Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    ПЯТЬ ПРОЦЕНТОВ ПРАВДЫ
    Н. ФРАНСУА-КСАВЬЕ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • Введение
  • Часть I. Протест при Сталине
  • Глава i. Доводить до сведения властей: родословная доносительства
  • Глава 2. Зондирование настроения граждан: история создания сети (1917-1928)
  • Глава 3. Подавление несогласия в обществе (1928-1941)
  • Часть II. Жалоба: практика, поощряемая властью
  • Глава 4. Укоренение практики: кампания "самокритики" (1928)
  • Глава 5. Сигналы
  • Глава 6. Как внедряется практика
  • Глава 7. Задачи режима
  • Часть III. Каждодневная работа системы
  • Глава 8. Работа с сигналами
  • Глава 9. Работа с заявлениями
  • Глава 10. Письма читателей "Правды": разоблачения и доносы в конце тридцатых годов
  • Часть IV. Сигналы населения
  • Глава 11. Какие письма пишут во власть?
  • Глава 12. Портреты доносителей
  • Глава 13. Донос: "воплощение в тексте"
  • Глава 14. Зачем доносительство нужно населению?
  • Глава 15. Какие "результаты"?
  • Заключение
  • Письма
  • Приложение
  • Словарь терминов и сокращений
  • Источники и библиография
  • Указатель имен

    Посвящается Кате, Анне, Софии

    Эта книга посвящена всем тем, кто сделал ее появление возможным. Я думаю прежде всего о работниках архивов, благодаря которым я мог работать над новыми материалами. Прием всегда был теплым и высокопрофессиональным. Хочу поблагодарить всех сотрудников московских, саратовских и нижегородских архивов, которые, получая далеко не идеальную зарплату и работая в далеко не идеальных условиях, тем не менее, позволяют нам успешно заниматься нашими исследованиями. Я хотел бы выразить свою особую признательность архивистам Нижегородской области.

    У меня был замечательный преподаватель русского - Николай Борисович Ермоленко. Благодаря ему мне удалось за короткое время овладеть этим новым для меня языком.

    Я благодарю Елену Балаховскую за перевод и внимательное чтение моего текста. Наша переписка была очень интересной и содержательной.

    В основу этой книги легла диссертация, защищенная мною в январе 2003 года под руководством госпожи Мари-Пьер Рей. Она была постоянно присутствующим, внимательным и требовательным руководителем. Ее советы, суждения, ободряющие замечания и неизменная поддержка дали мне больше, чем я был вправе ожидать.

    Спасибо всем тем, столь многим, что трудно всех перечислить, кто своими замечаниями, своими мыслями, своей дружбой помог мне в написании этой работы.

    ВВЕДЕНИЕ

    Когда 3 сентября 1932 года рядом с деревней Герасимовка на Урале были найдены убитыми двое братьев - Федор и Павел Морозовы, никто и представить себе не мог, что один из них скоро станет символом страны и эпохи. Незадолго до этого старший, четырнадцатилетний Павел стал известен в окрестных селах благодаря доносу на собственного отца Трофима Сергеевича, председателя местного Совета, что тот помогает бывшим кулакам, высланным в Сибирь, выдавая им фальшивые справки. Трофима Морозова судили и вынесли обвинительный приговор. Убийц подростка нашли быстро: это были его дядья, не простившие Павлу предательства. Во время публичного процесса, с которого началась посмертная слава Павлика Морозова, убийцы были приговорены к смертной казни.

    Местные, затем и всесоюзные газеты и журналы, а вскоре и вся огромная машина советской пропаганды подхватили историю Павлика и постепенно мифологизировали ее1. Мальчик становится мучеником правого дела, символом преданности советскому государству: статуи, песни, книги прославляют пионера, разоблачившего собственного отца. С. Михалков, автор советского гимна, сочинил песню, в которой воспел "коммуниста Павла":

    "Был с врагом в борьбе Морозов Павел, И других бороться с ним учил. Перед всей деревней выступая, Своего отца разоблачил!"

    К его примеру возвращаются постоянно: для официальной пропаганды это образец преданности государству, для противников режима - воплощение порочности сталинской системы. И сегодня еще имя Павлика Морозова, известное всем россиянам, воспринимается не иначе как синоним доносительства в СССР.

    Речь не идет о каком-то исключительном случае, Павлик - лишь один из многих примеров, в которых отразилась ситуация тридцатых годов в СССР: доносительство было повседневной общественной практикой во всех сферах жизни. Им были пропитаны и семейные отношения, и отношения в кругу самых близких друзей2. Некоторые говорят даже об "эпидемии"3, о "потоке доносительства"4, или даже о "геноциде"5. Чтобы показать масштабы этого явления, принято вспоминать тех кто получил известность как "ударники движения осведомителей". Некий житель Киева, якобы, один донес на целых двести тридцать человек. В Полтаве один из доносчиков разоблачил всю организацию, в которой работал6. Вспоминают также семью Ар-темовых, где муж, жена, двое сыновей и три дочери написали доносы на 172 человек!

    В научных исследованиях, романах7, воспоминаниях современников и шире - среди населения России само действие и обозначающее его слово естественным образом ассоциируются с советской эпохой, а, точнее - с эпохой сталинизма. Это определило и выбор источников, к которым мы решили обратиться, чтобы понять, какова была действительная роль доносительства в СССР во времена Сталина? Кто был его объектом? В какой мере Павлик Морозов был типичным представителем общества торжествующего сталинизма с его колоссальными социальными сдвигами и потрясениями?

    Рассекречивание архивов после распада СССР, даже если не идеализировать этот процесс, позволило иначе подойти к подобному исследованию, так как дало доступ к новым материалам. До этого ученые в своих работах о доносительстве, помимо Смоленского архива3, располагали лишь опубликованными материалами и свидетельствами, неизбежно пристрастными. Большинство этих источников8 не позволяло выйти за пределы тех интерпретаций, которые их же и породили. Сегодня ситуация по-прежнему не является идеальной. Архивы органов политических репрессий по сей день остаются надежно закрытыми, особенно, когда речь идет о столь чувствительной теме, как эта9. Российские законы защищают секреты частной жизни в течение семидесяти лет, и хотя их и применяют весьма выборочно, работу исследователя они сдерживают значительно. Эти ограничения делают невозможным исследование о доносе в строгом смысле слова. Однако политическая полиция не была единственным адресатом разоблачений, как раз наоборот. Доступные нам архивы содержат множество адресованных власти писем, представляющих увлекательнейший и при этом весьма мало изученный корпус документов10. Эти письма разрозненно хранятся во множестве дел и фондов, что не дает взмож-ности для их массовой статистической обработки. Но все же непосредственное, физическое соприкосновение с такими письмами - это ничем не заменимый опыт. Растущее количество архивных фондов, с которыми можно работать, открывает новые богатейшие источники для исследователя. Настоящая работа выполнена на основании фон-

    аРечь идет об архиве Смоленской области, захваченном нацистами во время оккупации этой части СССР. Затем этот архив оказался в распоряжении американцев. До недавнего времени он был единственным прямым источником по истории сталинского СССР.

    дов центральных московских архивов, а также фондов, хранящихся в регионах - в Саратове и Нижнем Новгороде" (Горьком)11. Подобное многообразие источников позволяет варьировать уровни анализа и подробно исследовать функционирование советского государства и .его структур среднего звена.

    Анализ архивных материалов наводит также на размышления относительно самой природы доносительства в сталинском СССР. Документы, которые мы находим в доступных нам и открытых архивах, не соответствуют ожиданиям. Не существует или почти не существует писем-доносов, какими они представлены в фильмах или художественных произведениях. Нет или почти нет анонимных коротких, резких записок. Обычно можно найти обширные, аргументированные и подписанные заявления. Характерные для доносов обвинения часто включены в длинные письма-жалобы. Если перед нами лежит письмо, адресованное высшему начальству с жалобой на чье-либо несправедливое решение (например, на незаконное увольнение12), при этом автор решения назван по имени, и его обличают в недостатках или наказуемых действиях, нужно ли говорить о доносе?

    Определение термина "denonciation", которое дает в статье, специально посвященной этой проблеме, Люк Болтански, позволяет продвинуться вперед в ответе на этот вопрос13. Болтански исходит из двух значений, которые этот термин имеет во французском языке: первый, самый обычный, является синонимом слова "delation" - "донос" (доведение до сведения властей информации о наказуемых действиях отдельных людей с целью причинения им вреда), и второе, более широкое, которое включает также разоблачение несправедливости или ситуации, которая представляется недопустимой'1. Это

    а Эта область особенно интересна. Ее преимущество заключается в том, что там имеются хорошо сохранившиеся и доступные архивы. Кроме того, речь идет одновременно о промышленном регионе (Горький - один из самых крупных городов страны, в нем имеются предприятия первостепенной важности, в том числе военные и химические, здесь же находится самый крупный автомобильный завод страны, подлинный символ сталинской индустриализации, население города довольно многочисленно и разнообразно, здесь есть и давно живущие в городе, и приехавшие сюда недавно) и о сельскохозяйственной области (достаточно немного отъехать от городских центров в ее южной части). Область равно интересна и в политическом плане, поскольку в начале исследуемого нами периода ею руководил А. Жданов, который затем станет одним из ближайших сотрудников Сталина.

    k Французский термин, как видим, оказывается, благодаря своей внутренней форме и емкости, чрезвычайно функциональным для данного анализа, т. к. включает в себя как публичное, так и тайное информирование, ничего не сообщает ни о мотивах поступка ни о форме высказывания - письменной, устной, о том или ином конкретном жанре обращения. Кроме того, от соответствующего корня легко образуются существительные со значением двойное определение позволяет более точно подойти к документам, которые были найдены в архивах. Оно позволяет также воздержаться от морализаторского подхода к проблеме.

    В течение очень длительного времени доносительство не могло стать по-настоящему предметом исторического исследования, так как те, кто пытались его изучать, открыто вставали на ту или иную нравственную позицию. Историк же должен изучать свой предмет с научной, а не нравственной точки зрения. Корни подобного, эпистемологического, препятствия, без сомнения, заключаются в ценностях нашего общества. Донос единодушно осуждается как презренный и постыдный поступок, несмотря на то, что он существует и часто поощрается государством (можно вспомнить "призыв свидетелей" в полиции или использование "осведомителей" в налоговой администрации). Такой подход приводит к тому, что многие авторы считают доносчиков "морально испорченными"14. Другие говорят о "презренном"15 поведении или о поступке "морально" наказуемом и "этически" подлежащем осуждению16. В наши намерения не входит, естественно, реабилитация доносчиков и доносительства в СССР, это было бы нелепо. Но мы попытались очертить границы этого явления и описать его как можно более объективно.

    Географические области и исторические периоды, в которые доносы играли важную роль, весьма разнообразны, например, во Франции во время Великой французской революции или в период оккупации, в Италии эпохи фашизма, в нацистской Германии или в США времен маккартизма17. Но нигде как в сталинском СССР - и это особенно ясно при сравнении с другими тоталитарными режимами - нет такого повсеместного обращения к власти с целью ее информировать, не сводимого к доносу в узком смысле этого слова, и это и составляет его специфику. Быть может, корни этого явления следует искать в более отдаленном от нашего времени периоде российской истории? Доносительство не рождается в России вместе со сталинизмом. Восстание и насилие никогда не были единственным способом взаимодействия между народом и властью18. На территориях, которыми правил рус-

    актора и лица, являющегося объектом действия (информирующего и того, о чьих заслуживающих санкций поступках идет речь), что позволяет с достаточной гибкостью описывать взаимоотношения, возникающие в ситуации доносительства. В русском языке не представляется возможным подобрать единый эквивалент, стилистически нейтральный и покрывающий столь же обширное поле значений. Поэтому при переводе мы будем, в зависимости от контекста, использовать более конкретные обозначения: "сигнал", "разоблачение", "обращение", "жалоба", "письмо во власть", постаравшись при этом сохранить важное для данной работы противопоставление всех этих обозначений собственно "доносу" - "delation" (прим. пер.).

    ский царь, письменное заявление всегда было важным средством донести до властителей жалобы, недовольство населения, но также и запрещенные речи, произносимые злонамеренными подданными. Сообщать властям о том, где что не так, было не только допустимо, это поощрялось. Каково значение этого наследия? Какую роль оно сыграло в упрочении доносительства?

