтобы вынудить Мамая к невыгодной для него фронтальной атаке, сдержать натиск ордынской конницы, а затем неожиданным ударом засадного полка решить исход сражения.

    Битва началась на рассвете 8 сентября 1380 г. Ордынский авангард из конных лучников атаковал сторожевой полк, в рядах которого сражался князь Дмитрий Иванович. Бой был кровопролитным, но русские устояли. Противнику ничего не оставалось, как атаковать в лоб. Примерно в 11 часов утра началось сближение главных сил. Ордынцы наступали в обычном для них боевом порядке. Основные силы, состоявшие из пехоты и конницы, находились в центре. По бокам располагались «крылья» отборной конницы, которые должны были нанести решающие удары. Общий резерв до времени был спрятан позади Красного холма. Сам Мамай «с тремя князьями своими» наблюдал за сражением с Красного холма. Первым принял удар главных сил ордынцев передовой полк, который почти весь погиб. Затем в дело вступил большой полк. Жестокий бой продолжался четыре часа. Большой полк выстоял, несмотря на большие потери. Тогда Мамай перенес главный удар на левый фланг русских войск с тем, чтобы обойти большой полк, прижать его к Непрядве и уничтожить. С этой целью он ввел в сражение свой последний резерв — тяжеловооруженную конницу. Частично этот маневр Мамая удался, фронт полка левой руки был прорван ордынцами. Но в этот момент в атаку перешел засадный полк Боброка, спрятанный в Зеленой Дубраве. Почти одновременно с ударом засадного полка перешли в наступление полк правой руки и большой полк. Не выдержав общего натиска русских войск, ордынцы обратились в бегство. Бегство самого Мамая еще больше усилило панику. Русская конница гнала и избивала бегущих ордынцев почти 50 км. В общей сложности их потери составили около 150 тыс. человек. Однако победа русским досталась тяжелой ценой. В сражении погибло от 75 до 100 тыс. человек[238], в том числе было убито 12 князей и 483 боярина. После этой битвы, как отмечают летописи, «оскуде бо земля Руская воеводами»[239]. Но на этом трагедия русского войска не закончилась.

    Ордынцы бежали с поля боя, побросав имущество, кибитки и скот. В руки уцелевших русских ратников попала богатая добыча, что привело к трагическим последствиям. Отряды из разных княжеств, обремененные обозами с ранеными и захваченным имуществом, возвращались домой разными дорогами. Московские владения были отделены от Орды рязанскими землями. Проходя через них, московские полки подверглись грабежу со стороны рязанцев. Другие отряды шли через черниговские земли, где неожиданно подверглись нападению литовских войск. В результате многие из уцелевших в битве воинов были убиты, взяты в плен или проданы в рабство.

    Русское войско вернулось в Коломну 21 сентября, а 1 октября великий князь Дмитрий Иванович торжественно въехал в Москву. Победа на Куликовом поле сразу изменила стратегическую обстановку. Великий литовский князь Ягайло поспешно отступил. Рязанский князь Олег «отъехал» к литовской границе, опасаясь гнева Дмитрия Ивановича, который после этой победы получил прозвище Донской. Мамай после поражения вернулся в Орду, где собрал новое войско. В начале 1381 г. он двинул его навстречу своему сопернику хану Синей Орды Тохтамышу. Войска встретились на берегу реки Калки, но до сражения дело не дошло. Неожиданно для Мамая, его «князи, сшедше с коней своих, биша челом Тохтамышу… а Мамая оставиша в мале дружине посрамлена и поругана». Мамаю ничего не оставалось, как бежать в Крым к своим союзникам итальянцам в город Кафу. Здесь в 1381 г. «кафимцы, видяще многое его имение и совещавшись, сотвориша над ним лесть, убиша его»[240].

    Бегство Мамая позволило Тохтамышу объединить Орду под своей властью. Из Сарая-Берке хан направил послов к Дмитрию Донскому и ко всем русским князьям с известием о том, что он стал ханом Золотой Орды. Послы были приняты с почетом и отпущены в Орду «ко хану Тахтатышу с честию и дары многими». На следующий год великий князь Дмитрий Иванович «со многими дары» послал в Орду своих послов Толбугу и Мошкия. С ними же пошел ростовский посол Василий Татисч. В середине августа 1382 г. все послы с честью вернулись на Русь. Казалось, что конфликт с Ордой улажен. «И бысть радость велиа на Руси»[241].

    Однако, несмотря на победу на Куликовом поле, Русь не смогла сразу освободиться от ордынской зависимости. Среди русских князей по-прежнему не было единства. Противники московского князя искали случай поссорить Дмитрия с ханом Тохтамышем, чтобы с его помощью выйти из подчинения ненавистной Москве. Сделать это было нетрудно.

    В Орде царили реваншистские настроения, так как у многих монгольских мурз в Куликовской битве погибли родственники. Причиной нашествия Тохтамыша на Русь, видимо, послужил донос рязанского князя Олега, который, опасаясь мести за свою поддержку Мамая со стороны Дмитрия Донского и Тохтамыша, «нача, упреждая, клеветати на великого князя»[242]. Тохтамыш поверил доносу и в августе 1382 г. совершил молниеносный поход на Москву. Перед этим он приказал конфисковать купеческие корабли и задержать всех купцов, чтобы они не могли подать вести на Русь. Затем, «со многую силою» хан переправился через Волгу и «изгоном», т. е. на рысях и без обоза, обогнул с юга Рязанскую землю и вышел к Оке. Войска Тохтамыша шли не через Рязанское княжество, а по ордынской территории, вдоль границ русского княжества, чтобы «доброхоты» в Рязанской земле не могли сообщить о его походе Дмитрию. «Ведяще же рать внезапу из невести умениемъ тацемъ злохитриемъ — не дающи вести преди себе, да не услышано будет на Руси устремление его»[243]. Уже в пути к Тохтамышу присоединились сыновья суздальского князя Дмитрия Константиновича Василий и Семен, которые доводились братьями жене Дмитрия Донского Евдокии. Князья нагнали хана через несколько дней «на месте, называемом Сернач». Рязанский князь Олег встретил Тохтамыша, когда он еще не вступил на Рязанскую землю. Спасая свою землю от разорения, князь показал хану «пути и броды чрез Оку», а «великому князю ни вести даде».

    Дмитрий Донской не готовил после победы на Куликовом поле отложения Руси от Орды. Целью его политики было поддержание мира с Золотой Ордой, поэтому к внезапному нападению Тохтамыша великий князь не был готов. В Москве находился лишь небольшой гарнизон, а активная разведка в сторону Орды не велась. Предупредить об опасности должен был рязанский князь Олег, но тот вести не дал. Все же Дмитрий Донской получил известие о «татарской рати», несмотря на все меры предосторожности, принятые Тохтамышем. В летописи упоминаются некие «доброхоты», «для того и находящиеся в пределах ордынских, чтобы помогать земле Русской»[244]. Сообщение о набеге было для князя полной неожиданностью и пришло слишком поздно, чтобы принять серьезные оборонительные меры. Дмитрий Иванович «нача сбирати воя и съвокупляти плъки», чтобы сразиться с татарами, но сил оказалось недостаточно. Великий князь поехал в Переяславль, а оттуда в Кострому «собирать войска». Воевода Владимир Андреевич Серпуховской с той же целью отправился в Волоколамск. В Москве вместо себя Дмитрий оставил митрополита Киприана, которому поручил город и всю свою семью. Князь, по всей видимости, был уверен в том, что каменные стены Кремля, обороняемые всеми новинками военной техники, окажутся непреступными для легкой конницы Тохтамыша. На вооружении Москвы находились тогда дальнобойные самострелы, пороки и тюфяки[245], огнестрельное оружие, которое применялось для отражения противника, штурмующего крепостную стену.

    Сообщения о приближении татар и отъезде князя вызвали среди торгово-ремесленного люда Москвы панику. «Бяху люди смущени, яко овцы, не имуще пастуха, гражанстии народи възмятошася и въсколибашася яко и пьани. Овии седети хотяху, затпорившеся въ граде, а друзии бежати помышляша». Митрополит Киприан вместо того, чтобы успокоить людей и организовать оборону крепостных стен, бежал вместе с семьей Дмитрия из города. Это вызвало еще большее волнение в народе. Москвичи «створиша вече, позвониша въ вся колоколы. И всташа вечемъ народи мятежници, недобрый человецы, люди крамолници: хотящих изити из града не токмо не пущаху вонъ из града, но и грабяху». Многие из них «стаете на всех вратех градскихъ, сверху камениемъ шибаху, а доле на земли с рогатинами, и с сулицами, и съ обнаженымъ оружием стояху, и не дадуще вылести из града, и едва умолени быша позде некогда выпустиша их из града, и то ограбивше». Жители отпустили из города и владыку Киприана с великой княжной, правда только после того, как разграбили их багаж. Мятеж подавил литовский князь Остей, внук Ольгерда, который случайно оказался в городе. Он объявил город на осадном положении и запретил покидать его боярам. Затем приказал сжечь посад, чтобы лишить противника материала для осады Кремля. На стены Кремля были подняты катапульты для метания камней и тюфяки. Жители стали готовить кипяток, кипящую смолу и камни…

    Передовые татарские отряды подошли к Кремлю в понедельник 23 августа 1382 г. Не доезжая до стен расстояния полета стрелы, ордынцы спросили: «Есть ли зде князь Дмитрий?» Со стен им ответили: «Нет». Татарский разъезд несколько раз объехал Кремль и, не обнаружив никаких возможностей открытого приступа, отступил от города. За кремлевской стеной многие расценили это как победу. А «неции же недобрии человеци начата обходити по дворомъ, износяще ис погребов меды господьскиа и съсуды сребреныа, и стъкляници драгыа, и упывахуся даже и до пиана, и к шатанию дерзость прилагаху». Они «возлезше на град, ругахусь татарам, плююще и укоряюще их, и срамные своя уды обнажающе, показываху им на обе страны, и царя их лающе и укоряюще»[246]. Массовые попойки продолжались всю ночь. Утром 24 августа к городу подошли главные силы ордынской армии во главе с Тохтамышем. «Гражане же з града узревше силу велику и убояшася зело».

    Началась перестрелка, которая принесла большой урон москвичам. Татары были искусными стрелками из лука. «Одни из них стоя стреляли, а другие были обучены стрелять на бегу, иные с коня на полном скаку, и в право, и в лево, а также вперед и назад быстро и без промаха стреляли». Затем начался штурм. Ордынцы приставляли к стенам лестницы и влезали на стены. Горожане сверху лили кипяток, горячую смолу, стреляли стрелами, метали камни, а «иные же били по ним из тюфяков». Особенно отличился суконник по имени Адам. Он «облюбовал» с Фроловских ворот (ныне Спасские) знатного татарина, выждал момент, «напрягъ стрелу самострелную, юже испусти напрасно, ею же и унзе и в сердце гневливое, въскоре и смерть ему нанесе». Гибель знатного вельможи огорчила самого Тохтамыша.

    Штурм города продолжался три дня, но результатов не принес. Тогда на помощь хану пришли суздальские князья. 26 августа к воротам Кремля подъехала делегация ордынских мурз в сопровождении русских князей Василия и Семена суздальских. Князья заверили москвичей, что Тохтамыш, ввиду отсутствия в городе Дмитрия Ивановича, решил снять осаду. Они передали также просьбу хана открыть ворота, чтобы он мог осмотреть город. Потеряв всякую осторожность, князь Остей и горожане поверили заведомым предателям. Они открыли крепостные ворота, не обеспечив их защиты, и «выйдошя съ своимъ княземъ и с дары многими к царю». Ордынцы тотчас же напали на них, ворвались в город и начали его грабить, «а гражане сами градъ зажгоша, и бысть ветер силенъ, и бе огнь на градъ и меч»[247]. Люди метались по улицам толпами, «вопия и креча», но нигде не могли обрести спасения. «Одни, от огня спасаясь, под мечами умерли, а другие, меча избежав, в огне сгорели»[248].

    Тохтамыш захватил в Москве княжескую казну и разграбил все церковные ценности. Разграблению подверглись товары иностранных и русских купцов, особенно ткани, меха и ювелирные изделия. Все книги, свезенные перед осадой в Кремль со всей Москвы, а также архивы княжеской администрации были либо сожжены, либо разграблены и увезены в Орду. Во время грабежа и разорения было убито 24 тыс. москвичей, в том числе князь Остей и многие бояре. Разорив Москву, отряды Тохтамыша, разделившись на группы, пошли к Звенигороду, Юрьеву, Волоку, Можайску, Дмитрову, Переяславлю и к другим городам. Многие из них были взяты и сожжены, а жители городов и сел убиты или взяты в плен. Сопротивление татарам оказал князь Владимир Андреевич, который стоял с полками близ Волока. Ордынцы, «не ведая о нем и не зная, наехали на него». Князь напал на них и «овых уби, а иных живых поима»[249]. Уцелевшие в бою татары прибежали к Тохтамышу и «поведали ему о случившемся». Хан «испугался и после этого стал медленно отходить от города». На обратном пути ордынцы приступом взяли Коломну, затем переправились через Оку и жестоко разграбили Рязанское княжество. После этого монгольская рать вернулась в Орду.

    Дмитрий Иванович вернулся в Москву в начале сентября 1382 г. и начал восстанавливать город. Той же осенью к нему приехал посол от хана Тохтамыша «именем Карач» с предложением о мире. По условиям договора, в полном объеме восстанавливалась выплата дани. Увеличивалась вассальная зависимость Дмитрия Донского от Орды. В 1384 г. Дмитрий Донской по требованию Тохтамыша вынужден был впервые послать в Орду заложником своего 12-летнего сына Василия. После нашествия ордынцев обострились отношения Московского княжества с соседями — Тверским, Суздальским, Рязанским княжествами. В военно-политическом и экономическом отношениях Московское княжество было отброшено почти на 100 лет назад. Таким образом, практические достижения Куликовской битвы оказались полностью перечеркнуты.

    Вместе с тем, и Орда не в силах была уже восстановить свою прежнюю власть над Русью. В 1383 г. Тохтамыш был втянут в Средней Азии в тяжелую войну с Тимуром (Тамерланом) (1336–1405), которая продолжалась 15 лет. В 1391 г. в Орде началась очередная смута, которая закончилась только в 1396 г. Все это привело к беспримерному ослаблению Орды. Ордынские ханы вынуждены были на рубеже XIV–XV вв. сосредоточиться исключительно на внутренних проблемах. Новая ситуация позволила московскому княжеству получить значительную передышку и восстановить свои силы для завершения процесса превращения Руси в Россию.

    Часть 2 Эра Московского царства

    Глава 1 «Государь всея Руси»

    Ослабление Орды позволило Дмитрию Донскому достаточно быстро преодолеть внутриполитические трудности, наступившие после нашествия Тохтамыша на Русь. После победы на Куликовском поле зависимость от ордынских ханов рассматривалась русскими людьми уже как временная. В своей духовной грамоте великий князь Дмитрий Донской писал: «А переменит Бог Орду, дети мои не будут давать выхода в Орду, и который сын мой возьмет дань на своем уделе, то тому и есть»[250]. Многозначительным свидетельством слабости Орды стала передача Дмитрием Донским по духовной грамоте права на занятие московского стола своему сыну Василию I (1389–1424) без согласия Орды. Достойный преемник своего отца, Василий Дмитриевич продолжил политику объединения русских земель вокруг Московского княжества. В 1392 г. была ликвидирована политическая самостоятельность Нижегородского княжества. В 1397 г. под власть Москвы временно попала обширная Двинская земля, принадлежавшая Великому Новгороду, а в самом Новгороде усилилось влияние московского князя. Василий I проводил решительный курс на подчинение центральной власти и удельных князей.

    Политическое объединение Руси было замедлено междоусобной войной, которая вспыхнула при сыне Василия Дмитриевича Василии II (1425–1462). Война продолжалась почти 30 лет и закончилась победой тех сил, которые поддерживали создание централизованного государства на Руси. Плодами победы центральной власти в полной мере воспользовался Иван III Васильевич (1462–1505), при котором формирование Российского государства пошло ускоренными темпами. В 1463 г. в состав владений Ивана III вошло Ярославское княжество. В 1474 с ростовский князь продал свое княжество московскому князю, а сам перешел к нему на службу. В 1478 г. был упразднен вечевой строй в Новгороде, а вечевой колокол — символ былой независимости республики — увезен в Москву. Все новгородские владения перешли под власть великого князя. Огромное значение для Москвы имело подчинение Псковской республики, хотя формально Псков сохранял свою независимость до 1510 г. В результате объединительных усилий Ивана III большая часть русских земель оказалась под властью великого князя. Одним из проявлений формирования единого централизованного государства стало утверждение в народном сознании и в письменных источниках понятия «Россия», которое заменило прежнее название «Русь».

    Совершенно противоположные процессы происходили в Золотой Орде. Во второй половине XV в. Золотая Орда окончательно распалась на отдельные самостоятельные улусы, между которыми шла постоянная междоусобная война. Самым большим и сильным улусом была Большая Орда, которая образовалась в 30-е гг. XV в. в степях между Волгой и Днепром. В 1443 г. получило самостоятельность Крымское ханство. Кроме этих крупнейших улусов, на обломках Золотой Орды образовалось еще несколько самостоятельных государственных объединений. В начале 20-х гг. в бассейне Иртыша и Тобола возникло так называемое Сибирское царство, а в степях Прикаспия — Ногайская орда. На территории бывшей Волжско-Камской Булгарии, на Средней Волге, в непосредственной близости от русских рубежей, во второй половине 30-х гг. XV в. образовалось Казанское ханство во главе с Улу-Мухаммедом. Несмотря на распад Золотой Орды, ордынцы продолжали оставаться могущественным и опасным противником. Военные силы Большой орды, которая претендовала на власть над Россией, составляли от 100 до 300 тыс. человек[251]. Немногим уступало Большой Орде и войско Крымского хана.

    Грозным соседом России на западе оставалась Литва. Еще при литовском князе Гедимине (1316–1341) в состав Литвы перешли обширные русские, белорусские и украинские земли. К XV в. уже подавляющее большинство территории Великого княжества Литовского составляли бывшие русские земли, образовавшиеся после распада Киевской Руси. В отличие от исконных литовских земель, они были заселены русскими православными людьми. Сближение Литвы и Польши во второй половине XIV в. привело в 1385 г. к заключению между этими государствами Кревской унии[252], которая была скреплена браком литовского князя Ягайло и польской королевы Ядвиги. В 1413 г на польско-литовском сейме в городе Городле была подписана новая уния[253]. На основании Городельского акта подданные великого князя литовского, принимая католичество, получали те права и привилегии, какие имели в Польше лица соответствующего сословия. Княжеский двор и администрация в Литве устраивались по польскому образцу, причем должности в них предоставлялись только католикам. Усиление католического влияния послужило началом окончательного разделения и вражды Литвы и Руси.

    Объединение русских земель вокруг Москвы вывело московское княжество во второй половине XV в. к границам Великого княжества Литовского, Крымского ханства, Большой Орды и Казанского ханства. Отношения с этими государствами стали главными во внешней политике Москвы. Политические задачи, которые стояли перед великим князем Иваном III, можно условно разделить на первоочередные и перспективные. Первоочередной задачей на западной границе была стабилизация отношений с Литвой и Ливонским орденом. На южной границе в первую очередь требовалось организовать надежную оборону, которая была бы способна сдерживать военное наступление Большой Орды. На восточной границе необходимо было ликвидировать тяжелые и унизительные условия мирного договора, который был заключен с Казанским ханством после разгрома русских войск 7 июня 1445 г. на берегу реки Нерли.

    Русские войска были разгромлены наголову казанскими войсками под командованием сына хана Улу-Мухаммеда Махмуда. Причем в плен попали сам великий князь Василий II и его двоюродный брат князь Михаил Верейский. В ставке казанского хана Улу-Мухаммеда великий князь согласился на унизительные условия мирного договора, по которым должен был выплатить огромную контрибуцию в размере 200 000 руб. серебром. Для ее сбора в русские города назначались казанские чиновники. Кроме того, одним из условий мирного договора было выделение русским великим князем в заокской Мещерской земле особого удела. Он должен был служить как бы буферным государством между Казанским ханством и Московским великим княжеством. Удел получил во владение сын Улу-Мухаммеда Касим, который формально стал «русским удельным князем». Наиболее унизительным пунктом договора было разрешение казанским татарам строить мечети в русских городах. В результате степень подчинения Москвы Казанскому ханству оказалась больше, чем прежнее подчинение Владимиро-Суздальской Руси Золотой Орде[254].

    В долгосрочной перспективе внешняя политика Ивана III была направлена на то, чтобы окончательно освободиться от татарской зависимости, а затем добиваться возвращения западнорусских земель, попавших под власть Литовского государства. В отношении Казанского ханства ставилась цель установления над ним протектората Москвы. Особое место во внешней политике Ивана III занимало Крымское ханство. О том, какое серьезное значение придавалось отношениям с Крымом, говорит тот факт, что крымские дела с 1474 г. стали записываться отдельно в специальные посольские книги[255]. Политика Ивана III в Крыму была направлена на достижение союза с крымским ханом, что позволяло вести успешную борьбу против Литвы, Большой Орды и Казанского ханства.

    Последовательность решения этих внешнеполитических задач была очевидна. Прежде всего, необходимо было освободиться от зависимости Большой Орды. Во второй половине XV в. к власти там пришел Ахмат-хан, которому удалось прекратить внутренние распри и объединить всю Большую Орду. В политические планы Ахмат-хана входило объединение большей части Золотой Орды и подчинение ей Руси. Безопасность южных границ обеспечивалась Москвой в основном военными средствами. Укрепление оборонительных рубежей на реке Оке позволило Ивану III успешно отбиваться от татарских набегов и пресекать попытки ордынцев прорваться в глубь русских земель. С начала 60-х гг. XV в. все сильнее стал проявляться военный перевес Московского княжества над татарами. Нагляднее всего он обозначился в ходе войны великого княжества Московского с Казанским ханством.

    Война началась по инициативе Москвы в конце августа 1467 г. Русские войска впервые после поражения на реке Нерли вышли в поход с наступательными целями против Казанского ханства, но так и не решились переправиться через Волгу. При первой же встрече с головным казанским войском они повернули назад. В ответ на эти действия казанский хан Ибрагим зимой 1468 г. совершил карательную вылазку на город Галич Мерский, который находился недалеко от границ ханства. Иван III оказался на этот раз лучше подготовлен к ведению военных действий. Он немедленно послал сильные гарнизоны во все пограничные города: Нижний Новгород, Муром, Кострому, Галич с приказом совершить ответные карательные нападения. Действия русских войск вынудили казанского хана отправить ответное войско на Галич и Муром. Русские полки остановили продвижение казанского войска под Муромом, а затем перешли в наступление. Под Нижним Новгородом они разбили войско мурзы Ходжи-Берды, а самого мурзу взяли в плен. После этого русский отряд совершил диверсионный рейд в тыл Казанского ханства. Отряд спустился по реке Вятке на Каму и начал совершать дерзкий грабеж купеческих судов, разорять местные села и городки.

    Весной 1469 г. Иван III разработал и попытался осуществить план захвата Казани. План предполагал взять столицу ханства «в клещи» путем наступления на нее двух отрядов с севера и с юга, т. е. с тыла. Причем оба отряда должны были прибыть водным путем по Волге. Формирование первого отряда шло на виду казанского хана в Нижнем Новгороде. Нижегородское войско должно было спуститься вниз по Волге до Казани. Формирование второго отряда шло скрытно за тысячи километров от театра военных действий в Великом Устюге. Устюжский отряд должен был пройти кружным путем по рекам 2 тыс. км. В начале он должен был по рекам Сухоне, Вычегде, Северной и Южной Кельтьме выйти в верховья Камы. Затем спуститься вниз по течению Камы в глубокий тыл татар. После чего на веслах подняться вверх по Волге до Казани с юга как раз в тот момент, когда северное нижегородское войско должно прибыть к Казани с севера. Неожиданное нападение с двух сторон, по мысли Ивана III, должно было привести к быстрому падению ханской столицы. Разработка такого плана свидетельствует о хорошем знании местности и подходов к Казани. Однако технически этот план оказался неосуществим. Точно рассчитать время одновременного подхода двух отрядов к столице при отсутствии возможности постоянно обмениваться информацией о своем местонахождении не удалось. План явно опережал свое время. Русские отряды прибыли к Казани в разное время и были разбиты по отдельности. Ивана III эта неудача не обескуражила. Он настойчиво продолжал войну с Казанским ханством, пока не вынудил хана Ибрагима заключить 2 сентября 1469 г. выгодный для Москвы мир. Война с Казанским ханством закончилась в целом успешно. Московское великое княжество почувствовало силу и готово было сразиться с Большой Ордой.

    Усиление Москвы вызывало беспокойство как у Литвы, так и у Орды. В 1471 г. представился удобный момент для совместного нападения короля Казимира IV и Ахмат-хана на Россию. В Новгороде правящая группа бояр во главе с Марфой Борецкой признала польского короля и литовского князя Казимира IV своим «господином» и заключила с ним соглашение. В Москве действия Новгорода были расценены как измена. Русское войско под командованием Ивана III двинулось к Новгороду. Казимир IV не решился выступить против Москвы, опасаясь, что русское, белорусское и украинское население Литвы не поддержит его. За помощью король решил обратиться к хану Большой Орды. Он прислал к Ахмат-хану посла «татарина Кирея Кривого» с богатыми подарками. Королевский посол убеждал Ахмат-хана, «чтобы вольной хан пожаловал, на великого князя руского пошел со всею Ордою своею понеже много истома земли моей от него». По сути, Казимир IV предлагал хану заключить военный союз против Ивана III. Не исключено, что помимо военного союза против Москвы, король добивался от Ахмата признания своего права на Новгород. Ахмат год продержал Кирея у себя, не давая ответа, «не бе бо ему с чем отпустить к королю его иных ради зацепок своих»[256]. Вероятно, хан в тот момент опасался нападения со стороны Крыма. В 1472 г. Ахмат все же решил пойти навстречу Казимиру и выступить в поход против русских земель. Но политическая ситуация к тому времени изменилась. Иван III нанес поражение войскам Новгородской республики и заключил мир на своих условиях, а «король в то время заратился с королем угорским»[257].

    Первые известия о походе Ахмат-хана были получены в Москве летом 1472 г. «Того же лета злочестивый царь ордынский Ахмат подвижеся на Рускую землю со многими силами, подговорен королем Казимиром литовским»[258]. Ахмат-хан отпустил из Орды Кирея Косого, а вместе с ним отправил своего посла, чтобы сообщить королю о начале похода на Москву. Войска хана шли «изгоном», скрытно, через литовские владения к городу Алексину. В войске Ахмат-хана находились местные проводники, которые «приведше его под Олексин городок с Литовского рубежа»[259]. В Москве точно не знали о направлении удара Ахмат-хана. Как только пришла весть о походе, были приняты обычные в таких случаях меры предосторожности. Великокняжеские полки заняли место на оборонительном рубеже реки Оки. В начале июля 1472 г. Иван III «прежде всех Федора Давыдовича отпусти с коломничи; а князь Данило да князь Иван Стрига со многими людьми к берегу посланы; потом же князь великий братию свою отпустил со многими людьми ко брегу»[260]. Масштабы оборонительных мероприятий были весьма значительными. Полки прикрыли практически все протяжение оборонительных укреплений на Оке от Коломны до Калуги. По сообщению Псковской I летописи, тогда было «на полуторастах верстах 100 и 80 тысящь князя великого силы русския»[261]. Главные силы, как и в прошлые ордынские походы, были сосредоточены от Коломны до Серпухова на прямом направлении к Москве. В районе Калуги русских войск почти не было. Здесь находились «безлюдные места», куда и подвели ордынцев «проводники». Видимо, обходной маневр Ахмад-хана со стороны «литовского рубежа» оказался, в какой-то мере, неожиданностью для русских воевод.

    В четверг 30 июля «прииде весть к великому князю», что хан «со всею Ордою» идет к Алексину. Этот небольшой город находился на высоком правом берегу Оки. Неприкрытый рекой от ордынского нападения город не мог оказать Ахмату серьезного сопротивления. По словам летописца, «в нем людей бяша мало, ниже пристрою городового, ни пушек, ни писчалей, ни самострелов». Однако первый приступ горожане Алексина отбили. На другой день штурм города возобновился. Ордынцы «приступили ко граду со многими силами, и тако огнем запалиша его, и что людей в нем было, все згореша; а котории выбежали от огня, тех изымаша»[262]. Осада Алексина задержала ордынцев. Пока они штурмовали городские стены, русские войска под командованием воевод Петра Федоровича и Семена Беклеймешева с «малыми зело людьми» скрытно успели подойти к Алексину с противоположной стороны и перекрыли броды через реку. Не подозревая об опасности, войска Ахмат-хана «вринувшись вcu в реку, хоясче преити на нушу сторону, понеже в том месте рати не было», но неожиданно встретили отпор, да «только стоял тут Петр Федорович да Семен Бейклеймешев». Завязался ожесточенный бой. Силы были неравными, «много бишася с ними, уже и стрел бяша у них мало, и бежати помышляху». В самый последний момент на помощь к воеводам со своими полками успели подойти князь Василий Михайлович Верейский и брат великого князя Юрий, а за ними пришли и главные силы великокняжеского войска. Своевременное сосредоточение русских полков против Алексина решило исход войны. Быстрый маневр полками оказался полной неожиданностью для Ахмат-хана. «И се сам царь прииде на брег и видев многие полки великого князя, аки море колеблюсчееся… и начат от брега отступати помалу»[263]. Русские войска не преследовали ордынцев, «ни един человек не бывал к ним за реку». Осторожность в конфликтах с Ордой была характерной чертой политики Ивана III. Не желая рисковать, он отпустил своих братьев и воевод, «а сам поиде к Москве и прииде в град в неделю месяца августа в 23 день»[264].

    Итоги войны 1472 г., несмотря на отсутствие генерального сражения, можно расценить как военное поражение Ахмат-хана. Власть Большой Орды была окончательно ослаблена. Это позволило Москве прекратить выплату дани или «выхода», что формально означало отказ от верховной власти хана[265]. В то же время Иван III не желал обострять отношения с ханом и пытался компенсировать выплату дани «богатыми подарками». В 1473 г. великий князь послал к хану своего посла Никифора Басенкова. Он был первым русским послом, который посетил Орду после неудачной попытки Ахмата совершить поход на Москву. Целью посольства было задобрить хана богатыми подарками. Басенкову это удалось, и 7 июля 1474 г. вместе с послом Ахмата он вернулся в Москву. В августе 1474 г. Иван III отправил новое посольство во главе с Дмитрием Лазоревым. Но повторить успех Басенкова ему не удалось. В октябре 1475 г. он «прибежал из Орды». Ахмат ждал от великого князя не подарков, а выплаты дани. В июле 1476 г. от хана прибыл посол Бочюка и стал звать Ивана III в Орду для объяснения причин невыплаты выхода. Великий князь в Орду не поехал, а посла Бочюку отпустил обратно со своим послом Матвеем Бестужевым. Судьба этого посольства неизвестна.

    Разрыв традиционных русско-ордынских отношений неизбежно означал начало большой войны, к которой обе стороны и начали готовиться. Планируя новое нашествие, Ахмат учитывал опыт, полученный им на «перелазах» через Оку возле Алексина. Русская оборона «берега» показала свою надежность. Шансов прорваться через широкую и полноводную реку, защищенную главными силами русского войска у Ахмат-хана не было. Решительные действия Москвы вообще ставили под сомнение возможность победить Россию силами одной Большой Орды. Все эти обстоятельства заставили Ахмата искать новое направление для похода, а также помощь сильных союзников.

    Для Ивана III необходимо было, прежде всего, предотвратить возможность военного союза между Большой Ордой и Польско-Литовским государством. Не менее важно было также воспрепятствовать образованию единого фронта ордынских улусов. Ключ к решению и той, и другой внешнеполитической задачи находился в Крыму. Начало «дипломатической игры» с Крымским ханом можно датировать 1472–1473 гг.[266] Первые шаги были сделаны с помощью некоего Хози Кокоса, связанного с крымским ханом Менгли-Гиреем. Хан сразу же откликнулся на дипломатическую инициативу Москвы. Он направил к Ивану III своего посла Ази-Бабу. Между великим князем и крымским ханом было заключено предварительное соглашение «в братской дружбе и любви против недругов стоять за одно»[267]. В марте 1474 г. в Крым отправился посол Никита Беклимишев с поручением заключить договор, который содержал бы пункт о военном союзе: «а другу другомъ быти, а недругу недругмъ быти». Не исключалась возможность, что хан Менгли-Гирей захочет вписать в этот пункт обязательство помощи ему в случае нападения Ахмата. В этом случае в наказе послу поручалось согласиться на это, но только при соблюдении двух условий.