    В этой книге предпринята попытка понять, какое место в советском сталинском обществе занимал феномен обращения к власти с целью разоблачения - как в кризисные моменты, так и в моменты относительного спокойствия, обыденной повседневности. Нужно ли видеть в нем одно из орудий, использованных Сталиным для того, чтобы ато-мизировать общество и "создать" нового человека, чьи социальные связи будут сведены к их самому простому выражению? В какой мере семья являлась центральным звеном подобной практики? Добровольный или принудительный, поступок сообщавшего власти чаще всего воспринимался как проявление поддержки режима, "сотрудничества" с ним19. Был ли такой поступок простым ответом на "стимул" со стороны власти? В какой мере развитие практики доносительства отвечает потребностям государства, потребностям отдельного человека? Кроме взятого в чистом виде акта доносительства, встает также вопрос о поведении человека и гражданина, помещенного в экстремальные условия сталинского режима тридцатых годов.

    Когда Сталин окончательно утверждает свой режим, он повергает советское общество в глубокий кризис. Советский союз тридцатых годов испытывает жесточайшие потрясения. Радикальные реформы, коллективизация и индустриализация, проводимые ускоренными темпами, преобразуют страну, и при этом население оказывается жертвой самого разнообразного насилия. Не становится ли в этой ситуации доносительство, как предположил Моше Левин, плодом взаимодействия между "патологическим сознанием верховного вождя" и "психологическими и культурными предрасположенностями населения, потерявшего ориентиры от разразившегося посреди ничейной культурной территории кризиса ценностей"20? Повседневная жизнь советских людей, их трудности, жестокость и нищета составляют ядро исследованных в этой книге писем. Диапазон тем, которые в них поднимются, необычайно широк. Это не просто указание репрессивным органам власти на того или иного человека. Эти описания подчас заставляют содрогнуться и задаться вопросом о формах протеста населения: какими средствами располагают люди, чтобы рассказать о своих трудностях? Невозможность выразить недовольство3 и про-

    аОпределение, данное слову "mecontent" ("недовольный") в словаре (Robert. Т. VI. С. 327): "Состояние духа недовольного человека, мучительное тест3 в СССР тридцатых годов признана большинством историков изучающих сталинское общество: в распоряжении отдельного человека, следовательно, не оставалось средств, промежуточных между открытым восстанием, как в период коллективизации и поведением, которое можно считать скрытой формой протеста. В тридцатые годы не было диссидентов. Но политическая и социальная ситуация в СССР в ту эпоху была такова, что существование недовольства можно предположить. Как разрешались эти конфликты? Были ли репрессии единственным способом подавлять недовольство? Была ли у отдельного человека хоть какая-нибудь свобода маневра? Мог ли он протестовать и при этом не быть названным врагом режима и как таковой не оказаться подлежащим уничтожению?

    Эти письма, наконец, позволяют нам услышать голоса советских людей тридцатых годов. Хранящаяся в архивах масса документов свидетельствует о характере бюрократического производства в партийных и государственных организациях. Разоблачительные письма предлагают удивительный материал, дающий прямой, ничем не отфильтрованный доступ непосредственно к тому, как формулировали свои мысли настроения эти мужчины и женщины. Исследователя охватывает порой необычайно сильное чувство, когда он держит в руках эти с трудом начертанные слова, которыми сказано об отчаянии, о страхе или ненависти. За этими поступками кроются реальные мужчины и женщины, о которых важно никогда не забывать. Именно они, эти советские граждане, и находятся в центре настоящего исследования.

    Примечания

    1 См. Дружников Ю. Доносчик 001, или вознесение Павлика Морозова. Москва, 1995.

    2 Королев С. А. Донос в России: социально-философские очерки. М., 1996 С. 30.

    3Там же. С. 29.

    4Lewin М. The Making of the Soviet System. Essays on the Social History of Interwar Russia. New-York, 1985. P. 443.

    sFainsod M. Smolensk under the Soviet Rule. London, 1959. P. 233: "Bce-истреблюящий вихрь доносов пронесся по рядам КПСС".

    6 Conquest R. The Great Terror: Stalin's Purge of the Thirties. London, 1968. P. 380.

    чувство, которое испытывают, когда оказываются обмануты в своих надеждах, ущемлены в своих правах".

    Определение слова "protestation" ("протест") в словаре (Robert. Т. VII. С. 859-853): "Формальное заявление (в юриспруденции), с помощью которого высказываются против чего-то, что считают незаконным , несправедливым. Значение 3: Проявление неодобрения, несогласия, отказа (ропот, отказ, претензия)".

    7См., например, роман Э. Нетесовой "Стукачи". Смоленск, 1993. 8Только Смоленский архив был тщательно изучен М. Фейнсодом.

    9 Некоторые документы, которые мы смогли посмотреть и скопировать в 1997 году в ЦХДМО, в дальнейшем нам предоставить отказались. Публикация писем-доносов в одной из московских газет поставила руководство архива комсомола в неудобное положение и привела к запрету на доступ к любым письмам такого рода.

    10 См.: Fitzpatrick Sh., Gellately R. Accusatory practises: Denunciation in Modern European History, 1789-1989. Chicago, London, 1997. Можно также обратиться к статье: Fitzpatrick Sh. Supplicants and Citizens: Public Letter-Writing in Soviet Russia in the 1930s // Slavic Review. 1996. Vol.55. № 1. P. 78-105. В России две работы о письмах во власть вышли под редакцией

    A. К. Соколова: Голос народа: письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918-1932 гг. М., 1997, Общество и власть, 1930-е годы: повествование в документах. М., 1998. Другой сборник обращений к властям в двадцатые годы опубликовал Александр Ливший: Письма во власть, 1927-1927. М., 1998.

    11 Нижегородский край вместе с давшим ему название городом был переименован декретом ВЦИК от 7 октября 1932 года и стал называться Горь-ковским.

    12 Случай, чрезвычайно часто встречающийся среди писем, например, к

    B. М. Молотову.

    ,3Boltanski L., Darre Y. et Schiltz M.-A. La denonciation //Actes de la Recherche en Sciences Sociales. Mars 1984. № 51. P. 3-40.

    "Conquest R. The Great Terror. P. 382.

    15Fainsod M. Smolensk under the Soviet Rule. P. 218.

    16Czechowski N., Hassoun J. La Delation: un archa'isme, une technique. Paris, 1987. P. 4.

    17 В этой работе мы намеренно, за исключением нескольких отдельных случаев, вынесенных в примечания внизу страницы, избегали сопоставительного анализа. В библиографии можно найти ссылки на работы, посвященные большинству других примеров информирования властей и доносительства в истории: эти работы были нам полезны в процессе наших размышлений, постановки вопросов. Но все же настоящая сопоставительная работа требовала бы совместного проекта нескольких исследователей - специалистов, занятых ответами на общий список вопросов. Примером подобной увлекательной работы был коллоквиум в Чикаго, организованный Шейлой Фитцпатрик и Робертом Джеллатели. Труды этого коллоквиума, первоначально опубликованные в "Journal of Modern History", собраны в фундаментальной работе Fitzpatrick Sh., Gellately R. (eds.). Accusatory practises... Сообщения касались Великой французской революции, России в XIX веке, сталинского СССР, Третьего рейха.

    18Клаудио Серджо Инжерфлом хорошо показал в своей статье, какую значимую роль в коллективном действии имеет писаное слово. См.: Ingerflom С. S. Entre le mythe et la parole: Taction. Naissance de la conception politique du pouvoir en Russie //Annales Histoire. Sciences Sociales. Juillet-aoflt 1996. № 4.

    19 Conquest R. The Great Terror... P. 378.

    20 Lewin M. The Making of the Soviet System. P. 443.

    ЧАСТЬ I. ПРОТЕСТ ПРИ СТАЛИНЕ

    ГЛАВА 1

    Доводить до сведения властей: родословная доносительства1

    9 января 1905 года, царь Николай II приказал стрелять в тысячи рабочих, приведенных попом Талоном к Зимнему дворцу, чтобы передать царю "петицию"2 и раскрыть ему глаза на положение рабочего класса в Петербурге. Анализируя события кровавого воскресенья, ставшего прологом революции 1905 года, Ленин полагал, что тем самым был нанесен роковой удар по представлениямf, с которыми жили "те тысячи и десятки тысяч, те миллионы и десятки миллионов русских рабочих и крестьян, которые до сих пор могли наивно и слепо верить в царя-батюшку, искать облегчения своего невыносимо тяжелого положения у "самого" царя-батюшки, обвинять во всех безобразиях, насилиях, произволе и грабеже только обманывающих царя чиновников"^. По мнению Ленина, из-за этой веры "сотни тысяч и миллионы трудящихся и эксплуатируемых, унижаемых и оскорбляемых, пролетариев и полупролетариев <...> не могли идти на восстание, они способны были только просить и умолять"5. В представлении теоретика большевизма, обращение к царю, символическим вариантом которого было 9 января 1905 года, является, как видим, традиционным и составляет характерную черту если не всего российского народа, то во всяком случае значимой части населения. Как же обстояло дело в действительности? Именно это мы и предполагаем показать в данной главе.

    Жалобы населения

    Жаловаться царю или государству

    Восстание и насилие никогда не были единственным средством выражения недовольства в России6. С момента возникновения Московского государства передача жалоб населения властям была составной частью образа жизни страны. Российские государи, позволяя систематически использовать право прямого обращения к себе, утверждали тем самым свою непосредственную связь с народом. Духовенство, служилый люд, жители городов и деревень могли пасть к ногам государя, "бить ему челом", чтобы поведать о своих бедах в надежде, что он примет справедливое решение. Для этого они передавали ему составленные согласно очень строгим канонам7 челобитные, в которых подробно излагали суть своего обращения и просили царского вмешательства8. Царь, провозглашавший себя наместником Бога на земле был, таким образом, последней инстанцией, к которой народ мог обратиться по самым разным вопросам, касающимся как административного управления страной, так и всех обид и несправедливостей жертвами которых могли быть его подданные.

    В царствование Ивана Грозного (1547-1584), после Земского собора 1549 года, эта практика приобретает новый размах: именно тогда царь разрешает мелкопоместному дворянству напрямую обращаться к себе, чтобы добиться справедливости9. Вероятно, для того, чтобы противостоять наплыву жалоб, тогда же создается специальный административный орган - Челобитный приказ. До этого жалобы могли передаваться царю непосредственно жалобщиками (авторами или их представителями) во время выхода государя. Во всяком случае такой образ сохранился в народной памяти, даже если в реальности дело обстояло несколько сложнее. Уже задолго до создания Челобитного приказа, доступ к государю получить было не так-то просто: в своей жалобе некий Иван Перестое утверждает, что он безуспешно пытался приблизиться к царю в течение "одиннадцати лет"10. После 1549 года государя во время его выходов сопровождали представители Челобитного приказа, которые и собирали прошения. В "Записках о царском дворе", составленных для польского принца Владислава в 1610 году, уточняется: как государь куды пойдет, бьют челом всякие люди, и пред государем боярин и дьяк того приказу принимают челобитные и по ним расправу чинят, а которых не могут, к государю вносят..."11. Непосредственный контакт, таким образом, уже не был обязательным: многие могли придти прямо в Челобитный приказ или, как гласит исторический анекдот, положить свою жалобу в специально для этого предназначенный ящик, установленный по приказу царя Алексея Михайловича (1645-1976) в его дворце в Коломенском12.

    После поступления жалоба обрабатывалась в самом Приказе. Именно Челобитная изба, как еще называли эту службу, стала стержнем системы. Помимо тех жалоб, которые рассматривались в ней непосредственно, часть передавалась в другие приказы или специальным людям, чтобы они ими занимались1'. Лишь незначительное число прошений требовало высочайшего суждения: в этом случае тексты направлялись либо в Боярскую Думу, либо царю. Во всех случаях решение царя или приказа писалось на самом письме двумя подьячими, а затем жалоба возвращалась просителю. Ответ мог также быть прочитан перед царским дворцом.

    Большая часть жалоб исходила от общин или от "целой социальной группы вне границ той или иной области или от нескольких групп из одной и той же области"14. Под одним обращением к царю могли подписаться несколько десятков человек, как, например, в жалобе по вопросам "торговли и промышленности", поданной в начале XVII века от имени более чем ста просителей из разных областей России15. Коллективный характер подаваемых прошений в значительной степени ограничивал их содержание общими системными требованиями. Другим ограничителем служила неграмотность большинства населения страны, хотя за плату жалобы можно было составить при помощи писарей на Ивановской площади Кремля\ Челобитные могли подаваться и от отдельных людей16. Одной из форм таких жалоб был донос1'. Так, например, некто Петр Волынский сообщал о "недостойных речах, которые держал Федор Новосильский по поводу Государя"17. По мнению С. Шмидта, эти бумаги, часто анонимные, хранились в специальном ящике. Тот же автор считает, что речь шла об "относительно распространенном явлении"18. Оценить это тем не менее сложно, так как архивы были уничтожены пожаром 1571 года. Ничего не известно также об эффективности такой системы - специалисты спорят об этом до сих пор19. Трудно определить и социальный статус жалобщиков; позднее некоторые авторы писали о возможности обращения к царю и последнего "холопа". Брокгауз и Ефрон приводят в этой связи слова, якобы сказанные Иваном Грозным главе Челобитного приказа А. Ф. Адашеву: "Поручаю тебе принимать жалобы бедных и униженных и рассматривать их с большим вниманием"20. Но верно и то, что историки чаще ссылаются на обращения из состоятельных классов (мелкопоместное дворянство или купцы, например).