    Во-первых, если одновременно будут вписаны обязательства об аналогичной помощи Менгли-Гирея Ивану III против Ахмата и, во-вторых, если хан поддержит великого князя в случае нападения на него короля Казимира IV. В случае же, — если хан потребует полного разрыва Москвой дипломатических отношений с его врагом Ахмат-ханом как необходимого условия заключения союза, послу предлагалось говорить следующее: «Осподарю моему пославъ своихъ въ Ахмату царю какъ не посылати? Или его послала къ моему государю как не ходити? Осподаря моего отчина съ нимъ на одномъ поле, а кочюете подле отчину осподаря моего ежелете; ино тому не мщно быть, чтобы межи ихъ посломъ не ходити»[268]. В ноябре 1474 г. Никита Беклимишев возвратился в Москву с крымским послом Довлетек-Мурзой. В марте 1475 г. в Крым отправилось посольство Алексея Старкова, которое получило аналогичный наказ, что и посольство Беклимишева. Но заключению военного союза препятствовало нежелание крымского хана порвать сложившиеся у него дружественные отношения с Казимиром.

    Поход Ахмат-хана на Крым в 1476 г. и временное свержение с ханского престола Менгли-Гирея прервали так удачно начавшиеся переговоры. Со ставленником Ахмата ханом Джанибеком вести переговоры было бесполезно. В конце 1478 г. Менгли-Гирей с помощью турецкого султана Мухамета II вернул себе власть, и переговоры между Москвой и Крымом возобновились. В 1479 г. они шли в Москве, в 1480 г. продолжились в столице крымского ханства Бахчисарае. Многолетние и терпеливые дипломатические усилия Ивана III увенчались успехом. В 1480 г. московский посол князь Иван Иванович Звенец подписал в Крыму союзный договор с ханом Менгли-Гиреем, в котором были названы оба «вопчих недруга» — Ахмат-хан и Казимир. Сущность договора формулировалась следующим образом: «А на Ахмата царя быть с нами за один: коли пойдет на меня царь Ахмат, и тобе моему брату, великому князю Ивану, царевичев твоих отпустить на Орду с уланами и с князми. А пойдет на тебя Ахмат царь, и мне Менгли-Гирею царю на Ахмата царя пойти или брата своего отпустити с своими людми. Также и на короля, на вопчего своего недруга, быти нам с тобою заодин: коли ты на короля пойдешь или пошлешь, и мне на него пойти и на его землю; или король пойдет на тобя, на моего брата, на великого князя, или пошлет, и мне также на короля и на его землю пойти»[269]. При этом Иван III сохранил за собой право посылать к Ахмату послов. Необходимость обмениваться посольствами с Ахматом объяснялась не зависимым положением Москвы от Большой Орды, а «близким соседством и традицией»[270].

    Заключение военного союза с Крымским ханством на условиях Москвы было крупным дипломатическим успехом великого князя Ивана III. Тем самым исключалась возможность совместного выступления против России двух самых сильных ордынских улусов — Большой орды и Крыма. Угроза возможного нападения Крыма заставила быть осторожнее короля Казимира и препятствовала заключению военного союза Литвы с Ахмет-ханом. Московско-крымский союз сохранялся вплоть до ликвидации Большой Орды в 1502 г.

    Между тем, пока велись переговоры с Крымом, обострилось положение на северо-западной границе. Осенью 1479 г. Ливонский орден начал подготовку к нападению на русские земли. Как явствует из переписки между магистром Ливонского ордена и немецкими прибалтийскими городами, готовилось вторжение в псковско-новгородскую землю с участием Ганзы и отрядов немецких наемников. Магистр ордена Бернгард фон дер Борх «собрал такую силу народа против русского, какой никогда не собирал ни до него, ни после»[271]. Весной и летом 1480 г. ливонские рыцари неоднократно нападали на псковские городки и волости. В войсках магистра насчитывалось до 100 000 человек войска из заграничных наемников и местных крестьян. Явно враждебной по отношению к Москве была позиция польского короля Казимира IV. Он активно вел подготовку к нападению на Новгород и установил связи с боярской оппозицией. Кроме того, Казимир послал своих послов к хану Большой Орды, «звати на великого князя», и к папе, «просить денег на подмогу». Папа «повеле» Казимиру взять деньги у церквей в Польше и Литве, «дабы ему теми деньгами, победя великого князя, привести Русь в их поганую латинскую веру». В 1479 г. Казимир обращался за помощью и к «немцам», но те тогда «отрекошася, зане не смеяху пскович; а псковичи о том и не ведали»[272].

    В январе 1480 г. великий князь Иван III получил известие, что в Новгороде «мнозе начата тайне колебатися и королем ляцким и князем литовским ссылаться, зовуще его с воинствоы в землю Новгородскую». Великий князь собрал войско и двинул его к Новгороду. Новгородцы не оказали сопротивления и открыли городские ворота. Иван III приказал арестовать, а затем пытать 50 человек «пусчих крамольников». Под пытками те признались, что «и архиепископ с ними бысть заедин, но долго тое таиша». Архиепископ Феофил, который ведал внешними делами, казной и судом, был пойман и привезен в Москву. Здесь его посадили под арест «в монастыре святаго Чуда архангела». Свыше 100 человек были казнены, «инных же с 1000 семей детей боярских и купцов» великий князь «разосла» по различным городам. 7000 семей Иван III «по городам на посады и в тюрьмы разосла и в Новгороде казни. И тако конечне укроти Великий Новгород»[273]. Угроза захвата Новгорода Литвой была устранена. Можно было переключить внимание на южные рубежи, где Большая Орда готовила поход на Москву.

    Непосредственную подготовку к нашествию на Россию Ахмат-хан начал зимой 1480 г. До этого хан был занят на восточных границах своего улуса, где он нанес поражение узбекскому хану и поставил под свой контроль Астраханское ханство. В 1479 г. Ахмат договорился с Казимиром IV о совместных действиях против Москвы. О военных приготовлениях в Большой Орде вскоре стало известно Ивану III. Весной 1480 г. великий князь отправил к берегу Оки «противо Татаром» своих воевод. Предосторожность оказалась не лишней. На правом берегу Оки, в районе реки Беспуты, появился ордынский разведывательный отряд. Убедившись, что весь оборонительный рубеж Оки уже прикрыт русскими войсками, ордынцы «поплениша Беспуту и отъидоша». В Москве, видимо, этот разведывательный отряд приняли за авангард ордынских войск, так как к Оке были немедленно посланы значительные силы. Быстрое выдвижение к берегу русского войска свидетельствует о том, что Ахмата ждали, и войска находились в мобилизационной готовности. Между тем, разведывательный ордынский отряд отошел от Оки. Новых нападений не последовало, и войска были возвращены в столицу.

    Стратегический план Ахмат-хана заключался в том, чтобы соединить свои силы с войсками Казимира IV, выбрать удобный момент и нанести решающий удар по Москве. Следуя этому плану, хан с войсками стал медленно продвигаться к русской границе, «иде тихо, ожидая от короля вести». Удобный момент для нападения вскоре представился. У Ивана III произошла размолвка с братьями. Князья Борис Васильевич и Андрей Васильевич подняли мятеж против политики Ивана III, направленной на ограничение прав удельных князей. Собрав многочисленную дружину, оба брата с женами и детьми выехали из своих уделов и направились к литовской границе. В Великих Луках братья потребовали от Казимира, чтобы он за них заступился. Король очень обрадовался этому обстоятельству и дал на содержание братьям и их семьям город Витебск[274]. Вслед за этим, король послал к Ахмату князя Кирея Амуратовича с сообщением, что «князь великий немирен с братьею, что брат его князь Ондреи и з братом со князем з Борисом из земли вышли со всеми силами, ино земля ныне Московская пуста», поэтому «ты б на него пошел, время твое, а яз нынче за свою обиду иду на него!»[275] Союзники, видимо, договорились встретиться «на осень наусть Угры»[276].

    Низовья реки Угры были очень удобным местом встречи. Из Литвы сюда вела прямая дорога, прикрытая со стороны московских владений Угрой. Ахмет-хан имел возможность подойти сюда, минуя Рязанское княжество, по окраинам литовских владений. Для ордынцев это был безопасный и удобный путь, который позволял достигнуть русских рубежей без потерь. Возможно, что Ахмат принял решение повернуть к Угре после того, как на правый фланг оборонительных укреплений на Оке, в Тарусу и Серпухов, пришли главные силы русского войска. «Слыша же царь Ахмат, что на тех местех на всех, куда прити ему, стоят противу ему с великими князи многыя люди, и царь поиде в Литовъскую, хоте обойти чрес Угру»[277].

    Внутриполитическая ситуация диктовала Ивану III выжидательную тактику. Требовалось время, чтобы примириться с братьями и привлечь их полки к военным действиям против Ахмат-хана. План войны обсуждался на большом совете в Москве. В нем приняли участие сам Иван III, его дядя князь Михаил Андреевич Верейский, мать великого князя «инокиня Марфа», митрополит Геронтий и все бояре. На совете «положиша тако: на Оку к берегу послати сына своего великого князя Ивана Ивановича до брата Андрея Ивановича меншаго и с ними князей и воевод с воинством, колико вскоре собрати мосчно; а низовые воинства с ханом Урдовлетем до со князем Василием Звенигородским послати наспех плавною на град Болгары, зане тамо людей мало; и тако учиниша. А князь великий Иван Васильевич остася в Москве ожидати верховых воинств»[278].

    Как только были получены сведения о приближении ордынцев к Дону, Иван III во главе войска вышел к Коломне. Союзник России крымский хан Менгли-Гирей напал на Литовскую Подолию, чтобы отвлечь Казимира от совместных действий с Ахматом. Другой отвлекающий удар был нанесен в тыл Большой Орде. Зная, что Ахмат оставил тыл незащищенным, Иван III приказал крымскому царевичу Нордоулату, воеводе Звенигородскому и князю Василию Ноздреватому, «со многою силою» сесть на суда и плыть вниз по Волге, чтобы разгромить беззащитную Орду. Тактика отвлекающих ударов была обычной для военного искусства Ивана III. Она соответствовала новым представлениям о ведении войны, которые произошли в конце XIV в.

    Выдвижение русских войск к берегу Оки заставило Ахмата повернуть от верховьев Дона к Угре. Получив об этом известие, Иван III начал перегруппировку русских войск. Из Серпухова и Тарусы полки переводились еще западнее, к Калуге, и непосредственно на берег реки Угры. Необходимо было опередить ордынцев и успеть раньше их выйти к Угре, чтобы занять и укрепить все удобные для переправы места, броды и «перелазы». Фланговый маневр Ахмат-хана представлял серьезную опасность, но позволил Ивану Васильевичу выиграть время. Передышку великий князь использовал для того, чтобы уладить отношения с братьями. Он приехал в Москву «на совет и думу, к отцу своему митрополиту Геронтию и к матери своей великой княгине инокине Марфе, и к дяде своему князю Михаилу Андреевичу Верейскому, и к всем своим бояром, все бо тогда быша во осаде на Москве»[279]. На совете было принято решение стоять «крепко за православное христианство противу бесерменства». Тогда же в Москву к Ивану Васильевичу прибыли послы от князей Андрея и Бориса с просьбой «о мире». В столице великий князь пробыл недолго. 3 октября он пришел «с малыми людьми» в город Кременец, который располагался примерно в 50 км позади русских полков, стоявших вдоль берега Угры. Отсюда было удобно руководить всей обороной берега и направлять подкрепления, подходившие из разных городов страны. Именно военной целесообразностью, а не трусостью, как считали многие, объяснялся выбор Иваном III позиции позади Угры, в Кременце. Здесь же находился стратегический резерв из войск, которые привели братья великого князя Андрей Васильевич Большой и Борис Васильевич.

    Чтобы выйти к Угре, Ахмат-хан форсировал Оку в пределах литовского княжества, где не было русских полков, а река не представляла серьезной преграды. Ордынская конница появилась на берегах Угры в начале октября 1480 г. Ахмат «приступиша к берегу к Угре, хотеша перевоз взяти»[280], чтобы дальше двигаться на Москву. Перевоз находился близ устья Угры, в районе Калуги. Здесь заблаговременно были сосредоточены значительные силы русского войска под командованием сына великого князя, Ивана Ивановича Меньшого. На них-то и обрушился со своими главными силами Ахмат, пытаясь прорваться через русскую оборонительную линию. Сражение на переправе через Уфу началось 8 октября и продолжалось 4 дня. Ордынцам так и не удалось переправиться через реку. Оборона Уфы показала преимущество русских войск в организации и вооружении в сравнении с ордынцами.

    Во второй половине XV в. в вооружении русской армии произошли важные перемены. В связи с развитием дворянской поместной конницы основным наступательным оружием становятся сабля и лук, хотя копья еще остаются на вооружении многих пехотинцев. Наибольшее распространение получают единообразные копья с узколистными наконечниками, с пером удлиненно-треугольной формы, с массивной граненой втулкой. Широкое применение как универсальное оружие получили и дротики-«сулицы», которые называют «копье пешее, малое». Массовым оружием «пеших воев» по-прежнему оставались рогатины и топоры. Новым видом холодного оружия становятся длиннолезвийные топоры-бердыши, которые использовались «огненными стрельцами» как подставки для «ручниц». Улучшилось и защитное вооружение русских воинов. Кольчуги были заменены панцирями, «дощаными бронями», в которых кольчужная сетка комбинировалась с железными пластинками. Панцирь, или «наборная броня», лучше защищал от ударов сабель и стрел. Щиты стали преимущественно небольшими, круглыми и легкими. «Наборная броня» позволила отказаться от тяжелых длинных щитов[281]. Но главную роль в удержании позиции на Угре сыграли «пищальники», воины, вооруженные ручным огнестрельным оружием. Пищали представляли собой длинноствольные орудия, которые обладали прицельным и достаточно эффективным настильным огнем. Активно при обороне применялись и тюфяки. Заблаговременно выставленные на бродах и «перелазах» через Угру, они представляли грозное по тем временам оружие.

    После неудачной попытки форсировать Угру Ахмат «отступи от реки от Угры за две версты, и ста в Лузе, и распусти вой по всей земли Литовской». Татары разорили район верховья Оки на протяжении 100 км, захватив 12 городов, населенных русскими. Этими действиями ордынцы хотели обезопасить свой ближайший тыл. Еще одна попытка «перелести Угру» была предпринята Ахматом «под Опаковым городищем», на крайнем западном фланге «противостояния». Расчет строился на внезапности нападения из глубины литовских владений. Для нападения был выделен сильный отряд ордынского войска, но сам хан оставался в своем стане неподалеку от устья Угры. Этот маневр не ускользнул от русской разведки, которая внимательно следила за действиями ордынцев. По мере передвижения ордынских войск за Угрой на запад, русские воеводы передвигали вдоль русского берега реки свои войска. В результате «под Опаковым городищем» ордынцев встретила не малочисленная застава, а сильные великокняжеские полки, готовые к бою. В итоге «послании князи» возвратились к Ахмату ни с чем, и он вынужден был предложить Ивану III начать переговоры. Иван Васильевич охотно принял это предложение, поскольку это соответствовало его общей стратегической линии на отсрочку вторжения ордынского войска в пределы России и на выигрыш времени. Иван III отправил посольство во главе с боярским сыном Иваном Федоровичем Товарковым «с челобитьем и с дары» к Ахмату и ордынскому князю Темиру. Но Ахмат подарков не принял, а боярскому сыну сказал: «я пришел сюда наказать Ивана за его неправду, за то, что он не едет ко мне, не бьет челом и уже девять лет не платил дани. Пусть сам явится предо мною: тогда князья наши будут за него ходатайствовать, и я могу оказать ему милость»[282]. Темир также не взял даров, заявив Товаркову, что Иван должен у «царского стремени вымолить себе прощение». Иван III не мог унизиться до такой степени и ответил отказом. Тогда Ахмат стал просить великого князя прислать для ведения переговоров своего сына или брата, или «хотя вельможу, Никифора Басенкова». Предложение отправить посла-боярина было совсем уже мягким и не оскорбительным. Тем не менее, великий князь не пошел и на это. Переговоры были прерваны.

    Положение ордынцев становилось критическим. Ожидаемая помощь от короля Казимира IV так и не пришла. В Литве в это время развернулось широкое движение русско-литовских князей за воссоединение с Москвой, получившее в исторической литературе название «заговора князей». Эти князья намеревались со своими владениями «отсести» от великого князя литовского и перейти «под руку» московского князя[283]. Крымский хан Менгли-Шрей угрожающе навис с тыла, со стороны Дикого Поля. Из собственных улусов на Волге к Ахмату приходили вести о страшном разгроме, учиненном русской «судовой ратью». «Царь же того не ведающи, они же Вольгою в лодиях пришедши на Орду, и обретоша ю пусту без людей, токмо в ней женеск пол, стар и млад, и тако ея поплениша, жен и детей варварских и скот весь: овех в полон взяша, овех же огню и воде и меню предаша, и конечное хотеша юрты Батыевы разорити. И прибегоша вестницы ко царю Ахмату, яко Русь Орду его расплениша, и скоро, в том же часе, царь от реки Угры назад обретися бежати»[284].

    26 октября 1480 г. «стала зима, и реки все стали, и мразы велкыи, яко же немощи зрети»[285]. Угра замерзла, и охрана бродов потеряла смысл. Иван III отвел войска сначала к Кременцу, а затем еще дальше к Боровску. Оттянув полки, великий князь приготовился дать сражение в выгодных условиях. Но Ахмат не принял вызова. Отсутствие помощи от Казимира, разорение русскими войсками ханской столицы, наконец, рано начавшиеся морозы, заставили хана принять решение об отступлении. В конце октября — начале ноября Ахмат «побеже чрез Литовские земли к улусам своим и землю королевскую, разгневався, повоева»[286]. Таким образом, русская и ордынская армии по разным причинам решили не вступать в сражение и отступили. Для России это отступление было равносильно победе. В сложной международной и внутриполитической обстановке Иван III принял «самый надежный», оборонительный план войны, который вполне соответствовал уровню развития военного искусства в XV в. Военные представления XII–XIII вв. о решающей роли генерального сражения, для которого, не думая о тылах, собирались все наличные силы, к исходу XV в. давно отошли в прошлое. Важными профессиональными качествами полководца стали осторожность, хитрость, расчетливость, сдержанность накануне решающего сражения. Иван III в полной мере обладал этими качествами, которые воспринимались многими его современниками как трусость.

    28 декабря 1480 г. великий князь прибыл в Москву, где ему была оказана торжественная встреча. Война за освобождение России от ордынского ига была закончена. Ахмат отступил с оставшимися войсками назад в Орду, где против него немедленно выступили его соперники. «Егда оке прибеже в Орду, тогда прииде на него царь Ивак Нагайский и Орду взя, а самого безбожного царя Ахмата убил шурин его Нагайский мурза Янгурчей»[287]. Со смертью Ахмата власть в Большой Орде перешла к его сыновьям, что привело к окончательной потере единства.

    Победа на реке Угре, тем не менее, не решила для России Восточный вопрос. Отношения с Казанским ханством, Большой Ордой, Ногайской Ордой, Астраханским ханством и Крымом оставались главными во внешней политике Москвы. При этом решающая роль отводилась Крымскому ханству. С конца 70-х гг. XV в. за спиной Крыма стояла сильная Турция, что делало крымских ханов наиболее влиятельными политиками на юго-восточных рубежах России. Союз с Крымом был необходим для окончательного ослабления Большой Орды и подчинения Казанского ханства Москве. В союзе с Москвой был заинтересован и Крымский хан Менгли-Гирей, который ждал от Ивана III военной помощи в борьбе с наследниками Ахмат-хана — «Ахматовыми детьми».

    В 1485 г. «царь Ордынский Муртоза, Ахматов сын», вторгся со своей ордой в Крым, но потерпел поражение и попал в плен. Однако в том же году «ордынский царь Махмут, Ахматов сын», пришел с войсками в Крым, разгромил войска Менгли-Гирея и «брата своего отнем у него». Свою власть Менгли-Гирей сумел восстановить только с помощью турецкого султана. «Ахматовы дети» вынуждены были покинуть Крым, но они продолжали господствовать в степях, угрожая новыми нападениями. Иван III, проводя курс на союз с Крымом и, одновременно, на ослабление Большой Орды, активно поддерживал крымского хана. В 1485 г. великий князь писал хану, что «посылал под Орду уланов и князей, и казаков всех, колко их ни есть в моей земле. И они под Ордою были все лето и делали сколько могли». В 1487 г. «наши люди» снова ходили «под Орду» и «там под Ордою улусы имали и головы поимали»[288].

    Война между Большой Ордой и Крымом создала благоприятную обстановку для подчинения Казанского ханства. 18 мая 1487 г. русское войско подошло к Казани и приступило к осаде города. В городе находилось много сторонников русских, которые свергли, в конце концов, хана Али и открыли 9 июля 1487 г. ворота Казани. Хан Али с женами был отправлен в ссылку в Вологду. Новым ханом стал ставленник Москвы Мухаммед-Эмин. В том же году Москва прекратила платить дань Казанскому ханству, а в переписке Иван III и Мухаммед-Эмин стали именовать себя и друг друга братьями. Фактически в 1487 г. был установлен протекторат России над Казанским ханством. Казань брала на себя обязательство не воевать против России, не выбирать ханов без ее согласия и защищать интересы русских подданных, проживавших в ханстве. Действия Москвы вызвали протест со стороны Ногайской Орды и Сибирского ханства, но остались без ответа со стороны Крыма. В этом была немалая заслуга российской дипломатии, которая активно работала в Крыму.

    Начиная с 1482 г. посольства в Крым направлялись регулярно каждый год, а иногда и несколько посольств в год. С 90-х гг. в Крыму образовалось подобие постоянного русского представительства при дворе крымского хана. Русский посол находился в Крыму полтора-два года, а затем его сменял другой. Задачи послам ставились лично Иваном III в подробных наказах или грамотах. Так, например, в июне 1487 г. из Москвы с посольством к хану Менгли-Гирею был направлен Грибец Иванов сын Климентьев. Один из пунктов данного ему наказа гласил: «… да отписати к великому князю о тамошних вестех о всех: о ординском деле, и о турском (турецком), и о волошском (молдавском), и о Литве, и о послех о Королевых (т. е. послах польского короля и литовского великого князя Казимира), и о всем о тамошнем деле»[289]. Для отправки в Москву донесений, «отписок», к каждому послу прикомандировывался небольшой конный отряд, который сопровождал посольство в Крым. В состав отряда входили татары, состоявшие на русской службе, а с начала XVI в. рязанские казаки. Прибыв на место, посол по мере надобности отправлял гонцов группами по 3–4 человека с грамотами в Москву. Весь путь от Крыма до Москвы занимал у гонцов в среднем чуть больше месяца.

    Из Москвы послам, находившимся в Крыму, регулярно приходили грамоты с требованием присылки новых вестей. Весной 1490 г. Иван III писал Г. И. Клементьеву, который вновь был послан в Крым осенью 1489 г.: «ты бы… ко мне отписал о всем о тамошнем деле, да и о вестех о тамошних о всех; каковы после того иные вести поновятся, и ты бы… ко мне с вестми послал…». Аналогичный наказ с требованием регулярно сообщать все новости, которые удалось получить, был дан в 1501 г. послам Ивану Мамонову и Федору Киселеву: «… о всем о тамошнем деле к великому князю отписати… а великого князя… о всем без вести не держати»[290]. Однако, чтобы получить нужную информацию, послу приходилось приложить немало усилий. Все, что касалось личности хана, его семейных отношений, ссор различных политических группировок, внешней политики и т. д., не подлежало разглашению.

    Добыть необходимые сведения можно было только с помощью дипломатической разведки. Послу приходилось завязывать полезные знакомства при ханском дворе, подкупать крымских мурз, прибегать к шпионажу. Результат деятельности посла напрямую зависел от его умения и способностей. Так, в октябре 1492 г., посол в Крыму И. А. Лобан-Колычев доносил в Москву со ссылкой на ханского посла, вернувшегося из Литвы, о смерти польского короля и великого князя литовского Казимира, которому наследовали его сыновья. Польская корона досталась Альбрехту, а литовская корона — Александру. В том же донесении Лобан-Колычев пишет о приезде в Крым литовского посла Ивана Глинского и приводит содержание его «речей» хану. Затем в донесении подробно излагается цель приезда к Менгли-Гирею посла от молдавского воеводы Стефана[291]. Понятно, что получить такую информацию можно было только с помощью методов дипломатической разведки, самым распространенным из которых был подкуп.

    Немалые средства из московской казны тратились послами на создание в Крыму «русской партии». Каждое приезжавшее в Крым посольство обязательно привозило подарки не только самому хану, но и его многочисленным сыновьям, женам, а также князьям и мурзам. При этом русским дипломатам нужно было хорошо разбираться в тонкостях взаимоотношений среди крымской знати и следить за ходом борьбы политических группировок вокруг отдельных представителей семьи Гиреев, чтобы «правильно» распределить привезенные дары. Сторонники России в Крыму сыграли важную роль в укреплении союза между Москвой и Крымом в конце XV — начале XVI вв.

    Усилия русской дипломатии в Крыму Иван III успешно подкреплял военными действиями против Большой Орды. Особенно показательна наступательная операция русских войск во время похода в Дикое Поле весной 1491 г. Ордынские ханы Сеид-Ахмед и Шиг-Ахмед в мае 1491 г. осадили Крым, подойдя к самому Перекопу. Для помощи своему союзнику Иван III отрядил внушительную армию в 60 тыс. человек под командованием князя Петра Никитича Оболенского, князя Ивана Михайловича Репнина-Оболенского и касимовского царевича Сатилгана Мерджулатовича. Эти отряды направились в Крым по трем сходящимся направлениям. Они должны были войти в тыл ордынских войск, и зажать их в клещи, в то время как с фронта их атаковали войска Менгли-Гирея. Кроме того, 3 и 8 июня 1491 г. выступили со своими силами союзник Москвы Казанский хан Мухаммед-Эмин и братья Ивана III — удельные князья Андрей Васильевич Большой и Борис Васильевич. Эти отряды должны были ударить по ордынцам с флангов. Но до сражения дело не дошло. Кампания была выиграна стратегически, без военного столкновения. «И слышавше ханы ордынские силу многу великого князя в Поле, убоявшеся, возвратишася от Перекопа; сила же великого князя возвратися всвояси без брани»[292].

    Другой новый тактический прием Иван III использовал для отражения неожиданных набегов отдельных мурз из Большой Орды на русские пограничные земли. Суть его заключалась в организации «погонь» за вторгшимися в пределы России татарскими отрядами, чего прежде никогда не делалось. Общегосударственная система обороны границы со стороны «поля» с многочисленными полками, «сторожами» и «станицами», позволяла пресекать безнаказанный грабеж русской «украины». Так, в 1492 г. «лета месяца июня в 10 день приходили татарове ординские казаки, в головах приходил Темешем зовут, а с ним 220 казаков, во Алексин на волость на Вошан, и пограбив, поидоша назад; и приидоша погоня великого князя за ними, Федора Калтовской, да Горянин Сидоров, а всех их 64 человека, и учинился им бой в Поле промеж Трудов и Быстрый Сосны. И убиша погани великого князя 40 человек, а татар на том бою убили 60 человек, а инных идучи татарове во Орду ранены на пути изомроша»[293]. В сентябре 1499 г. «придоша татарове, ординские казаки и азовские под Козельск и взяша сельцо козельское Олешню». Но и на этот раз грабителям не удалось уйти от погони. «Князь Иван Перемышльской, да Одоевские князи, да Петровы дети Плесчеева Василий да Иван, догнив их, побиша и полон свой отняша, а иных татар, изимав, приведоша на Москву к великому князю»[294].

    В начале XVI в. опасность со стороны Большой Орды для России значительно усилилась. В 1500 г. началась война в западных приграничных районах между Польско-Литовским государством и Россией. В это время фактически оформляется военный союз между Литвой и Ордой, направленный против Москвы и Крыма. На южной границе России назревала большая война. Летом 1500 г. ордынские войска численностью в 20 тыс. человек подошли к Дону и остановились близ устья Тихой Сосны, угрожая одновременно России и Крыму. Идти в сторону русской границы ордынцы не решились, а направились в сторону Крыма. Иван III послал на помощь Менгли-Гирею великокняжеские войска, к которым присоединились рязанские полки. Однако после пятидневного боя возле Дона Менгли-Гирей неожиданно отступил, не предупредив великого князя. Начинать сражение в «поле», без поддержки крымцев было рискованно, поэтому русские войска возвратились к своим рубежам.

    Между тем, ордынские войска стали предпринимать попытки нападения на русские приграничные земли. В августе 1500 г. русский посол в Крыму Иван Кубенский предупреждал Ивана III: «сказывают, государь, Азовских казаков и Ордынских человек с восмь сот пошли на Русь, а того, государь, неведомо, под твои земли пошли или под литовского». В сентябре великий князь получил «весть изо Мченска от князя Ивана от Белевского». Князь сообщал, «что на поле многие люди Татарове, а их вотчину, на Белевские места, на украины приходили немногие люди»[295].

    Осенью 1500 г. от мелкий нападений Большая Орда перешла к решительным действиям. Шиг-Ахмед с войском в 60 тыс. человек двинулся против Крымского ханства, чтобы вернуть себе приморские пастбища. Менгли-Гирей укрылся за Перекопом. Прорваться на Крымский полуостров Шиг-Ахмеду не удалось. В 1501 г. он предпринял еще одну неудачную попытку прорваться в Крым. Осенью 1501 г. Шиг-Ахмед отвел войска для зимовки в район Белгорода, где теперь угрожал не Крыму, а русским границам. Войска Большой Орды опустошили Курскую землю, подошли к Рыльску, а в ноябре 1501 г. дошли до Брянских и Новгород-Северских земель. Новгород-Северский и еще «несколько других городов» были взяты и разрушены ордынцами, после чего хан Шиг-Ахмед отошел «в поле» и «стал между Черниговым и Киевом по Днепру и по Десне». Хан ожидал «литовскую помощь», чтобы возобновить войну «против царя перекопского Менгли-Гирея и великого князя московского»[296].

    В 1502 г. войско Большой Орды осталось зимовать в устье реки Сейм и около Белгорода. Иван III договорился с Менгли-Гиреем, что тот пошлет свои войска, чтобы прогнать войска Шиг-Ахмеда с этой территории. В январе 1502 г. крымский хан писал великому князю, что уже начал против Орды военные действия, «велел пожары пускать, чтобы им негде зимовати, ино рать моя готова вся»[297]. В феврале Менгли-Гирей нанес Орде крупное поражение «и цариц и детей, и всю орду его взял»[298]. В мае 1502 г. крымское войско выступило за Перекоп в последний поход против Большой Орды. В начале июня посол Алексей Заболотский доносил из Крыма: «Орду, государь, кажут на усть реки Сулы», и «царь Менгли-Гиреи на Орду идет спешно, и пушки, государь, и пещали с ним идут же». О положении дел в Орде посол сообщал: «Орда, кажет, охудала добре, а кочюющ порознь». Решающее сражение произошло где-то около устья Сулы. Из донесения русского посла в Крыму известно лишь, что «царь Менгли-Гиреи Шиг-Ахметя царя прогонил и Орду его и улусы взял». 3 июля о победе над Большой Ордой написал в Москву сам Менгли-Гирей: «Ших-Ахметя, недруга нашего, разогонив, Орду его и все его улусы Бог в наши руки дал»[299]. Таким образом, в начале XVI в. последние остатки Золотой Орды исчезли с исторической арены.