    Обобщенный характер жалоб, будь то по затронутым темам, будь то по количеству и составу авторов, позволял царю считать челобитные отражением настроений широких слоев населения и опираться на них в своем правлении. Таким образом, Указ 1598 года, закреплявший крестьян за землей там, где они были приписаны, был, по-видимому, результатом многочисленных жалоб "служилых людей"

    аЭта практика сохраняется: так, письмовник конца XVIII века констатирует,, что просьбы и жалобы, как правило, поручают писать знающим это дело профессионалам, но рекомендует заботиться о своих интересах самому. См.: Joukovskaia A. La naissance de l'epistemologie normative en Russie: histoire des premiers manuels russes d'art epistolaire // Cahiers du monde russe. Octobre -decembre 1999. Vol. 40. № 4. P. 672.

    ЬВ те времена использовалось слово "изветы", которое в этом контексте является синонимом слова "доносы", получившего распространение позднее.

    на действия богатых землевладельцев. Они "воровали крестьян у своих более слабых соседей и тем самым ослабляли их экономическое положение"21. Хотя жалобы еще не вошли в систему и не были, вероятно, распространены среди населения так широко, как о том охотно говорили позднее, тем не менее в сознании людей прочно укореняется представление о возможности просить государя о справедливости, тем более что царь оставался последней инстанцией в случае жалобы на работу самого Челобитного приказа (волокита, сомнительные решения, мздоимство).

    Более того, челобитные и позднее, после прекращения практики их непосредственной подачи царю, остаются жить в сознании российского человека. Слово это, как и выражение "бить челом", становится синонимом и доноса, и жалобы и в этом смысле используется в XIX веке Гоголем в знаменитой сцене из "Ревизора". Когда самозванец Хлестаков принимает купцов, пришедших к нему на поклон, Гоголь использует это выражение в его прямом смысле, т. е. падать ниц перед кем-либо в знак уважения:

    "Хлестаков: А что вы, любезные? Купцы: Челом бьем вашей милости! Хлестаков: А что вам угодно?

    Купцы: Не погуби, государь! Обижательство терпим совсем понапрасну"22.

    В следующей сцене жена слесаря приходит жаловаться лжеревизору, используя то же самое выражение, которое приобретает иной смысл:

    "Хлестаков: Стой, говори прежде одна. Что тебе нужно? Слесарша: Милости прошу: на городничего челом бью! Пошли ему Бог всякое зло! Чтоб ни детям его, ни ему, мошеннику, ни дядьям, ни теткам его ни в чем никакого прибытку не было!"2,1

    Здесь уже речь идет именно о том, чтобы разоблачить или пожаловаться. Для публики 1836 года смысл выражения был, следовательно, совершенно ясен.

    Система становится еще более жесткой с появлением Уложения 1649 года, которое запрещает - под угрозой тюрьмы и битья палками - обращаться непосредственно к государю и требует обращаться в соответствующий Приказ. Петр Великий (1682-1725), желавший построить современное государство, также максимально ограничивает возможность непосредственного обращения к царю. В то же время он развивает административную систему, призванную контролировать работу государства и фиксировать нарушения в работе его механизмов. Инструменты контроля, которые Петр I создает, чтобы положить конец повальной коррупции администрации и правительства создадут новые возможности для жалоб и обращений, но на этот раз не к государю, а к государству. Именно для этого и создается в 1711 году Сенат, в чьи обязанности входит контроль над финансами империи, но особый интерес вызывает институт фискалов, учрежденный в том же году.

    Речь идет о минимум пятистах человек, помещенных под начало обер-фискала. Эти агенты, имеющие должности в различных административных учреждениях (включая церковь), должны защищать государственную казну, тайно наблюдать за администрацией империи, выслеживая и сообщая в Сенат обо всех взяточниках и провинившихся, о тех, "кто наносит вред интересам государства, каковы бы ни были их имена"24. В каждой губернии имелось четыре таких фискала под началом провинциал-фискала, и но одному - два в каждом городе25. Они становятся чем-то вроде профессиональных доносителей, с помощью которых государство держит под контролем процесс разоблачения нарушений и фильтруют информацию, поступающую от населения. Последнему, "от высших чинов до крестьян" предлагалось сотрудничать. Доносчику была обещана половина всего, чем владел тот, на кого он доносил, если вменяемые в вину факты подтверждались; если же он был крепостным, то мог к тому же, по указу 1715 года, надеяться на получение свободы26.

    Фискалы - это всего лишь промежуточная инстанция, призванная собирать сведения, жалобы и доносы: они не проводят расследований27. Информация, которую они собирали, передавалась либо в Сенат, которому они служили, либо в суды. Фискалы и их информаторы были очень защищены: если в случае ложного доноса, первые могли быть наказаны только небольшим штрафом28, то вторым гарантировалась анонимность: "следует, по возможности, защищать доносителей и не раскрывать их имен, чтобы не напугать других доносителей"29. Этот статус "неприкасаемых" вызывал настоящую озлобленность в политической и церковной элите того времени, которую, как известно, новые царские агенты не щадилиа. В 1712 году митрополит Степан Яворский публично осудил этот "порочный" закон, а граф Долгорукий назвал фискалов "антихристами и жуликами"10.

    Это не помешало Петру I в указе 1713 года призвать своих подданных сообщать ему об известных им случаях коррупции. Этот призыв породил отправку огромного числа31 анонимных писем. Петр тем не менее в другом декрете 1715 года, осудил эту практику (письма должны были быть сожжены), но подтвердил что "всякий подданный, если он является настоящим христианином и истинным слугой своего государя, может безо всякого сомнения сообщить устно или письменно

    аИх самыми знаменитыми жертвами стали князь Гагарин, губернатор Сибири и даже князь Меншиков, хотя он и был приближенным царя.

    о важных и существенных делах"32. Двусмысленный статус фискалов и нарушения, которые были связаны с их деятельностью, стали причиной ликвидации этого института: в 1730 году их место занимает прокуратура, которая уже непосредственно подчиняется царю. Тем не менее как ни краток был этот эпизод, след его надолго сохранился в исторической памяти россиян. Слово "фискал" продолжает использоваться впоследствии для обозначения доносчика. В словаре Даля XIX века глагол "фискалить" означает "доносить"33, а позже С. Ожегов добавит к прямому историческому значению переносное "доносчик"34.

    XIX век: между традицией и современностью

    Развитие славянофильства в XIX веке сопровождается стремлением подтвердить древнее право предков на непосредственное обращение к государю: вплоть до убийства Александра II в 1881 году подданные, желавшие этого, могли передать свои жалобы царю, гулявшему каждый день в один и тот же час вдоль Дворцовой набережной Санкт-Петербурга35. Кроме того, если Петр I запретил каким бы то ни было образом оспаривать решения Сената, Александр I (1801-1825) дарует, начиная с 1810 года, всем своим подданным право обращаться с "прошением на Высочайшее Имя". Дворянство и его организации обладали этим правом уже с 1775 года. Отделенная от конторы генерал-рекетмейстера при Сенате в январе 1810 года Комиссия по принятию прошений на Высочайшее Имяа, или Канцелярия прошений, становится полноправным государственным институтом в январе 1835 года36. Комиссию возглавляет статс-секретарь по принятию прошений. Эти жалобы и прошения в обязательном порядке должны были быть подписаны - с указанием чина, имени и адреса жалобщика. Закон запрещал доносы, но допускал, чтобы "прошение или жалоба содержали указания на то или иное злоупотребление". Эти сведения затем передавались в те центральные учреждения, в ведении которых находилась проблема, или даже в III отделение. Канцелярия могла запросить документы у других ведомств. Число таких ходатайств, хотя и не может быть установлено точно, было тем не менее довольно значительным: об этом можно судить по более чем 20 000 ходатайств, ежегодно подававшихся в конце 1880-х годов37.

    В конце XIX века это ведомство становится предметом яростных дискуссий38 между сторонниками типа государства, сохраняющего традиционные черты самодержавия - славянофилами, и теми, кто отстаивал путь развития государства в направлении, заданном

    аОна становится Канцелярией по прошениям (1884), а затем Канцелярией по принятию прошений.

    реформой законодательства 1864 годаа. Рассматривается вопрос об упразднении комиссии, поскольку новый правовой порядок, возникший после реформы, расходился с традиционным функционированием монархии, где за царем было последнее слово. Отныне на вершине судебной пирамиды находился Сенат. Именно он являлся последней судебной инстанцией для всех процедур. Сторонники реформы хотели в связи с этим упразднить Канцелярию прошений, которая давала возможность обойти новые юридические институты.

    В ответ на требования модернизации судебной системы, сторонники сохранения права на прошение призывают обратиться к истории. Новый руководитель Канцелярии, Сипягин, мечтает превратить ее в "учреждение, где всякий человек мог бы просить у государя высшей правды, высшего суда в тех случаях, когда правда житейская побеждается правдой формальной, дух закона - его буквой. Сипягину, очевидно, вспоминался старый институт челобитных, когда последний холоп мог просить у государя защиты даже против могущественного обидчика"39. Славянофилы требуют сохранения и усиления этого института - во имя всевластия самодержца, которое ничем не может быть ограничено.

    В результате Канцелярию не упразднили, но ее сторонникам не удалось добиться и желаемого расширения полномочий. Эта дискуссия позволяет увидеть, какое значение придавалось прошлому в этот кризисный момент: ограниченное и забюрократизированное в течение уже многих веков право на прямое обращение к царю продолжает восприниматься как традиционная черта российской власти. Здесь, однако, следует сделать одно уточнение: между 1895 и 1898 годами 76,4 % прошений были поданы дворянами или чиновниками, а крестьянами лишь 3,4 %40. Прошения не были, следовательно, массовым явлением, глубоко укорененным в недрах общества. Их содержание делает относительной также значимость подобных обращений: они касаются далеко не всех сторон жизни, а в основном судебной и налоговой сферы. В большинстве случаев речь идет о том, чтобы опротестовать решения, принятые судами или центральными ведомствами41.

    Таким образом, мы видим, что в России XIX века противостоят друг другу две тенденции: сохранение Канцелярии прошений свидетельствует о желании вернуться к "истокам". С другой стороны, ряд деятелей проповедуют последовательную модернизацию государственных институтов страны. Так, одновременно с этими раз-

    ;| Правосудие было тогда организовано на западный манер: следователь обвиняет подсудимых, которых защищают адвокаты с открытом и состязательном процессе.

    мышлениями об обращении к царю можно наблюдать зарождение административной юстиции в России. Опирающаяся на французский и немецкий опыт, она формируется вслед за масштабными административными реформами 1860 и 1870-х годов. Эта юстиция имеет два уровня: первый, губернский, и второй, центральный42. Между 1870 и 1890 годами в каждой губернии Российской империи создаются от десяти до четырнадцати структур, специализирующихся на обработке жалоб на деятельность административных учреждений4'. Существуют комиссии44 по сельским и городским вопросам, где можно оспорить решение того или иного органа местной администрации: по крестьянским вопросам, по промышленности, по налогу на ремесленников, по военной службе.

    Председателем таких комиссий является обычно губернатор, и они, как правило, состоят из представителей администрации (вице-губернатор, председатель окружного суда, предводитель дворянства) и из специалистов в тех областях, к которым относятся жалобы45. Эти комиссии образуют низшую ступень системы, что не означает их близости к населению. Они не имеют нормативной базы, на которую могли бы опереться, и работают далеко не идеально: принцип их формирования не гарантирует от предвзятости (часто губернатор является и судьей, и одной из сторон). Кроме того, участие в работе таких комиссий имеет добровольный характер, что не добавляет усердия их членам46.

    Жалобщики, недовольные решениями таких комиссий, могут обратиться ко второму уровню системы - Сенату, а точнее к его Первому департаменту. Этот департамент рассматривает вопросы, связанные с налогами, с опротестованием решений, с неоправданно низким жалованьем и др. Однако система работает медленно, она очень забюрократизирована и в целом мало кому известна. В итоге весьма небольшое число людей использовали такую возможность протеста. Тем не менее это была первая реальная попытка предоставить жителям Российской империи легальную возможность подать жалобу на действия администрации и ее представителей без заведения уголовного дела. Обращение к царю и его личному суду, хотя и сохраняется, но не является теперь единственным способом добиваться справедливости. При создании подобных структур в России ориентировались на административное судопроизводство в Западной Европе, в" частности на пример Франции. Со времен Французской революции суд над административными органами был иным, нежели над частными лицами. Эта структура, на вершине которой находился Государственный Совет (Conseil d'Etat), вероятно, и послужила образцом для российских реформ.