    Русско-крымский союз, заключенный Иваном III и Менгли-Гиреем, просуществовал почти четверть века. Но в начале XVI столетия в отношениях двух государств наметилось охлаждение. С исчезновением общего врага — Большой Орды, этот союз терял для хана свою привлекательность. Ухудшились в начале XVI в. и отношения России с Казанью. Русское влияние осуществлялось здесь через «русскую партию», куда входили знатные татарские мурзы и князья. Этой партии противостояла «восточная партия», которая ориентировалась на Сибирское и Крымское ханство. Постоянное вмешательство России во внутренние дела Казанского ханства тяготило татарских мурз. В 1502 г. хан Мухаммед-Эмин начал тайно готовиться к войне с Москвой, чтобы освободиться от русского протектората. В сентябре 1505 г. совершенно неожиданно для Ивана III 60-тысячное татарское войско предприняло попытку осадить Нижний Новгород. Воеводе Ивану Васильевичу Хабарь-Симскому удалось отстоять город. В ответ русское правительство мобилизовало 100-тысячное войско, но дальше границы Казанского ханства оно не пошло. В 1505 г. Иван III умер.

    Весной 1506 г. великий князь Василий III (1505–1533) сформировал новую армию для похода на Казань. Формально ее возглавлял брат великого князя Дмитрий Иванович, но фактически ею руководили князья Федор Иванович Вельский и Александр Владимирович Ростовский. 22 мая 1506 г. русская пехота высадилась с ладей под Казанью и без всякой разведки, «с небрежением», направилась к городу. Тем временем, татары «из града поидоша противу их, а иные татарове потаенные от судов на конех заехоша». Атакованные с двух сторон, с фронта и с тыла, русские войска были разбиты и начали беспорядочно отступать за Волгу, при этом «мнози изтопоша»[300]. Получив известие о поражении, Василий III приказал остаткам разбитого войска не возобновлять боевых действий, а ждать подкрепления. Он начал спешно формировать еще одну армию, намереваясь организовать наступление на Казань силами двух армий. Но 22 июня 1506 г. к Казани подошла конница князя Александра Владимировича Ростовского, которая не принимала участия в сражении. Вопреки запрету из Москвы, не дожидаясь подкрепления, 25 июня князь Дмитрий Иванович «с воеводами великого князя… начата ко граду приступати небрежением».

    Однако и это, не подготовленное как следует наступление, закончилось полным разгромом. Татарская конница преследовала разбитое русское войско «до Суры за 40 верст». Из 100 тыс. человек в живых осталось всего 7 тыс. Когда уцелевшие русские воеводы добрались до Москвы, «князь великий начат пытати, како случися у Казани и коим побитом толико много вои изгубили, хотя на воеводы опалу возложити». Но воеводы во всем обвинили князя Дмитрия Ивановича, «яко той не сяуша, и воевод излаял и, сделав худо, к Москве не иде, а иде прямо на Углич». Василий III «посла и перея его в Переяславле, веля стресчи креце»[301]. Татары не стали использовать своего военного преимущества. В 1507 г. между Россией и Казанским ханством был заключен «мир по старине и дружбе, как было с великим князем Иваном Васильевич». Протекторат Москвы над Казанью был восстановлен.

    В 1518 г. в Казани, не оставив наследника, умер хан Мухаммед-Эмин. В Казанском ханстве возникла проблема престолонаследия. Родственники казанской династии имелись только в Крыму. Ими были сыновья хана Менгли-Гирея. Кандидатом на Казанское ханство был намечен Сагиб-Гирей. Но Москва решительно отвергла эту кандидатуру из опасения, что объединение Казанского ханства и Крыма под властью Гиреев усилит общую татарскую угрозу для России. В соответствии с договором от 1487 г. Казань должна была согласовывать кандидатуру нового хана с Москвой. Поэтому Россия настояла на своем кандидате — касимовском[302] царевиче Шах-Али, которому было всего 13 лет. Кроме того, он был физически и умственно неполноценным человеком, что полностью гарантировало русский контроль над его деятельностью. Под давлением Москвы в 1519 г. Шах-Али был провозглашен ханом. Такое вмешательство России во внутренние дела Казанского ханства вызвало недовольство русским засилием у «восточной партии», которая начала подготовку к смене власти.

    Политика Василия III вызывала растущее недовольство и в Крыму. Там в 1515 г. умер хан Менгли-Гирей, с которым у Москвы сложились более или менее стабильные отношения. Новый хан Мухаммед-Гирей стал проводить явно враждебную политику по отношению к России. Это очень осложняло деятельность русских послов в Крыму, которые добивались заключения союза с новым ханом. Переговоры шли очень медленно. Мухаммед-Гирей требовал от Василия III отдать Крыму южные города, а Смоленск, занятый русскими в 1514 г., вернуть Литве. Между великим литовским князем Сигизмундом и Мухаммед-Гиреем установились дружественные отношения, что очень беспокоило Москву. Однако хан обещал разорвать союз с Литвой только в том случае, если Василий III будет помогать войсками в походе против ногайцев, с которыми у Москвы были дружественные отношения. Но, несмотря на разногласия, переговоры продолжались. «Русская партия» при дворе хана занимала еще достаточно прочные позиции, поэтому Мухаммед-Гирей не прерывал переговоров с Василием III.

    Кроме «русской партии» среди татарской знати пользовалась поддержкой «литовская партия». Между этими «партиями» шла постоянная борьба за влияние на хана. Каждая из этих «партий» регулярно получала щедрые подарки (мехами, шубами, сукном и т. д.) из Москвы или Литвы[303]. Во главе «русской партии» в те годы стоял крымский князь Аппак. Свои грамоты, адрессованные Василию III, он начинал так: «брату Магмед-Киреа царя, великому князю Василью Ивановичу слуга твой Аппак челом бьет…». Аппак был ценным информатором московского правительства. Он регулярно сообщал о внутренней обстановке в Крыму, об отношениях хана Мухаммед-Гирея с польским королем и литовским великим князем Сигизмундом, о готовящемся походе хана на Астрахань и т. д. Русские послы в Крыму использовали Аппака в качестве посредника в их переговорах с ханом и мурзами. Активно занимался Аппак и вербовкой новых союзников Москвы среди крымских мурз. Желающие послужить русскому государю обращались прямо к нему. Затем уже Аппак рекомендовал их великому князю: «…ныне Ебелей князь говорит: „Аппак князь, мое холопство к великому князю прикажи“, — ино он твоему холопству (т. е. к службе) пригожей человек; как его своим жалованьем понайдешь — ты ведаешь»[304].

    Услуги Аппака дорого обходились российской казне. Аппетиты князя постоянно росли. В письме к Василию III Аппак ставил в пример щедрость польского короля к своим «доброхотам»: «А с королем в друзех как не быти? И лете, и зиме казна от него, как река, безпрестани течет, и малому и великому — всем уноровил». В другом письме он жаловался, что «…от короля черленое золото, белое серебро льется — и то что молвить? А он всех тех обычаи тешит, а нам чего сухим языком домазати? И ныне доброго своего боярина пошлешь и добрые поминки с прибавкою пришлешь, и мы которым людем пригоже поминки дати, и мы тем дадим, а им уноровим, ино бы дело твое вперед шло»[305]. При этом Аппак не скрывал, что служит одновременно и литовскому великому князю Сигизмунду. «Двух государей вопчей холоп Аппак», — писал он о себе. Такая практика на Востоке была обычной. Аппак, как и многие другие крымские князья, не видел в этом ничего зазорного. Российская дипломатия была хорошо знакома с нравами восточных политиков. Им не очень доверяли и часто использовали их продажность, чтобы перекупить на свою сторону. Так, в 1521 г. глава «русской партии» Аппак «неожиданно» перешел на сторону Литвы. Зато князь Абды-Рахман, в течение ряда лет возглавлявший «литовскую партию», после смерти хана Мухаммед-Гирея (1523) оказался в числе сторонников Москвы. Практика привлечения на государеву «службу» доброхотов из числа татарских князей и мурз оставалась и впредь одним из характерных приемов московской дипломатии. В 30–50-х гг. XVI в., например, видную роль в «русской партии» в Крыму играли сын Аппака, Тагалды-мурза, и его же племянники — Салимша и Сулеш[306].

    Русская дипломатическая разведка активно работала не только при дворе крымского хана, но и среди чиновников турецкого султана. С 1475 г. Крымское ханство находилось фактически в вассальной зависимости от Османской империи. В крепости Каффа (Феодосия) находился турецкий гарнизон и пребывал правитель области — санджак-бей. Другим форпостом турок в Причерноморье была крепость Азов в устье Дона. С пашами Каффы и Азова и вступила в контакт московская дипломатия. Первые дипломатические контакты с Турцией были установлены во время посольства Михаила Плещеева к турецкому султану в 1496–1497 гг. В наказе послу говорилось, что он должен добиваться признания Турцией титула Ивана III «Государь всея Руси». Кроме того, ему запрещалось на приемах преклонять колени и общаться с пашами, а не с самим султаном. Цель посольства заключалась в том, чтобы узнать обстановку и попытаться наладить торговые отношения[307]. В 1514 г. в Москву приехало турецкое посольство. Эти и другие посольства были скорее знакомством и взаимным выяснением возможностей дипломатических связей и торговли.

    Российская дипломатия использовала посольские отношения с турецким султаном также для сбора сведений военно-политического характера. Русские послы собирали и отправляли полученную информацию еще по дороге к турецкой столице, проезжая через города Каффу и Азов. Так, в марте 1515 г. к турецкому султану Селиму I было направлено посольство во главе с Василием Андреевичем Коробовым. В наказе («памяти») послу ставилась задача: «Как ож даст Бог, приедет в Азов… Да пытати Василью в Азове, кого будет пригож, про турецкого салтана, где ныне, и что его дело с Кизыл-башем[308], и досуг ли ему ныне в своей земле или недосуг, и в котором ныне в своем городе. Да и про крымского (хана) и про его дети… И про литовского[309], как ныне литовской с Менли-Гиреем, и как Менли-Гирей с литовским, и где ныне Менли-Гирей и его дети, и что их ныне дело… Да и о нагаях ему пытати, на сей ли стороне Волги; и будут на сей стороне, и они в котором месте, и что их ныне дело, и бережет ли ся их Менли-Гирей или не бережет. Да каковы вести в Азове будут, и Василью о том о всем написати грамота к великому князю, да с тою грамотою послати ему из Азова казака резанского, кого будет пригож»[310]. Вскоре из Азова и Каффы от Василия Коробова пришло подробное донесение о передвижении татарских отрядов в донских степях, о войне турецкого султана с персидским шахом и т. д.

    Свои услуги Москве через русских послов предлагали и высокопоставленные турецкие чиновники. От азовского начальника («диздеря») Бургана-аги к Василию III пришла грамота, которая заканчивалась словами: «рад есми тебе, своему государю, служити…, а слово бы от нас чисто, как золото, да и правда б промеж нас была. А яз тобе, своему государю, низко челом бью». Другое свое послание Бурган-ага подписал так: «Убогий холоп Бурган, азовской диздерь»[311]. В Москве к желанию Бургуна служить «государю» отнеслись благосклонно. В ответной грамоте Василий III писал: «Ино то делаешь гораздо, что нам служишь да и вперед нам хочешь служити; и ты бы нам ныне да и вперед служил, а мы тебя ныне жалуем, да и вперед к тебе жалованье свое хотим держати»[312]. Таким образом, отношения с Бурганом были сразу поставлены российской дипломатией на материальную основу. Бурган-ага стал исправно доносить в Москву о текущих политических событиях: прибытии русского посла Б. Голохвастова к султану, походе крымцев против Литвы, войне астраханского хана с ногайскими мурзами и т. п.

    Важные сведения были получены от Бургана в мае 1521 г., где он предупреждает Василия III о приготовлениях крымского хана к набегу на Русь: «Наяснейшему и навышшему великому государю Московскому и всеа Руси Бурган ага, дездярь азовской, холоп твой, челом бьет… И которые вести похочешь ведати, спроси Мануила[313] и товарища его, обои ведают. А вспросишь, ино великий государь[314] в Ядрине граде со всеми своими ратми… А ныне пришли в Крым два гонца, а приказал с ними великий государь ко царю Магмед-Гирею: „слышали есмя, что хочешь пойти на Московского землю, и ты ся береги на свой живот и не ходи на Московского, занже (потому что) ми есть друг велик, а пойдешь на Московского, и яз пойду на твою землю“. И царь[315] осердился, а рать его собрана, а злобен добре, и государьствие бы твое берёг, свою землю…» Заканчивалась же грамота обычной просьбой: «Молю, государствие твое, о единой шубе черных лисиц на поминок, а мы государства ради твоего хотим и наипаче тружатися… токмо да многолетствует благоденствие твое»[316].

    Кроме Бургана, активно сотрудничал с Москвой азовский судья Юсуф. В грамоте, отправленной в октябре 1519 г. Василию III, он обещал, что «как, государь, холоп есми своему государю (т. е. султану), так холоп есми к тебе, государю своему, правдою служить рад; какова ли, государь, весть перепадет от нашего государя или от иных земель, и яз тобя, государя своего, без вести не иму держати». Среди информаторов великого князя Московского был и наместник султана, каффинский санджак-бей Мухаммед-паша. Всех своих осведомителей Василий III в ответных грамотах благодарил за «службу» и просил регулярно сообщать обо всех тамошних вестях, обещая и впредь им свое жалование[317].

    Усилий российской дипломатии оказалось все же недостаточно, чтобы склонить крымского хана к союзу с Москвой. Мухаммед-Гирей пошел на заключение союзного договора с литовским великим князем Сигизмундом, одним из пунктов которого была совместная деятельность против московского великого князя. В 1521 г. обстановка на юго-восточной границе еще больше накалилась. Казанские мурзы во главе с огланом (командующим) Сиди договорились с Мухаммед-Гиреем посадить на казанский трон сына Менгли-Гирея Сагиб-Гирея. С этой целью весной 1521 г. в Казань был направлен отряд гвардии Сагиб-Гирея, который вошел в Казань и учинил погром среди русских и касимовских войск и подданных. Погибло 5000 гвардейцев Шаха-Али и 1000 рурских солдат. Шах-Али с остатками личной охраны в 300 Человек бежал в Москву[318]. Василий III принял шаха «яко сына своего и друга и похвали вельми верность его, хотя же и сам итти на Казань, но не можаше войны ради литовския»[319]. Воцарение представителя крымской династии на Казанском троне означало смену политического курса Казанского ханства. От союза с Москвой Казань переориентировалась на союз с Крымом и Турцией. Для России это было начало новой войны.

    Весной 1521 г. союзные татарские войска вторглись в Россию с двух сторон. Казанское войско наступало с востока на Нижний Новгород, а крымское войско «прииде без вести» к реке Оке. О подготовке похода на Русь в правительстве Василия III было известно от «дизеря» Бургуна-аги и от других осведомленных лиц. Тем не менее, для русских он оказался неожиданностью. Никаких дополнительных оборонительных мер на южных и восточных рубежах принято не было, а сведения от разведки о приближении противника пришли слишком поздно. Крымцы «перевезеся через Оку со всею Ордою», «побив» русские заставы направились к Коломне. Казанское войско, взяв Нижний Новгород, также направилось к Коломне. У Коломны оба войска соединились и пошли на Москву. Василий III, «не имый воинства вблизи, зане вcu быша на рубежах Литовских», бежал в Волоколамск. Оборона Москвы была им возложена на «русского татарина» Петра Ибрагимовича. Татарские войска подошли к городу 30 июля 1521 г. и стали жечь посады. Через сутки московские власти предложили татарам мир, который через неделю был подписан. Василий III признавал свою зависимость от Крымского хана и обязался платить ему дань. Протекторат России над Казанью прекращался.

    Причинами поражения России в войне стали отсутствие согласованности, решительности в действиях воевод, всеобщая растерянность и несовершенство сторожевой службы. До самого последнего момента русское командование не знало, где именно крымцы намеревались переправляться через Оку[320]. После поражения от татар в 1521 г., «с целью разведки и обороны от татарских набегов», сторожевая служба была усилена. Пограничную службу на степных окраинах Российского государства несли местные жители — рязанцы, путивльцы, рыляне. Из «украинных людей», которых уже в начале XVI в. называли «казаками», формировались легкие подвижные конные отряды — «станицы». Станицы находились в ведении пограничных воевод и наместников и использовались для быстрой передачи вестей, а также для связи Москвы с русскими послами и агентами в Крыму. Но главной, повседневной их службой был пограничный дозор и охрана южных рубежей от татарских набегов. Кроме того, русское правительство решило укрепить границу с Казанским ханством и создать на ней наблюдательный пункт, выдвинутый как можно ближе к Казани. С этой целью был захвачен участок татарской территории на правом берегу реки Суры. При ее устье была заложена крепость Васильгород.

    После набега на Москву 1521 с крымский хан Мухаммед-Гирей направил свои силы на борьбу с Астраханским ханством. Однако в 1523 г., после успешного похода на Астрахань, он был убит ногайскими мурзами. Новым ханом был провозглашен его сын Гази-Гирей. Но Турция не признала его ханом. Весной 1524 г с помощью османских войск ханом стал Саадет-Гирей (1524–1532), сын Менгли-Гирея. В годы его правления военно-политическая активность Крыма снижается. Саадет-Гирей отказался от подчинения Астраханского ханства и усиления крымского влияния в Казани. В самом Крыму усиливается борьба между различными группировками, во главе одной из которых стоял претендент на престол Ислам-Гирей. Раскол в семье Гиреев позволил России укрепить свои позиции в Казани и вернуться к переговорам о союзе с Крымом. Примерно до 1533 г. в русско-крымских отношениях установилось относительное спокойствие.

    На Западе основные интересы Русского государства были направлены на соседнюю Литву. В 80-е гг. XV в. Россия начинает вести активную борьбу за порубежные земли Литвы, которые прежде входили в состав Киевской Руси. Первые регулярные дипломатические контакты устанавливаются между государствами в 80-90-х гг С 1487 г. в Москве появляются специальные «посольские книги», где фиксируются только документы, относящиеся к переписке с Литвой. До конца XVI в., когда шел интенсивный процесс объединения Литвы и Польши в одно государство, отношения с Москвой велись от имени великого литовского князя. В соответствии с подписанной унией, Литва соблюдала интересы Польши в своих отношениях с восточными странами, а Польша — интересы Литвы в своих контактах с западными государствами.

    С конца XV в. литовские православные князья начинают более активно переходить на службу к великому московскому князю. Причиной тому было усиление роли католической церкви в Литве. Высокооплачиваемые государственные должности в великокняжеском совете были доступны лишь католическим князьям и магнатам. Это ущемляло интересы православных князей и шляхты, которые вместе со своими вотчинами стали уходить в московское подданство. Так, в конце 80-х гг. князья Воротынские, Мезецкие, Одоевские, Бельские и другие перешли в русское подданство со всеми своими владениями в верховьях Оки. Потеря Литвой обширных территорий приводила к постоянным военным действиям на границе государств. Великий литовский князь Казимир IV требовал от Ивана III вернуть «отъехавших» князей обратно или возместить понесенные убытки. Однако вести открытую войну с Россией у Литвы не было сил.

    Отношения между двумя государствами стали налаживаться после смерти в 1492 г. короля польского и великого князя литовского Казимира IV. Литва избрала себе великого князя особо от Польши. В то время, как королем Польши был провозглашен сын Казимира Ян Альбрехт, в Литве вокняжился его брат Александр Казимирович. Сложившейся ситуацией сразу воспользовалась российская дипломатия. Летом 1492 г. начинаются активные подготовительные переговоры о заключении мира и женитьбе Александра на дочери Ивана III и Софьи Палеолог Елене Ивановне[321]. Эти переговоры интересны тем, что впервые в дипломатической переписке с Литвой Иван III в 1493 г. стал употреблять титул «государь всея Руси»[322]. В январе 1494 г. переговоры завершились обручением Елены с великим князем Александром. Одним из условий брачного договора было обязательство Александра не принуждать к католичеству свою православную супругу. Летом того же года был подписан мирный договор, по которому Литва признавала права Москвы на Новгород, Тверь, Псков. В свою очередь, Москва признала права Вильнюса на Смоленск и Брянск. В январе 1495 г. Елена уехала в Вильнюс.

    С приездом Елены Ивановны в Литву у Москвы появился надежный источник информации о ситуации, как в самой Литве, так и других европейских государствах. Между Иваном III, Софьей и их дочерью шла интенсивная переписка. Елена стала для Ивана III консультантом по многим вопросам европейской политики. Благодаря дочери, он был посвящен во все государственные и семейные дела князя Александра. Вскоре литовские власти спохватились, и многие лица, прибывшие с Еленой из Москвы и входившие в ее ближайшее окружение, были высланы из страны. Контакты Елены Ивановны с ее родителями надолго прекратились. Тем не менее, великой княгине удалось в мае 1499 г. передать через подьячего Федора Шестакова в Москву грамоту с тревожным известием, что Александр принуждает ее к католической вере.

    30 мая 1499 г. Иван III получил грамоту, но не от Шестакова, а от вяземского наместника князя Бориса Михайловича Туреней-Оболенского. К грамоте Борис Михайлович приложил пояснительное письмо, в котором объяснял, как она попала в его руки. «Принес, государь, ко мне грамоту поп Феодор Ильинской, а сказывает, государь, привез к нему ту грамоту можаетин[323] Василь Игнатов сын Демидова из Смоленска; а тому, государь, можаитину Василю, сказывает, дал ту грамоту в Смоленску можаетин Харя Василев, и тот, государь, Харя ещо остался в Смоленску, и поп Феодор Ильинской сказывает, что та грамота прислана от Федки от Шестакова. И яз, государь, ту грамоту Федкову послал к тобе ко государю за своею печатью. А яз тобе государю холоп твой челом бью». Таким образом, выявляется целая цепочка, по которой шла передача информации: Ф. Шестаков отдал грамоту можайским купцам, торговавшим в литовском Смоленске; один из купцов (В. Демидов) пересек границу и вручил секретный документ знакомому попу в пограничном русском городе Вязьме, а тот передал его местным властям.

    В грамоте, адресованной «князю Борису Михайловичу», Федор Шестаков писал: «Зде, господине, у нас ся стала замятня[324] велика межи Латыны и межи нашего христьянства[325]: в нашего владыку смоленского[326] диавол ся вселил с Сопегою, со отметником[327] их, на православную веру; князь велики[328] неволил государыню нашу, великую княгиню Олену[329], в латинскую проклятую веру. И государыню нашу Бог научил, да попомнила науку государя отца своего. И государыня великая княгини отказала так: „памятуешь, государь, со государем с отцом с моим как ecu рек; и яз, государь, без воли осподаря отца своего, не могу то учинить, а обошлю государя отца своего, как мя научит“. Да и все наше православное христианьство хотят отсхитити[330]. Ино наша Русь велми ся с Литвою не любят. И тот бы списочек послал до государя; а осподарь сам того поразумеет. А болшего не смею писать, коли б было с кем отказать»[331].

    Обращают на себя внимание меры предосторожности принятые Ф. Шестаковым при передаче своего тайного послания. Во-первых, он не указал в грамоте своего имени. Во-вторых, адресовал ее вяземскому наместнику, которого Шестаков называет просто «князем Борисом Михайловичем». Из содержания документа также видно, что Федор Шестаков прекрасно понимал политическую важность передаваемой им информации. Сообщение о том, что Елену вынуждают принять католичество, давало прекрасный повод Ивану III начать военные действия против Литвы. Война началась в конце 1499 г. и продолжалась до марта 1503 г. На стороне Литвы выступил Ливонский орден, а Москву поддержал Крым. Решающее сражение произошло 14 июля 1501 г. на реке Ведроше, в 5 верстах к западу от Дорогобужа. Литовские войска были разбиты наголову. Только убитыми они потеряли 8 тыс. человек, а оставшиеся в живых были взяты в плен вместе с командующим князем Константином Острожским[332]. По условиям мирного договора Литва передала Москве 20 городов, 70 волостей, 22 городища и 13 крупных сел. Литовский князь Александр признал титул Ивана III «государь всея Руси», что косвенно подрывало претензии великих князей Литовских именовать себя «королями русскими». Кроме военного успеха, Москва одержала важную дипломатическую победу. Посредником в конфликте между Иваном III и Александром выступил чешский король Владислав, который прибыл в Москву с предложением от папы Александра VI помириться и вступить в общий союз против Турции[333].

    Посредническое участие в переговорах папы было не случайным. Отстаивая интересы России на Западе, Иван III постоянно искал дружбы и союзов в Европе. Раньше, чем с другими европейскими странами, Москва начала обмен посольствами с Римом. С 1469 г. по инициативе папского двора начались переговоры о браке великого князя Ивана III и воспитанницы «святейшего престола», племянницы последнего константинопольского императора Зоей-Софией Палеолог. Папский двор находился тогда в центре международной жизни. Двухлетние переговоры о заключении брака сразу ввели великого князя Московского в курс основных политических событий Европы. Параллельно с Римом Россия начинает устанавливать отношения с другими государствами.

    Победа на реке Угре в 1480 г. заставила и европейские государства иначе смотреть на Россию[334]. Русское государство становится объектом пристального внимания и интереса со стороны многих государств. Турецкая опасность толкала Рим и Венецию к дружбе с Россией. Священная Римская империя германской нации, Венгрия и Молдавия, расходясь по ряду вопросов с Польско-Литовским государством, искали поддержки у Москвы. Дания добивалась помощи против Швеции. Однако расширение международных контактов с Западной Европой не являлось самоцелью московской дипломатии. Россия была заинтересована, в первую очередь, в союзниках против Литвы и в расширении экономических связей. Поэтому, например, поддерживая идею папы Александра VI о создании коалиции европейских стран против Турции, Москва не шла на заключение каких-либо конкретных договоров. Все переговоры с папской курией сводились, как правило, к вопросам русско-литовских отношений.

    Кроме поиска дружбы и союзов в Европе в наказах русским послам обычно ставилась задача выяснить внешнеполитическое положение соответствующего государства (внутренней обстановке уделялось меньше внимания). Так, например, посольство Ивана III, отправленное ко двору императора Максимилиана, должно было собрать сведения о борьбе императора с чешским королем Владиславом Ягеллоном за обладание Венгрией, а также об отношениях империи с Францией[335]. В 1520 г. посол Некрас Харламов, отправленный к гроссмейстеру Ливонского ордена Альберту, прислал подробнейший отчет Василию III о ходе войны ордена с Польшей, настроениях жителей Кенигсберга, осажденного поляками, и т. п.[336]

    Однако главным объектом интересов российской дипломатии и разведки оставалась Литва. Московское правительство стремилось использовать любую возможность для сбора информации о соседнем государстве, проявляя при том невероятную изобретательность. В этом отношении показательны два эпизода. Весной 1493 г. литовский сановник, каштелян трокский и наместник полоцкий Ян Заберезинский прислал своего человека в Великий Новгород к московскому наместнику Якову Захарьичу с просьбой позволить приобрести кречетов. Московский наместник уведомил об этом великого князя. Иван III тотчас распорядился послать кречетов в Полоцк, да заодно грамоту «о деле»; и выбрать для этой миссии «человека доброго». «А послал бы ecu человека такова, — пояснял Иван Васильевич, — который бы умел тамошнее дело видети, а здесе, приехав, сказати».

    В другой раз, отпуская обратно в Литву в 1503 г. королевского гонца Петраша Епимахова, великий князь приказал дорогобужскому наместнику дать ему подводы, чтобы посланец мог доехать до Смоленска, и провожатого человека, «кого будет пригоже», который эти подводы вернул бы из Смоленска в Дорогобуж. По пути в Смоленск провожатый должен был «пытати вестей», а как вернется назад, «да что тебе скажет там тамошних вестей, и ты о том ко мне отпиши»[337], — наказывал Иван III наместнику. Таким образом, не довольствуясь сведениями, которые поступали в Москву от послов и купцов, возвращавшихся из Литвы, русское правительство под благовидными предлогами засылало в Литву своих лазутчиков. Специальной подготовки они не проходили, ими вполне могли быть просто сообразительные люди из числа местных жителей (новгородцев, дорогобужцев), которым можно было поручить «пытати вестей» за границей.

    Мирные отношения России с Литвой были прерваны после смерти Ивана III (1505) и литовского князя Александра (1506). Вступление на литовский престол брата Александра Сигизмунда I, ставшего с 24 января 1507 г. также королем Польши, привело к возобновлению весной 1507 г. войны между Литвой и Москвой. Некоторое время активные военные действия Литвы сдерживал мятеж, поднятый князем Михаилом Львовичем Глинским. Михаил Львович получил широкую известность в Литве после блестящей победы, одержанной им над крымскими татарами незадолго до смерти великого литовского князя Александра. При великом князе M. Л. Глинский имел фактически неограниченную власть, но после смерти Александра его положение при дворе пошатнулось. Сигизмунд I под влиянием обвинений, выдвинутых против Глинского его противниками, лишил князя Михаила Львовича и его братьев занимаемых ими государственных постов. Чтобы восстановить справедливость, М. Л. Глинский стал требовать королевского суда, но безрезультатно. Тогда зимой 1508 г., воспользовавшись отсутствием короля в Литве, он решился на открытое выступление.

    Мятеж начался 2 февраля 1508 г. с нападения на двор недруга М. Л. Глинского Я. Заберезенского, который был убит по приказу князя Михаила[338]. Незаурядная личность Михаила Львовича Глинского, его личные связи со многими представителями русской и литовской знати, позволили предать выступлению широкий размах под лозунгом защиты православия от «лядской веры»[339]. За событиями в Литве внимательно наблюдали в Москве. Весной 1508 г. Василий III тайно прислал в Туров к Михаилу Глинскому дьяка Митю Губу Моклокова с приглашением Глинских к себе на службу. Михаил Глинский, который с начала мятежа вел переговоры с Сигизмундом, ханом Менгли-Гиреем, ногайцами и даже молдавским воеводой, решил остановить свой выбор на Москве. Он отправил к Василию III, вместе с Губой Моклоковым, своего посла Ивана Приезжего с грамотой, в которой извещал великого князя о желании Глинских перейти на московскую службу. Вскоре после этого, отряд Михаила Глинского, насчитывавший около 2 тыс. человек, занял город Мозырь. Здесь Глинских уже ждал Моклоков с ответом от Василия III. Великий князь писал, что принимает князей Глинских на службу и посылает им на помощь своих воевод. Василий III обещал передать им все города, которые будут взяты в Литве. Дьяк Губа Моклоков на всем этом «правду дал», а князья целовали перед ним крест московскому великому князю[340].

    Переход на русскую службу Глинских был крупным успехом московской дипломатии, несмотря на достаточно скромные успехи восставших. Своими силами, до прихода в июне московских войск, Глинские сумели овладеть лишь Мозырем. Глинские, даже вместе с присланными на помощь русскими войсками, не смогли взять ни Минска, ни Слуцка, ни Орши. Действия отряда Михаила Глинского больше напоминали татарские набеги. Сам князь Михаил о своих «успехах» писал Василию III так: «Везде… огонь пускали, и шкоды чинили, и полону на колкос (несколько) десять тысяч взяли…»[341] Наличие в тылу литовских войск группировки Глинского сдерживало активные действия Сигизмунда I против Московского государства. Однако дополнительно усилить ее московскими полками не удалось. Решительными действиями Сигизмуд разгромил повстанческий отряд Глинского. Сам Михаил Львович Глинский, вместе с братьями Иваном и Василием, а также другими православными князьями бежали в Москву.

    Оставшись без поддержки местных вооруженных сил из числа княжеских отрядов, русские войска отошли за Березину. Затяжные осенние дожди, распутица и недостаток денежных средств вынудили литовское правительство в 1508 г. пойти на заключение мира с Москвой. В октябре 1508 г. Россия и Литва подписали «вечный мир». Литва признала все завоевания Ивана III, сделанные у Литвы с 1494 по 1503 гг., а Москва возвращала 6 волостей, занятых в период войны 1507–1508 гг.

    В 1512 г. военные действия за обладание землями, населенными русским православным населением, возобновились. Союзником Литвы выступил крымский хан, который произвел набег на города Одоев, Белев и Рязань. В ответ в декабре 1512 г. русские начали осаду Смоленска. В состав московских полков впервые, наряду с тяжелой крепостной артиллерией, был включен новый род войск — «пищальники»[342]. Осадой города руководил Михаил Львович Глинский, который и взял Смоленск 1 августа 1513 г. После взятия Смоленска, Василий III заключил в 1514 г. союз с императором Максимилианом против Польско-Литовского государства. Чтобы ослабить натиск союзных войск на Литву, Сигизмунд предпринял активные шаги, направленные на подкуп наиболее влиятельных литовско-русских князей в русском войске. Лазутчикам короля удалось подкупить одного из командующих русскими войсками — Михаила Глинского.

    Недовольный тем, что Василий III не отдал ему в вотчину Смоленское княжество, М. Л. Глинский во время решительного сражения 8 сентября 1514 г. под Оршей оставил находившиеся под его командованием войска и попытался перебежать на сторону противника. Измена Михаила Глинского привела к разгрому русских войск. Сам князь по дороге в расположение литовских войск был схвачен. Михаила Глинского ожидала смертная казнь. Однако, по просьбе императора Максимилиана и многих знатных московских бояр, она была заменена заключением под стражу. В 1524 г. Михаил Глинский вышел из заключения, получив вместе со свободой и боярство[343].

    Используя дипломатическое давление на Литву со стороны своих западных союзников, Василий III добился в 1522 г. от Сигизмунда I подписания перемирия на шесть лет, которое, позднее, неоднократно подтверждалось. Условия перемирия были выгодными для России. Литва согласилась признать Смоленск, имевший важное военное значение, за Московским великим княжеством до подписания «вечного мира» или «докончания». Однако для достижения этого «докончания» с Литвой, России потребовалось более чем сто лет.

    Военные и дипломатические победы, одержанные Василием III, не были такими внушительными как у его отца Ивана III. Потеря влияния Москвы в Казани, прекращение дружбы с Крымом, неурегулированные отношения с Литвой, наконец, прекращение многих налаженных отношений с европейскими государствами — вот краткий итог внешнеполитической деятельности великого московского князя.

    Новый всплеск военной и дипломатической активности России начался в царствование сына Василия III Ивана IV Грозного.

    Глава 2 «Хочу aз на царство»

    Последние годы жизни Василия III были омрачены отсутствием наследника. Василий Иванович был женат на Соломонии из боярского рода Сабуровых и не имел детей. Оставлять великое московское княжение своим братьям Юрию и Андрею Василий III не хотел. С разрешения митрополита Даниила Василий Иванович заставил свою жену постричься в монахини и отправил ее в Суздальский монастырь. Сам же великий князь в начале 1526 г. женился на Елене Васильевне Глинской, выбранной им «лепоты ради лица». Ее отец Василий Львович Глинский вместе с братьями Михаилом и Иваном перешли на русскую службу из Литвы в 1508 г. Василию Ивановичу минул 51 год, когда 25 августа 1530 г родился долгожданный наследник, который был наречен Иваном. В 1533 с Василий III заболел «случайным нарывом» и умер, не дожив до 55 лет. Ивану IV было тогда 3 года. Регентшей при малолетнем великом князе стала его мать. Во время регентства Елены Глинской внешнеполитическое положение России резко ухудшилось. В Казани в результате дворцового переворота 25 сентября 1534 г. был убит хан Джан-Али, лояльно относившийся к Москве. К власти пришел хан Сафа-Гирей, выходец из Крыма и злейший враг России. Зимой 1536 г. Сафа-Гирей объявил Москве войну.

    Своей новой тактикой татары избрали не осаду укрепленных городов, а постоянные налеты небольшими мобильными отрядами на прилегавшие к Казанскому ханству русские территории. Целью набегов было опустошить всю эту зону и тем самым экономически ослабить Московское государство. Разорительные набеги предпринимались в трех направлениях: Нижний Новгород, Кострома и Муром. Русское войско фактически не приняло участие в этой войне. Лишь в конце лета 1536 г., после разорения татарами окрестностей Нижнего Новгорода и Балахны, русские войска вышли навстречу Казанской армии. Русское войско встретило Казанскую армию близ села Ивады при впадении реки Сундавика в Волгу, но не решилось на сражение и стало отступать на виду у противника. Татары бросились преследовать отступавшие русские полки. Не оказав никакого организованного сопротивления, часть русской армии попала в плен.

    Причинами низкой боеспособности русской армии были падение авторитета правительства Елены Глинской и ожесточенная борьба боярских группировок за власть. Постоянные придворные интриги совершенно расстроили управление государством и армией. В 1538 г. княгиня Елена неожиданно скончалась. Возможно, что ее отравили. Власть перешла к Боярской думе, в которой между собой боролись две группировки: одна во главе с князем И. Ф. Бельским, а вторая во главе с князем И. В. Шуйским. В ходе сложной политической борьбы победу одержали Шуйские, выступавшие против сильной великокняжеской власти. Но в конце 1540 г. к власти пришли Бельские, которые были сторонниками сильной центральной власти. Боярское правительство возглавил князь И. Ф. Бельский. В 1541 г. на берегах Оки ему удалось отразить нападение крымского хана Сагиб-Гирея, поддержанное османскими войсками. В том же году князь в тайне стал готовить поход русских войск на Казань, но 1542 г. правительство Бельских пало. Шуйские сравнительно легко совершили государственный переворот и вновь пришли к власти.

    В 1543 г. на смену Шуйским пришла группировка старомосковского боярства во главе с И. И. Кубенским, Ф. С. Воронцовым, А. Б. Горбатым, M. М. Курбским. В 1546 г. у власти их сменили родственники Ивана IV — бабка княгиня Анна Глинская и дядья Михаил Васильевич и Юрий Васильевич Глинские. Боярское правление окончательно ослабило централизованную систему управления государством. Бояре грабили казну, присваивали себе земли и города, захватывали руководящие должности, притесняли население, вызывая восстания и мятежи. Развал государственности привел к ослаблению обороноспособности страны. Турция через крымского хана усилила свое влияние в Казанском ханстве. Возобновились опустошительные набеги казанского хана на русские земли.

    В 1545 г. в Москву пришло секретное известие, что «русская партия» в Казани готова совершить дворцовый переворот и свергнуть Сафа-Гирея, если на помощь подойдут русские войска[344]. Боярское правительство решило поддержать заговорщиков, чтобы с их помощью ликвидировать крымское и турецкое влияние на Казанское ханство. Русским командованием был разработан план похода на Казань. В основу плана была положена старая идея сплава пехоты на судах по рекам из трех разных пунктов. Первый отряд должен был спуститься из Нижнего Новгорода вниз по Волге до Казани выше города. Второй отряд — из Хлынова вниз по реке Вятке и Каме до Казани ниже расположения города на Волге. Третий отряд сплавлялся из Чердыни вниз по реке Вишере и по реке Каме до Казани ниже ее положения на Волге. По существу этот план повторял поход на Казань 1469 г. Но никаких уроков из того неудачного похода извлечено не было. Расчеты расстояния, времени в пути, скорости течения рек, потребностей продовольственного снабжения отрядов не производились. Постоянной связи с заговорщиками в Казани установлено не было. Все было пущено на самотек. В итоге, широко задуманная операция закончилась провалом.

    Первый отряд подошел к Казани, когда заговорщики еще не успели подготовить переворот. Отряд без особого труда был обнаружен татарами и уничтожен. Третий отряд был обнаружен и уничтожен еще при его движении по Каме. Второй отряд из Вятки, узнав об участи третьего отряда, сам приостановил движение. Пехота высадилась на берег, бросила суда и вынуждена была спасаться бегством в лесах. Появление русских отрядов сразу выявило связь с предстоящим заговором. В Казани начались репрессии среди сторонников «русской партии». Многие из заговорщиков были казнены. В отчаянии в июне 1545 г. они направили тайное послание Ивану IV с требованием немедленно оказать военную помощь. Боясь очередного провала похода, московское правительство отказало им в помощи, посоветовав осуществить переворот собственными силами. В январе 1546 г., не надеясь на поддержку Москвы, заговорщики в Казани свергли хана Сафа-Гирей. В марте 1546 г. русское правительство послало В Казань своего кандидата на ханский трон Шах-Али. Однако хан продержался на троне всего один месяц. В середине июля 1546 г. Сафа-Гирей со значительными ногайскими войсками без боя взял Казань и заставил Шах-Али бежать в Касимов. Никаких решительных действий со стороны Москвы в ответ на восстановление крымского влияния в Казани не последовало.

    Конец боярскому произволу в Московском государстве был положен в 1547 г. В декабре 1546 г. Иван IV, опираясь на служивых дворян, горожан и церковь, заявил о своем желании жениться и принять царский венец. «Хочу аз поискати прежних своих прородителей чинов — и на царство на великое княжение хочу сести»[345].16 января 1547 г. в Успенском соборе Кремля Иван IV венчался на царство по особому церковному обряду. Во время торжественной службы митрополит Макарий возложил на Ивана Васильевича крест, венец и «бармы византийского царя Константина Мономаха». После завершения чина венчания великий князь стал «боговенчанным царем». Добавление к титулу великого князя слова «царь» делало Ивана IV равным по чину императору Священной Римской империи и ставило выше европейских королей. Тогда же состоялась свадьба Ивана Васильевича с дочерью Романа Юрьевича Захарьина Анастасией.

    Вступив на царство, Иван IV начал энергично проводить реформы, направленные на укрепление государственности и обороноспособности страны. Высшая власть в государстве сосредоточилась в руках великого князя и Боярской думы. Ивану IV принадлежало право назначать на основные государственные должности, в том числе, в Боярскую думу. Великий князь возглавлял вооруженные силы государства и ведал внешней политикой. От его имени издавались законы, а великокняжеский суд являлся высшей судебной инстанцией. Власть великого князя частично ограничивалась Боярской думой, роль которой была особенно велика во внешнеполитических делах. Бояре назначались главами посольских миссий и вели переписку с другими государствами. Внешнеполитические вопросы рассматривались царем совместно с боярами. Присутствовали они и на приемах послов.

    Упрочив свою власть в стране, Иван IV приступил к проведению реформ центральных органов государственного управления. Постепенно оформляется система центрального приказного управления с постоянным штатом и строго очерченными функциями ведомств. Такие центральные учреждения стали создаваться в России еще с конца XV в. и получили название «приказов»[346]. При учреждении приказов пытались следовать принципу разделения их по виду деятельности, по составу контролируемого населения и по подведомственным территориям, когда в ведение отдельного приказа передавались отдельные территории. Однако на практике нередко один и тот же вид деятельности осуществлялся целым рядом приказов. Более того, продолжительность деятельности приказов была различна и могла зависеть от сроков царствования русских государей. Присоединение новых территорий приводило к появлению новых приказов. Отдельные приказы могли временно вводиться в состав других. Общее количество приказов в разное время и по разным оценкам колебалось от 39 до 62. Все приказы состояли в ведении царя и Боярской думы.

    Приказы, которым в той или иной степени приходилось вступать в контакты с зарубежьем, помимо своих прямых обязанностей занимались сбором секретных сведений о соседних государствах. Такими приказами были: Иноземный, Казанского дворца, Литовский, Лифляндский, Малороссийский, Новгородской чети, Панский, Полонянничий, Посольский, Разрядный, Сибирский, Смоленский, Стрелецкий, Тайных дел[347]. Ведущее место в деле сбора разведывательной информации занимал Посольский приказ. Датой учреждения приказа принято считать 1549 г. В посольских делах есть выписка, в которой упоминается, что в 1549 г. «приказано посольское дело Ивану Висковатому»[348]. Ведению Посольского приказа кроме дипломатических сношений подлежали: проживавшие в России иноземные купцы и ремесленники; поселившиеся в России татары; московские слободы, заселенные иностранцами; дворы для приема послов; выкуп пленных, а также отдельные поручения. Во главе Посольского приказа стоял думный дьяк. Среди лиц, возглавлявших в разное время Посольский приказ, выделяются такие известные деятели, как И. М. Висковатый, братья Андрей Яковлевич и Василий Яковлевич Щелкаловы, Алмаз Иванов, А. Л. Ордин-Нащокин, А. С. Матвеев, В. В. Голицын, Е. И. Украинцев.

    Широкий круг обязанностей приказа привел к расширению его штата. Со второй половины XVI в. у думного дьяка появляется заместитель (товарищ) или второй дьяк. Помощниками думных дьяков и их товарищей были подьячие, которые, по существу, составляли основной штат Посольского приказа. Они разделялись на категории: «старые», «средние» и «молодые». В XVII в. аппарат Посольского приказа значительно вырос, и в нем появились отдельные структурные части — «повытья», которые возглавляли «старшие» подьячие. Три повытья ведали сношениями с Западной Европой, два — с азиатскими государствами и владетелями. «Средние» и «молодые» подьячие вели делопроизводство и переписку приказа, а также занимались изготовлением карт.

    Кроме подьячих, которые вели переписку на русском языке, в Посольском приказе были служащие, знавшие иностранные языки. С начала XVI в. в приказе и в составе посольств устными переводами занимались толмачи, а письменное делопроизводство на иностранных языках поручалось переводчикам. Во второй половице XVII в. среди постоянных служащих насчитывалось около 15 переводчиков и от 40 до 50 толмачей. Все они владели иностранными языками, среди которых были: латинский, польский, татарский, немецкий, шведский, голландский, греческий, персидский (фарси), арабский, турецкий, волошский (румынский), английский и грузинский. В переводчики часто поступали находящиеся на русской службе иностранцы и побывавшие в плену русские.

    Особое место в деятельности Посольского приказа занимала организация посольств за рубеж. До начала XVII столетия Россия не имела за границей постоянных дипломатических представительств, хотя отдельные попытки по их учреждению предпринимались. Посольства посылались по мере надобности (заключение мира, избрание на престол, торговые связи и т. д.). Послами избирались люди, пользовавшиеся доверием царя и Боярской думы. Послы назначались, как правило, из бояр. Они имели право вести переговоры, подписывать соглашения, вырабатывать проект договора, окончательное утверждение которого зависело от верховной власти. Посланники назначались из числа дворян, дьяков, реже — подьячих и посылались по менее важным делам. Гонцы обязаны были доставить отданную им грамоту или передать поручение устно, не вступая в дипломатические переговоры. Все дипломатические представители должны были добиваться приема у монарха или главы правительства и категорически отказываться вступать в переговоры с советниками.

    В интересах сбора разведывательной информации за рубежом в качестве «соглядатаев» часто использовались послы и члены временных русских посольств, направлявшихся для переговоров за границу. Для выполнения тайных поручений Посольский приказ привлекал также гонцов, купцов, представителей духовенства и иностранцев. В числе последних были купцы, церковнослужители, члены зарубежных посольств в Москве, перебежчики и др.

    В зависимости от страны назначения и важности посольства формировался его состав. Оно могло состоять из двух, трех, четырех человек, а иногда это число возрастало и до нескольких сотен. Среди ближайших помощников послов и посланников могли быть также приказные дьяки и подьячие различных государственных учреждений. Будучи «товарищами» послов или посланников, приказные дьяки являлись главами посольских походных канцелярий («шатров»). На них в основном ложилась подготовительная работа при составлении текстов международных договоров во время посольских съездов. Непосредственными исполнителями были подьячие, которые вели все посольское делопроизводство, переписку, оформление статейных списков и т. д.

    Во время подготовки посольства к отправлению и по мере его продвижения в страну назначения Посольский приказ вел служебную переписку с различными административными учреждениями и должностными лицами. Переписка велась посредством так называемых «памятей», в которых содержались различные распоряжения. В конце XV — начале XVI вв. «памяти» послам исполняли функции наказов, тех или иных поручений за рубежом. В наказах членам посольских миссий подробно перечислялись цели и задачи посольства: поручения, возложенные на главу миссии, его обязанности и нормы поведения в чужой стране, а также излагались речи и ответы на возможные вопросы. Среди главнейших вопросов, на которые Посольский приказ заранее готовил ответы, в XVI в. были: определение границ с Польским королевством и Великим княжеством Литовским; военная помощь России со стороны Крымского ханства; взаимоотношения с Казанью, Астраханью и Османской империей. Наказы включали в себя также предписания о сборе разведывательных сведений, отражающих различные стороны жизни государства, в которое направлялось посольство.

    О результатах выполнения наказов местные воеводы и дипломаты сообщали в Посольский приказ в так называемых «отписках». В конце XV — начале XVI вв. «отписки» стали своеобразным отчетным документом дипломатов. Со второй половины XVI в. эту функцию исполняют «статейные списки», а «отписки» становятся сводками краткой, оперативной информации. Содержание статейного списка излагалось по статьям и пунктам наказа. Статейные списки составлялись дьяками или подьячими, а затем корректировались главой дипломатической миссии. В XVI в. статейные списки являлись главным источником информации о событиях за рубежом. Русские послы получали различного рода сведения от придворных, дипломатов, служилых людей, купцов, путешественников и др. Статейные списки, а также привозившиеся послами из-за рубежа различные документы имели решающее значение для выработки внешнеполитического курса Российского государства.

    Отличительной чертой донесений русских послов, как правило, являлась их фактографичность: они были лишь перечнем фактов (событий), без анализа. Такой характер «вестей» определялся их исключительно информативным назначением, отсутствием у русской дипломатии традиций отношений с иностранными государствами и профессиональных навыков у послов. Статейные списки как форма дипломатических отчетов просуществовали до первой четверти XVII в., когда в России была введена система постоянных дипломатических представительств за рубежом. Регулярно поступавшие оттуда сведения сделали ненужными статейные списки, и составление их постепенно прекратилось.

    Во второй половине XVI в. основное внимание Посольского приказа сконцентрировалось на отношениях с Польско-Литовским государством, Крымским ханством, на Валахии и Турции. Другие европейские страны почти не привлекали внимания Приказа[349].

    Существенные изменения в ходе реформ претерпела военная организация русского государства. Для руководства военно-служилыми делами было образовано два приказа — Поместный приказ и Разрядный приказ. Поместный приказ ведал делами земельного обеспечения дворянства за службу, а Разрядный занимался организацией военной службы дворянства. Именно Разрядный приказ планировал проведение военных операций, распределял («разряжал» — отсюда и название) воевод по полкам, готовил для них подробные инструкции. Все полковые назначения заносились в специальные разрядные книги, сохранившиеся до нашего времени. Во главе приказов были поставлены лица, которые показали себя как опытные руководители. Так, во главе Разрядного приказа некоторое время стоял И. Г. Выродков. Под его руководством приказ превратился в постоянно действующее учреждение, являвшееся как бы генеральным штабом войска[350]. Вскоре появились и другие приказы: Стрелецкий, Пушкарский, Оружейный, Бронный и т. д. Всего во второй половине XVI в. известно до 10 приказов, которые в той или иной мере занимались военными вопросами.

    Перемены произошли в вооруженных силах Московского государства. Как и прежде, они включали в себя поместное дворянское ополчение, которое составляло конницу, вооруженную холодным оружием, и «посошную» рать, набираемую из крестьян. Но вместо пищальщиков, представлявших собой ополчение горожан, вооруженных ручным огнестрельным оружием, была создана постоянная пехота — стрельцы, которые содержались государством на жаловании. Набирались они на службу из «вольных охочих людей». Стрельцы вооружались пищалями, бердышами и саблями. В XVI в. они уже имели единую форму одежды и проходили специальную подготовку. Постоянная пехота дополнялась пешим ополчением из крестьян и горожан, вооруженным холодным оружием. В состав армии входили также городовые казаки, которые несли службу в гарнизонах пограничных городов. Кроме того, в русской армии складывается третий род войск — «наряд», включавший в себя полевую, крепостную и осадную артиллерию.

    Во время похода войско делилось на полки: «ертоул» (разведывательный), сторожевой, передовой, большой, засадный, полки правой и левой руки и царский, составлявший гвардию. Стрельцы подразделялись на приказы — по 500 человек в каждом. Полки и приказы состояли из сотен, а сотни из десятков[351]. Во главе каждого полка ставился воевода. Всей ратью командовал «большой воевода» или сам царь. Воеводы назначались из «больших бояр». Помощниками их были «меньшие бояре» или, как их называли, «бояре путные» («путники»), которые с течением времени сменились «окольничими». Путники и окольничие ведали расположением войск на месте, в походе и в бою. На них возлагалась задача сбора сведений о противнике и о местности предстоявших походов и боевых действий[352].

    Большое внимание в военной реформе отводилось инженерно-фортификационному делу. С помощью европейских специалистов русские войска обучались ведению подрывных пиротехнических работ при осаде крепостей. Впервые в русской армии особое внимание стало уделяться разработке предварительного плана военных кампаний, обоснованию движения войск, оценке пунктов их сосредоточения и ведению боевых действий согласно разработанной диспозиции.

    Укрепление центральной государственной власти и проведенные реформы в армии позволили Ивану IV приступить к решению двух неотложных внешнеполитических задач: обеспечения безопасности на юго-восточных рубежах страны и решение территориальных проблем с Польско-Литовским государством. В первую очередь необходимо было покончить с опустошительными набегами казанских татар, которые с 1534 г. совершались постоянно.

    В свой первый «Казанский поход» Иван IV отправился в 1548 г. 20 ноября во Владимир вышли из Мещеры князья Д. Ф. Бельский, В. И. Воротынский и другие воеводы. В декабре во Владимир вышел и сам царь Иван Васильевич, «а наряд, пушки и писчали проводиша во Влодимер после Кресчения с великою нуждою, понеже дожди многие, а снега не беша ничего». Из Владимира войска двинулись к Нижнему Новгороду, но из-за распутицы прибыли туда только в начале февраля 1549 г. Неожиданно наступившая оттепель сделала дальнейшее продвижение войск к Казани невозможным. «И…прииде теплота великая и мокрота многая, и везде покры вода на Волзе, и пушки и писчали многие провалишася в воду, многая бо вода на лед наступи речная… и многие люди в продушинах потонуша, зане же под водою продушин не знати». Три дня ожидал царь «путнаго шествия», но «никако же путь не обретеся». «Со многими слезами, что не сподобил Бог его к путному шествию», 7 марта Иван Васильевич вернулся в Москву[353]. В ноябре 1549 г. Иван IV совершил свой второй поход на Казань, который также из-за ранней весны завершился неудачей.

    Весной 1550 г. в Казани умер хан Сафа-Гирей, передав престол своему двухлетнему сыну Утямиш-Гирею. Иван Васильевич решил воспользоваться очередной сменой власти в Казани для организации нового похода. Но история повторилась. Русские войска подступили к Казани 12 февраля 1551 г. Город был обложен войсками со всех сторон. Царь сам «воевод разставил, и туры велел поделать, и ко граду приступати». Однако и на этот раз пришли «ветры сильные, и дожди великие, и мокрота немерная; и ис пушек и из писчалей стреляти было неможно, и к городу приступати невозможно, за мокротою»[354]. Через две недели Иван Васильевич снял осаду и вернулся в Москву.

    После этого похода Иван IV собрал совещание и «нача государь со своими бояры мыслити, как с Казанию промышляти»[355]. После всестороннего анализа причин неудач русской армии, совет принял решения: во-первых, отказаться от практики зимних походов и начинать их впредь только весной; во-вторых, заранее разработать план завоевания Казани. В разработке этого плана приняли участие боярин Иван Васильевич Шереметев, который представлял военное руководство, и Алексей Федорович Адашев, возглавлявший «Избранную раду» — правительство, образованное Иваном Васильевичем из небольшого круга лиц Боярской думы. От Посольского приказа в разработке плана принимал участие опытный дипломат — дьяк Иван Михайлов.

    Предложенный комиссией план условно можно разделить на две части: военную и политическую. Главным пунктом военной части плана была организация экономической блокады Казани путем установления контроля над всеми речными путями ханства. Кроме того, предлагалось построить в устье реки Свияги в 20 верстах от Казани крепость Свияжск. Опыт предыдущих походов показал, что нельзя добиться завоевания Казани, если пользоваться лишь такими отдаленными базами, как Нижний Новгород и Арзамас. Поход на Казанское ханство предполагалось осуществить весной 1551 г. Функции главнокомандующего было предложено возложить на Ивана IV. Фактическим же командующим русской армией назначался князь Михаил Иванович Воротынский.

    В политической части плана предлагалось поэтапное присоединение Казанского ханства к России. В начале следовало добиться смещения с казанского престола ханов Крымской династии и освобождения из рабства всех русских «полонянников». Затем заставить Казань отдать Московскому государству правый берег Волги и только потом заменить хана русским наместником в Казани[356].

    Осуществление плана покорения Казанского ханства началось в апреле 1551 г. сплавом сотен деревянных готовых срубов по Волге до устья реки Свияги для строительства крепости. Постройкой крепости руководил дьяк Иван Григорьевич Выродков. В апреле из Москвы вышли отряды для организации блокады речных путей Казанского ханства. Они получили приказ стать по всем перевозам на Волге, Каме, Вятке, Свияге, «чтобы воинские люди ис Казани и в Казань не ездили»[357]. Кроме того, контроль над перевозами позволял блокировать все движение транспорта и торговлю ханства.

    24 мая 1551 г. на территории, принадлежавшей Казанскому ханству, была заложена крепость Свияжск. Одновременно был организован массовый подкуп чувашей и марийцев, населявших эту территорию Казанского ханства, чтобы они приняли русское подданство. Чувашским послам Мехмед Бозубову и Ахкубек Тогаеву царь обещал свободу от податей на три года. Все лето к Ивану IV ездили чувашские, марийские и мордовские мурзы и «сотные головы» по 500 и 600 человек, которых он принимал с невиданными почестями. Иван Васильевич поил и кормил их за своим столом и жаловал подарками — доспехами, конями, оружием, шубами «з бархоты золотом» и деньгами. Так мирно и добровольно чувашский народ вошел в состав Российского государства[358].

    Блокада Казанского ханства полностью парализовала экономическую жизнь страны. В июне 1551 г. внутри голодавшей Казани начались волнения. Арские люди (башкиры) потребовали от правящей крымской династии сложить оружие и сдаться. Крымский гарнизон в Казани из 300 человек решил бежать из города к Каме. Но тут стояли «великого князя дети боярские и стрельцы». Тогда татары побежали вверх по Каме к Вятке в надежде, что там нет русских войск. Однако здесь их поджидали, «утаяся по сторожам», Бахтеяр Зюзин «с вятчаны да казаки государевы Федька Павлов да Северга». Не подозревая о засаде, татары стали готовиться к переправе, но неожиданно были атакованы русскими казаками и разбиты наголову. В плен попали 46 главных крымских начальников, которых отвезли в Москву и казнили[359].

    В июле 1551 г. Казань была взята русскими войсками без боя. Младенец Утямыш и его мать Сююн-Бике были свергнуты. Новым ханом стал русский ставленник Шах-Али. В августе 1551 г. был подписан мирный договор, по которому Казанское ханство разделялось на луговую сторону (левобережье Волги) и горную (правобережье Волги). Горная сторона вместе с городом Свияжском отходила к Московскому государству[360]. Все русские пленные освобождались. Содержать христиан в рабстве в Казанском ханстве отныне запрещалось. Хан Утямыш вместе с матерью выдавались русской стороне.

    Однако казанцы, в том числе и новый хан Шах-Али, были недовольны разделом страны. Они надеялись уговорить русского царя вернуть горную сторону Казани. С этой целью хан отправил в октябре 1551 г. посольство в Москву. Но в Москве посольству было заявлено, что никаких уступок в отношении горной стороны не будет. Более того, посольство задерживалось в столице в качестве заложников до полного освобождения русских пленных. «Как освободят царь и казанцы весь полон руской, и государь тогда правду учинит, и вы в то время зде побудете»[361]. В ответ на действия Москвы Шах-Али перестал отбирать у казанцев русских пленных под предлогом возможных волнений.

    В октябре 1551 г. в Москву из Казани вернулись боярин Иван Иванович Хабаров и дьяк Иван Григорьевич Выродков, которые находились там «по государеву наказу для полону и инных для управных дел». Они доложили Ивану IV, что Шах-Али не выполняет условий договора по возвращению русских из рабства. Кроме того, они сообщили царю, что казанские князья тайно вступили в переговоры с Ногайской ордой и готовят заговор против Шах-Али. Иван Васильевич сообщил о готовящемся заговоре хану, который жестоко расправился с заговорщиками.

    Поддержка Россией Шах-Али не привела к улучшению отношений между Москвой и Казанью. Шах не хотел быть послушным орудием в руках царя и смотрел на русских «советников» не как на политических союзников, а как на своих кровных врагов. В этой ситуации Иван IV принял решение заменить Шаха-Али русским наместником и завершить юридически присоединение Казанского ханства к Московскому государству. Сложность заключалась в том, каким образом осуществить этот план, не вызвав восстания татар. Российская дипломатия приступила к разработке плана, по которому инициатива замены шаха на русского наместника в Казани исходила бы от самой казанской знати. За помощью русские дипломаты обратились к казанским послам, которые были задержаны в Москве. В январе 1552 г. московское правительство прямо поставило перед ним вопрос: «Как государю царя свести, и наместнику у них коим обычаем быти?»[362]

    Казанские послы, «Муралей князь, да Костров князь, да Алемердиназий», пошли на сотрудничество с Москвой в надежде сохранить целостность ханства, государственную автономию и избежать военного вторжения русских войск.

    Они посоветовали русским дипломатам отозвать из Казани русский гарнизон, чтобы Шах-Али, лишившись русской защиты, сам покинул столицу ханства, и его низложение выглядело бы «естественно». «Или царь не похощет ехати из Казани, и государь у него стрельцов возьмет, и он сам сбежит». Кроме того, послы рекомендовали отправить из Москвы в Казань представителей казанской аристократии, задержанных в заложниках. Казанские князья должны были разъяснить жителям ханства ситуацию и склонить их к присяге русскому наместнику. «Единого из нас пошли своим послом к земле Казанской… и казанцы все государю дадут правду, и наместников его в город пустят, и град весь государю здадут»[363]. Московскому правительству было рекомендовано также оставить в ханстве татарскую администрацию и сохранить автономию Казанского ханства в финансовом и экономическом отношении, оставить без изменения внутреннее устройство и религиозную мусульманскую организацию. Уничтожению подлежало лишь рабство христиан-пленников. После этого между Москвой и Казанью устанавливался «вечный мир», а обе части ханства вновь воссоединялись.

    Это проект присоединения Казанского ханства к России был одобрен комиссией в составе И. В. Шереметева, личного представителя царя А. Ф. Адашева и думного дьяка И. Михайлова. В феврале 1552 г. Иван IV послал Алексея Адашева в Казань, чтобы «мирно» «свести с Казани» хана Шах-Али. Государь «велел Алексею накрепко говорити» хану, чтобы он «без убытков великих пустил великого князя людей в город; а чего у государя похощет, тем его государь пожалует». «Да и то велел ему сказати, что и казанские князи того хотят, чтобы великого князя наместик был на Казани»[364]. 6 марта 1552 г. Шах-Али уехал из Казани в Свияжск вместе с 84 князьями и мурзами, которых он передал Москве в качестве заложников. В тот же день в Казани боярин и воевода Семен Иванович Микулинский объявил царскую грамоту о ликвидации ханства и о своем назначении наместником. 7 марта 1552 г. жители Казани были приведены к присяге наместнику и царю казанскими князьями Чапкуном, Бурнашом и стрелецким головою Иваном Черемисиновым. На следующий день временное казанское правительство во главе с огланом Худай-Кулом прибыло в Свияжск, где наместник С. И. Микулинский под присягой обещал распространение льгот и привилегий русского дворянства на казанское дворянство. Так же было условлено, что наместник въезжает в Казань с русско-татарской свитой и русским гарнизоном только после выезда из Казани Сююн-Бике с младенцем.