    Несмотря на предпринятые премьер-министром Столыпиным, (1906-1911), последующие попытки реформ, так и не доведенные до конца, система - в этом своем несовершенном виде - дожила до революции 1917 года. Но юридические основания, по которым действия администрации могли быть опротестованы иначе, чем в уголовных судах или напрямую перед руководителем государства, были тем не менее заложены.

    Предсказания Ленина относительно исчезновения "наивной" формы обращения к власти в результате кровавого воскресенья оказались ошибочными. Можно предположить, что февральская революция 1917 года искоренит эту практику, упразднив царя. Но случилось иначе. На деле место царя занимает государство, и население обращается к его представителям. Солдаты 1917 года завалили Центральный исполнительный комитет (ЦИК, первая сессия) и Петроградский Совет письмами протеста. С марта по октябрь 1917 года, они направили в эти инстанции от 18 ООО до 20 ООО писем, которые являются частью более общего потока (от 60 ООО до 65 ООО писем47). В этот момент представление о новой власти было достаточно размытым: если письма и адресовались государству (организации, которая "в настоящий момент находится во главе свободной России"), то точного представления о том, какова природа этого государства, не было48.

    Феномен 1917 года интересен, поскольку впервые мы располагаем достаточно точными сведениями об авторах писем: они представляют все общественные классы, призванные в армию, поскольку письма приходят от военных всех родов войск, включая пехоту. Звания авторов также достаточно ярко свидетельствуют о всеобщем характере явления: унтер-офицеры, среди которых было больше грамотных, представлены чуть больше, но в незначительной пропорции. Простые солдаты составляют значительное большинство среди авторов изученных писем49.

    Таким образом, оказавшись в кризисном положении (затянувшаяся война, тяжелые условия жизни), недовольные своей судьбой солдаты еще чаще, чем в гражданской жизни, обращаются к центральной власти50. Они, конечно же, просят о мире, но вместе с тем требуют улучшения своего повседневного существования, которое может быть достигнуто благодаря материальной помощи и поддержке, но также и за счет санкций против вышестоящих чинов, чьи действия они считают несправедливыми. Эти письма уже имеют основные характеристики писем 1928-1941 годов: чаще всего речь идет о том, чтобы довести факты до сведения властей с тем, чтобы последние начали действовать в желательном для пишущих направлении. Таким образом, солдаты ждут от своих жалоб51 конкретных результатов. Новая власть придает, однако, очень мало значения таким сообщениям от народа: обработка писем производится случайно и неэффективно52. Некоторое разочарование, которое проявляется в сокращении потока писем (пик их поступления отмечен в июле, а затем их количество уменьшается), не помешало феномену приобрести подлинный размах накануне прихода большевиков к власти. Эти проявления неудовлетворенности и недовольства не являются, впрочем, единственной формой информирования власти, имеющей место в России.

    Обязанность доносить

    Параллельно только что описанной практике с подачи власть имущих создается целая система доносительства, которая постепенно охватывает всю страну. Здесь уже речь идет не о том, чтобы сообщать о сбоях в работе государства, но о том, чтобы защитить самое государство, и в частности его высочайшее лицо, государя.

    Средневековые традиции

    Это обязательство появляется в российском обществе в XIV веке53. Так, существуют взаимные двусторонние договоренности между князьями, которые обещают делиться всеми имеющимися у них сведениями. Эти соглашения носят формальный характер, они составлены в письменном виде и подтверждены клятвой на кресте. Например, в 1367 году великий князь московский Дмитрий Иванович и его двоюродный брат Владимир Андреевич, князь Серпуховской и Боровский, подписывают договор, который их обязывает: "А что ти слышав о мне от крестьянина ли, от поганина ли, о моем добре или о лисе, <...> то ти мне поведати в правду, без примышленья, по цело-ванью. А мне тако же тобе поведати"54.

    Если в XIV веке подобные обязательства носят взаимный характер, то начиная со следующего столетия эта форма уступает место односторонним обязательствам, связанным с отношениями подчиненности. Так, "в конце XV века обязательства русских князей "низшей ступени" сообщать все сведения, касающиеся интересов государя, стали обычным пунктом в соглашениях, заключавшихся Великим князем Московским"55: "А где отъ кого услышу о добре или о лихе Государя своего Великого Князя, и о его детехъ о добре или о лихе, и мне то сказати Государю своему Великому Князю и его детемъ въ правду, по сей.моей укрепленной грамоте, безхитростно"56. В XVI веке подобная клятва становится одним из необходимых обязательств, которое московские государи требуют от своих слуг самого высокого ранга.

    В некоторых случаях это обязательство распространялось на членов семьи дававшего клятву. В 1524 году князь Дмитрий Федорович Вельский берется донести на своих братьев Ивана и Семена в случае необходимости. Чтобы усилить обязательность соглашения, клятва на кресте подкрепляется угрозами физических санкций в случае измены слову.

    В той же логике, Иван Грозный устанавливает систему "уз безопасности"57. Те или иные люди отвечают головой или штрафом за поведение третьих лиц. После разрушения Москвы татарами в 1571 году князь Мстиславский поставлен под строгое наблюдение за то, что убедил хана начать наступление. Существуют три гаранта будущего благонадежного поведения князя. В случае "плохого поведения" с его стороны эти три человека должны будут заплатить 20 ООО рублей в государеву казну. В свою очередь, они передают это обязательство группе "перестрахования": двести восемьдесят пять человек мелкопоместного дворянства вынуждены участвовать в мероприятии суммой размером от 25 до 350 рублей. Таким образом, князь Мстиславский оказался окружен группой в почти триста человек, лично заинтересованных в его "хорошем поведении".

    По мнению Энн Клеймола, эти приемы постепенно распространяются на все остальное население. Начиная с конца XVI века многочисленные клятвы с обязательством информировать даются в пределах одного города. Но начиная с 1649 года это обязательство ставить в известность приобретает силу закона во всем государстве. Соборное уложение - сборник законов, изданных в этот год царем Александром Михайловичем, дает определение преступлениям против государя и его администрации во второй главе, посвященной "чести государя, защите его личности, здоровья и его сана от оскорблений, предательства и коллективных беспорядков"58. Состав преступления наличествует, даже если действие не вышло за пределы "простого намерения", но главное, Уложение устанавливает смертную казнь за недонесение59. Закон предусматривает наказание не только виновного, но и членов его семьи60, которым были известны подлежащие разоблачению факты, но которые не сочли нужным о них донести. Эти санкции против недоносительства были затем подтверждены61 и неоднократно повторены, как мы увидим, в советском праве. Российское право преступит даже тайну исповеди: в указе Синода 1772 года62 подчеркивалось, что это "не есть грех, но полезное, хотящаго быть злодейства пресечение".

    В общем плане власти добиваются, по точному выражению Арлетт Фарж6!, разоблачения "злоречия" (mal dire). Согласно специалистам по этому периоду, население видимо, откликается на такой запрос: в эпоху Петра Великого, доносы, "весьма распространенные"64, также становятся отправной точкой многочисленных политических преследований. В эту эпоху действительно сообщают прежде всего о "неподобающих словах": в 1723 году, например, секретарь Козьма Бунин сообщает о словах, услышанных из уст повивальной бабки, пришедшей принимать роды у его супруги. Женщина, пишет он, сказала: "Да, царя дал нам Бог воина: все б ему воевать! Уж и то вся чернь от войны разорилась, можно б уж ныне дать людям и покой". Когда же Бунин попрекнул ее за эти слова, она добавила: "Сей де царь не царской крови и не нашего русского роду, но немецкаго". Повитуха думала, что слова ее останутся между ней и собеседником, но потому, • "что от оной сии вреды могут распространяться более, дабы прекратить, я, нижайший, поспешил донесть Государственной Тайной канцелярии... Козьма Бунин"65.

    Вот о таких словах, произнесенных публично или среди друзей, с ясной головой или под воздействием спиртного, и сообщают. Письменные доносы, по-видимому, были менее популярны, чем устные, с которыми связана знаменитая процедура "Слово и дело": формулировка, означавшая, что будут разоблачены "слова" или "дела", направленные против царя и его администрации. Любой человек, которому известно о государственном преступлении (совершенном или готовящемся), может сообщить об этом представителю власти. Самым простым и распространенным способом было добиться приема у ответственного лица и рассказать ему о фактах, которые составляют преступление. Тем не менее, если этот путь недоступен, заявление, содержащие эти слова или один из их вариантов, может быть произнесено публично и обращено к любому часовому (царского дворца или иного места66). Заявителя в этом случае арестовывают и затем выслушивают.

    Такой порядок обеспечен нормативными актами властей, которые регулярно издают юридические документы, уточняющие порядок совершения обязательного доноса. После Уложения 1649 года в течение XVIII века было выпущено несколько указов. Так, в целом ряде из них - 1724, 1726, 1730, 1733, 1751, 1752 и 1762 годов содержатся ограничения на ложные доносы, уточняются различные меры наказания, которым могут быть подвергнуты слишком ретивые обличители (кнут, пытка и пр.). Проблема тем не менее остается неразрешенной, поскольку в других документах государство подталкивает своих подданных на то, чтобы доносить по самым разным поводам. Анисимов различает как минимум восемь сфер жизни, по которым с 1724 по 1760 год был издан указ, призывающий к доносительству, это кражи и разбой, контрабанда, сокрытие душ во время ревизии, несоблюдение монополий на юфть, щетину и соль, торговлю золотом в неразрешенных местах, тайную продажу ядов67.

    Расширение практики

    Итак, доносительство поощряется властью двояко: с одной стороны, позитивно - наградами (в виде звонкой монеты или почетных званий) для доносчиков, с другой - негативно, поскольку, как мы видели, недоносительство строго карается. Можно предположить, что в все российское население - в той или иной мере - имело отношение к этому явлению, во всяком случае, именно это чаще всего утверждает историография. "Изветчиками были люди самых различных социальных групп и классов, возрастов, национальности, вероисповедания, с разным уровнем образованности, от высокопоставленного сановника до последнего нищего. Доносчики были всюду: в каждой роте, экипаже, конторе, доме, застолье"68.

    Представляется, например, что крепостные регулярно пользовались69 этим оружием против своих владельцев, обвиняя их в тех или иных злостных речах, произнесенных против царствующего государя. Это могло быть идеальным способом мести слишком жестокому или несправедливому хозяину. Каков был реальный размах этого феномена? Трудно сказать. Можно ли считать, что "каждое слово господина, где бы оно ни было сказано - в поле, в нужнике, за обедом, в постели с женой, - слышали, запоминали (иногда даже записывали) дворовые"70? Вероятно, утверждающие это авторы заходят слишком далеко.

    Подобная практика имеет место не только в XVIII веке, поскольку требование доносить последовательно ужесточается в 1832, 1845 и 1903 годах: увеличивается число преступлений, о которых должно сообщать (всякое задуманное или совершенное преступление), и количество людей, доносить обязанных (чиновники и вообще любой взрослый человек)71.

    Право в царской России принимало донос во внимание. До реформы 1864 года нормы ведения уголовного процесса обязывали выслушать немедленно автора доноса (не требуя от него клятвы). Даже если "заявление" не содержало доказательств, его следовало вписать в протокол "для сведения"72. Важность доноса уменьшается после реформы 1864 года, но по-прежнему остается значительной73. Донос, как правило, является основанием для расследования только в том случае, если доносящий был свидетелем событий. В противном случае уголовным кодексом предусматривается заведение дела лишь в случае, если донос "содержит доказательства правдивости обвинения" (статьи 298, 299 и 303). Одновременно статья 300 кодекса предусматривает, что анонимный донос остается без последствий. В некоторых случаях анонимные сообщения могут стать основанием для полицейского розыска или дознания, которое, в свою очередь, может стать основанием для начала следствия. Тем не менее, как и до 1864 года, недонесение остается деянием, наказуемым по закону".

    Помимо нормативных документов, мы имеем также свидетельства писателей конца XIX века, которые критикуют подобную практику74

    а Одной из самых знаменитых жертв этой статьи остается Достоевский, осужденный в 1849 году за то, что он не донес на тех, кто распространял письма Белинского.