    Утром 9 марта 1552 г. наместник со свитой и русским военным гарнизоном выехал из Свияжска в Казань. Одновременно Сююн-Бике с сыном выехала из Казани в ссылку в Москву. На Волге «царицу встретили бояре и послали ее в Свияский город». Там же на Волге, у Крохова острова, наместника встретили представители казанской знати — князья Шамса и Хан-Кильды (Ханкидей), и «били челом боярам, чтобы ехали в город». У деревни Бежболды от свиты отделились три казанских аристократа — князья Кебек, Ислам и мурза Алик Нарыков. Они попросили разрешение поехать вперед, чтобы приготовить встречу для торжественного въезда наместника в ворота Казани. Но, приехав в Казань, князья заперли ворота и призвали жителей к вооруженной борьбе против русских. Князь Микулинский попытался вести переговоры с восставшими, «и много было ссылок и речей с ними», но, видя, что «доброва дела нет», приказал арестовать всю татарскую свиту. На военные действия русские еще не решались, надеясь уладить дело миром. Однако казанцы были полны решимости защищать свою независимость. Простояв у стен города два дня, князь С. И. Микулинский вынужден был вернуться в Свияжск. 10 марта 1552 г. в Казани было образовано новое правительство во главе с князем Чапкун Отучевым, которое решило воевать с Москвой. Остававшиеся в городе 180 русских стрельцов были разоружены и убиты. На ханский престол казанцы пригласили астраханского царевича Ядигир-Мухаммеда. Изменили Москве и «горнии люди» — чуваши и марийцы, которые перешли на сторону Казани. Таким образом, все результаты годичной дипломатической подготовки мирного присоединения Казанского ханства к России были ликвидированы. Ивану IV пришлось начать подготовку к новой войне.

    План очередного похода на Казань разрабатывался с учетом возможной войны на два фронта — против Казанского ханства и против Крымского. В 1551 г. с помощью турецкого султана к власти в Крыму пришел хан Девлет-Гирей I, внук хана Менгли-Гирея. Девлет-Гирей дал обещание турецкому султану Сулейману II спасти Казанское ханство и создать единое Крымско-Казанское государство, способное противостоять России. В начале 1552 г. крымскому хану удалось привлечь к союзу против Москвы астраханского хана Ямгурчая. Co стороны турецкой дипломатии предпринимались попытки привлечь к союзу и князя Ногайской орды Исмаила. Однако русская дипломатия сумела, сыграв на противоречиях между Исмаилом и его братом и соперником в борьбе за власть над Ордой князем Юсуфом, предотвратить присоединение Исмаила к татарской коалиции против Москвы.

    Учитывая участие в войне не только казанских, но и крымских войск, на военном совете в Москве было принято решение изменить привычное сосредоточение русских войск в Нижнем Новгороде и Муроме — двух пунктах, откуда открывался прямой путь на Казань. Главные силы сосредоточивались в Коломне, а вспомогательные — в Муроме[365]. Расстояние между Коломной и Муромом 150–175 км, поэтому соединение обеих ратей в зависимости от места появления противника можно было провести быстро и безопасно под прикрытием русла Оки. Общая численность русских войск составляла 150 тыс. человек. Казанцы могли противопоставить этим силам только 63 тыс. человек и отряд ногайцев в 3000 человек[366], который прислал на помощь князь Юсуф. Кроме двойного численного перевеса, русские обладали очень сильной артиллерией, поэтому татары не решились на битву в открытом поле, а заперлись за стенами Казани.

    Иван IV выступил в поход 16 июня 1552 г. из Москвы по направлению на Свияжск. В этом же направление вышли войска из Мурома. Успех похода во многом зависел от действия разведки, которая следила за всеми передвижениями крымских войск. Не успел государь пройти Коломенское и Остров, как «станичник Ивашко Стрельник» принес весть от Адары Волжина, что «идут многие люди крымские к украине государеве, а того неведомо, царь ли или царевич[367] а уже Донец Северской перелезли»[368]. Главные силы русской армии немедленно начали сосредоточиваться на участке Кашира — Коломна и приостановили движение в ожидании новых вестей от разведки.

    19 июня Иван Васильевич прибыл в Коломну и получил новое известие от Адара Волжена, «что идут многие люди крымские, а чают их на Рязань и к Коломне». Точные сведения о местонахождении крымских войск были получены 21 июня. Гонец из Тулы сообщил, что «пришли крымские люди на тульские места к городу… а чают, царевич не со многими людьми». Иван IV немедленно направил к Туле часть сил.

    22 июня «пригонил из Тулы городчик» с сообщением, что к городу подошли лишь «немногие люди, 7000, воевав» и «поворотилися из земли». 23 июня были получены сведения о том, что к Туле подошли главные крымские силы во главе с ханом. Из Тулы «пригонил» гонец от князя Григория Темкина «Гриша Сухотин» с сообщением, что «царь пришел и приступает к Туле» с большим войском, артиллерией и янычарами. Иван Васильевич приказал главным силам русской армии под командованием Ивана Федоровича Мстиславского перейти Оку и идти к Кашире, «той бо имяше прямой к Туле путь».

    Под Тулой уже шли бои русского войска с крымским ханом. Девлет-Гирей начал штурм города 22 июня. В течение всего дня он и «из пушек бил по городу, и огненными ядры и стрелами стрелял на город», но Тула не сдавалась. На следующий день к городу подошли русские войска. Крымский хан никак не ожидал, что русские будут атаковать его по фронту. Он считал, что с 16 по 23 июня русские полки уже достаточно далеко продвинулись к Казани. Застигнутый врасплох, Девлет-Гирей снял осаду с города и начал быстро отступать. В это время отряды князя M. Н. Воротынского, вышедшие к Туле ранее, нанесли неожиданный удар по отступающему противнику на реке Шивороне. «Царь побежал, телеги пометал и верблюды многие порезал, и иные живые пометал».

    По возвращении войск в Коломну состоялось совещание с воеводами и боярами. На Казань решено было идти двумя отрядами — на Муром и на Рязань и Мещеру. Войска должны были соединиться за Алатырем на противоположном берегу реки Суры. Для синхронного соединения войск, учитывая прошлый неудачный опыт, была разработана схема движения отрядов. Южный отряд делал переходы по 25–30 км в сутки, а северный — по 20–25 км. Еще севернее, по рекам Оке и Волге, шел обозно-артиллерийский отряд, сообщавший о темпе своего движения. Впереди обоих сухопутных отрядов за двое-трое суток или более высылались вперед «посошные люди» для наводки мостов, гати, прорубания просек и расширения дорог. В авангарде войск шел разведывательный полк — «ертаул». «И отпустил государь наперед себя в ертаулех июля 15 князя Юрья Ивановича Шемякина да князя Феодора Ивановича Троекурова, а с ними детей боярских; и посошных людей за ними послал, а велел на речках и на ржавцех мосты мостить»[369]. Таким образом, поход был тщательно спланирован, четко организован и проходил «по графику». В результате впервые русские войска подошли к непосредственному театру военных действий не изнуренные переходом и без потерь.

    Соединившись за Сурой, 13 августа все русское войско подошло к Свияжску. После трехдневного отдыха русская армия начала переправу через Волгу. 20 августа все 150 тыс. русских войск сосредоточились у устья реки Казанки. На военном совете 21 августа 1552 г. было решено, что русская армия обложит Казань и подвергнет город блокаде. Наступление на саму крепость предполагалось вести с юга и востока, где она была менее защищена. Командовать главными силами русской армии, большим полком царь номинально назначил Шаха-Али. Фактически большим полком командовали князья Иван Федорович Мстиславский и Михаил Иванович Воротынский. 23 августа началась регулярная осада Казани. Против всех городских ворот — Арских, Царевых, Аталыковых, Тюменских — были возведены башни, «туры». В ответ казанцы предприняли вылазку с целью помешать обложению города. В вылазке участвовало 10 тыс. человек пехоты и 5 тыс. человек конницы. Татарам удалось отрезать «ертоул» от остальных русских войск, но передовой полк Дмитрия Ивановича Хилкова пришел на помощь и «потопташа казанцов по самой город, иных от них убиша, а многи уязвиша»[370]. Особенно помогли русским войскам отогнать казанцев за стены города стрельцы. Своим «огневым боем» они наводили страх на татар, вооруженных лишь пиками и саблями.

    Однако 24 августа неожиданно поднялась сильная буря, «яко шатром царским по многим полкам пасти, а на Волзе в острозе многие суды поразбило, царские запасы и всего воинства»[371]. Многие запасы продовольствия, боеприпасов, обмундирования были уничтожены. Военный совет предложил царю пополнить запасы и остаться зимовать, чтобы блокадой и холодом вынудить казанцев сдаться. Но Иван IV, опасаясь, что на помощь Казани могут прийти крымские татары и нанести удар в тыл русских войск, приказал форсировать осаду крепости, опираясь на оставшиеся средства. Базой снабжения войск стал Свияжск, куда было послано распоряжение о мобилизации и оказании срочной помощи. 26 августа казанцы совершили еще одну неудачную вылазку. У стен города завязался жестокий бой. «И бысть сеча великая и преужастная, от бою пушечного, и от пищального грому, и от гласов и вопу и кричания от обоих людей, и от трескоты оружия и не бысть слышати друг друга глаголанного, бысть яко гром велий и блистание от множества огня пушечного, и пищального стреляния, и дымного курения». Сражение продолжалось всю ночь «безпрестани» пока татары, не выдержав натиска русских войск, не стали отступать в город. После отступления казанцев, Иван Васильевич приказал боярину Михаилу Яковлевичу Морозову укрепить туры более мощными стенобитными пушками. Руководил установкой пушек окольничий Петр Васильевич Морозов. Пока шло укрепление «туров», стрельцы устроили перед ними окопы и стали вести оттуда огонь, «не дающе на стенах людям быти» и «из ворот вылазити».

    Другого своего окольничего Ивана Михайловича Воронцова царь послал к Крымским воротам «мест смотрети, где стояти большему полку». В это время из Крымских ворот татары во главе с огланом Карамышем попытались осуществить вылазку, «хотяще добыты языка», чтобы узнать расположение русских войск. Но командующий большим полком князь И. Ф. Мстиславский «побиши их», а «Карамыша улана жива изымаете». Пленного послали к царю, который приказал Карамыша «крепко пытати». На допросе Карамыш сказал, что в сражении 26 августа убито много казанцев, но хан Ядигер-Мухаммед «затворился» в городе «на смерть» и «бить челом» царю не будет.

    28 августа со стороны Арского поля на помощь к Казани подошел конный отряд астраханского князя Япанчи, «и нападоша внезапу на передовой полк и поставленного голову на сторожех от лесу Третьяка Лашакова убиша». Воеводы князья Д. И. Хилков, И. И. Пронский и И. Ф. Мстиславский отбили атаку астраханского князя и рассеяли по лесам его конницу. Во время боя русские взяли много пленных, которые рассказали, что «приходили Япанча князь да Евуш князь ис острогу от Арска, и мысль их во все места приходити к полком царским, да где пакость сотворят». Действия в тылу русских войск отрядов Япанчи могли сильно помешать осаде Казани. Поэтому было принято решение вначале полностью уничтожить конницу Япанчи, а уже потом приступать к осаде.

    30 августа на подавление отряда Япанчи Иван IV послал своих воевод князей Александра Борисовича Горбатого, Петра Семеновича Серебряного и Юрия Ивановича Шемякина. Чтобы выманить Япанчу из леса в открытое поле, князь Александр со своим полком двинулся на него прямо со стороны Арского поля (Удмуртия). Князь Юрий Иванович Шемякин со своим полком встал в стороне на реке Казанке и должен был перейти в наступление, «как князь Александр Борисович по времени весть подаст». Александр Борисович Горбатый вышел на Арское поле с кавалерией, отправив всех пеших ратников в обход татарам «от Кабана озера лесом». Увидев, что князь Горбатый идет с небольшими силами, татары вышли из леса и «все устремишася на бой». В это время со стороны леса и со стороны реки Казанки русские войска двойным охватом вначале окружили, а затем стали уничтожать конницу Япанчи.

    Все же часть войска Япанчи вырвалась из окружения и ушла в острог к Арску. Князь Александр Борисович Горбатый принял решение не оставлять в тылу никаких татарских сил. Он предпринял поход к Арску и 6 сентября 1552 г. взял острог, полностью уничтожив войско Япанчи. Затем отряд Александра Борисовича буквально прочесал весь тыл русских войск до самого впадения Камы в Волгу, очистив эту территорию от всех вооруженных отрядов татар. После этого князь расставил везде сторожевые заставы, а главное — собрал у местного населения огромные запасы продовольствия, так необходимого для русской армии. В операции по «зачистке тыла» было задействовано 45 тыс. русских ратников и стрельцов. При этом, Иван Васильевич выделил для этих целей самые боеспособные силы, оставив для наблюдения за стенами Казани менее подготовленные войска. Этот риск полностью оправдал себя. Тыл был полностью обезврежен, а казанцы не сумели воспользоваться благоприятной возможностью совершить вылазку.

    Осада Казани продолжалась. Город со всех сторон был окружен фортификационными осадными сооружениями и постоянно подвергался артиллерийским бомбардировкам. Одновременно из ранее сооруженных траншей под руководством «немчина именуема Розмысл» велись работы по подкопу к стенам города и закладке в эти подкопы пороховых зарядов. В первых числах сентября Иван Васильевич приказав «порушить путь к воде», которая поступала в город по тайному источнику у Муралеевых ворот. Место источника указал казанский мурза Камай. 4 сентября русские произвели сильный взрыв из подкопа, который скрытно велся десять дней. С помощью этой диверсии Иван Васильевич «отнял» у казанцев воду, что сильно подорвало моральный дух осажденных. Тогда же, в ночь с 3 на 4 сентября, перед Арскими воротами была собрана деревянная башня высотой 12,5 м с тремя ярусами. На ярусах были расположены 10 пушек для прицельной стрельбы за стены. Казани и 50 ручных пиищалей для отражения конницы и пехоты противника в случае вылазок из крепости.

    Однако изнемогавший от осады город, при почти полном отсутствии артиллерии, не сдавался. Казанцы быстро исправляли разрушенные стены, вдвигая в бреши деревянные срубы, наполненные землей. Они опускали перед воротами металлические заслоны, предохранявшие их от артиллерийского огня, не прекращали частые вылазки, мешая русским войскам приближаться к стенам. Лишь к 30 сентября удалось продвинуть туры ко всем воротом и расставить их по всему рву вдоль стен. Между стенами и турами оставался только один ров шириной в 6 и глубиной 14 метров. 30 сентября был произведен второй сильный подрыв порохового заряда, заложенного в яме непосредственно у Арских ворот. Он должен был отвлечь внимание защитников города и позволить приблизиться русским войскам непосредственно к воротам. Взрыв был такой силы, что, когда казанцы опомнились, стрельцы успели занять башню и часть стены у Арских ворот. Татары предприняли попытку выбить русских, но были отбиты.

    1 октября русская осадная артиллерия в упор сбила весь участок стены у Арских ворот, а саперы засыпали в нескольких местах рвы землей и лесом. Под стенами были прорыты два новых подкопа, куда заложили 240-пудовые пороховые заряды. Рано утром 2 октября начался общий штурм города. Сигналом послужили два страшных взрыва с интервалом в 1 минуту. В стенах образовались большие проломы, куда бросились десятки тысяч русских ратников. Казанцы оказали мужественное сопротивление превосходящим силам русских войск и были даже моменты, когда они переходили в контратаки. Овладев стенами, русские встретили не менее ожесточенное сопротивление на улицах и в домах города. К концу дня русские войска взяли второй пояс обороны Казани — внутреннюю ограду, где заперся хан с гвардией. Хан Ядигер-Мухаммед был взят в плен, а «ратных людей за их измены» Иван Васильевич приказал «избити всех». «А побито их во граде толико множество лежаша, яко по всему граду не бе где ступати не на мертвых; за царевым же двором, где на бегство предалися ис стен градских, и по улицам костры мертвых лежаша, и по Казань реку, и в реке, и за рекою по всему лугу мертви погани лежаша»[372]. Оставшиеся в живых женщины и дети были розданы русским воинам так, что «у всякого человека русского полон татарский бысть». Назначив наместником ханства князя Александра Горбатого, Иван Васильевич 12 октября 1552 г. приказал войску двигаться в обратный путь. Война была закончена.

    С падением Казани вооруженная борьба Московского государства в Среднем Поволжье не завершилась. В начале 1553 г. в Казанской земле началось массовое восстание населения за восстановление государственности и ханской власти. Во главе восстания стоял бывший сотский голова Мамыш-Берды. Восставшие предприняли попытку пригласить на ханский престол мурзу Мухаммеда, сына ногайского правителя Исмаила. Восстание представляло для Москвы серьезную угрозу, так как Турция и Крым не отказались от своих планов создания широкой коалиции против Московского государства. Российской дипломатии в этих условиях важно было не допустить объединения своих противников, используя существующие между ними противоречия.

    Получив известие о приглашении восставшими на казанский престол Мухаммеда, Иван Грозный направил посольство к ногайскому князю Исмаилу с предложением возвести на астраханский престол его ближайшего родственника Дервиша. Рассчитывая на поддержку Москвы, Исмаил категорически запретил своему сыну принимать предложение казанских людей стать новым ханом. Однако отказ Исмаила от участия в коалиции против Московского государства не отражал намерений всех ногайских мурз. Летом 1553 г. Исмаил не смог помешать избранию сына своего брата Юсуфа мурзы Али-Акрама на казанский престол. Вскоре новый казанский хан со значительным ногайским войском прибыл в свою новую столицу город Чалым в 160 км от Казани вверх по течению Волги.

    В 1553–1554 гг. Москва предприняла карательные экспедиции против восставших. На какое-то время восстание было локализовано, но летом 1554 г. оно вспыхнуло с новой силой. Помощь казанскому хану оказывали астраханский хан Ямгурчей, крымский хан Девлет-Гирей, Турция и некоторые ногайские мурзы. В сложившейся ситуации Иван IV решил не медлить с подчинением Астраханского ханства. Весной 1554 г. русские войска спустились на судах по Волге к Астрахани, изгнали хана Ямгурчея и посадили своего ставленника хана Дервиш-Алея. Однако действия Москвы привели лишь к обострению ситуации в Ногайской Орде и консолидации всех антимосковских сил. Девлет-Гирей осенью 1554 г. стал готовить объединенный поход на Астрахань. Москва, тем временем, в результате успешного посольства Андрея Щепотьева в 1553–1555 гг., заручилась поддержкой против Крыма черкесских князей. В результате, вместо похода на Астрахань, Девлет-Гирей вынужден был в 1554 г. идти «на черкас». Дальновидная политика поддержки сил, враждебных Крыму была серьезной удачей русской дипломатии.

    В 1555 г. Девлет-Гирей предпринял все же давно ожидаемый поход на Русское государство, который закончился поражением русских войск под командованием Ивана Васильевича Шереметева. В июне 1555 г. Иван Грозный направил 13-тысячное русское войско к границам Крымского ханства, чтобы угнать у крымчан лошадей, которые паслись на «Мамаевых лугах». Большим полком командовал И. В. Шереметев, передовым, окольничий Алексей Данилович Басманов, а сторожевым — Дмитрий Михайлович Плещеев. Нападения крымского хана в этом году в Москве не ждали, полагая, что хан занят войной с черкесскими князьями.

    Войска прошли город Белев на Оке, когда 28 июня к воеводам прискакали от станичного головы Лаврентия Колотовского гонцы Богдан Микифоров и Шемятка с известием, что 19 июня «царь крымский Донец перелез со многими людьми тысяч з двенатцать, а идет к Резанским или Тульским украинам»[373]. В Москву было немедленно отправлено сообщение о приближение крымского хана. Иван IV собрал войска и двинулся к Коломне. Здесь 30 июня царь получил новое известие уже от самого Лаврентия Колотовского, который «сказывал, что ехал до Шабалина перевоза и переехал сакмы[374] многие, тысяч з двадцать на одном перевозе, а шли с телегами; а по иным перевозом людей не сметил потому: спешил с вестью ко царю и великому князю»[375]. В тот же день в Тулу доставили «из Воротынских вотчин языка крымского», который показал, что хан «идучи к Туле, поймал сторожей, и сказали ему, что царь и великий князь идет на Тулу, и крымский царь воротился со всеми своими людьми…»[376]. Иван Васильевич, чтобы «доведаться подленных вестей», послал на встречу хану многочисленные конные разъезды, «подъещиков», а сам «не мешкая» со всеми войсками пошел к Туле.

    Тем временем, князь Иван Шереметев со своими войсками зашел в тыл Девлет-Гирею и, «идучи за царем», стал посылать «детей боярских многих» на табуны лошадей, аргамаков и верблюдов, которые следовали за войском хана. В общей сложности на «царев кош» Шереметев отрядил 6000 человек. В результате этих вылазок удалось захватить 60 000 лошадей, 200 аргамаков и 80 верблюдов. Захватив богатую добычу, русские погнали табуны к ближайшим своим «украинам». Остальная часть войска продолжала следовать за Девлет-Гиреем, пока неожиданно не столкнулась с ханом «на Судбищах» в 150 верстах от Тулы. Видимо, занимаясь грабежом крымского обоза, Шереметев полагал, что хан с войсками уже у Тулы. Девлет-Гирей же, получив известие от пленных, что Иван Грозный ждет его у Тулы с большим войском, решил повернуть назад. Русская армия стояла в Туле в четырех днях пути от места сражения и не успевала прийти на выручку Шереметеву. Шереметев послал за помощью к «боярским детям», которые занимались угоном скота, но «поспело токмо с 500 человек». Сражение продолжалось «жестоким крепким боем» полтора дня. Оставшись без поддержки, русская армия была разбита, многие взяты в плен, а остальные «с бою съехали, разбежався и розметав с себя оружие». От пленных Девлет-Гирей получил подтверждение, что Иван Васильевич ждет его с войсками в Туле. Хан повернул и «наспех, по 70 верст на день», пошел назад. Иван Васильевич, получив известие от «подъещиков», что хан уходит, не стал его преследовать и вернулся с войсками в Москву.

    Одержанная Девлет-Гиреем победа крайне неблагоприятно отразилась на борьбе Русского государства за овладение Поволжьем. Астраханский хан Дервиш-Али в конце 1555 г. изменил Москве. Вновь возникла проблема Астраханского ханства. Крым и Турция предприняли очередную попытку создать коалицию из всех татарских государств и выступить единым фронтом против Москвы. Однако из-за внутренних противоречий они так и не смогли организовать совместного военного похода на Москву. Напротив, используя разногласия между Турцией, Крымом, Ногайской Ордой и Астраханью, московскому правительству удалось продолжить политику завоевания Поволжья. В марте 1556 г русские войска под командованием Ивана Черемисова предприняли поход на Астрахань и окончательно присоединили ханство к Русскому государству. Весной и летом 1556 г. восстание в Казанской земле было подавлено отрядом П. В. Морозова. В 1557 г. край окончательно был присоединен к Русскому государству. В том же году, в результате успешного посольства П. Совина, ногайский князь Исмаил присягнул на верность московскому царю. Единственными противниками России на южных рубежах оставались Крым и стоявшая за его спиной Турция. Постоянная угроза неожиданного нападения со стороны степи заставила Ивана IV усилить разведывательную и сторожевую службу на южных границах России.

    Московское правительство поставило задачу заново укрепить южную границу государства, которая носила название «берега», потому что долгое время совпадала с берегом средней Оки. Со второй половины XVI в. в течение сорока лет проводится укрепление границы по верховьям Оки и Дона, по линии реки Быстрой Сосны, верхнего Сейма и, наконец, по течению реки Оскол и верховьям Северного Донца. Порядок обороны южной границы Московского государства был следующим: для отражения нападения противника строились крепости и устраивалась укрепленная пограничная черта из валов и засек, а за укреплениями ставились войска: для наблюдения за врагом и для предупреждения его неожиданных набегов выдвигались в «поле» за линию укреплений наблюдательные посты — «сторожи» и разъезды — «станицы». Такая служба в XVI в. получила название станичной и сторожевой службы. «Сторожи» представляли собой наблюдательный пост, состоявший из нескольких всадников, которые обычно должны были постоянно объезжать небольшой, заранее намеченный участок пограничной территории.

    Вся эта сеть укреплений и наблюдательных постов постепенно продвигалась с севера на юг, следуя по тем полевым дорогам, по которым обычно совершались набеги татар. Дороги эти преграждались засеками и валами, что затрудняло проезд к бродам через реки и ручьи. Кроме того, та или иная дорога замыкалась крепостью, место для которой выбиралось с большой осмотрительностью, иногда даже в стороне от татарской дороги, но так, чтобы крепость контролировала любые передвижения по ней. В результате проведенных оборонительных мероприятий весь юг Московского государства представлял собой один хорошо организованный военный округ.

    Организация сторожевой и станичной службы была оформлена в 1571 г. на «общем совете» в Москве, который проходил под руководством князей М. И. Воротынского и Н. Р. Юрьева. В Москву были вызваны основные участники охраны границы — «дети боярские с станичными головами и с станичники». В результате 16 февраля 1571 г. был принят устав сторожевой службы — «Боярский приговор о станичной и сторожевой службе». Устав определял четкий порядок несения дозора, «чтоб воинские люди на государевы украины войною безвестно не приходили». «Приговор» требовал от станичников и сторожей, чтобы они «были усторожливы от крымские и от нагайские стороны» В случае, если обнаруживалось, что они стоят «неусторожливо», то тогда «тех станичников и сторожей за то» полагалось «бити кнутом»[377]. «Сторожи» обязаны были выезжать в поле «одвуконь». Им запрещалось разводить огонь дважды на одном и том же месте. В случае обнаружения движения противника один из сторожей обязан был немедленно поспешить с донесением в ближайший «украиный» город к городовому воеводе. Остальные же должны были постараться зайти в тыл к противнику, чтобы по конским следам («сакме») определить его численность.

    Тогда же было установлено и четыре общерусских сторожевых поста — у станицы Вешенской, на реке Старый Оскол (у впадения речки Убли), на реке Сейме (в устье реки Хона) и при впадении речки Балыклеи в Волгу. Помимо этих сторожевых постов были «сторожи», которые выезжали на охрану южной границы из отдельных городов — Путивля и Рыльска. Важным было и то, что сторожевая служба, осуществлявшаяся ранее по найму «севрюками» (жителями Северской земли), стала отныне профессиональной. На нее призывались только «поверстанные» государевым жалованьем дети боярские и казаки[378].

    Таким образом, организация станичной и сторожевой службы позволяла русскому правительству получать надежные сведения о своем главном противнике на юге — крымском хане — из двух источников. По дипломатическому каналу поступала информация от послов, а также от агентов Москвы среди татарских мурз и турецких чиновников. Эти сведения давали возможность правительству ориентироваться во внутриполитической обстановке в Турции и в Крыму, что позволяло судить о вероятности нападения в тот или иной момент. Когда же нападение становилось реальностью, в дело вступала полевая разведка — станичная служба, вооружавшая командование необходимыми оперативными данными для организации отпора врагу. Однако, несмотря на все принятые меры безопасности, набеги крымских татар на русские земли продолжались вплоть до XVIII века.

    С середины XVI в. внимание Ивана IV все больше переключается с южных рубежей на западные границы. Присоединение прибалтийских земель и приобретение удобного выхода к Балтийскому морю стало для России просто необходимым для того, чтобы развивать свои отношения с передовыми странами Западной Европы. Между тем, Ливония при поддержке, в первую очередь, Польско-Литовского государства и Швеции всячески затрудняла связи России с Европой. Ливонские города, входившие в состав так называемой Ганзы (торгового объединения северо-немецких городов) и считавшие своим верховным владельцем германского императора, сдерживали русскую торговлю. Ганзейские купцы готовы были идти на установление торговой блокады России ради сохранения своей монополии на торговлю по Балтийскому морю. Только на Нарву, не входившую в Ганзейский союз, не распространялись запреты на торговлю с Россией.

    Другим каналом русско-европейской торговли были города на Финском заливе. Главным торговым центром среди них был Выборг. Торговля через Выборг достигала внушительных размеров, но ее дальнейшему росту препятствовали противоречия между Россией и Швецией в пограничных вопросах. В сентябре 1555 г. шведы перешли границу и начали наступление по суше и по морю к устью Невы, в район Орешка. Однако русские войска отбили этот приступ. В декабре 1555 г. русские войска перешли в наступление в Финляндии и в январе 1556 г. разбили шведов у города Кивинебба. Война завершилась миром, заключенным в июне 1556 г. в Москве, но взаимные противоречия остались.

    Установление мирных отношений России со Швецией способствовало временному урегулированию и русско-ливонских отношений. В 1556 г. Ливония сняла ограничения на вывоз русских товаров, а также взяла обязательство не вступать в союз со Швецией и Польско-Литовским государством. На этих условиях было подписано перемирие сроком на 15 лет. Но Ливония не собиралась выполнять своих обязательств. В сентябре 1557 г. был заключен союз между магистром Ливонского ордена Фюрстенбергом и Сигизмундом II Августом, королем польским и великим князем литовским В ответ Иван IV направил войска к ливонской границе. В январе 1558 г. 40-тысячное русское войско под командованием касимовского царя Шаха-Али вторглось в Ливонию. Началась Ливонская война, которая продолжалась 25 лет.

    В течение полугода Нарва, Дерпт и области на востоке Эстонии были заняты русскими войсками. В январе 1559 г., вновь сформированная русская армия под командованием князя С.И. Микулинского, подошла к Риге. Затем русские войска проникли в Курляндию и дошли до границ Литвы. Ливония была на краю гибели. Но неожиданно А. Адашев, поддерживаемый боярами, в 1559 г. заключил перемирие с Ливонией. Воспользовавшись этим, Ливонский орден и рижский архиепископ в 1559 г. признали протекторат польского короля. Одновременно епископ острова Эзеля (Сааремаа) обратился за защитой к Дании. Секретным соглашением с королем Фридрихом II епископ уступил Эзель брату короля герцогу Магнусу за 30 000 таллеров[379]. В 1560 г. русские войска возобновили наступление в Ливонии. Войско ордена было разгромлено, в плен попал и его магистр Фюрстенберг. После этого была взята сильнейшая крепость Ливонии — Феллин. Однако военные победы России ускорили вмешательство в ливонские дела Литвы и Швеции. Польско-Литовское государство открыто угрожало войной и требовало от Москвы возвращения Смоленска и отказа от русских завоеваний в Прибалтике. Возникла реальная угроза объединения Литвы, Швеции и Крыма в борьбе против России.

    В сложившейся ситуации для Москвы было важно не оказаться в политической изоляции в окружении враждебных государств. 7 августа 1562 г. в Можайске был заключен договор с датским посольством о разграничении сфер интересов двух государств в Ливонии. Дания обязывалась также не оказывать помощь Польше и Швеции в войне против Русского государства. В том же году был ратифицирован договор с королем Швеции Эриком XIV, предусматривавший 20-летнее перемирие. В 1562 г. Москва берет курс на «замирение» с Крымом. Серьезные противоречия у России оставались с Польско-Литовским государством, которые московское правительство предполагало решить как военными, так и политическими средствами. Не последняя роль в достижении выгодного для Москвы компромисса с Литвой отводилась созданию «русской партии» среди польско-литовской шляхты. С этой целью московское правительство в 60–70-х гг. XVI в. приступило к активной вербовке агентов в Великом княжестве Литовском.

    В феврале 1563 г войска Ивана Грозного овладели сильной литовской крепостью Полоцком. Среди знатных лиц, попавших в плен к русским, был и виленский «воеводич» (сын виленского воеводы) Ян Янович Глебович. На то, что в Москве он вступил в соглашение с царем, указывает несколько обстоятельств. Во-первых, воеводич получил свободу раньше всех остальных пленников. В 1565 или начале 1566 г. он был обменен на двух русских воевод, сидевших в литовском плену. Во-вторых, сразу после возвращения на родину Я. Глебович отправил в Москву своего доверенного человека — Розмысла Шилинга, причем отдельно от ехавшего следом официального литовского посольства к царю. В-третьих, русское правительство проявляло к особе Яна Яновича и к его положению при дворе Сигизмунда II Августа особый интерес. В феврале 1567 г. Иван IV направил в Литву посольство во главе с опричным боярином Ф. И. Умным-Колочевым, Г. И. Нагим и дьяком посольского приказа В. Щелкаловым. Посольство имело наказ добиваться перемирия на 7 лет, присоединения к Москве Полоцка и Правобережной Ливонии. Вместе с тем, Ф. И. Колычеву было поручено «про Яна… проведывати, король его чем пожаловал ли… и чем пожаловал, и в чин его в какой ввел ли? И будет его король не пожаловал, и чего для его не пожаловал? И в какове ныне мере держит его король… и люди его любят ли, и что про него говорят?..»[380].

    Контакты Глебовича с русскими представителями не остались незамеченными в Литве. Вскоре был арестован, а затем подвергнут пытке слуга Яна Глебовича Шилинг, но он умер, не оговорив своего хозяина. Между тем, шли упорные слухи о том, что Глебович сотрудничает с Москвой и намеревается «отъехать» к русскому царю. Почувствовав, что тучи сгущаются, Ян Глебович поспешил к королю, которому попытался представить дело в выгодном для себя свете. Он, в частности, заявил, что действительно подумывал о переходе на службу к Ивану IV в том случае, если бы король не дал за него выкупа или не обменял на пленных «московитов».

    В 1569 г. на сейме в Люблине была подписана уния о полном объединении Литвы и Польши в одно государство — Речь Посполитую. Здесь же на сейме в присутствии короля Сигизмунда II Августа жмудский[381] староста Ян Ходкевич бросил обвинение Глебовичу в измене. В подтверждение своих слов он зачитал раздобытый им каким-то образом текст присяги, которую принес Ян Янович на верность Ивану Грозному. В соответствии с этим документом, Глебович обязался склонить на сторону царя первых сановников Литвы для того, чтобы они добились от короля заключения мира с Иваном IV на выгодных для Москвы условиях. Кроме того, после смерти Сигизмунда, который был бездетным, «русская партия» должна была добиваться избрания на польско-литовский престол сына русского царя.

    В ходе судебного разбирательства Глебович категорически отверг тяжелое обвинение в предательстве, хотя и не отрицал самого факта соглашения с царем. В свое оправдание Ян Янович заявил, что заключил его, находясь в неволе с единственной целью вырваться на свободу, он не собирался выполнять взятые обязательства, а после возвращения на родину во всем открылся королю. В ответ Ходкевич сказал, что всякий честный человек на месте Глебовича предпочел бы смерть соглашению с врагом. В защиту Глебовича выступили весьма влиятельные лица. В их числе был и Миколай Радзивилл «Рыжий» — виленский воевода и канцлер Великого княжества Литовского, боровшийся с Я. Ходкевичем за власть в государстве. В итоге, Ян Глебович был оправдан и признан «верным подданным» короля, а данная им в плену присяга считалась как вынужденная[382]. По всей видимости, Я. Я. Глебович действительно не оказал Москве никаких реальных услуг, поэтому и был оправдан королем[383]. Но «дело Глебовича» интересно тем, что показывает приемы тайной московской дипломатии. Иван Грозный стремился создать в Польско-Литовском государстве «русскую партию» и «вербовал» для этих целей знатных литовских пленных, используя их тяжелое положение.

    Однако самым распространенным способом привлечения к сотрудничеству оставался подкуп. В этой связи показателен пример «вербовки» знатного, но обедневшего литовского дворянина Григория Остика. В июле 1572 г. умер король Речи Посполитой Сигизмунд II Август. В 1573 г. королем был избран французский принц Генрих Валуа, но в 1574 г. в Париже скончался его брат король Карл IX. Как только Генрих получил эту новость, он оставил Польшу и уехал в Париж, где был коронован королем Франции. В Речи Посполитой наступил период междуцарствования. Влиятельная группа польской и литовской шляхты, в которую входил, в частности, архиепископ города Гнезно Якуб Учарский, выразила желание видеть на польском престоле царя Ивана IV или его сына Федора. Григорий Остик сразу же примкнул к «русской партии». В феврале 1576 г. он направил письмо московскому государю, обещая ему от своего имени и от имени литовской шляхты помощь в получении королевской короны. Взамен Остик надеялся получить от Ивана Грозного, в случае его избрания королем, города Ковель и Бельск, а также должность гетмана. Но этим планам не суждено было сбыться. В 1576 г. польским королем стал известный полководец, князь Трансильвании Стефан Баторий. Григорий Остик, рассчитывавший на щедрость царской казны, оказался без средств к существованию. Чтобы поправить свое имущественное положение, он занялся даже…фальшивомонетничеством.

    Между тем, в Москве о нем не забыли. В июне 1580 г. в Вильно к королю Речи Посполитой Стефану Баторию прибыл посол Ивана Грозного Иван Нащокин, у которого для Остика была грамота от царя. Остик «под предлогом покупки мехов и других московских товаров, испросив доступ к Нащокину, получил ее, а затем под тем же предлогом часто приходил к нему, иногда и тайком». Частые встречи русского посла и Остика, а также то, что Григорий Остик получил в подарок от Нащокина дорогого коня, вызвали подозрение. Слуга Остика донес на своего господина королю. Григорий Остик был арестован. При обыске в доме у него нашли поддельные печати многих сенаторов Речи Посполитой, а в его имении, находившемся в двух милях от Вильно, — инструменты для изготовления фальшивых монет. В ходе следствия был схвачен преданный слуга Остика, некий Бартоломей. Под пытками он сознался, что «Остик имел сношения с Москвой, получал оттуда письма и еще раньше бескоролевья два раза пересылался с нею».

    На суде Остик в начале пытался отрицать свою измену. Он говорил, что поддельные печати были нужны ему для ведения «к своей выгоде» процессов по имущественным делам, а с Нащокиным его связывали лишь торговые интересы. Однако, в конце концов, Остик во всем признался. В покаянной записке он сознался, что «сносился с неприятелем и подавал ему надежду убить при удобном случаи короля». В свое оправдание Григорий Остик писал, что «был вынужден к тому бедностью и большими долгами и имел в виду только выманить таким способом сколько-нибудь денег от неприятеля», и на коленях просил о помиловании. Но его мольбы не были услышаны королем. 18 июня 1580 г. по приговору королевского суда Остик был казнен[384].

    О масштабах привлечения Москвой тайных агентов для сбора информации в Литве и в других странах Западной Европы можно судить по некоторым высказываниям современников. В 1550 г. Михалон Литвин[385] опубликовал в Великом княжестве Литовском трактат «О нравах татар, литовцев и москвитян». В своем трактате автор пишет, что «имеется уже великое множество московских перебежчиков, нередко появляющихся среди нас, которые, разведав дела и разузнав о деньгах, состояниях и обычаях наших, беспрепятственно возвращаются восвояси; пребывая у нас, они тайно передают своим наши планы». «Среди перебежчиков москвитян», — уверяет Михалон, — был даже «один священник, который, тайно проникнув в королевскую канцелярию, доставлял своему князю копии договоров, постановлений, указов»[386].

    О вездесущих московских шпионах писал и другой иностранец — Генрих Штаден, служивший несколько лет опричником у Ивана Грозного. В конце 1570 г. Штаден, представляя императору Рудольфу II проект завоевания Московии, предупреждал императора, чтобы это сочинение «не переписывалось и не стало общеизвестным. Причина: великий князь (Иван IV) не жалеет денег, чтобы узнавать, что творится в иных королевствах и землях. И все это делается в глубокой тайне: наверное, у него есть связи при императорском, королевских и княжеских дворах через купцов, которые туда приезжают; он хорошо снабжает их деньгами для подкупа, чтобы предвидеть все обстоятельства и предотвратить опасность»[387].

    Каковы были в действительности масштабы и результаты деятельности тайных агентов Москвы в европейских государствах, сказать трудно. Царь Иван Васильевич понимал значение разведки и денег на нее не жалел. Секретная информация поступала в Москву со всех сторон: от послов, купцов, лазутчиков, перебежчиков, тайных и явных агентов в разных странах и т. д. Все донесения писались на имя царя Ивана Грозного. Но вряд ли Иван Васильевич лично разбирал почту, составлял секретные наказы послам или вел переписку с зарубежными агентами. Всей этой работой занимались Посольский и Разрядный приказы. Царю докладывалась лишь суть дела, и он уже принимал окончательное решение. При этом Посольский приказ, направлял деятельность политической разведки Московского государства, а Разрядный приказ, в ведении которого находилась станичная служба, — военную.

    Однако одних усилий тайной дипломатии было недостаточно, что победить в борьбе за Ливонию. В правительстве Ивана IV не было единства относительно войны в Прибалтике. Руководители русской дипломатии А. Ф. Адашев и И. М. Висковатый выступали против войны за обладание всей Ливонией. Они настаивали на заключении мира с Речью Посполитой и на перенесении военных действий в Крым. Иван IV, напротив, поддерживал сторонников войны за полное подчинение Ливонии России.

    В возобновившейся в 1562 г. войне русской дипломатии так и не удалось приобрести долговременных союзников. В октябре 1576 г. умер император Максимилиан II, с которым велись переговоры о совместном захвате и разделе Польши. В том же году королем Речи Посполитой стал один из лучших полководцев своего времени Стефан Баторий, активный сторонник союза со Швецией против России. Датский король Фредрик II в 1570 г. фактически изменил союзу с Россией, заключив Штеттинский мир со Швецией. В том же году, российской дипломатии удалось убедить датского герцога Магнуса стать вассалом («голдовником») Ивана Грозного. По прибытии в Москву он был провозглашен «королем Ливонским». Новое государство обосновалось на острове Эзель. Русское правительство обязалось предоставить Магнусу военную помощь и материальные средства, чтобы он мог расширить свои владения за счет шведских и польско-литовских владений в Ливонии. Провозглашение Ливонского королевства должно было, по расчету Ивана Грозного, обеспечить поддержку ливонских феодалов. С помощью такой политической комбинации Москва намеревалась с двух фронтов взять в тиски Речь Посполитую. Однако в 1578–1579 гг. Стефан Баторий сумел склонить герцога Магнуса к измене царю. В 1579 г. войска Батория захватили Полоцк, а в 1581 г. осадили Псков. В конце 1581 г. шведы, нарушив договоренность о перемирии, перешли по льду Финский залив и захватили все побережье Северной Эстонии, Нарву, Феллин (Вильянди), Дерпт (Тарту). На южной границе Московского царства крымский хан Мухаммед-Гирей II (1577–1584) возобновил набеги на русские «украины».

    Экономические и военные ресурсы России к концу 70-х гг. XVI в. были совершенно истощены. Огромный ущерб экономике страны и ее вооруженным силам наносил опричный террор, начавшийся в 1564 г. Оставшись без союзников, не имея сил вести войну на два фронта, Иван Грозный пошел на мирные переговоры с Речью Посполитой и Швецией. В начале 1582 г. в Запольском Яме (под Псковом) было заключено перемирие на 10 лет с Польшей. По условиям договора Россия в основном сохраняла свои границы, но отказывалась от Ливонии. В августе 1583 г. в Плюсе был заключен договор о перемирии со Швецией. За Россией оставалось устье Невы, а города Ям, Копорье и Ивангород переходили к Швеции. Таким образом, борьба России за выход к Балтийскому морю завершилась неудачей. Однако поражение в Ливонской войне не может заслонить другой итог внешней политики Ивана Грозного. В тяжелейших условиях одновременной войны на южных и западных рубежах страны Русскому государству удалось отстоять присоединенные земли Нижнего и Среднего Поволжья.

    18 марта 1584 г. во время игры в шахматы с одним из приближенных Иван IV почувствовал себя плохо и, не приходя в сознание, скончался.

    Для истории разведки личность Ивана Грозного интересна тем, что в его царствование были заложены основы формирования самостоятельных государственных структур, ведавших вопросами политической и военной разведки. Такими структурами стали Посольский и Разрядный приказы. В XVII в. происходит формирование еще одной государственной структуры по борьбе с иностранным шпионажем.

    Глава 3 «Бунташный век»

    После смерти Ивана IV на престол взошел его сын Федор Иванович (1584–1598), который самостоятельно управлять не мог и нуждался в руководстве. Из описания иностранных послов Флетчера и Сапеги следует, что царь Федор ростом был низок, с опухлым лицом, нетвердой походкой, постоянно улыбался и производил впечатление полного слабоумия[388]. Вся государственная власть практически сосредоточилась в руках ближайших бояр царя. Среди них особенно выделялись по своему значению Борис Годунов и Никита Романович Захарьин-Юрьев. В 1585 г. Никита Романович неожиданно был поражен параличом и умер. Вся власть перешла в руки Годунова, которому пришлось вести борьбу со своими политическими противниками князьями Мстиславскими и Шуйскими. В годы правления царя Федора Россия, продолжая политику Ивана Грозного, пыталась решить проблему выхода в Балтийское море. В результате похода к Нарве в 1590 г. Ям, Копорье и Ивангород были возвращены России. В 1592 г. русские войска были посланы к Выборгу, но взять хорошо укрепленный город им не удалось. В 1595 г. Россия заключила со Швецией Тявзинский мирный договор. К Московскому государству отходили города, занятые Швецией в 1580 г. Швеция брала на себя обязательства сохранять нейтралитет в случае русско-польской войны. Однако иностранные суд а могли вести торговлю только в Ревеле и Выборге. Тем самым, русские купцы были лишены возможности напрямую вести торговлю с западноевропейскими купцами.

    В 1598 г. царь Федор Иванович в возрасте 40 лет умер, не оставив наследника. Еще раньше, 15 мая 1591 г в Угличе с перерезанным горлом был найден 9-летний сын Ивана Грозного и Марии Нагой Дмитрий. Прекращение царской династии послужило причиной начала упадка и распада русской государственности. Современники, пережившие это трагическое время, называли его «Смутным». На Земском соборе 1598 г. новым царем был избран Борис Годунов, потомок татарского мурзы Чета, выходца из Орды, который в XIV в. приехал на службу к московскому князю. Кандидатуру Годунова поддержал и патриарх Иов. Другой претендент на престол, сын Никиты Романовича Юрьева — Федор Никитич Романов, был заточен в монастырь под именем монаха Филарета[389].

    В начале XVII в. в стране резко ухудшилась экономическая и политическая обстановка. В 1601 и 1602 гг. Россию постигли сильные неурожаи. Голод принял невиданные размеры. Начались народные волнения. Весной 1601 г. и весной 1602 г. власти Москвы дважды назначали дворян с отрядами для охраны улиц и «бережения» столицы от огня. В 1601 г. в Москве впервые появились слухи о том, что царевич Дмитрий жив[390]. В 1602 г. при дворе польского магната Адама Вишневецкого объявился беглый монах Чудова монастыря Григорий Отрепьев, который стал выдавать себя за сына Ивана Грозного царевича Дмитрия. Вскоре слухи о появлении «Дмитрия» дошли до сандомирского воеводы и старосты Львова Юрия Мнишека, который пригласил самозванца к себе. Видимо, ему первому пришла в голову мысль использовать самозванца в политических целях.

    В королевском замке в Самборе, управляющим которого был Юрий Мнишек, «Дмитрий» влюбился в младшую дочь воеводы Марину и принял католичество. Польский король официально не поддержал самозванца, но пожаловал ему содержание в 4000 флоринов в год и разрешил польским магнатам, желающим помочь ему, использовать для этого свои собственные войска и добровольцев. Самозванца поддержала и папская курия, которая надеялась с его помощью усилить католическую пропаганду в России. Заручившись поддержкой папы и части польских магнатов, Лжедмитрий стал готовиться к походу на Москву. Организацией похода руководил Мнишек, который начал собирать добровольцев. «Царевич», тем временем, отправил гонцов в Запорожье и к донским казакам с просьбой помочь ему вернуть «отцовский трон».

    В 1604 г. правительство Бориса Годунова послало в Польшу родного дядю «Ростриги» Смирного Отрепьева с тем, чтобы он обличил самозванца и убедил польское правительство выдать его Москве. Однако «утесненные от Годунова» бояре тайно направили к польскому королю посланника, «племянника» московского дворянина Прокопия Липунова, с просьбой помочь самозванцу. В Польше Смирного Отрепьева приняли, выслушали, но «того Ростригу не показав, назад отправили»[391].

    В конце октября 1604 т. Лжедмитрий примерно с двумя тысячами поляков и украинцев вторгся в Чернигово-Северскую землю. Войска самозванца легко взяли город Кромы и ряд других населенных пунктов по дороге на Москву. В 1604 г. Разрядный приказ сформировал и направил против самозванца войско, насчитывавшее 25 336 ратников[392]. В январе 1605 г. в бою под Добрыничами русские войска под командованием П. Ф. Басманова нанесли поражение войскам Лжедмитрия. Самозванец бежал в город Путивль, откуда рассылал к народу свои воззвания со всякого рода обещаниями. В 1605 г. в Москве неожиданно скончался Борис Годунов. Царем стал его сын Федор, который не смог справиться с возникшей в стране ситуацией. Царские воеводы П. Ф. Басманов, князья В. В. Галицын, И. В. Галицын и другие перешли на сторону самозванца. В Москве началось восстание, в ходе которого молодой царь с матерью были убиты. 20 июня 1605 г. при всеобщем ликовании народа Лжедмитрий I въехал в Москву. Через три дня Лжедмитрия торжественно венчали на царство. Новый царь старался привлечь на свою сторону служилых людей и врагов Годунова. Он щедро раздавал им должности, земли и жалованье. Монах Филарет Романов стал митрополитом, а князей Богдана Бельского и Петра Басманова Лжедмитрий назначил своими главными русскими советниками.

    Однако в народе постепенно нарастало недовольство расположением царя к полякам и его пренебрежительным отношением к православной церкви. Особенное раздражение у жителей Москвы вызвала свадьба Лжедмитрия с дочерью польского магната Мариной Мнишек, которая устроила во дворце «папежинскую» церковь, якобы для своих слуг. Против царя было настроено и духовенство, опасавшееся связей Лжедмитрия с католиками. Московское боярство, которому после свержения Годуновых Лжедмитрий стал не нужен, разделяло эти настроения. Летом 1606 г. бояре во главе с Василием Ивановичем Шуйским тайно вступили в переговоры с польским королем Сигизмундом III. Для ведения переговоров был использован Иван Безобразов. Он был одним из курьеров, с чьей помощью Лжедмитрий поддерживал связь с польским правительством. В конце июня 1606 г. Безобразов отправился в Польшу с официальной миссией, которая заключалась в том, чтобы потребовать от поляков признания притязаний Лжедмитрия I на титул императора. Но в тайных переговорах с представителем польского правительства литовским канцлером Львом Сапегой, Безобразов сообщил, что Шуйские, Голицыны и другие бояре не могут больше терпеть самозванца и намерены его свергнуть. В качестве нового царя бояре просили короля дать на Московское царство своего сына Владислава. Сигизмунд через Сапегу ответил, что не будет возражать против свержения самозванца. Относительно же возведения на русский престол своего сына король не дал никаких определенных обещаний[393].

    17 мая 1606 г. бояре во главе с Василием Шуйским подняли в Москве восстание. В 4 часа утра в церкви на Новгородском дворе ударили в набат. Простой люд бросился в дома, где стояли поляки, и стал их убивать. В это время вооруженные бояре беспрепятственно проникли во дворец. «Босманов же, видя боляр, с ружьем идущих», хотел защитить Лжедмитрия, «но Татищев его ножом заколол». Лжедмитрий в отчаянии кинулся искать помощи у стрельцов. Он выпрыгнул из окна «на Набережный двор», однако, «отшиб» ноги и лежал без движения, пока стрельцы не подобрали его еще «жива». «Но, несучи вверх, не знамо кто его убил, и отсекши ему голову, вынесли на Красную площадь, где лежал три дни, а потом сожгли на Котлах»[394].

    Тем временем, Шуйский поспешил остановить нападение жителей Москвы на поляков, послав для этого отряды стрельцов. В тот же день бояре сформировали новое правительство. 19 мая 1606 г. на Красной площади собрание из знатных бояр и посадских людей объявило Василия Ивановича Шуйского царем России. 1 июля 1606 г. 54-летний потомок старшей ветви суздальских Рюриковичей князь В. И. Шуйский венчался на царство. «Сей государь… был ростом высок, сух, лицо долгое и бледное, волосы прямые, очи черные, глубокие»[395].

    При своем воцарении Шуйский дал ограничительную «крестоцеловальную запись», в которой обязывался править вместе с боярами. Возведенный на престол боярской аристократией, Василий Иванович Шуйский не смог найти поддержки в стране. Царь «любил паче деньги, нежели щедроты». Прирожденный интриган, Шуйский оттолкнул от себя даже многих своих сторонников. Уже летом 1606 г. в юго-западных уездах страны вспыхнуло восстание под руководством Ивана Исаевича Болотникова, бывшего холопа князя А. А. Телятевского. В октябре 1606 г. восставшие осадили Москву. Болтникова поддержали и враги Василия Шуйского князья Телятевский, Шаховской и др. Но вскоре в лагере восставших произошел раскол. Поддерживавшие Болотникова дворяне перешли на сторону Шуйского. В октябре 1606 г. восстание Ивана Болотникова было подавлено, а сам он сослан в Каргополь и утоплен.

    Летом 1607 г. в борьбу внутри России вмешалась Польша, которая выдвинула нового самозванца — Лжедмитрия II[396]. Кто он был — неизвестно. К этому времени на территории Польши и России появились десятки разных царевичей: Савелий, Еремка, Мартынка и т. д. Осенью 1607 г. самозванец с несколькими тысячами шляхтичей вторгся в Россию, где нашел широкую поддержку среди казачества. Разбив под городом Болховым царское войско, Лжедмитрий II в июне 1608 г. подошел к Москве. Однако с ходу взять столицу он не смог и расположился лагерем в Тушино под Москвой. Сюда из Польши к самозванцу стало подходить подкрепление. В сложившейся ситуации Василий Шуйский решил пойти на сближение со Швецией. В конце февраля 1609 г. в Выборге был подписан договор о помощи России. Швеция предоставляла правительству Шуйского вспомогательные войска из 5 тыс. наемников, а Москва соглашалась уступить Швеции город Карелу с уездами. Причем этот пункт договора держался в тайне, чтобы не вызвать возмущения в русском народе[397].

    В сентябре 1609 г. польский король Сигизмунд III начал открытую интервенцию против России. В декабре 1609 г. польские войска подошли к Тушино. В июле 1610 г. дворяне во главе с Захарием Ляпуновым свергли Василия Шуйского, и «взяв его… выветчи в поле к Серпуховским воротам, тамо с превеликим шумом его царства отрекли и объявили вольной выбор государя»[398]. 26 июля 1610 г. Василия Шуйского постригли в монахи в Чудовом монастыре. Власть перешла к Боярской думе, а фактически к группе бояр, в которую входили князья Федор Мстиславский, Иван Воротынский, Иван Романов и др. 17 августа 1610 г. они заключили с командующим польской армией гетманом Жолкевским договор, по которому признавали сына Сигизмунда Владислава русским царем, и объединяли свои силы в борьбе против Лжедмитрия II. В сентябре 1610 г. польские войска заняли Москву. Лжедмитрий II бежал с казаками в Калугу, где 10 декабря 1610 г. был убит.

    В декабре 1610 г. польский король Сигизмунд III неожиданно для московского правительства объявил о своем желании стать русским царем. Признание Сигизмунда царем означало принятие царя католика, что для русских людей было не приемлемо. В 1610 г. «смутой на Руси» решила воспользоваться Швеция. В качестве своего кандидата на русский престол она выдвинула принца Карла Филиппа. В июле 1610 г. шведы захватили Новгород, а в начале 1612 г. города Орешек и Тихвин. Таким образом, Московское государство превратилось в арену борьбы Речи Посполитой и Швеции. В конце 1610 г. против захватчиков началось народное движение. В начале 1611 г. в Рязани было сформировано ополчение во главе с думным дворянином Прокопием Петровичем Ляпуновым. В конце марта началась осада Москвы, но, после убийства в июле 1611 г. казаками Ляпунова, ополчение распалось. В начале 1612 г. было сформировано новое народное ополчение во главе с нижегородским посадским старостой Кузьмой Мининым и князем Дмитрием Пожарским. В конце августа 1612 г. русское войско начало осаду Москвы. 26 октября 1612 г. Москва полностью была освобождена от захватчиков.

    В январе 1613 г. в Москве собрался Земский собор для выборов царя. В ходе обсуждения различных кандидатур новым царем в феврале 1613 г. был избран 16-летний сын митрополита Филарета Михаил Федорович Романов (1613–1645). Михаил Романов вступил на престол в трудный для России период. Страна была разорена, власть царя была настолько слаба, что некоторые воеводы не сразу признали Михаила Романова своим государем. Шайки казаков продолжали бродить и грабить даже под Москвой. У правительства в это время не было ни денег, ни служилых людей для защиты государства. Между тем, война с Польшей и Швецией продолжалась. Польские и шведские отряды грабили и разоряли русские области. В этих условиях московское правительство первым делом стало изыскивать средства на содержание ратных людей и защиту государства от врагов.

    В сентябре 1613 г. князь Д. Д. Трубецкой во главе казаков попытался выбить шведов из Новгорода, но в июле 1614 г. был разбит шведским генералом Делагарди. Летом 1615 г. шведский король Густав II Адольф осадил Псков, но не смог взять город штурмом. 15 октября 1615 г. между Москвой и Швецией начались мирные переговоры, однако мир не был подписан. Только 23 февраля 1617 г. Швеция все же пошла на заключение мира, который был подписан 27 февраля в Новгородской земле в селе Столбово на реке Сясь. Посредниками на переговорах по просьбе русской дипломатии выступили английский посол Джон Уильям Меррик[399], посланник Голландии барон Рейнхольд ван Бредероде и бургомистр Амстердама Дирк Баас. Это был первый в истории Российского государства мирный договор, который был заключен при участии иностранных посредников. Приглашение на переговоры посредников объяснялось слабостью государственной власти после «смуты» и отсутствием опытных дипломатов. По условиям Столбовского мирного договора Иван-город, Ям, Копорье, устье Невы с Орешком переходили к Швеции. Шведско-русская граница проходила у Ладоги. Всем желающим выехать из этих районов в Россию давался срок две недели. Таким образом, Россия лишилась единственного выхода к Балтийскому морю.

    В 1618 г. в селе Деулино, близ Троице-Сергиева монастыря, было заключено на 14,5 лет перемирие между Россией и Речью Посполитой. За Польшей оставались Смоленская и Чернигово-Северская земля. При этом, королевич Владислав не отказался от претензий на русский престол, а король Сигизмунд не признал Михаила Федоровича Романова царем. Польско-шведская интервенция закончилась. Сохранив независимость, Россия смогла приступить к решению первоочередных задач по преодолению последствий «смуты». В первую очередь, необходимо было восстановить боеспособность армии, обезопасить страну от вмешательства во внутренние дела со стороны других государств, найти союзников в борьбе за пересмотр унизительных договоров с Польшей и Швецией. Предполагалось, что главная военная угроза будет исходить от Польши, которая отказалась признать царский титул Михаила Федоровича и удерживала Смоленск и Северскую землю. Срок Деулинского перемирия истекал 1 июля 1633 г., поэтому необходимо было спешить с реорганизацией армии.

    В начале XVII в. ядром вооруженных сил Русского государства по-прежнему еще оставалось дворянское ополчение, которое не было регулярным войском. Несмотря на то, что численность населения страны в целом увеличивалась, полевые армии оставались на уровне конца Ливонской войны. Согласно именным спискам личного состава 1630-х гг., вооруженные силы Московского государства состояли из 27 433 дворян и боярских детей; 28 130 стрельцов; 11 192 служилых казаков; 4316 артиллеристов и технического персонала; 10 208 татар; 2783 иностранных наемников. Кроме того, существовали вспомогательные силы из 8493 чувашей и черемисов. Общая численность ратников превышала 90 000 человек[400]. Разложение поместного войска в период «смуты» вызвало необходимость создания новой военной организации. Массовое применение огнестрельного оружия требовало формирования постоянной армии для систематического обучения ратников стрельбе.

    В 1630 г. в период подготовки к войне с Польшей московское правительство приступило к формированию полков нового или, как их тогда называли, иноземного строя. Полки нового строя находились на содержании государства. Способы их комплектования в течение 1630–1670 гг. несколько раз изменялись. Вначале они комплектовались из ополченцев: тяжелая конница — из представителей господствующего класса, пехота и легкая конница — из вольных людей всех сословий. Службу в полках иноземного строя несли за денежное и хлебное жалованье. В 40-х гг. комплектование армии проводилось по методу поселенного войска, когда крестьяне пограничных сел превращались в солдат. В дальнейшем, для увеличения численности армии, начинает вводиться новая система комплектования: крестьяне и посадское население набирались на пожизненную службу по раскладке — один солдат с 25 дворов. Такие наборы впоследствии получили название рекрутских.

    Полки нового строя формировались по родам войск. Вначале они появились в пехоте. Первые два таких полка были созданы в 1620 г. На вооружении пехоты находились мушкеты, отличавшиеся от пищалей только большим калибром и весом. С 1632 г. полки нового строя стали создаваться в коннице. В начале 80-х гг. XVII в. русская конница состояла из рейтар, гусар и конных копейщиков. Во второй половине XVII в. в русских войсках значительно повысился удельный вес артиллерии. К 70-м гг. XVII в. стрелецкое войско постепенно утрачивает свое значение. Основой боевой силой русских войск становятся полки нового строя, которые составляли три четверти всей армии.

    В модернизации армии существенную помощь оказали иностранные специалисты, которые активно привлекались на русскую службу московским правительством. Одним из самых выдающихся среди них был шотландец полковник Александр Лесли. В 1630 г. московское правительство направило его в Швецию, Данию, Гамбург и Любек для того, чтобы пригласить на русскую службу опытных офицеров и нанять пять тысяч солдат. На службу принимались офицеры любого вероисповедания, за исключением католического. Неприязнь к католикам после «смуты» еще оставалась очень сильной. Лесли должен был также купить за границей пушки, пушечные ядра, мушкеты и сабли.

    Со второй половины XVII в. в Московском государстве начинает вводиться местная система военного управления. К началу 80-х гг. в пограничных областях создается 10 разрядов во главе с воеводами. На территории разряда воевода имел военную и гражданскую власть, организовывал ведение разведки в приграничной местности. Все войска разряда составляли разрядный полк, в который входило несколько полков пехоты и конницы. В 80-х гг. XVII в. разрядная систем местного военного управления была распространена на всю территорию Русского государства. Это позволило улучшить систему учета и набора ратных людей.

    Для объединения управления полками нового строя к 70-м гг. XVII в. были введены три генеральских чина. Большое значение в управлении войсками наряду с командиром полка стали иметь такие чины, как полковой «сторожеставец» и полковой «станоставец». Первый являлся старшим офицером полка и ведал походным движением, расположением войск на отдых, организацией походного охранения и охранением войск на отдыхе. Помимо этого полковой сторожевец занимался развертыванием войск для ведения боевых действий и организацией разведки. Полковой станоставец являлся младшим офицером полкового штаба и помощником полкового сторожеставца. В функции станоставца входило определение мест расположения войск на отдых. К середине XVII в. они стали называться полковыми квартирмейстерами и занимались главным образом оперативными вопросами. Об обязанностях полковых станоставцев впервые упомянуто в русском воинском уставе 1647 г. «Учение и хитрость ратного строения пехотных людей»[401].

    В ходе реорганизации армии большое внимание уделялось разведке. Значение, которое придавалось ей во время военных действий, нашло отражение в первой военной печатной книге на русском языке — «Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до военной науки», написанной Анисимом Михайловым в 1621 г. В «Уставе» был обобщен богатый опыт организации и ведения военной разведки, накопленный в Московском государстве в предыдущие годы. В разделе «Указ о вестовщиках и лазутчиках» говорилось, что «государю или Великому Воеводе» (главнокомандующему), прежде всего, подобает «великое прилежание имати, чтобы ему всякие прямые вести от мужеска полу и женска известны были». Здесь же указывалось, что для сбора разведывательных сведений должны использоваться не только «лазутчики», но и «подъезды», небольшие разведывательные группы войсковой разведки. Кроме наблюдения за противником на них лежала обязанность добывать «языков». Для этого им предписывалось «имети в великих и малых полках добрых и прилежных, смелых людей, смотря по делу, для посылки в подъезд… чтобы добытися языки»[402].

    XVII в. стал временем, когда более четкие формы приобрела борьба против иностранного шпионажа в России. От случайных, единичных мероприятий она становится более осмысленной и целенаправленной. Необходимость усиления борьбы со шпионажем была вызвана необычайной активностью иностранных шпионов после окончания «смуты». Эта активность объяснялась, во-первых, сложной внутриполитической обстановкой в стране после окончания гражданской войны, а во-вторых, массовым притоком на службу в Россию иностранцев, среди которых было много откровенных авантюристов.