    и представляют ее размах. А. Н. Энгельгардт в своих письмах "Из деревни" (1872-1887) так описывает это широко распространенное явление:

    "Когда появились злонамеренные люди, то развелось такое множество охотников писать доносы, что, я думаю, целые массы чиновников требовались, чтобы только перечитывать все доносы, все хотят выслужиться, авось, либо крайчик пирожка попадет, если открытие сделать. Чуть мало-мальски писать умеет, сейчас доносы пишет. Совсем начальников загоняли, особенно кому в стан попадет подозрительный человек, который ни с кем не знается, в земстве не участвует, занимается каким-то хозяйством, клевер какой-то сеет, с мужиками никаких судебных дел не имеет. Тут доносов не обобраться"75.

    Эти наблюдения также широко подтверждаются практикой доносов в религиозной сфере в конце XIX века76. Объектом здесь являются прежде всего крестьяне, на время покидающие свою деревню. Удаляясь от родного дома, многие из них не соблюдают более столь строго религиозных православных обрядов (некоторые принимают Старую веру, другие вообще забывают об исповеди, иконах, браке, крестинах). В этом случае, согласно Д. Бердсу, речь идет о своебраз-ном социальном контроле: члены семьи, чувствуя, что кто-то из своих ускользает от их влияния, обращаются к священнику, который теперь, со времен Петра Великого, не связан более тайной исповеди. Тем не менее трудно говорить столь уж категорично. Язык религии используется в самых различных случаях для урегулирования проблем и ослабления социального напряжения, порожденного потрясениями конца XIX века. Больше всего доносов делается на сезонных рабочих77: вероятнее всего, они просто становятся козлами отпущения. На них концентрируется недовольство, связанное с изменениями. Бердс отмечает также, что не удовлетворенные действиями священников (результаты доносов незначительны), крестьяне все чаще и чаще обращаются к представителям государства78.

    Пытаться воскресить прошлое в отношении интересующих нас в данном случае практик - означает бросить настоящий вызов самому себе, поскольку действительно прожитое и знание о нем накладываются друг на друга слоями, которые часто переплелись нераздельно. В 1917 году уже существует весь словарный запас, относящийся к области доносительства: донос, челобитная, фискал... Но эти термины, отсылающие к разным, часто уже давно исчезнувшим, явлениям, имеют тенденцию сливаться в одно понятие. История, как кажется, оставила российскому населению в наследство не столько конкретный способ поведения, сколько самое идею о возможности обращения к властям с жалобой с целью указать этим властям на источники недовольства.

    Таким образом, информирование властей с самого начала имеет двусмысленный характер: оно, вне всякого сомнения, соотносимо с французским понятием denonciation" в самом широком значении этого слова*. Все формы общения между народом и властью, которые мы только что рассмотрели, так или иначе связаны с проявлениями возмущения или сообщениями о нарушениях, которые могут носить как очень общий, так и весьма частный характер. Некоторые институты, подобные "челобитной", скорее служат решению общих вопросов и выявлению несправедливостей. В других, наоборот, делается акцент на индивидуальной ответственности, они предназначены для усиления контроля над населением; конкретным примером тому является обязательство доносить, которое очень рано устанавливается на Руси.

    В момент прихода большевиков к власти проблема доносительства, его распространенности, а также нравственного аспекта, который неизбежно в связи с этим возникает, не является чем-то новым для российского общества. Власть уже неоднократно поощряла эту практику и пользовалась ее плодами. Поначалу цель, которую преследуют власти, - это фиксация "злых речей", направленных против государя. Постепенно, однако, доносительство начинает касаться других тем и распространяется все шире. Это не означает, однако, что российское общество поражено "вирусом", или что можно говорить о "гене" доносительства в России79.

    С другой стороны, центральная власть предстает как инстанция, к которой обращаются за справедливостью, во всяком случае, она постаралась создать о себе такое представление. Однако можем ли мы говорить о доносительстве как о явлении, глубоко укорененном в российском обществе? Трудно количественно оценить реальный масштаб обращения к подобному способу добиться справедливости. Кто обращался к царю? Писари Ивановской площади могли, конечно же, частично восполнить недостаток грамотности, однако наверняка не решали полностью проблему. Мы не располагаем количественными характеристиками распространенности феномена, который мы только что описали. Кроме того, историки, его изучавшие, как представляется, находились под влиянием своей эпохи. Это касается, например, возможности передачи прошений непосредственно царю: авторы конца XIX века изображают ее как несомненно существовавшую, и это их мнение часто повторяется в более поздних трудах; однако советский историк, как мы видели, представляет ситуацию более многопланово. Точно так же в исследовании Дитятина, который стремится показать недостаток

    * Denonciation (фр.) переводится и как разоблачение, и как донос (прим. пер.).

    связей между населением и властью в конце XIX века, в качестве противовеса упоминается об эффективности традиционной системы, в которой жалобы "всегда рассматривались" и "часто удовлетворялись"80. Дело представляется совершенно иначе при чтении работы Шмидта, написанной в 1950-е годы. Этот автор описывает Челобитный приказ как "орган управления в феодальном государстве (который должен был) способствовать удержанию эксплуатируемого большинства в узде, укреплять государственный аппарат принуждения"81. Сознательно ли историк намекает на проблему жалоб в Советском Союзе - государстве, в котором он живет, или эта параллель, которую невозможно не провести, совершенно случайна?

    С учетом всего сказанного можно придти к выводу, что реальность явления значит меньше, чем его "мифологическое" присутствие, и это главное. Возрастающая грамотность населения, несомненно, способствует тому, что представления и реальные действия совпадают все больше. Солдаты в 1917 году, точно так же, как и впоследствии советские граждане, воспринимают государство как естественного адресата, которому следует направлять свои упреки и жалобы.

    Примечания

    1 Предметом этой главы не является исчерпывающее историческое описание форм обращения к власти на всем протяжении российской истории: это бы вышло далеко за пределы рамок нашего исследования. Немецкая исследовательница попыталась сделать это для периода, начиная с эпохи Ивана Грозного до конца 1980-х годов. См.: Mommsen М. Hilf Mir Mein Recht zu Finden: Russische Bitteschriften von Iwan dem Schrecklichen bis Gorbatschow. Berlin, 1987. Мы же скорее стараемся показать, как история делает возможным феномен "сигналов" в тридцатые годы.

    2 С текстом петиции можно познакомиться в кн.: Государство российское: власть и общество. С древних времен до наших дней. Сборник документов. Москва, 1996.

    'Некоторые исследователи говорят о "наивном монархизме". Понятие это очень спорное. Подробнее об этом см.: Fields D. Rebels in the name of the Tsar. Boston, 1989 (Classics in Russian and Soviet Studies). Это выражение с,нова обсуждается в кн.: Ingerflom С. S. Entre le mythe et la parole: Taction. Naissance de la conception politique du pouvoir en Russie // Annales Histoire. Sciences sociales. Juillet - aofit 1996. № 4. P. 733-757; он же. Les representations collectives du pouvoir et de "Pimposture" en Russie. XVIIIe-XXe siecle // La Royaute sacree dans le monde chretien / A. Boureau et C. S. Ingerflom (dir.). Paris, 1992.

    "Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. IX. М., 1960. С. 216-218.

    5 Там же. С. 218.

    6 Инжерфлом К. С. убедительно показал это (Ingerflom С. S. Entre le mythe et la parole: Taction).

    7 Вводная формула и концовка в частности, всегда одинаковы. Авторы прошений называют себя: "холоп", "сирота", "нищий". См.: Givens R. D. "Chelobitnaia" // The Modem Encyclopedia of Russian and Soviet History / C.J. Wieczynski (dir.). Т. VI. P. 226-228.

    SCM. на эту тему фундаментальную статью И. Н. Дитятина "Роль чело-битий и земских соборов в управлении московского государства" в кн.: Статьи по истории русского права. Санкт-Петербург, 1895. С. 272-298.

    9 На эту тему можно обратиться к великолепной статье Сигурда Оттовича Шмидта в: Челобитенный приказ в середине XVI столетия // Известия Академии наук СССР. Серия истории и философии. 1950. Т. VII. № 5. С. 445-458.

    10 Там же.

    "Там же. С. 453-454.

    12 Павел I (1796-1801) также приказал прибить "желтый ящик" к стене Зимнего дворца. (Муравьев В. "Долгий ящик" // Московские слова и словечки. М., 1992).

    13 Шмидт С. О. Челобитенный приказ в середине XVI столетия. С. 455.

    14 Mommsen М. Hilf Mir, Mein Recht zu Finden. C. 22.

    15 Дитятин И. H. Роль челобитий и земских соборов в управлении московского государства. С. 279.

    16 Там же. С. 278.

    17 Шмидт С. О. Челобитенный приказ в середине XVI столетия. С. 449.

    18 Там же. С. 453.

    19 Дитятин, в конце XIX века призывавший к обновлению системы, рисует картину реальной эффективной деятельности. Советский историк Шмидт главный упор делает на бумажную волокиту и коррупцию и приходит к выводу о плохой работе системы.

    20 Брокгауз и Ефрон. Энциклопедический словарь. Т. 1. Статья "Адашев Алексей Федорович". Санкт-Петербург, 1890.

    21 Дитятин И. Н. Роль челобитий и земских соборов в управлении московского государства. С. 280.

    22 Гоголь Н. В. Ревизор. Действие IV. Явление 10 // Гоголь Н. В. Собрание сочинений. Т. 4. М., 1994. С. 259.

    23 Там же. Действие IV. Явление 11. С. 261.

    24Анисимов Е. В. Дыба и кнут: политический сыск и русское общество в XVIII веке. М., 1999. С. 153.

    25Стешенко Л. А. Фискалы и прокуроры в системе государственных органов России первой четверти XVIII века // Вестник Московского университета. 1966. Серия XII. Право. № 2. С. 52-53.

    26Анисимов Е. В. Дыба и кнут... С. 153.

    27 Стешенко Л. А. Фискалы и прокуроры... С. 57.

    28 Анисимов Е. В. Дыба и кнут... С. 153.

    29 Там же. С. 154.

    30 См. Ключевский В. О. Курс русской истории, урок 66; Анисимов Е. В. Дыба и кнут. С. 152.

    31Massie R. К. Pierre le Grand : sa vie, son univers. Paris, 1985. P. 735. Он говорит даже о "потоке писем". Следует, впрочем, отметить, что идея "потока" - это общее место дискурса о письмах-доносах. Масси не указывает своих источников.

    32 Анисимов Е. В. Дыба и кнут... С. 154.

    33"Заниматься доносами". См.: Даль В. Толковый словарь живаго Великорусского языка. В 4 тт. Изд. 2. Санкт-Петербург, Москва, 1880-1882.

    34 "Доносчик". См.: Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. М., 1999.

    35 Миронов В. Н. Социальная история России периода империи (XVIII - начало XX века): генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства. Т. II. СПб., 1999. С. 250.

    ^См. Миронов В. Н. Социальная история России... С. 250.

    37Mommsen М. Hilf Mir, Mein Recht zu Finden. P. 95. Оценки некоторых авторов значительно более взвешенны. Так, Ремнев говорит о 9267 ходатайствах между 1895 и 1899 годами. См.: Ремнев А. В. Канцелярия прошений в самодержавной системе правления конца XIX столетия // Исторический ежегодник. Омский Университет, 1997. С. 26. Другие дают оценки в тех же пределах, что и немецкая исследовательница: Миронов приводит значительно большую цифру (11 582 в 1825, 21 382 в 1893, 32 336 в 1899, 65 357 в 1908 годах). См.: Социальная история России периода империи. С. 250.

    38 Ремнев А. В. Канцелярия прошений... С. 26.

    39 Цитата из А. М. Лебова, воспроизведенная А. В. Ремневым (Канцелярия прошений... С. 25). См.: Лебов А. М. Один из убитых министров // Исторический вестник. 1907. № 2. С. 485.

    40Ремнев А. В. Канцелярия прошений... С. 25

    41 Миронов В. Н. Социальная история России периода империи. С. 250.

    42Усанов В. Е. Проблемы формирования административной юстиции в Российской Федерации. М., 1999. Работа доступна на сайте журнала "Право и жизнь" по адресу: http://www.pravogizn.hl.ru/KSNews/PIG_idxl8.htm

    43 Там же. Рустамова С. Губернские присутствия смешанного состава как местные органы административной юстиции в период реформ // Право и жизнь. 2000. № 29.

    44 Их точное наименование "губернские присутствия смешанного состава".

    45Усанов В. Е. Проблемы формирования...

    46 Рустамова С. Губернские присутствия...

    47 Маркевич А. М. Солдатские письма в центральные Советы как источник для изучения общественных настроений в Армии в 1917 году. Автореф. дисс. канд. ист. наук. М., 2002. С. 14.

    '48Там же. С. 22.

    49 Там же. С. 18; См. также: Маркевич А. М. Переписка солдат с центральными Советами в 1917 году // Информационный бюллетень АИК. Апрель 2000. № 26. С. 84.