    Недостаток в специалистах московское правительство пополняло, в основном, за счет приглашения на русскую службу выходцев из Европы. Посетивший Москву в середине XVII в. немец Адам Эльшлегер насчитал до 1000 человек, служивших и торговавших в Москве лютеран и кальвинистов[403]. Особенно увеличилось количество иностранцев в Москве после того, как правительство в ходе военной реформы решилось на вербовку за границей целых полков из иностранцев. Одновременно с «немцами»[404], «на царское имя» в Россию охотно шли служить выходцы из западнорусских областей Речи Посполитой, из областей, занятых шведами по Столбовскому мирному договору, а также выходцы из православных государств: Греции, Сербии, Болгарии.

    Иностранный шпионаж осуществлялся, прежде всего, через официальных дипломатических представителей, которые перед отправлением в Москву получали соответствующие инструкции. О содержании этих инструкций можно судить по одной из них, составленной осенью 1634 г. для шведского представителя в Москве Петра Крузебьерна. Помимо своих прямых обязанностей, он должен был сообщать об устройстве, вооружении и состоянии русской армии. Докладывать о всех посольствах, прибывающих в Москву. Подробно узнавать о содержании дипломатической переписки и внешних договорах, торговых сношениях с другими странами и т. д. Для обеспечения успеха своей шпионской деятельности Крузебьерну предписывалось создать сеть информаторов из числа местных жителей[405].

    Особое внимание иностранные «резиденты» обращали на служилых иноземцев. В этом отношении представляет интерес отчет Эрика Пальмквиста, одного из участников шведского посольства, направленного в 1673 г. в Москву. В своем отчете он приводит список всех иностранцев, состоявших на русской службе с указанием страны их происхождения и русского города, в котором каждый из них находился на военной службе. Пальмквист не без основания полагал, что в случае войны с Россией, шведское правительство сумеет найти среди них союзников. В отчете шведского посла много внимания уделялось также состоянию русских крепостей, стратегически важных дорог, укрепленных районов и т. д.[406] Активно работала в Москве и польская разведка. Особый размах она приобретала во время военных действий. Так, например, в начале русско-польской войны 1632–1634 гг. воевода пограничного города Севска Михаил Еропкин прислал в Москву на имя царя важное сообщение. В донесении говорилось, что из Новгород-Северска прибыл шляхтич Ян Заболоцкий, который сообщил о предстоящей засылке из Польши в Москву лазутчиков под видом послов нейтральной Австрии с целью осмотра «порубежных городов и крепостей»[407].

    О значении, которое придавалось в России ведению контрразведки, говорит тот факт, что накануне очередной русско-польской войны 1653–1655 гг. делами по борьбе с иностранным шпионажем занимался лично глава правительства боярин Борис Иванович Морозов. К этому времени была уже разработана целая система контрразведывательных мероприятий по борьбе со шпионажем, которая постоянно совершенствовалась. В России, как и в других странах, в XVII в. еще не существовало органов, специально занимавшихся контрразведкой. Эти функции выполняли Посольский и Разрядный приказы. Причем между приказами существовало определенное разграничение в обязанностях. Если Посольский приказ занимался борьбой с дипломатическим шпионажем, то Разрядный ведал противодействием шпионам и лазутчикам в приграничных районах.

    Воеводам приграничных городов предписывалось всеми возможными способами постоянно собирать «вести» о ситуации на границе и сообщать их в Посольский или Разрядный приказы. В их обязанности входил обязательный допрос всех выходцев из соседних государств, а также русских «полоненников», возвращавшихся на родину. Уже в начале XVII в. при воеводах состояли «вестовщики» или лазутчики, которые засылались в приграничную зону соседних государств. Они набирались из служилых, посадских и торговых людей, а также из крестьян. Во время своих поездок за рубеж «вестовщики» заводили «знакомцев», через которых получали секретные сведения о замыслах противника. Важную помощь в добывании вестей оказывали русские купцы, торговавшие за границей. Ценная информация поступала от православного духовенства из Греции, Болгарии, Сербии и др. Велика была роль в получении нужных сведений иностранцев, бывших на русской службе или живших в России, а затем вернувшихся в Западную Европу.

    На территории Русского государства за подозрительными людьми устанавливалось негласное наблюдение. Так, в одном из наказов говориться, что «около того Исайкова двора тихо ходя надзирать, не объявятся ли у него также притылые рубежные люди, и чтоб тайным обычаем поймать не разсловя во многие люди»[408]. Наряду с активными методами борьбы со шпионажем использовались и превентивные. В частности, иностранцам было запрещено посещать Сибирь и юго-восточные районы страны (Астрахань и Поволжье), где проходили торговые пути в Персию, Бухару, Индию и на Кавказ. Их не допускали в расположение русских крепостей, особенно в приграничных районах. Непосредственное наблюдение за иностранными дипломатами, как уже отмечалось, осуществлял Посольский приказ. Для этой цели приказ использовал посольских приставов, набиравшихся из числа наиболее опытных служилых людей. Они не только заботились о повседневных нуждах иностранных послов, но и внимательно следили за ними. В инструкциях приставам указывалось, например, «чтобы к послам и к из посольским людем подозрительные иноземцы и русские люди никто не приходили, и ни о чем с ними не розговаривали, и вестей никаких им не рассказывали и письма никакого к ним не подносили».

    В случае появления у дипломатов подозрительных лиц, их предписывалось задерживать и препровождать в Посольский приказ. Причем задержание подозреваемых в шпионаже необходимо было производить «поотпустив от посольского двора» и ни в коем случае не «на дворе у послов и у ворот, чтобы то послом было не знатно и не сумнительно»[409]. Чтобы затруднить иностранцам сбор разведывательных сведений, на протяжении почти всего XVII в. им запрещалось носить русское платье и нанимать русских слуг. Кроме того, в городах, где было много «немцев», предусматривалось выделение специальных мест и районов для их проживания. Еще в середине XVI в. специально для иностранцев на Яузе была основана Немецкая слобода, предназначавшаяся, прежде всего, для проживания пленных, захваченных в Ливонской войне. В начале XVII в. слобода сгорела, и иностранцы жили непосредственно в Москве. В 1652 г., незадолго до начала войны с Польшей, московское правительство окончательно приняло решение выселить всех чужеземцев из столицы, и на месте прежней слободы была устроена новая иноземная слобода. Москвичи называли ее «Кукуй» по названию протекавшего здесь ручья.

    К превентивным мерам против иностранных разведок можно отнести и ужесточение наказаний за шпионаж. В Соборном уложении 1649 г. в одной из статей говорилось: «Кто захочет московским государством завладеть, или какое дурно учинить, и про то на него кто известит, и по тому извету сыщется про тое его измену допряма, и такова изменника по тому же казнить смертию»[410].

    Контрразведывательная деятельность Посольского и Разрядного приказов по обеспечению внутренней и внешней безопасности страны способствовала укреплению государственной власти в России. Однако службу контрразведки оставалась еще очень слабой, была рассредоточена по различным приказам и нуждалась в координации.

    Среди мер оборонительного характера, предпринятых московским правительством после окончания «смуты», было восстановление прежних посольских связей России. Сразу после вступления на престол Михаила Федоровича Романова правительство направило одновременно восемь посольств в различные страны с просьбой вступить в союз с Московским государством и оказать финансовую помощь[411]. Послы были направлены в Турцию, к ногайским татарам, в Австрию[412], к константинопольскому патриарху, в Данию, Крым, Персию, в Англию и Голландию. Недостаток опытных дипломатов привел к тому, что в этой роли часто выступали малосведущие люди. Отсутствие у них знаний и опыта в международных делах, препятствовало благоприятному исходу ряда переговоров.

    Так, например, безрезультатно закончилась весной 1613 г. миссия послов С. Ушакова и С. Заборовского к императору Матвею. Почувствовав неопытность русских дипломатов, австрийцы унижали их, как только могли. Три дня они учили Ушакова и Заборовского, как должно кланяться императору. В итоге, послы привезли от императора в Москву грамоту, в которой имя царя даже не упоминалось, а выражалось лишь сочувствие положению, в котором оказалась Россия[413]. Более удачной оказалась в том же 1613 г. миссия А. Зюзина в Лондон, где он получил согласие Джона Меррика быть посредником на переговорах России со Швецией. Не просто складывались отношения с Турцией и Крымом. Попытки склонить эти государства к союзу с Россией не принесли результатов. Турция предпочитала иметь свободу рук в борьбе против Московского государства, не связывая себя с Москвой союзными обязательствами.

    В 1618 г. в Европе началась Тридцатилетняя война (1618–1648), причиной которой стала борьба между католиками и протестантами в Чехии. Чехи отказались признать католика Фердинанда II императором и выбрали себе королем одного из протестантских князей Германии, Фридриха Пфальцкого, зятя английского короля Якова I. С подавления императором чешского восстания и началась Тридцатилетняя война. Ни у императора Фердинанда II, ни у его протестантских противников не было постоянного войска, поэтому они вынуждены были обратиться за помощью к другим странам. Так, постепенно, в войну втянулись все европейские государства. Не осталась в стороне и Россия. В 1621 г. Посольский приказ направил посольство Ю. Родионова и И. Фомина в Германию, Францию и Англию, с целью получить подробную информацию о ходе войны. Привезенный Фоминым статейный список позволил московскому правительству достаточно четко представить расстановку сил в войне. На стороне Фердинанда II выступали Лига католических князей Европы, Речь Посполитая и Испания. В противоположную коалицию входили Англия, Дания, Франция и Швеция. Российская дипломатия решила воспользоваться сложившейся ситуацией в Европе и обрести союзников. в борьбе против Польши за пересмотр позорного Деулинского перемирия. Однако попытки заключить союз с Англией и Данией не принесли результата[414]. Также безрезультатно закончились переговоры о союзе с Турцией и Швецией.

    Тем временем, в конце апреля 1632 г. в Польше умер король Сигизмунд III. На престол должен был вступить его сын Владислав IV. Поскольку короли в Польше избирались, а кроме Владислава были другие кандидатуры, для московского правительства было важно знать настроения и планы польского сейма. Не имея постоянных дипломатических представительств за рубежом, Посольский приказ вынужден был довольствоваться информацией, которая поступала от воевод порубежных городов. В основном воеводы получали ее от выходцев из литовских земель. Еще в марте от воевод поступили сведения о намерении Польши начать войну с Россией. «И король де и гетман Конецпольский приговорили, что нынешней де весною по траве идти им на твои государевы городы войною, не дожидаясь твоих государевых людей в Литовскую землю»[415]. В то же время после смерти Сигизмунда III стали приходить вести о том, что на сейме обсуждался вопрос о заключении мира с Россией и о возвращении ей занятых городов[416]. Эти противоречивые известия отражали реальное положение дел в Польше, где были и сторонники войны с Россией и противники. Однако у московского правительства на основе этих противоречивых сведений сложилось неверное представление о слабости Польши. В Москве посчитали, что будет достаточно одной демонстрации силы, чтобы склонить Речь Посполитую к пересмотру Деулинского перемирия.

    В августе 1632 г., так и не заручившись поддержкой Швеции и Турции, Россия начала войну с Польшей за Смоленск. В сентябре под Смоленск из Москвы выступило 32-тысячное войско под командованием боярина Михаила Борисовича Шеина. Польша не была готова к войне и не имела войск на границе. В октябре без особого сопротивления противника русская армия подошла к Смоленску, но с ходу взять хорошо укрепленный город воеводе Шеину не удалось. Началась длительная осада. К июню 1633 г. в войсках под Смоленском в общей сложности находилось свыше 100 тыс. человек. В это время российская дипломатия настойчиво добивалась союза против Польши с Турцией и Швецией. В обмен на союз московское правительство обещало шведскому королю содействие в получении польской короны. Однако смерть короля Густава II Адольфа положила конец надеждам России на союз со Швецией. Не дали ощутимых результатов и переговоры с Турцией. Таким образом, Россия оказалась в войне с Польшей без союзников.

    В августе 1633 г. на помощь польской армии с юга подошли войска крымских татар и казаков общей численностью до 80 тыс. человек. Московское правительство послало об этом известие воеводе Шеину, которое было перехвачено польской разведкой. Поляки сразу опубликовали эту новость в «подметных листах», которые распространили среди русских войск, состоявших почти на треть из иностранных наемников. В полках, сформированных из наемников, началась паника, дезертирство и отказ сражаться в обстановке численного превосходства противника. Между тем, в октябре 1633 г. польским полевым войскам удалось зайти в тыл русской группировки, осаждавшей Смоленск. Поляки полностью отрезали войска Шеина от продовольственного снабжения со стороны Можайска и Москвы, а также разорили резервные запасы в городе Дорогобуже.

    Русские войска, оставшись без подвоза продовольствия и боеприпасов, продолжали осаду города. Смоленск вот-вот должен был пасть, но неожиданно Шеин в декабре 1633 г. принял польское предложение сдаться. Полевое перемирие было подписано 29 января 1634 г. Несмотря на это, часть русских войск предприняла 21 февраля попытку вырваться из окружения, которая закончилась неудачей. По условиям договора о капитуляции русская армия сдавала всю артиллерию — 300 орудий, а вся армия сдавалась в плен. Шеину разрешалось вывести из окружения только 8 тыс. человек и 12 «именных» артиллерийских орудия[417].

    Расследование, проведенное позднее, показало, что капитуляция была результатом предательства части иноземных войск, в частности, англо-шотландского полка. Английский генерал Томас Сандерсон в решительный момент бросил свои позиции и укрепления, выдав, таким образом, полякам 500 русских солдат. Полковник Александр Юлиан Лесли Младший застрелил изменника прямо на поле боя в присутствии Шеина. Но царь Михаил Федорович счел предателями и командующего армией боярина Шеина, а также его заместителя окольничего Измайлова. По прибытии в Москву они были арестованы, преданы суду и 28 апреля 1634 г. казнены на Лобном месте в Москве. Им обоим отрубили головы, которые в течение двух недель были выставлены на пиках на Красной площади[418].

    После капитуляции русской армии польский король Владислав IV не смог взять Вязьму и приостановил наступление на Москву. Начавшиеся в тылу польской армии крестьянские выступления окончательно преградили путь Владиславу на столицу. В феврале 1634 г. крестьянское ополчение нанесло поражение полякам под городом Белым, где король потерял 4 тыс. человек. Партизанские действия русских повстанческих отрядов, ропот в польских войсках, уставших от войны, заставили Владислава в мае 1634 г. начать переговоры о мире. В июне 1634 г. в селе Поляново под Вязьмой был подписан мирный договор. По условиям договора Польша оставляла за собой все земли, захваченные по Деулинскому перемирию, но Владислав IV отказывался от притязаний на русский престол. В секретном протоколе к Поляновскому мирному договору указывалось, что Владислав отказывается от употребления титула «Царь Московский» или «Царь Русский», в обмен за уплату ему русской казной 20 тыс. золотых руб. в «иностранной валюте» — «дукатами веницейскими или голландскими гульденами»[419].

    Следствием поражения в Смоленской войне стал отход России от активной внешней политики на Западе. Значительно сократился обмен посольствами со странами Западной Европы. Неудачей закончилась и попытка руководителя Посольского приказа Ивана Тарасьевича Грамотина учредить в 1634 г. первое русское постоянное дипломатическое представительство за границей. В декабре 1634 г. он отправил в Стокгольм в качестве постоянного, «пребывательного», посла — Дмитрия Францбекова вместе с подьячим для письма. Однако первый русский резидент прожил в Швеции чуть более полугода[420].

    Российская внешняя политика конца первой половины ХУЛ в. отличалась осторожностью и желанием сохранять мирные отношения со своими соседями. Именно слабостью Русского государства можно объяснить сдачу в 1642 г. Турции Азова.

    В 1637 г. донские казаки совместно с отрядами запорожцев после длительной осады овладели сильно укрепленной турецкой крепостью Азовом, закрывавшей выход в Азовское море. Несмотря на неоднократные попытки Турции вернуть крепость, казаки удерживали ее В течение пяти лет. Казаки считались подданными московского царя, поэтому Турция неоднократно заявляла России протесты на их действия. По отношению к Константинополю Москва вела себя очень осторожно и готова была помочь Турции вернуть Азов. В 1641 г. в Константинополь было направлено посольство Б. Лыкова и А. Буколова. Посольство должно было объяснить султану, что Азов взят без ведома государя и царь постарается склонить казаков сдать город[421].

    В мае 1641 г. турецкий султан Ибрагим I осадил Азов, но казакам удалось отбить 24 приступа турок. Во время осады две трети казаков (8 тыс. чел.) погибли. Турки, потеряв 20 тыс. человек, 26 сентября сняли осаду. Понимая, что собственными силами город не удержать, казаки обратились в Москву с просьбой о поддержке. 3 января 1642 г. собрался Земский собор, чтобы решить судьбу Азова. Многие участники собора высказывали мнение в пользу удержания Азова. Однако Россия, при отсутствии союзников, не была готова к войне с Оттоманской империей. В 1642 г. казаки вынуждены были оставить Азов. Возникла реальная угроза объединенного выступления Речи Посполитой и Турции против Московского государства. С целью выяснить действительные намерения своих противников московское правительство направило к молдавскому господарю Василию Лупу в город Яссы Афанасия Лаврентьевича Ордина-Нащокина. Находившаяся под гнетом Турции, Молдавия доброжелательно относилась к России. По тайному договору между русским царем и молдавским господарем было условлено, что Нащокин поступит на службу к Василию Лупу и будет выполнять его личные указания и распоряжения. Таким образом, служба у молдавского господаря обеспечивала московскому посланнику надежное прикрытие.

    Направление Нащокина в Яссы не было случайным. Этот город находился на пересечении путей, ведущих из Турции на Украину, в Польшу и далее — в Западную Европу. Русское правительство ставило перед Ординым-Нащокиным задачу выяснить планы Польши и Турции относительно военных приготовлений к войне против России. Вскоре Афанасий Лаврентьевич устанавливает связи с греческими монахами, молдавскими купцами, с одним из приближенных Лупу Исайей Остафьевым и другими людьми, располагавшими нужной информацией. С целью соблюдения мер безопасности Ордин-Нащокин вводит для написания донесений тайнопись, требует, чтобы его сообщения доставлялись прямо к руководителю Посольского приказа. В письме к казначею Богдану Дубровскому от 11 апреля 1643 г. он жалуется на подьячего Посольского приказа Мину Леонтьева за несоблюдение им элементарных требований конспирации. Леонтьев, вручая проезжую грамоту купцу Артемию Яковлеву, направлявшему в Яссы, неосторожно сказал купцу, чтобы тот нашел в Яссах «русского человека», который «послан от нас… для дела». В письме Афанасий Лаврентьевич просит узнать Дубровского, «ведомо ли про то Григорью Львову», и просил, чтобы тот «ево, собаку, от таких росказов унел»[422]. Миссия Нащокина в Молдавию, закончилась успехом. Она имела своим следствием урегулирование отношений России с Турцией и Польшей, а также укрепила связи Москвы с Молдавией.

    В полной мере талант Нащокина как дипломата и политика раскрылся в 1667–1671 гг., когда он находился во главе Посольского приказа. За короткое время Ордин-Нащокин реорганизовал и значительно усилил роль этого учреждения в выработке и проведении внешней политики России. Особое внимание Афанасий Лаврентьевич уделял сбору и обработке информации о событиях за пределами государства. В наказах русским послам он постоянно ставит задачу собирать и регулярно присылать в приказ сведения о положении дел в той или иной стране. С той же целью по инициативе руководителя Посольского приказа была установлена почтовая связь с Вильно и Ригой. Он же активно развивал практику перевода иностранных газет и вестовых писем, из которых составлялись сводные выписки — «Куранты», помогавшие московскому правительству ориентироваться в международных отношениях. Благодаря стараниям Нащокина, а также его преемника на должности руководителя Посольского приказа Артамона Сергеевича Матвеева, русская дипломатия и дипломатическая разведка постепенно выходят из кризиса и начинают работать на равных с другими европейскими странами.

    В 1645 г. умер царь Михаил Федорович. Новым царем стал его 16-летний сын Алексей Михайлович (1645–1676). Начало царствования царя Алексея было омрачено появлением очередного самозванца, который стал предъявлять претензии на московский трон. В 1645 г. русские послы, приехавшие в Польшу, узнали, что там находится человек, выдающий себя за сына Василия Шуйского. Над Россией нависла реальная угроза повторения событий «смутного» времени. Московскому правительству достаточно быстро удалось установить настоящее имя самозванца. Им оказался подьячий Тимофей Анкудинов (1617–1653) Он был сыном вологодского купца Дементия Анкудинова, торговавшего холстиной. Анкудинов получил по своему положению достаточно хорошее воспитание и женился на внучке вологодского архиепископа Нектария. Ведя беспорядочную и разгульную жизнь, Тимофей Анкудинов быстро растратил приданое жены и остался без средств. В поисках заработка он перебрался в Москву, где получил место подьячего приказа Новой Чети, ведавшего питейными доходами. Здесь Тимофей подружился с одним из своих сослуживцев, тоже подьячим Константином Конюховым.

    Продолжая прежний образ жизни, Анкудинов совершил растрату в 100 рублей, сумму достаточно внушительную по тому времени. Чтобы избежать наказания, Анкудинов и Конюхов решили бежать из страны, предварительно ограбив на 200 рублей царскую казну. В ночь перед побегом Тимофей Анкудинов поджег свой собственный дом, из которого предварительно отвез на двор к своему другу из Разбойного приказа Ивану Пескову малолетних детей, сына и дочь. В пожаре погибла жена Анкудинова. Долгое время думали, что он тоже сгорел. Тем временем, Анкудинов вместе с Константином Конюховым бежал за литовский рубеж. Достигнув проселочными дорогами Новгород-Северска, беглецы пробрались отсюда в Краков, где Анкундинов был представлен польскому королю Владиславу под именем Ивана Каразейского, воеводы вологодского и наместника Перьми Великой. Конюхов назвался его слугой под фамилией Конюховский.

    Из Литвы самозванец со своим слугой отправился через Галицию и Молдавию в Константинополь, где Анкундинов стал выдавать себя за «государскаго сына Шуйского». В Турции Анкудинов нашел поддержку у великого визиря и стал через него просить султана дать ему людей, чтобы идти «на московские украины». Самозванец уверял, что «русские люди против него стоять не будут»[423]. За оказанную помощь Анкудинов обещал султану Астрахань с пригородами. Однако в Константинополе вскоре потеряли к самозванцу всякий интерес. Этому способствовала деятельность русских послов стольника Телепнева и дьяка Кузовлева, которые представили великому визирю неопровержимые улики самозванства Анкудинова. После этого он вместе с Конюховым появляется в Риме, где принимает католичество. В конце 1649 г. Анкудинов пришел на Украину к гетману Богдану Хмельницкому.

    Здесь уже второй год шла война украинского народа против Польши. Еще 8 июня 1648 г. Хмельницкий написал письмо Алексею Михайловичу о желании всей запорожской армии признать царя своим защитником[424]. Однако просьба Хмельницкого осталась без ответа, поскольку пришла в самый разгар народного восстания в Москве: 1 июня 1648 г. «простой народ» хотел подать челобитную «на неправды и насилия», чинимые боярами, царю Алексею Михайловичу. Но стрельцы стали разгонять челобитчиков плетьми. В ответ в стрельцов полетели камни. На следующий день во время крестного хода толпа народа окружила царя и вручила ему челобитную. Народ требовал немедленно выдать особенно ненавистных ему притеснителей: бояр Плещеева, Траханиотова, Морозова.

    Попытки бояр успокоить восставших ни к чему не привели. На сторону народа перешли стрельцы, были разгромлены дома окольничего Траханиотова, возглавлявшего Пушкарский приказ, купца Василия Шорина и др. Восстание разрасталось с каждым днем, и вскоре Москва оказалась фактически в руках восставших. Слухи о восстании в Москве быстро распространились по всей России. Народные выступления начались в Козлове, в Сольвычегодске, Курске. Осенью 1648 г. произошли волнения в Чугуеве, Томске, Нарыме и других городах. Волнения из городов перебросились в деревню. В январе 1649 г Земский собор принял «Соборное Уложение», которое оформило в России крепостное право. Началась новая волна выступлений. Крестьяне бежали от своих помещиков к казакам на Дон и на Украину. В 1650 г. вспыхнули восстания в Пскове и в Новгороде. Народные выступления не затухали вплоть до начала 60-х гг. XVII в.

    Появление самозванца в такой сложной внутриполитической обстановке в России представляло прямую угрозу Русскому государству. К известию о том, что Богдан Хмельницкий предоставил убежище претенденту на московский трон, в Москве отнеслись весьма настороженно. Теплый прием, оказанный Хмельницким Анкудинову, можно объяснить желанием гетмана оказать давление на Москву и добиться от нее помощи в борьбе с Польшей. Не исключено, что Хмельницкий, ища поддержки у Москвы, одновременно готовился к действиям против нее в том случае, если никакой поддержки не будет оказано[425]. Московское правительство, получив от русских купцов известие о местонахождении самозванца, обратилось к польскому правительству с просьбой выдать Анкудинова.

    Польский король, заинтересованный на тот момент в дружбе с Россией, потребовал от Хмельницкого выдать его московским послам. Хмельницкий вначале ответил королю, что Анкудинова на Украине нет, распорядившись, тем временем, перевести его из Лубен в Киев, а потом в Черкассы. Затем гетман стал говорить, что «у нас здесь то же, что на Дону: кто откуда ни придет — выдачи нет». Наконец Хмельницкий пообещал прислать «вора Тимошку» к русскому государю со своими посланцами. Московское правительство направило к Богдану Хмельницкому посла Петра Протасьева, чтобы он арестовал и привез самозванца в Россию. Однако в Чигирине Протасьев получил от гетмана только «поимочный лист». Сам самозванец уже покинул Украину. От московских купцов в Стокгольме стало известно, что Хмельницкий снабдил Анкудинова особым рекомендательным письмом к князю Ракоци и направил его в Трансильванию. Хмельницкий просил Ракоци использовать Анкудинова как посредника в переговорах со Швецией об оказании помощи в войне против Польши.

    В 1650 г. с рекомендательным письмом от Ракоци Анкудинов появился в Стокгольме. В Швеции самозванцу был оказан радушный прием. Анкудинов нашел покровителей среди государственного канцлера Оксенстиерна и секретаря иностранных дел Розенлиндта, которые добились для самозванца аудиенции у королевы Христины. Русские купцы в Стокгольме сообщили в Москву о прибытии «Тимошки» в Швецию. Московское правительство направило в Стокгольм подьячего Якова Козлова, но Анкудинова там уже не было. Он с разрешения властей обосновался в шведской Лифляндии, откуда иногда выезжал в немецкие вольные города и княжества. Самозванец стал особенно опасен в 1650 г., когда, узнав о восстании в Пскове и Новгороде, попытался установить связь с восставшими из Риги. Москва слала в Швецию одного гонца за другим, настойчиво требуя выдать самозванца, но Оксенстиерн и Розенлиндт усердно защищали Анкудинова.

    В 1652 г. русские купцы без помощи шведского правительства попытались задержать «вора Тимошку». Несколько новгородских купцов во главе с Иваном Тетериным и Максимом Воскобойниковым захватили самозванца в Ревеле[426]. Купцы передали Анкудинова в руки шведского губернатора Эрика Оксенстиерна, но шведы дали самозванцу уйти. Русскому посланнику дворянину Челищеву в Ревеле выдали только Конюхова, который был отправлен в Москву. После этого к поиску и поимке Анкудинова московское правительство подключило находившегося на русской службе дипломатического агента англичанина Джона Гебдона, который был послан в Голландию. Проезжая через Ригу, Гебдон узнал, что «Тимошка» скрывается в Данциге. Он сообщил об этом в Москву, откуда пришел приказ схватить Анкудинова.

    Однако покровители Анкудинова — лютеранские священники — перевезли его в Любек, а оттуда в Гамбург. Джон Гебдон преследовал его по пятам. Анкудинов попытался скрыться сначала в Амстердаме, а затем во Фландрии, но Гебдон выследил его и там. Из Амстердама самозванец направился в Лейпциг, а затем в Виттенберг. Отсюда Анкудинов приехал в город Нейштадт, находившийся во владениях герцога Голштинии Фридриха. Здесь его и подкараулили двое граждан города Любека — Гуго Шокман и Ян фон Горн. Они схватили самозванца и выдали его Фридриху, который заключил Анкудинова под стражу. Заинтересованные в торговых льготах в Новгороде и Пскове, купцы дали знать об этом новгородскому купцу Петру Микляеву, уполномоченному московским правительством добиваться от европейских монархов и князей выдачи самозванца. Не возражал против выдачи Анкудинова русским властям и Фридрих. В 1634 г. его послы Крузиус и Брюгеман самовольно заключили в Москве чрезвычайно выгодный для русской стороны торговый договор, который Голштиния отказалась ратифицировать. Россия была заинтересована в договоре, все подлинные акты о котором остались в Москве. Фридрих согласился выдать самозванца в обмен на все подлинные документы, касавшиеся договора.

    Посольский приказ направил к Фридриху своего представителя Василия Шпильку, который хорошо знал самозванца. На очной ставке Анкудинов попытался уйти от ответа, утверждая, что не знаком с Василием Шпилькой и что царские грамоты о его выдаче поддельные. Однако под давлением неопровержимых улик самозванцу пришлось во всем сознаться. Голштинское правительство, заинтересованное в льготной торговле с Россией, не стало его защищать и выдало Москве. По дороге в Травемюнде, где он должен был быть посажен на корабль, Анкудинов попытался покончить с собой. Он «нарочно выбросился из повозки, упал на голову и подвалился под колесо, надеясь так покончить с собою». Но эта попытка не удалась, и Анкудинов в целости и сохранности был доставлен в Россию. «В общем, он был все время довольно весел, вплоть до приезда в Новгород, здесь он начал печалиться и уже от Новгорода до Москвы не желал ни есть, ни пить».

    В Москве после очной ставки с матерью, которая постриглась к тому времени в монахини, Тимофей Анкудинов был подвергнут пыткам и четвертован. В день казни Анкудинова 28 декабря 1653 г. приехавшего в Москву польского посла специально провезли мимо места казни, чтобы показать, что самозванца больше нет.

    Особенностью операции по поимке Анкудинова было то, что в ней самую активную роль сыграли «торговые люди». В отсутствии постоянных дипломатических представительств за рубежом московское правительство удачно использовало купцов, возложив на их плечи самую ответственную задачу: сбор сведений о самозванце и подготовку его выдачи российским властям. Вместе с тем, в деле Анкудинова, который почти 10 лет безнаказанно выдавал себя за русского царя, отчетливо проявилась слабость русской разведки. Видимо этим обстоятельством было вызвано учреждение царем Алексеем Михайловичем в 1654 г. особой канцелярии — Приказа тайных дел.

    Приказ тайных дел находился при государе и служил своеобразным органом контроля над государственными учреждениями и лицами, находившимися на государственной службе[427]. Он располагался во дворце, и царь сам часто принимал участие в расследовании многих дел и составлении бумаг. Штат Приказа тайных дел был не велик. Он состоял из дьяка и человек десяти подьячих. Если другие приказы возглавлялись боярами и думными людьми, то в состав этого приказа они не входили. Подьячие Приказа тайных дел посылались вместе с послами за границу, направлялись на посольские «съезды», где собирались представители воюющих сторон для заключения мирных договоров, а также находились при воеводах во время военных действий. Подьячие должны были следить за действиями послов и воевод и обо всем доносить государю.

    В ведении приказа, кроме того, находились наблюдение за подозрительными лицами и иностранцами, рассмотрение писем и доносов на имя царя. Однако этими разведывательными и контрразведывательными функциями деятельность Приказа тайных дел не ограничивалась. С 1663 г. к нему перешла часть функций Приказа Большого дворца по управлению царским хозяйством, охране и обслуживанию царской семьи. В ведомстве приказа числились даже два стекольных завода. За все время существования Приказа тайных дел должность дьяка, то есть руководителя, в нем занимали четыре человека: Томила Перфильев, Дементий Башмаков, Федор Михайлов и Иван (он же Данило) Полянский. Все они были незнатного происхождения, но по чину приглашались за царский стол наравне с самыми родовитыми боярами. Дьяк приказа должен был всегда находиться поблизости от царя на случай, если понадобится для какого-либо спешного, секретного поручения. В его обязанности входило организовывать тайную охрану, сопровождать царя во время походов и выездов на охоту и богомолье. Дьяк одним из первых встречал иностранных послов при посещении ими Кремлевского дворца и одним из последних провожал их.