    50 Письма чаще пишутся солдатами с фронта, чем из тыла. См.: Маркевич А. М. Переписка солдат с центральными Советами в 1917 году. С. 84.

    51 Он же. Солдатские письма в центральные Советы как источник для изучения общественных настроений в армии в 1917 году. С. 19.

    52 Там же. С. 23.

    53 На эту тему можно обратиться к великолепной статье Энн Клеймола: Kleimola A. The Duty to Denounce in Muscovite Russia // Slavic Review. 1972. Vol. 31. № 4. P. 756-776.

    54Там же. С. 761. Текст сверен по: Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV-XVI вв. Сборник документов. М. - Ленинград, 1950. С. 20.

    55 Kleimola A. The Duty to Denounce in Muscovite Russia. P. 763.

    56 Там же. P. 764Текст сверен по: Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел. Ч. 1. М., 1813. № 103. С. 249.

    "Там же. Р. 768.

    58 Ingerflom С. S. Entre mythe et la parole: Taction. P. 739. 59Тальберг Г. Очерки политического суда и политических преступлений в Московском государстве XVII века. М., 1912. С. 121-123 fin Анисимов Е. В. Дыба и кнут. С. 176.

    61 Там же. С. 178.

    62 Там же. С. 180; см. также на эту тему замечания Джеффри Бердса в коллективном труде под руководством Ш. Фитцпатрик и Р. Джеллатели: Burds J. A Culture of Denunciation Peasant Labor Migration and Religious Anathematization in Rural Russia, 1860-1905 // Accusatory practises... / Sh. Fitzpatrick, R. Gellately (eds.). P. 45.

    63Farge A. Dire et mal dire, Topinion publique au XVIIIe siecle. Paris, 1992. Тем не менее предмет этих доносов шире: сообщают также о злоупотреблениях, о "забывчивости" при регистрации крестьян во время переписи, о продаже ядов. См.: Анисимов Е. В. Дыба и кнут. С. 172. Эти доносы приближаются к типу, описанному выше и получившему распространение при Петре Великом.

    64 Анисимов Е. В. Дыба и кнут. С. 171, 185. На всем протяжении своего исследования Анисимов никогда не приводит цифр. Таким образом, и в этом случае трудно оценить размах явления.

    е5Там же. С. 156.

    6fi Анисимов Е. В. Дыба и кнут. С. 160. Приговоренные к смертной казни пользуются этим, чтобы затянуть исполнение приговора и заявляют "Слово и дело", поднимаясь на эшафот.

    67 Там же. С. 172.

    68 Там же. С. 187.

    69 Там же. С. 189-194. В этом случае автор также не приводит убедительных даных. Он лишь отсылает к другому исследованию, основанному на шестидесяти пяти доносах, полученных с 1695 по 1708 год, что далеко не является показательным (см.: Там же. С. 205).

    70 Там же. С. 192.

    71 Миронов В .Н. Социальная история России периода империи. С. 13.

    72 Брокгауз и Ефрон. Энциклопедический словарь. Статья "Донос".

    73 Там же.

    74 В XIX веке, видимо, получает развитие моральная критика доносительства. Эта критика особенно развита в интеллигентских и образованных кру-

    гах. С. А. Королев приводит среди прочих примеры из жизни Достоевского и Герцена (Донос в России. С. 41-44).

    "Энгельгардт А. Н. Из деревни: 12 писем. 1872-1887. М, 1987. С. 433.

    76Burds J. A Culture of Denunciation... С. 45-53.

    77Там же. С. 70. Речь идет об "отходниках".

    78 Там же. С. 62.

    79 Королев С. А. Донос в России. С. 29-30. Королев задается этими вопросами риторически и отвечает на них отрицательно, полагая, что они поставлены "некорректно". Однако манера и тон, в котором он рассуждает на избранную тему, оставляют некоторые сомнения в том, какова же истинная позиция автора.

    80Дитятин И. Н. Роль челобитий и земских соборов в управлении московского государства. С. 275.

    81 Шмидт С. О. Челобитенный приказ в середине XVI столетия. С. 450.

    ГЛАВА 2

    Зондирование настроения граждан: история создания сети (1917-1928)

    Навязчивое желание прослушивать, наблюдать и контролировать собственный народ являются характерной чертой советской власти с самых первых ее шагов. С этой целью режим обзаводится разнообразными инструментами: множеству структур и государственных учреждений поручено собирать сведения о настроениях людей, выслушивать, принимать их жалобы. Полученная таким образом информация используется по-разному: и для устранения нарушений, и для контроля над административным аппаратом, и для выявления оппозиционеров, и для зондирования настроений населения, и для политических репрессий.

    Активное наблюдение: политическая полиция

    Первостепенную роль играет политическая полиция. Органы государственной безопасности создаются сразу вскоре после революции: столкнувшись с сопротивлением общества, большевики организуют ВЧК - Всероссийскую Чрезвычайную комиссию для борьбы с контрреволюцией и саботажем. Ее задачей является усмирение любых форм сопротивления новой власти, и она является основным инструментом репрессий против недовольных. Но на самом деле функции комиссии значительно шире, и информаторская сторона ее деятельности является не менее важной. С июня 1918 года ВЧК начинает создавать информационную службу, задачей которого является сбор сведений об общественном мнении. Эта служба регулярно составляет отчеты для самых высоких руководителей страны. Кроме того, с 1920 года отдел политического контроля (ОПК) начинает перлюстрацию переписки советских граждан.

    В 1922 году ВЧК была преобразована в Главное политическое управление (ГПУ). В более мирной обстановке конца Гражданской войны оно должно ограничиться "борьбой против политических противников и крупного бандитизма"1. После XVII съезда ВКП(б) (июль 1934 года) ГПУ прекращает свое существование, его функции передаются вновь созданному Народному комиссариату внутренних дел

    (НКВД) с более широкими задачами. НКВД объединяет все репрессивные функции государственного аппарата, в частности одно из его подразделений - ГУЛАГ будет управлять лагерями для заключенных и всей сетью учреждений по отбыванию наказаний, которая до этого находилась в ведении Народного комиссариата юстиции2. Тем не менее задача наблюдения за настроениями населения не забыта: чиновники и информаторы органов государственной безопасности не перестают составлять сводки и отчеты. На миллионах страниц3 они описывают повседневную жизнь советских людей, сообщают о содержащих недовольство высказываниях, фиксируют настроения. Политическая полиция, таким образом, не просто играет репрессивную роль, она является центром по "прослушиванию шумов" у населения.

    Почтовая цензура

    Среди способов контроля над населением, и, следовательно, над тем, в чем и как выражается недовольство, одним из наиболее изученных является почтовая цензура, исследованная во многих работах4. Речь не идет о чем-то, специфическом для советского периода: перлюстрация частной переписки существует в России с XVIII века и развита также в других европейских странах, в частности во время Первой мировой войны. Отмененная большевиками при приходе к власти, военная цензура была восстановлена во имя "сохранения военной тайны и ограждения интересов РСФСР" в конце 1918 года5 Помимо откровенно контрреволюционных высказываний, цензоры искали также сведения о настроениях населения, о его отношении к войне и к советской власти.

    В августе 1920 года эта деятельность становится одной из прерогатив ЧК, затем ОГПУ Сотрудники Отдела политического контроля продолжали, таким образом, систематически фиксировать информацию о настроениях населения (даже по письмам, которые не были изъяты), чтобы затем передавать эти материалы в другие отделы политической полиции. Эта деятельность чекистов имела целью контролировать население и, в случае чего, принимать меры против инакомыслящих, но за ней стояло также желание обладать всей полнотой информации, зондировать общественное мнение. На основе копий писем, которые они сопровождали своим собственным анализом, службы ОГПУ составляли аналитические сводки, иногда весьма объемные (от 68 до 380 страниц в Ленинградской области6). Эти сводки затем направлялись секретарям областных комитетов партии или заведующему сектором информации.

    Недовольство населения, каким оно предстает сквозь призму таких сводок, формулируется в выражениях, которые можно встретить и в изучаемых далее письмах к власти. Авторы говорят не только то, что они думают о режиме (коммунисты - это "бешеные собаки"), но и о пьянстве, о злоупотреблении властью на местах, о преступности и ее росте, о проблемах образования и культуры, об уровне жизни7.

    Такой контроль, по-видимому, получил развитие в двадцатые и тридцатые годы, хотя надежными цифрами мы не располагаем. Накануне Первой мировой войны на всю Российскую империю было сорок девять человек, которые занимались перлюстрацией писем, в 1924 году их количество было вдвое больше3 8. Но этого по-прежнему очень мало. Одиннадцать московских цензоров в 1924 году явно не справлялись с объемом работы. В дальнейшем ситуация, похоже, улучшилась6. Доклад отдела информации ОГПУ о письмах кулаков, высланных на Север в 1930 году, свидетельствует, что между 20 июня и 1 июля 1930 года эти службы просмотрели 16 790 писем9. Цензор, работавший в Чите в конце 1940-х годов, называет цифру 70 человек и считает, что обрабатывалось около десятой части всей переписки10. Однако в 1920-е годы деятельность ОПК остается фрагментарной и не очень внятной.

    Активная разведка

    Перед сотрудниками ОГПУ, во всяком случае на местном уровне, ставилась задача быть, по выражению Мартина Лациса, руководителя украинской ЧК, "глазами и ушами режима"11. Однако их количество было ограничено, и им приходилось прибегать как к услугам постоянных секретных сотрудников, чаще обозначавшимся при помощи сокращения "сексот", так и менее регулярных "осведомителей". Об этой сети сотрудников, организованной секретной полицией "с первых дней ее существования"12, мало что известно: сведения из первых рук крайне отрывочны. В то же время представления о постоянной слежке прочно сидят в головах россиян и советских людей: мемуары переполнены историями о страхе перед слежкой или об уверенности, что кто-то ведет за тобой наблюдение.

    В противоположность бывшей ГДР, в России не было "революции архивов"13: имена сотрудничавших с полицией, их количество и роль остаются хорошо охраняемым секретом. На основании серии

    а 106 человек на центральном уровне, пользовавшиеся помощью 623 информаторов.

    ЬВ 1923/1924 годах доля бюджета ОГПУ, приходившаяся на ОПК, составляла 4 %; в 1924/1925 она доходит до 7 %. См.: Измозик В. С. Частные письма середины 20-х годов (из архивов Политконтроля ОГПУ) // Нестор. Санкт-Петербург. 2001. № 1 (5). С. 27-93.

    отчетов, которые в 1924 году руководители основных отделов ОГПУ направили Дзержинскому (тогда наркому внутренних дел), Нико-ля Верт сумел сделать первые количественные оценки14. Секретные сотрудники ОГПУ делились на три категории: штатные секретные агенты (3635 к концу 1924 года), резиденты (около 10 ООО) и осведомители. Последние были наиболее многочисленны, хотя их общее количество трудно оценить точно. Верт предполагает, что их было несколько десятков тысяч, он основывается при этом на количестве осведомителей в отделе информации (26 520),s.

    Высокую численность занятых в этой системе людей, в частности в городах, подтверждают и другие авторы16. В деревнях же, наоборот, информаторов не хватало: видимо, создание сети информаторов было одной из целей режима, но в исследуемый период достичь этой цели и, следовательно, воспользоваться услугами этой сети так и не удалось17.

    И здесь роль этих сотрудников - наблюдать за каждым отдельным человеком или следить за политически неблагонадежными18, но в их функции входит также улавливать "настроения" населения и, в частности, проявления недовольства. Какими бы средствами она для этого ни пользовалась, политическая полиция в большом количестве производит информацию об общественном мнении и о различных проявлениях недовольства среди советских граждан: эти материалы (записки, отчеты, сводки) в последние годы неоднократно публиковались19. Подобная практика становится систематической с 1920 года и все больше расширяется в последующее десятилетие, так что в конце концов начинает касаться "всей совокупности проблем, с которыми может столкнуться власть"20.

    Наиболее распространенная форма сведений, содержащихся в таких материалах, - это оценка морального духа населения, как, например, в этом отчете о жизни деревни, написанном 9 мая 1923 года:

    "Самарская губ. <...> Число голодающих в губернии увеличивается, в Пугачевском и Балаковском уездах голодает до 80 % всего населения. Большая часть населения уездных районов губернии питается исключительно суррогатами. Несмотря на это, политнастроение крестьян удовлетворительное, налоговая кампания проходит нормально, несмотря на частичное недовольство крестьян таковой. Кулаки к соввласти относятся враждебно и распространяют провокационные слухи, разлагающе действующие на крестьянскую бедноту и середняков. Семенами крестьяне снабжены почти полностью"*21.

    * Зд. и далее в цитатах сохраняются стилистика и грамматика документа (прим. ред.).

    Эти отчеты могли также содержать фактические сведения, касающиеся конкретных проявлений недовольства:

    "Вятская губ. В Рождественской вол. Малмыжского у. на почве учета хлеба было большое выступление, скоро ликвидировано. Виновные

    22

    привлекаются к ответственности" .

    Наконец в сводках приводятся многочисленные высказывания, зафиксированные осведомителями:

    "Амурский округ. 30 сентября. Свободненский район. На общем собрании по вопросу "О состоянии и перспективах развития сельского хозяйства" выступивший середняк заявил: "Советская власть крестьянам ничего хорошего не дала и не даст. Сейчас крестьянам живется хуже, чем при царе, а поэтому нам нужно принять меры, чтобы избавиться от Советской власти и коммунистов и подчиниться Англии, которая нам дает действительную свободу и культуру" Его выступление было поддержано членом Красноярского сельсовета"23.

    Такие отчеты шли на самый верх. Они могли быть вполне достаточной информацией о протестных настроениях и их проявлениях. Но все же сбор сведений не есть контроль, и силы политической полиции не могут обеспечить надзор по всей стране. Поэтому большевики формируют несколько каналов связи между властью и народом. Одно из назначений этих каналов - служить приемным устройством для жалоб и разоблачений: советскому гражданину регулярно предлагается сообщать властям о "непорядках". В отличие от политической полиции, деятельность которой по определению секретна, эти механизмы сбора информации широко "пропагандируются".

    Сбор жалоб и сигналов Государственный контроль: РКИ

    Столкнувшись с трудностями во время Гражданской войны 1917-1921 годов и со значительным ростом государственного сектора, новая власть испытывает необходимость его контролировать. С мая 1918 года устанавливается советская система государственного контроля, сопровождавшаяся созданием специального Наркомата. Будучи наследником департамента царского правительства, из которого он взял также большую часть сотрудников3, этот Наркомат специализируется в области финансового контроля. Параллельно в стране, в

    аКак независимый институт Государственный контроль возникает после Манифеста 28 января 1811 года. В то время речь идет, главным образом, о структуре, занятой финансовым контролем администрации. Его власть и поле деятельности представляются ограниченными. Об этом см.: Rees Е. А. State Control in Soviet Russia: The Rise and Fall of the Workers and Peasants'

    частности в некоторых центральных органах управления, таких как Высший совет народного хозяйства ВСНХ), создаются ведомственные контрольные структуры. Однако контроль не ограничивается административным сектором; он также важен в сфере производства, где обеспечивается силами рабочих контрольных комиссий, созданных при помощи профсоюзов (на железных дорогах или в области снабжения, например24). В конце 1919 года в России существуют, таким образом, три системы, иногда конкурирующие между собой25.

    Система в целом работает не очень хорошо. Сталин, назначенный наркомом 30 марта 1919 года, старается объединить "существующие органы контроля", но сталкивается с сопротивлением профсоюзов, которые хотят сохранить за собой эту прерогативу, и тогда ограничивается тем, что переносит всю ответственность за плохую работу на дореволюционных специалистов (из которых состоит еще четыре пятых аппарата управления Наркомата)26.

    Менее года спустя, в феврале 1920, в целях "окрестьянивания" и "орабочивания", Наркомат Государственного контроля был реорганизован в Наркомат Рабоче-крестьянской инспекции - Рабкрина (РКИ или НК РКИ). Эта операция сопровождается ростом напряженности в отношениях с профсоюзами и местными советами, которые противятся подобной централизации системы. Задачей новой Рабоче-крестьянской инспекции, которой подчинены все рабочие инспекции, как и ее предшественника, является бюджетный и финансовый контроль. Кроме того, новая структура должна улучшить организацию работы административных учреждений, а также осуществлять контроль "над всеми органами государственного управления, хозяйства и общественных организаций "27.

    Сталин строит большие планы относительно своего комиссариата, который, как он полагает, должен сыграть решающую роль в новом рабочем государстве: "...пока эти условия остаются, пока эти недочеты имеются, нужен специальный государственный аппарат, который бы изучал эти недочеты, который бы исправлял их и который бы помогал нашим государственным органам итти вперед по пути совершенствования"28.

    Но НК РКИ очень быстро разрастается до неуправляемых размеров: в 1922 году, его аппарат в три раза превосходит аппарат Государственного Контроля царской России29. Инспекторы нового Наркомата сталкиваются с непрерывной враждебностью чиновников, руководителей предприятий, профсоюзов. Кроме того, с точки зрения Ленина,

    Inspectorate, 1920-1934. Basingstoke 1987. P. 14. Эта структура следует той же логике, согласно которой Петр Великий создал институт фискалов.

    а Рабоче-крестьянская инспекция часто обозначается этим сокращением.

    РКИ продолжает уделять слишком много внимания финансовому контролю и тратит слишком много времени на инспектирование органов управления. Ей не удается занять достаточно отстраненную позицию, чтобы предложить новые формы организации работы.

    Подобная неудовлетворенность высказывается неоднократно, и некоторые руководители, такие, например, как Троцкий, предлагают упразднить РКИ. Ленин не согласен и планирует создание совершенно особой структуры - ЦКК-РКИ30. Речь идет о том, чтобы объединить под одним началом два контрольных органа Советской России: партийный контроль (всемогущую Центральную контрольную комиссию, ЦКК) и государственный контроль (РКИ). Ленин, таким образом, стремится повысить авторитет последней". Каждая из двух структур сохраняет относительную автономию, даже если во главе их стоит один и тот же человек. В результате влияние партии на общество усиливается. В ноябре 1923 года реорганизация Рабкри-на завершена, и ее обязанности по финансовому контролю переданы Народному комиссариату финансов32. Однако РКИ продолжает выполнять множество функций: борьба с бюрократией, разработка принципов научной организации труда, рационализация экономики и снижение себестоимости промышленного производства33. Этот институт, который присутствует в регионах и на низших административных уровнях, прочно занимает свое место и к 1929-1930 годам становится "одним из самых могущественных в СССР"34.

    Ленин настойчиво говорит о необходимости сотрудничества между органами РКИ и населением35. Уже в 1917 году он отмечает, что:

    "Учет и контроль, которые необходимы для перехода к социализму, могут быть только массовыми. Только добровольное и добросовестное, с революционным энтузиазмом производимое, сотрудничество массы рабочих и крестьян в учете и контроле за богатыми, за жуликами, за тунеядцами, за хулиганами может победить эти пережитки проклятого капиталистического общества, эти отбросы человечества, эти безнадежно гнилые и омертвевшие члены, эту заразу, чуму, язву, оставленную социализму по наследству от капитализма"36.

    Таким образом, с момента своего создания РКИ стремится приобщить массы к своей работе. Сначала это сотрудничество имеет по преимуществу форму прямого участия (организация ячеек сотрудничества с РКИ на заводах и в деревнях, затем - при советах - участие рабочих и крестьян в массовом контроле и проверках, проводимых РКИ). После 1923 года подобная практика сохраняется и развивается, но теперь деятельность РКИ активно пропагандируется. Она начинает систематически сотрудничать с прессой: организуются масштабные совместные контрольные рейды, которые широко обсуждаются на страницах газет. Тем не менее добровольное участие граждан остается проблематичным, и в течение всех 1920-х годов власть публикует многочисленные призывы с целью "привлечения масс к деятельности органов КК и РКИ"37. Массовое участие будут обеспечивать - и мы увидим это далее - и при помощи других, менее прямолинейных каналов.

    В целом же о работе РКИ регулярно пишут на страницах ежедневных изданий: с мая по декабрь 1923 года, Народный комиссариат РКИ СССР опубликовал 112 статей и 329 заметок в центральной и местной прессе. В Украинской республике - 159 статей и 420 заметок между апрелем 1924 и августом 1925 года. Только РКИ г. Москвы опубликовала более 170 "материалов"38. Важно отметить, что центральное руководство и в этом случае испытывает потребность регулярно стимулировать подобную активность, что доказывает, что вряд ли она была сама собой разумеющейся39.

    В 1920-е годы пропаганда деятельности РКИ ведется на базе собственного издательства Наркомата, что позволяло издавать и распространять многочисленные брошюры (30 - в 1923 году) и выпускать несколько газет и журналов - как местных, так и центральных40. Задачей пропаганды было воспитать доверие к этим органам, создать вокруг них атмосферу правдивости и тем самым побудить население сообщать о недочетах и нарушениях в жизни общества. Благодаря двойному подчинению ЦКК-РКИ идеально соответствовала подобной цели: ее деятельность покрывала все стороны жизни советских людей - от политических пристрастий до течения обыденной жизни...

    В структуре РКИ нужно особо выделить бюро жалоб. Они существуют с момента создания Рабкрина в 1920 году, но лишь начиная с реформы 1923 года становятся частью административной системы. Положением президиума Центральной контрольной комиссии ВКП(б) и Коллегии НК РКИ СССР учреждается Центральное бюро жалоб НК РКИ СССР. Положением предусматривается также создание таких бюро на уровне союзных республик и на местах. Каждый отдел должен был разбирать жалобы населения на работу органов управления нижнего уровня (центр занимался губерниями, губернии - округами). Предмет деятельности этих "новых" учреждений был прост: расследование и рассмотрение "жалоб на бюрократизм и волокиту в государственных и общественных организациях и пренебрежительное отношение должностных лиц кзапросам трудящихся"41. Во всех центральных газетах была организована настоящая "рекламная кампания", они публиковали обращение РКИ, в котором определялись задачи отделов, предоставленные им права, и порядок работы с ними. Параллельно НК РКИ СССР требует от редакций главных центральных газет - "Правды", "Известий", "Бедноты", "Гудка" и

    "Рабочей Москвы" передавать в Центральный отдел жалоб все письма, в которых сообщается о случаях " бюрократизма, волокиты и пренебрежительного отношения к нуждам трудящихся"42.

    В 1920-е годы бюро жалоб на местах будут оставаться учреждениями без ресурсов. В этот период они не имели штата собственных сотрудников и работали под руководством председателя РКИ. Соответственно, нельзя назвать эффективной и их деятельность: с октября по декабрь 1923 года центральный отдел жалоб получил всего 278 жалоб, с апреля по июнь 1924 - 4504). Мы видим, что этому учреждению отводилось на тот момент лишь второстепенное место, и подобное положение сохранится до 1927 года, когда местные отделы получат собственные штаты (от двух до пяти человек), еще, конечно, весьма скромные, но впервые выделенные именно для них.

    Специфика создаваемой с 1923 года структуры объясняется, не будем этого забывать, ее двойным назначением: как на центральном уровне, так и на местном ее функции - контролировать не только органы управления, общество, но также и партию. Задачей Центральной контрольной комиссии (ЦКК) и губернских и местных комиссий является "укрепление единства и авторитета партии в центре, областях и губерниях"44. В этом качестве они борются против внутренней оппозиции45 и должны проводить чистки (относительно ограниченные в 1920-е годы: в 1921 и 1929, а также несколько выборочных проверок в 1924, 1925 и 1926 годах4''). Эти комиссии являются одновременно и неким подобием органа надзора за нравственностью и должны стремиться поддерживать определенную этику среди членов партии. Поэтому в них поступают многочисленные письма и устные заявления47, направленные против коммунистов, - либо по личной инициативе, либо в связи с чистками. Значительно чаще - по сравнению с содержанием писем, адресованных специально РКИ или в отделы жалоб, - в этих случаях можно говорить о личных нападках, доносах в собственном смысле слова:

    "Живя уже месяц на одной квартире, тов. Чесноков не более 5-ти дней т. е. вечеров находится дома и приходит в эти дни в часов в 11 или 12, каковая задержка может быть объяснена участием на различных заседаниях; в остальные же дни тов. Чесноков является домой от 2 до 5 часов утра, а иногда и позже, причем всегда находится "под мухой". После возвращения у него начинаются скандалы с женой, которая в последнее время во всеуслышание отпускает такие вещицы: "...Ты пропиваешь народные деньги, содержишь проституток" и целый ряд других выражений, которые мы считаем неудобным и неуместным помещать в заявлении, что понятно и для КК"48.

    Письма, которые получают контрольные комиссии, носят, следовательно, весьма специфический характер. Члены партии прекрасно осознают это, поскольку в 1925 году, на XIV съезде партии, один из участников упрекает ЦКК в том, что она внедряет доносы в партийную жизнь. Официальный представитель комиссии, Гусев даже заявляет:

    "Я не предлагаю ввести у нас ЧК в партии. У нас есть ЦКК, у нас есть ЦК, но я думаю, что каждый член партии должен доносить"49.