    Для работы в Приказе тайных дел отбирались наиболее проверенные и способные, хорошо знающие грамоту, сообразительные подьячие из других приказов. Они проходили специальную школу обучения, созданную при Спасском монастыре. Служба в Приказе тайных дел и усердие при выполнении личных поручений царя способствовали успешному продвижению по служебной лестнице. Подьячие Приказа тайных дел назначались дьяками в другие приказы, а дьяки становились думными дьяками (т. е. низшими чинами членов Боярской думы). Но и тогда они продолжали оставаться особо доверенными царскими чиновниками и привлекались к выполнению все тех же секретных заданий.

    Когда нужно было доставить особо важное, секретное письмо иностранному правителю, собственному послу или воеводе, царь посылал запечатанный пакет не с обычным гонцом, а с одним из подьячих Приказа тайных дел. При этом подьячему давались дополнительные задания разведывательного характера: разузнать стороной то, что лично интересовало царя, собрать сведения о настроении населения, провести наедине с некоторыми лицами доверительные беседы по вопросам, перечисленным в тайном наказе царя. Нередко подьячим предписывалось скрывать свое истинное место службы и выдавать себя за служащего другого приказа, т. е. действовать «под прикрытием».

    Подьячие Приказа тайных дел и посольские дьяки, ведавшие поддержанием связи с царскими представителями в зарубежных странах, нередко прибегали к зашифрованной переписке. Ключ к расшифровке этих посланий не записывался, а заучивался наизусть. Существовали различные варианты тайнописи. Как правило, она составлялась по одному из наиболее примитивных способов зашифровки, получившему название «тарабарской грамоты». Писцы, например, прибегали к написанию фраз в обратном порядке, составляя своеобразные криптограммы, иногда не дописывали буквы — такой шрифт назывался «полусловицей»[428].

    Учреждение Приказа тайных дел стало одним из этапов на пути формирования разведки как профессиональной государственной службы. С его появлением происходит некоторое перераспределение функций в государственном аппарате. Внешняя разведка и контрразведка все больше переходят из ведения Посольского и Разрядного приказов в ведение Приказа тайных дел. Хотя по-прежнему эти и другие приказы продолжают выполнять разного рода ответственные задания разведывательного характера.

    Таким образом, за все время существования Московского государства разведки как единой государственной службы создано не было. Не было и единого ведомства, которое бы ею руководило. Но, хотя разведка организационно не выделилась в особую структуру, она стала важной постоянной функцией государства, приобрела систематический и целенаправленный характер.

    После кончины Алексея Михайловича в 1676 г. его сын Федор Алексеевич (1676–1682) поспешил упразднить Приказ тайных дел. Но пройдет совсем немного времени, и другой сын Алексея Михайловича — Петр вспомнит об отцовском приказе.

    Приложение Деяния и судьбы слуг государевых

    И. М. Висковатый

    Иван Михайлович Висковатый происходил из небогатой, не родовитой семьи. Точная дата его рождения не установлена. По отдельным сведениям можно лишь в общих чертах восстановить начало жизненного пути человека, которому суждено было сыграть важную роль в государственных делах в царствование Ивана Грозного. Поначалу худородный Иван Михайлович не входил в число любимцев царя, но впоследствии оказывал на него большое влияние и, благодаря своим природным дарованиям, поднялся на самые высокие ступени служебной лестницы.

    Иван Михайлович Висковатый начал службу в качестве подьячего между 1538 и 1542 г. Уже тогда уму и искусству «московита ничему не учившемуся» очень удивлялись иностранные послы. Впервые имя Висковатова встречается в дипломатических делах в 1542 г. Накануне учреждения Посольского приказа 1549 г. было несколько возможных претендентов на пост главы внешнеполитического ведомства. Однако с января 1549 г. привезенные послами грамоты царь все чаще приказывал принимать именно И. М. Висковатому, который выполнял и другие дипломатические поручения.

    Важным событием в жизни Висковатого стало включение его 22 января 1549 г. в состав посольства вместе с боярами В. М. Юрьевым, П. В. Морозовым, дьяками И. Е. Циплятевым и Б. М. Карачаровым. Посольство направлялось с ответным визитом в Литву, причем царь приказал в присутствии иностранных послов называть подьячего Висковатого дьяком. С этого времени началась активная деятельность Висковатого в качестве главы Посольского приказа. Сохранилась подлинная выписка из посольских дел середины XVI в., в которой упоминается, что в 1549 г. «приказано посольское дело Ивану Висковатому». С 1549 по 1559 г. Москву посетили 32 посольства из разных стран. Во всех переговорах обязательно участвовал Висковатый.

    Круг интересов и обязанностей Ивана Михайловича как первого руководителя Посольского приказа был весьма разнообразен. Он ведал перепиской царя и Боярской думы с иностранными послами, решал вопросы, связанные с представлением Ивану IV вновь прибывавших в Москву дипломатов, занимался подбором кандидатов на дипломатическую службу и формированием российских посольств для отправки за границу.

    Можно предположить, что Иван Михайлович Висковатый успешно продвигался по службе не только благодаря своему усердию. Кто-то его опекал и поддерживал в трудные минуты жизни. Вероятнее всего, это были родственники первой жены царя Анастасии — Захарьины, которые с давних пор благоволили к Висковатому. Особенно сблизились они после болезни царя, случившейся в 1553 г. Болезнь царя была тяжелой, со дня на день ждали его кончины. В этот критический момент Иван Михайлович напомнил государю о духовном завещании, которое и было составлено с его помощью в пользу полугодовалого наследника царевича Дмитрия (сына царя Ивана IV и царицы Анастасии).

    В это время царская родня — Старицкие, — опасаясь возвышения Захарьиных, втайне готовилась захватить престол. Двоюродный брат царя Владимир Андреевич Старицкий и его мать Ефросинья, поддерживаемые знатными боярами, не желали присягать младенцу — «пеленочнику» Дмитрию. В конце концов, большинство бояр поцеловали крест царевичу Дмитрию. По воле Захарьиных честь держать тот крест выпала Висковатому. Царь вскоре оправился от болезни и приблизил к себе верных слуг, в числе которых был и Висковатый.

    Заметную роль Висковатый как глава Посольского приказа сыграл в развитии отношений России с Западной Европой. В 1553 г. общество лондонских купцов снарядило три корабля под командованием капитанов Виллоби, Ченслера и Дурфорта для поиска ближайшего пути в Китай и Восточную Индию через Северный Ледовитый океан. В пути корабли Виллоби и Дурфорта погибли от сильного штормового ветра, и лишь корабль Ричарда Ченслера «Эдуард Благое Предприятие» 24 августа бросил якорь в устье Северной Двины близ монастыря Св. Николая. Ченслер позднее говорил, что только после того, как он и его люди спустились на берег и вступили в контакт с немногочисленными местными жителями, они узнали, что страна эта называется Россией, или Московией, и что правит здесь Иван Васильевич. Ко времени экспедиции англичане имели лишь туманное представление о самом существовании России.

    По просьбе Ченслера он был допущен ко двору Ивана IV и предъявил царю одну из грамот своего короля Эдуарда VI. В грамоте все северные и восточные государи приглашались к дружбе и взаимной торговле с Англией. Иван Грозный милостиво принял англичанина и выразил желание к сотрудничеству. Ченслер возвратился в Англию в 1554 г. Король Эдуард к этому времени уже умер, и капитан представил свой отчет новой королеве Марии Тюдор. Для торговли с Россией королева в 1555 г выдала грамоту на организацию Московской компании. В этом же году Ченслер вновь был отправлен в Москву с двумя специальными агентами компании, Ричардом Греем и Георгом Киллингвортом. После официального приема переговоры с ними вел И. М. Висковатый совместно с «лучшими» московскими купцами. На переговорах обсуждались условия первого русско-английского торгового соглашения. В результате царь издал грамоту для английско-московской компании, которая содержала важные привилегии для англичан: беспошлинные торговые сделки, специальную юрисдикцию для англичан, живущих в России, и т. д.

    Для развития торговых отношений с Англией было принято решение послать в Лондон русского посла. На этот важнейший пост, в нарушение местнических обычаев, Иван IV назначил незнатного дворянина Осипа Григорьевича Непею. Он занимался торговлей и представлял интересы купечества северных районов страны. Предполагалось, что Вологда станет центром англо-русской торговли.

    В 1556 г. Ченслер отправился в обратный путь в Англию с богатым грузом, но это плавание оказалось для него последним. Ричард Ченслер погиб с тремя из своих кораблей, а четвертый, с русским посланником, был прибит бурей к берегам Шотландии. Осипа Непею доставили в Эдинбург, а затем в Лондон. В марте 1557 г. русского посла приняли королева Мария и находящийся тогда в Англии ее муж — испанский король Филипп II. Результаты проходивших переговоров были зафиксированы в ответной королевской грамоте Ивану IV. В грамоте отмечалось, что Непея вел себя «в своем посольстве умно и рассудительно». Русским купцам разрешалось беспошлинно торговать с Англией, иметь свои дома, склады, конторы, а также нанимать на царскую службу технических специалистов и ремесленников. Королева выражала надежду на укрепление дружбы и расширение торговли между обоими государствами, в этой связи она предлагала установить постоянный обмен посольствами и заключить торговый договор.

    В мае 1557 г. О. Г. Непея покинул Лондон. Он, воспользовавшись разрешением нанимать специалистов, взял с собой доктора, аптекаря и многих мастеров и ремесленников. В их числе были английские бочары, которые ехали в Россию изучать бочарное дело, так как оказалось, что привезенные Непеем в Англию русские бочки гораздо крепче английских.

    О. Г. Непея возвратился в Россию с новым представителем Московской компании — известным купцом, дипломатом и путешественником Энтони Дженкинсоном. 12 июля 1557 г. флотилия из четырех кораблей бросила якорь у монастыря Св. Николая. Непея и нанятые им англичане 20 июля отправились в Москву и прибыли туда 12 сентября. Дженкинсон находился в Холмогорах, затем более месяца провел в Вологде, где собирал информацию для компании. Он прибыл в Москву 6 декабря и представил свои полномочия «секретарю» (предположительно Ивану Висковатому).

    Посольство О. Г. Непея положило начало регулярным дипломатическим сношениям между Англией и Россией и содействовало развитию англо-русской торговли. Дружественные дипломатические связи России с Англией, выгодная торговля, военная и экономическая помощь продолжались вплоть до второй половины XVII в. Современники даже называли Ивана Грозного «английским царем». Основа столь прочного союза была заложена при участии И. М. Висковатого.

    Однако суровые природные условия на Белом море мало способствовали развитию российской морской торговли. Балтийское море гораздо больше подходило для установления политических и торговых связей со странами Западной Европы. Но Польша, Литва и Ливонский орден, контролировавшие Восточную Прибалтику, мешали России реализовать ее экономические и политические интересы. Господства на Балтийском море добивались также Швеция и Дания.

    Главным противником России выступала Ливония. Ливонские купцы стремились держать в своих руках все движение товаров и не слишком охотно пускали русских людей к морю, а иностранцев в Россию. Ливонцы старались не пропускать в Москву ни мастеров, ни серебро, ни оружие, ни другие «заповедные товары». Так, еще в начале своего царствования Иван IV просил императора Священной Римской империи германской нации Карла V прислать к нему толковых людей практически во всех областях знания. В 1547 г. более трехсот ремесленников, оружейников, литейщиков, каменщиков, рудокопов, скульпторов, зодчих, живописцев и даже богословов и правоведов съехались в славный ганзейский город Любек. Они готовы были уже сесть на корабль и отправиться в Россию, но по «тайным проискам» ливонских рыцарей и любекского купечества были задержаны и вынуждены возвратиться в Вену. Неудивительно, что московское правительство желало освободиться от ливонского посредничества, завладеть морскими гаванями на Балтике и вступить в прямые торговые отношения с Европой. Кризис, назревший в русско-ливонских отношениях, разрешился войной, которая началась в 1558 г. и продолжалась целых 25 лет.

    С первых же дней войны в правительстве образовались две партии. Окольничий А. Ф. Адашев, руководитель русской дипломатии, и его окружение считали необходимым продолжение военных действий в Крыму за выход к Черному морю. Начальник Посольского приказа И. М. Висковатый, воспользовавшийся поддержкой многих московских дворян, выступил решительным сторонником Ливонской войны. Под ударами русских войск весной и летом 1558 г. Ливонский орден распался. Победное завершение войны в Ливонии было почти совсем близко.

    Но в ходе подготовки к новой военной кампании 1559 г. Алексей Адашев, возглавлявший правительство, заключил с Ливонией перемирие с марта по ноябрь 1559 г., чтобы высвободить силы для задуманного им похода на Крым. Это намного осложнило положение России в Ливонии и вызвало недовольство Ивана IV Адашевым и его сторонниками. В начале 1560 г. А. Ф. Адашев был отослан в Ливонию, где вместе с И. Ф. Мстиславским возглавил летний поход русской армии. В результате похода русские войска взяли сильно укрепленную крепость Феллин.

    4 июня 1561 г. Ревель признал власть шведского короля, осенью 1561 г. Литве подчинилась Рига, а 28 ноября 1561 г. был подписан акт о присоединении Ливонии к Польско-Литовскому государству. Россия прочно удерживала за собой Восточную Эстонию с Нарвой и Дерптом. Любая попытка русских завоевать Латвию означала бы войну с Литвой, а, значит, и с Польшей.

    Противостояние между противниками войны и сторонниками ее продолжения вспыхнуло с новой силой. В этой борьбе Иван Михайлович Висковатый встал на сторону царя, стремившегося завоевать всю Ливонию. Он принял самое активное участие в подготовке к военным действиям. Изучив с помощью специально посланных людей военно-политическую обстановку в Прибалтике, Висковатый попытался ослабить союз противостоящих России государств. В 1562 г он лично отправился на переговоры с датским королем. Но король и слышать не хотел о договоре с Москвой. Вместо обычных дипломатических средств потребовались деньги и недюжинная сила убеждения Ивана Михайловича, чтобы тайно привлечь на свою сторону датских вельмож, близких к королю. Они и оказали в нужный момент выгодное для И. М. Висковатова влияние на монарха.

    Благодаря успешным переговорам в августе 1562 г. были заключены союзный договор с Данией о разграничении интересов двух государств в Ливонии и 20-летнее перемирие со Швецией. Договор обеспечил относительную устойчивость русского тыла на прибалтийском театре военных действий и укрепил Ивана IV в его стремлении продолжить Ливонскую войну. В 1563 г. русские войска взяли Полоцк. Но военные неудачи 1564 г. на реке Улла, под Оршей, набеги татар, побег командующего русскими войсками в Ливонии князя А. М. Курбского в Литву сильно пошатнули позиции России.

    В 1566 г. в Москву из Польши прибыло Великое посольство для ведения переговоров о выходе из Ливонской войны и заключении мира. Польские послы не желали уступать России морской порт Ригу, и переговоры зашли в тупик. Опытный дипломат Висковатый на специально созванном Земском соборе настоятельно рекомендовал заключить перемирие, не требуя от Польши уступки спорных ливонских городов, но с условием вывода оттуда польских войск и ее нейтралитета в Ливонской войне. Однако участники Земского собора высказались против уступки ливонских земель и заверили правительство в том, что ради полного завоевания Ливонии они готовы на любые жертвы.

    В дальнейшем правота И. М. Висковатого полностью подтвердилась. Неудачные переговоры 1566 г. способствовали объединению Польши и Литвы в сильное государство. В 1569 г. в городе Люблине Сейм провозгласил единое государство — Речь Посполитую.

    В конце 1560-х гг. все более высокое положение при дворе стали занимать братья А. Я. и В. Я. Щелкаловы. Интриги Щелкаловых сыграли не последнюю роль в опале Ивана Михайловича Висковатого, которому царь готовил замену в лице Андрея Яковлевича Щелкалова. Вначале Висковатый был отстранен от руководства внешней политикой. После этого участь его фактически была решена, необходим был лишь предлог. В 1570 г., сразу по возвращении опричного войска из Новгорода, Иван IV затеял так называемое «московское дело» против высших приказных чинов. По этому делу среди прочих арестовали и казнили родного брата Ивана Михайловича Третьяка. Висковатый резко объяснился с царем, призывая его прекратить кровопролитие в стране. Иван Михайлович значился у Ивана IV в числе заговорщиков, но опытный дипломат Висковатый был еще нужен царю для решения текущих проблем.

    Казни возобновились после отъезда из Москвы шведских и польских послов, с которыми встречался Висковатый в мае и июне 1570 г. Кульминацией событий по «московскому делу» стала массовая казнь почти 300 человек, обвиненных в измене. И. М. Висковатого обвинили в заговоре с целью сдать Новгород и Псков польскому королю и посадить на трон В. А. Старицкого. Ему ставили в вину также тайные сношения с турецким султаном и крымским ханом, которым он будто бы предлагал Казань и Астрахань. 25 июля 1570 г. осужденных вывели на рыночную площадь, именовавшуюся в народе «Поганой лужей». Здесь были приготовлены орудия пыток, горел высокий костер, над которым висел чан с водой; стояли виселицы. Иван Грозный пришел на казнь в окружении полутора тысяч стрельцов. Более чем половину из осужденных на казнь царь публично помиловал. Остальные были казнены. Висковатого распяли на кресте из бревен и после его гордого отказа повиниться и просить о помиловании расчленили живого на глазах царя и толпы. Вместе с Иваном Михайловичем Висковатым казнили более ста человек, в том числе бывшего его помощника, главу Посольского приказа А. Васильева.

    Раскаявшись в своих злодеяниях, Иван Грозный в 1583 г. учредил во всех монастырях поминовение опальных. На помин души И. М. Висковатого в Троице-Сергиев монастырь царь прислал большой вклад в 223 руб. и на 23 руб. свечей. Для сравнения: на поминовение придворного священника Сильвестра в Кирилло-Белозерский монастырь было выделено 25 руб. и 25 алтын.

    А. Л. Ордин-Нащокин

    Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин родился около 1607 г. в дворянской семье в провинциальном городке Опочка, пригороде Пскова. Когда Афанасию исполнилось 15 лет, отец отвез его в Псков и записал в полк на государеву службу. В начале 30-х гг. Афанасий Лаврентьевич женился и окончательно перебрался из Опочки в Псков. Благодаря своим недюжинным природным дарованиям он быстро осваивал иностранные языки, математику и механику, отличался большой начитанностью не только среди провинциального служивого люда, но и среди столичной вельможной знати. С поляками он легко разговаривал по-польски, с литовцами — на их родном языке. Мог изъясняться и по-немецки, научившись этому языку у заезжего иностранца в Опочке.

    В начале 1640-х гг. семья Нащокиных переехала в Москву. Энергичный провинциальный молодой дворянин был принят в доме боярина Ф. И. Шереметева и вскоре представлен ведущим деятелям московской приказной администрации. В 1642 г. Нащокин принял участие в переговорах со шведскими уполномоченными по пограничным спорам. Результаты были столь успешны, что в том же году ему поручают более важную миссию — посольство в Молдавию.

    24 октября 1642 г. Афанасий Лаврентьевич отправился в свое первое заграничное путешествие в молдавский город Яссы. Этот город был выбран не случайно. Здесь пересекались торговые пути, ведущие с Востока на Запад, в частности, из Оттоманской империи на Украину и Польшу. По тайному договору между русским царем и молдавским господарем было условлено, что Нащокин поступает на службу к Василию Лупу и будет выполнять его личные указания и распоряжения. Служба у молдавского господаря обеспечивала московскому посланнику надежное прикрытие.

    Ордин-Нащокин начал с изучения обстановки. Прежде всего, Михаилу Федоровичу, государю московскому требовалась информация о планах польского и турецкого правительств и их военных приготовлениях против России. В то время такой разведывательной информацией до некоторой степени располагали греческие монахи и странствующие русские и молдавские купцы. Ордин-Нащокин нашел к ним нужный подход, и в Москву стали уходить частые доклады и наблюдения об обстановке на российской границе. В одном из них, например, подробно излагалось содержание антирусских выступлений в сейме Польши в 1642 г. В другом речь шла о намерении крымских ханов совершить поход на Москву, в третьем — о коварстве литовских князей и их сговоре против московского царя.

    После успешного завершения миссии в Молдавии Афанасию Лаврентьевичу поручается новое ответственное задание. Требуется срочно узнать о намерениях польско-датских отрядов, сгруппировавшихся для атаки в западных приграничных районах России. Ордину-Нащокину удалось установить контакты с архимандритом Духова монастыря в Вильно, используя свой прежний опыт «работы» с церковными иерархами. Через архимандрита А. Л. Ордин-Нащокин узнал, что Дания не намерена ссориться с Россией, а Польша в одиночку на Россию не нападет. На этот раз деятельность Ордина-Нащокина получила одобрение самого царя Михаила Федоровича.

    В 1645 г. московский престол занял сын умершего царя — Алексей. Начались перестановки в правительстве. К власти пришел Б. И. Морозов, царский свояк, сменивший покровительствовавшего Ордину Ф. И. Шереметева. Оказавшись не у дел, Афанасий Лаврентьевич уезжает в свое псковское имение. Там его застал мятеж 1650 г., причиной которого была спекуляция хлебом. План подавления бунта, предложенный правительству Нащокиным послужил тем трамплином, с которого он продолжил свою карьеру.

    В 1652 и 1654 гг. А. Л. Ордина-Нащокина снова включают в состав пограничных межевых комиссий, где он действует весьма успешно. В конце 1654 г. Ордин-Нащокин стал воеводой Друи, небольшого городка Полоцкого воеводства, непосредственно примыкавшего к шведским владениям в Прибалтике. Важным этапом в биографии Афанасия Лаврентьевича стало участие в войнах против Речи Посполитой и Швеции. Особенно Ордин-Нащокин отличился как дипломат во время русско-шведской войны 1656–1658 гг. После взятия русскими войсками городка Кокнесе (в Литве) он был назначен туда воеводой. В ведение Афанасия Лаврентьевича перешли все занятые русскими войсками города в Ливонии. Проводимая Ордином-Нащокиным политика в Прибалтике имела глубокий экономический смысл и тонкий политический расчет. Он стремился утвердить среди местного населения хорошее отношение к России. Талантливый администратор, Ордин-Нащокин возвращал жителям несправедливо изъятое имущество, сохранял городское самоуправление, права и свободы горожан в виде магдебургского права, поддерживал ремесленников и торговцев.

    Вместе с тем, Афанасий Лаврентьевич постоянно заботился о стратегическом укреплении подведомственного района и повышении боеспособности войск. Он тщательно изучал театр возможных военных действий в Прибалтике и регулярно докладывал о своих наблюдениях царю. В секретных посланиях в Москву Афанасий Лаврентьевич указывал численность шведских вооруженных сил, давал подробное описание состояния дорог и военных фортификаций, рекомендовал наиболее удобные пути передвижения российских войск. Как разумный политик и прозорливый дипломат, Нащокин советовал царю шире применять практику найма на платную военную службу в российскую армию солдат из числа латышей. По его мнению, это способствовало бы росту русофильских настроений среди прибалтийского населения.

    Но все-таки большую часть своего времени Афанасий Лаврентьевич отдавал разработке собственной внешнеполитической программы. Он справедливо полагал, что невозможно вести одновременно войну с Речью Посполитой за Украину и Швецией за Ливонию. Ордин-Нащокин высказывался за мирные отношения с Польшей и готов был даже пожертвовать Украиной ради союза с Речью Посполитой против Швеции. Горячий сторонник укрепления России на Балтике, Нащокин добился официального перехода Курляндии под патронат России. В целях противодействия шведскому флоту он принял меры к началу строительства русского флота на Западной Двине. Однако планы Афанасия Лаврентьевича не получили поддержки в Москве. Во внешней политике Российского государства победили сторонники возобновления войны с Польшей.

    Война 1658–1667 гг. была фактически продолжением предыдущей войны за Украину, начавшейся в 1654 г. После смерти 27 июля 1657 г. от кровоизлияния в мозг Богдана (Зиновия) Михайловича Хмельницкого в Москве решили, что Украина уже окончательно слилась с Россией. Эта уверенность в решении украинского вопроса привела к желанию ограничить права Украины. В Москве попытались поставить под свой контроль внешнюю политику Украины, взять в свои руки сбор налогов, разместить русских воевод и гарнизоны не только в Киеве, но и в других городах. Такая политика России способствовала тому, что новый гетман Украины И. Е. Выговский принял решение о возвращении Украины в состав Речи Посполитой.

    В отличие от Богдана Хмельницкого, который видел возможность сохранения украинской государственности в конфедерации с Россией, Иван Выговский намеревался сохранить эту государственность в составе более слабой и децентрализованной Речи Посполитой. В 1657 г. Выговский заключил союзный договор с Крымским ханом, а 6 сентября 1658 г. в городе Гадячи гетман подписал договор о возвращении Украины в состав Речи Посполитой. Польский сейм этот договор не ратифицировал и, не считаясь с реальностью, требовал возвращения на Украине тех порядков, которые существовали до 1648 г. На Украине против Выговского восстали казаки Полтавского и Миргородского полков, а также атаман Запорожской Сечи Я. Ф. Барабаш, которые обвинили гетмана в измене.

    В январе 1658 г. возобновилась русско-польская война. Гадячский договор Выговский старался держать в секрете от Москвы. Открытое вооруженное выступление гетмана против России началось в августе 1658 г. Переход И. Е. Выговского на сторону Речи Посполитой означал для России возобновление войны с Польшей и Крымом, в условиях продолжавшейся войны со Швецией.

    В апреле 1658 г. царь жалует Ордина-Нащокина в думные дьяки и поручает срочно начать секретные переговоры о мире со Швецией. В результате переговоров в декабре 1658 г. в деревне Валиесари (Валлисаари) было подписано перемирие. Срок перемирия для России определялся в 3 года, для Швеции — 20 лет. Практически это означало, что Швеция могла нарушить договор о перемирии через 3 года на вполне законном основании. Россия же не имела права в течение 20 лет начинать войну со Швецией. Неравноправие сторон отражало реальное соотношение сил в Прибалтике. Но согласно договору Россия сохраняла свои завоевания в Ливонии до окончания установленных лет перемирия, что рассматривалось русской дипломатией как крупный успех.

    В 1661 г. на мызе Кардис (Кярди) был подписан «вечный мир» между Россией и Швецией. Первую русскую делегацию на переговорах возглавил Ордин-Нащокин. Афанасий Лаврентьевич отличался не только искусством мягкого и хитрого маневра, но и «бульдожьей» хваткой. С самого начала переговоров он занял жесткую позицию по отношению к территориальным требованиям шведских дипломатов. Тогда шведы пожаловались царю, что причиной затягивания переговоров о мире является исключительно неуступчивая позиция Ордина-Нащокина. 10 января 1661 г. царь Алексей Михайлович приказал Нащокину сдать все дела новому составу делегации во главе с князем И. С. Прозоровским, который полностью проиграл дипломатическую дуэль со шведами. Договор был подписан 21 июня 1661 г. Прозоровский уступил все те территории в Ливонии, которые в гораздо худших обстоятельствах отстоял в Валиесари Ордин-Нащокин. Таким образом, дипломатические планы Нащокина оказались разрушены. Но, несмотря на это, он и в дальнейшем упорно пытался убедить царя в необходимости заключить мир с Польшей, доказывая, что обладание Ливонией выгоднее для России, чем присоединение Украины.

    В ходе военных действий 1658–1660 гг. русские войска были выбиты из Украины. В 1660 г. сын Богдана Хмельницкого, гетман Юрий Хмельницкий, который сменил в 1659 г. свергнутого Ивана Выговского, изменил России и подписал Гадячский договор на польских условиях. Но на Левобережье отказались признать этот договор и выступили за союз с Москвой.

    В течение 1661–1663 гг. на Украине происходили отдельные стычки в районе границы русских и украинских земель. Объяснялось это тем, что с русской стороны без участия украинских гетманов вести войну на Украине против Польши считали невозможным. Присоединение Украины решалось политическим, а не военным путем.

    В 1662 г. Ордин-Нащокин был направлен царем в составе русского посольства в Польшу для ведения мирных переговоров, но они не состоялись, так как стороны никак не могли согласовать взаимоприемлемые условия их проведения. В 1664 г. Ордин вновь был назначен одним из уполномоченных на русско-польские посольские съезды под Смоленском. Перед отъездом он представил царю докладную записку, в которой настаивал на союзе с Польшей в целях совместных действий против Швеции. Но политический курс Ордина-Нащокина на сближение с Польшей опять не получил поддержки, и переговоры закончились безрезультатно. К этому времени произошло реальное разделение Украины на Правобережную и Левобережную. На Правобережье избрали гетманом сторонника Речи Посполитой Павла Тетерю, а на Левобережье — сторонника России Ивана Мартыновича Брюховецкого.

    К 1666 г. Речь Посполитая и Россия были настолько истощены десятилетней войной, что начали более интенсивно искать возможности заключить если не мир, то перемирие. В 1666 г. Ордин-Нащокин в качестве «великого и полномочного посла» опять был отправлен под Смоленск для участия в новых съездах с польскими уполномоченными. Съезды начались в мае 1666 г. в деревне Андрусово, пограничном пункте на русско-польской границе (ныне деревня Андрусово — пограничный пункт между Российской Федерацией и Республикой Беларусь.). Переговоры проходили в чрезвычайно сложной и напряженной обстановке. Польская делегация на каждом заседании выдвигала новые требования, неприемлемые для русской стороны. Всего было проведено 39 заседаний посольских делегаций, в ходе которых обе пришли к выводу, что подписать мирный договор невозможно.

    В результате в конце января 1667 г. был подписан Андрусовский договор о перемирии сроком на 13 лет и 6 месяцев.

    По договору к России вернулись ее исконные территории — Смоленское и Черниговское воеводства, Северская земля. Киев с Печерским монастырем в течение 2 лет передавался в распоряжение России для устройства там дел православной общины, а затем переходил в распоряжение Польши, как и вся Правобережная Украина. Все Запорожье объявлялось совместным владением России и Речи Посполитой «на общую их службу от наступающих басурманских сил». Нелестное определение «басурмане» относилось к османам и было, как бы случайно, вставлено в текст Андрусовского договора по предложению Афанасия Лаврентьевича. Этим Ордин-Нащокин пытался закрепить союз с Речью Посполитой против Османской империи, которая издавна претендовала на украинские земли.

    В тексте договора интересы Турции совершенно не учитывались, поэтому Андрусовское перемирие могло привести к обострению отношений с Портой. Договаривающиеся стороны вынуждены были определить принципы отношений с османами. Предполагалось, прежде всего, урегулировать возможные конфликты мирным путем. Речь Посполитая и Россия должны были направить послов в Стамбул и Бахчисарай с уведомлением о договоре и предложением султану и хану подписать Андрусовский договор и, тем самым, отказаться от претензий на Украину. Вместе с тем, действуя по принципу «хочешь мира — готовься к войне», в Андрусово удалось заложить основы оборонительного союза между Речью Посполитой и Россией на случай войны с Османской империей.

    Андрусовский договор о перемирии стал значительным дипломатическим успехом A. Л. Ордина-Нащокина. После доклада царю о результатах переговоров, Афанасий Лаврентьевич был пожалован в бояре и получил в награду 500 крестьянских дворов в Костромском уезде, вотчину в Порецкой волости под Смоленском, 500-рублевый боярский оклад и атласную шубу на соболях. В благодарность за службу по специальному указу царя Алексея Михайловича, Ордин-Нащокин в 1667 г. становится главой Посольского приказа с титулом «царственные большие печати и государственных великих посольских дел оберегатель».

    Ордин-Нащокин отдавал отчет в том, что возможная война или мир с Османской империей будут иметь общеевропейское значение, поэтому необходимо было заручиться поддержкой ведущих европейских государств. Сразу же после назначения главой Посольского приказа, он энергично берется за подготовку целой серии посольств, отправленных в мае-июне 1667 г. Русские посольства были направлены в Испанию, Францию, Голландию, Англию, Данию, Швецию, Бранденбург, Венецию, Австрию, Турцию, Персию, Крым. По пути следования дипломаты проезжали мелкие прибалтийские и немецкие государства, вольные города, власти и жители которых тоже узнавали о заключенном между Россией и Польшей перемирии. Официальной целью посольств являлось уведомление о состоявшемся перемирии, но в действительности Россия стремилась