    Куйбышев, председатель ЦКК, заключает эту дискуссию словами: "Начинают разбирать, является ли доносом, когда человек пишет на организацию, и является ж доносом, когда человек пишет о том или другом отдельном разговоре. Все это сплошная формалистика, потому что, если даже отдельный член партии в отдельном разговоре увидит определенную угрозу единству партии, то совершенно очевидно, что он не имеет права руководиться пустыми формальными соображениями, его обязанностью является довести до сведения партийных руководящих органов то, что он знает"50.

    Такие письма можно найти и в других фондах, но здесь их собрано особенно много. В отличие от РКИ и Отдела жалоб, которые с трудом налаживают работу, партийный контроль, по-видимому, развит больше. С самого начала существования этих органов их задачей является также борьба против нарушения коммунистами норм партийного поведения: такова роль партийных коллегий, которые должны рассматривать дела коммунистов, против которых выдвигаются обвинения. Регулярная практика чисток, кроме того, обладает притягательной силой: чистка 1921 года провоцирует первые доносы - письменные и устные, которые постепенно входят в повседневную практику коммунистов.

    Власть и народ: места встречи...

    Практика обращения к власти51 становится все более распространенной в 1920-е годы. Растущая грамотность, о которой столь печется большевистская власть, - вот первое, лежащее на поверхности объяснение52. Благодаря энергичной политике нового режима и деятельности обществ вроде "Долой неграмотность", процент грамотных людей в СССР к 1930 году вырос почти вдвое по отношению к уровню 1913 года и составил 63 % вместо 33 %53; это обобщенные цифра, показатели грамотности очень сильно различались в зависимости от региона. Пусть авторы еще не очень уверенно владеют орфографией - так, что некоторые письма даже трудно разобрать, но это происходит, в том числе, и потому, что, несмотря ни на что, практика обращения к властям становится все более демократичной54 и обыденной3.

    аПериод Первой мировой войны, как мы видели, был очень важным этапом, когда феномен письма к власти приобрел массовый характер. Представляется, что аналогичная ситуация сложилась и во Франции. Жан Эбрар

    Среди адресатов писем, которые отправляют жители России, а затем и СССР, важное место занимают видные деятели и политики. Преемственность по отношению к тому, что происходило до революции, очевидна. Обращения к царю, письма солдат в 1917 году находятся, конечно же, в рамках той же логики, что и явление, которое можно было наблюдать в двадцатые годы. В последнем случае письма, конечно же, носят стихийный характер, но процесс этот поддержан властью, которая выдвигает на первый план фигуру Михаила Ивановича Калинина3. Официальная пропаганда представляет этого пожилого руководителя, рожденного в бедной крестьянской семье в Тверской губернии, как человека доброго и внимательного, готового выслушать людей из народа.

    В 1924 году Аркадий Шайхеть делает серию фотографий, на которых крестьяне, одетые в лапти, в больших тулупах с "письмами в руках" направляются в приемную к "старосте Калинину"55. Эти фотографии публикуются и выставляются56, что способствует созданию широко растиражированного в дальнейшем образа Калинина, готового выслушать народ. Калинин, принимающий простых граждан, как представляется, стал "общим местом" в советской иконографии двадцатых годов. Сцена всегда одна и та же: Калинин опирается на ограждение, которое отделяет его от народной массы. В руке у него письмо одного из просителей. Существует несколько снимков, на ко-

    отмечает, что переписка во Франции середины XIX века была явлением редким. Кроме того, "пишущая Франция живет в городах и в основном занимается бизнесом". Именно в момент Великой Войны мы присутствуем при широком распространении этого явления в обществе очень: каждый день, миллионы писем идут с тыла на фронт и обратно! См.: Hebrard J. La lettre representee: les pratiques epistolaires populaires dans les recits de vie ouvrier et paysans // La correspondance: les usages de la lettre au XIX siecle / R. Chartier (dir.). Paris, 1991. P. 279-365.

    aM. И. Калинин (1875-1946) - председатель Центрального исполнительного комитета с 1919 по 1938 год, затем, до 1946 года - председатель Верховного Совета СССР. Калинин примкнул к большевикам в 1905 году, с 1925 года - член Политбюро. В изучаемый нами период во главе страны стоят три человека: Сталин руководит партией, Рыков, затем Молотов - правительством (Совнарком), наконец, Калинин стоит во главе государства.

    b Аркадий Самойлович Шайхет (1898-1959) - один из крупнейших фотографов Советского Союза, мастер фоторепортажа. Начиная с 1924 года работал в крупных советских журналах ("Огонек", "СССР на стройке", "Наши достижения"). Приобрел известность благодаря своим снимкам, сделанным во годы первых пятилеток и в период Второй мировой войны.

    торых эта сцена почти в точности повторяется, хотя датируются они соответственно 1920, 1926, 1932 и 193957 годами!

    Нужно обладать весьма проницательным взглядом для того, чтобы различить едва заметные изменения в возрасте героя этих снимков. Их главным действующим лицом, впрочем, является не столько Калинин3, сколько письмо, вокруг которого строится вся композиция. Такая композиция вызывает в памяти картину Репина1', при виде которой взгляд неизбежно приковывается к белому перу писаря. Приемная Калинина, расположенная в доме № 4/22 на улице Воздвиженка0, известна всему СССР. "Известия" каждый день публикуют расписание ее работы.

    "Зал приемной - метров в сто площади. Посередине стол. Пол из кафельной плитки, сидения по стенам. Полно людей всех возрастов и много детей, поэтому гам и вой постоянный. Самое страшное, что входишь туда просителем, таким же, как и они, но забитость наша такова, что ожидающие помощи ищут ее с любой стороны, в том числе и от тебя. Если ты обладаешь грамотой и соглашаешься помочь, то тут же подсунут какую-нибудь жалобу для исправления и переписки заново. Такая работа не составляет большого труда, но переписывать горе человеческое и наблюдать за отчаяньем этих людей - тоска зеленая. Можно работать целый день, и к тебе будет очередь. Ни один писатель, "изучающий жизнь", не рискнул этого сделать.

    Персонал, сортирующий посетителей, вышколен и на эмоции не реагирует"58.

    Конечно же, это описание приемной относится к 1959 году, после смерти Калинина прошло уже много лет. Тем не менее оно позволяет представить себе атмосферу, которая, вероятно, царила там в описываемые нами годы.

    Подобную практику, как мы видели, изобрела не советская власть. Она тем не менее максимально ее облегчает и способствует ее распространению. И с немалым успехом. Архивные фонды, относящиеся к Калинину или к структурам, за которые он отвечал, переполнены

    аЖалобщики в этой серии находятся в тени. На фотографиях же Шай-хета им отведено достойное место, и они соответствуют распространенному представлению о "мужике" - бородатом, в лаптях и телогрейках.

    b "Запорожцы пишут письмо турецкому султану Мехмеду IV", знаменитая картина Ильи Репина (1880-1891), Санкт-Петербург, Русский музей.

    с Это здание, расположенное рядом с Кремлем, стоит там и сейчас, мемориальная доска напоминает о том, что в нем с 1919 по 1946 год находилась приемная Калинина. Сегодня здесь находится служба "приема граждан" Совета Федерации Российской Федерации, созданная в марте 2002 года. Эта "память места" была, в частности, отмечена прессой. См., например, статью "Ходоки у Миронова", опубликованную в газете "Известия" 5 мая 2002 года.

    письмами59. Секретариат "всероссийского старосты" вел статистику полученных писем, и это позволяет представить размах явления60. Если в 1925 году Калинин получает около 50 ООО ходатайств, три года спустя его службам приходится обработать более 100 ООО.

    Таким образом, это весьма значительные цифры (от 4000 до более 8000 обращений в месяц). Кроме того, их количество постоянно растет (темп роста составляет от 20 до 40 % от года к году) в течение интересующего нас периода - доказательство, что явление пускает все более глубокие корни. Хотя из всего населения к Калинину тянутся больше всего крестьяне, все же его корреспонденты представляют все социальные и профессиональные группы61 (среди них можно встретить и пострадавших от нового режима, например бывших собственников, служителей культа, купцов...). Эти статистические данные - с точностью, которую не часто встретишь и в сохранившихся документах, - представляют огромный диапазон сюжетов: от просьбы о материальной помощи, поиска социальной защиты у государства, от которого многого ждут, до обличения мерзостей, совершаемых местными властями. Для многих речь идет и о том, чтобы добиться "справедливости", в которой им было отказано. Письма, адресованные Калинину в середине двадцатых годов, не состоят, таким образом, из одних только доносов и разоблачений (такие письма могли бы быть отнесены лишь к некоторым категориям, например к "жалобам на местные власти", но они по общему кличеству занимают всего лишь семнадцатое место); тем не менее именно в этих письмах содержатся жалобы и протесты против решений местных и центральных властей.

    Описанное явление касается не только одного Калинина, даже если последний является его бесспорным символом. Все руководители страны, как центрального3, так и местного62 уровня, получают

    а Образцы писем, хранящихся в центральных архивах и опубликованные Александром Лившиным демонстрируют все разнообразие тех, кому их посылали. Здесь есть письма, чьи адресаты - Ленин, Троцкий, Калинин, Сталин, Свердлов (в то время председатель Комитета революционной защиты Петрограда) Ларин (один из руководителей Высшего Совета народного хозяйства), Зиновьев, Зорин (председатель петроградского Революционного трибунала в 1918 году, затем председатель комитета политического Красного Креста), Бонч-Бруевич (управляющий делами Совета Народных Комиссаров), Рыков (председатель Совета Народных Комиссаров с 1924 года), Курский (народный комиссар Юстиции в 1920 году), Раскольников (командующий Балтийским флотом - 1920), Кржижановский (президент Госплана), Долгов (член ВСНХ), Рудзутак (народный комиссар железнодорожного транспорта - 1925), Яковлев (главный редактор "Крестьянской Газеты"), Ярославский (член Центральной контрольной комиссии), Енукидзе (член и секретарь Центрального исполнительного комитета ВЦИК) и Молотов.

    больше или меньше писем, в которых население предъявляет свои претензии, излагает просьбы, но может также разразиться и хвалебными высказываниями. Однако имеющиеся в нашем распоряжении данные о количестве таких писем не впечатляют так, как приведенные выше. Например, Сталин, в то время генеральный секретарь коммунистической партии, но еще не всемогущий руководитель, получает с мая 1926 по май 1927 года только две 2329 писем, т. е. от 150 до 200 писем в месяц6'. Рыков, председатель Совета Народных Комиссаров, получает в 1927 году 1481 письмо между 25 сентября и 1 декабря: связано это, как представляется, с десятой годовщиной Революции64. Помимо личных обращений к руководству, советские люди пишут также в учреждения нового государства: как Рыкову, так и в Совет Народных Комиссаров63.

    Власть всячески поощряет пишущих, в частности посредством организации движений, подобных движению рабочих и сельских корреспондентов (рабселькоров), которое начинает развиваться с 1923 года66. Инициаторы проекта, призывающие рабочих публиковать свои статьи в прессе, говорят о том, что движение рабкоров отражает жизнь рабочих, выражает их чаяния и настроения, организует общественное мнение рабочего класса, выявляет недостатки в управлении производством, халатность и злоупотребления67. Ценность этого движения состоит как в примере для подражания, которое оно подает населению, так и в его распространенности. Рабочие корреспонденты (рабкоры), затем, с 1924, их крестьянские аналоги, селькоры, кладут начало потоку разоблачительной литературы, которая широко распространяется через газеты. Эти тексты строго кодифицированы: язык, способ изложения, даже возможные темы тщательно разъясняются и формулируются в многочисленных пособиях и брошюрах, которые публикуют "Правда" и местные газеты. Они имеют говорящие названия ("Как и о чем писать в "Правду"?" или "Как писать для рабочей газеты?"), предлагают образцы заметок, указывают, какая там должна содержаться информация. Благодаря этим пособиям и росту движения, постепенно складывается единая форма заметок корреспондентов. Тон, словарный запас, стиль письма, очень часто разоблачительный, приобретают специфический характер68 и не могут не влиять на читателей советской прессы. Материалы рабкоров, впрочем, широко использует начинающая свою деятельность Рабкрин: она видит в них хорошую основу для своей работы, позволяющую правильно ориентироваться. Неоднократные циркуляры Центральной контрольной комиссии, в частности в 1925 году, подчеркивают необходимость "связи КК и РКИ с рабселькоровскими организациями" и призывают органы контроля "использовать заметки в качестве повода для проверок"69.

    Советские люди сталкиваются с языком заметки также и в связи с развитием другого института, который рождается в 1924 году70: это стенгазета. Речь идет о листках, написанных от руки или напечатанных на машинке, которые пишутся рабочими и вывешиваются в помещении завода. Это настоящие "тетради наказов"3 пролетариата, выходившие весьма нерегулярно и содержавшие статьи, критикующие поведение администрации, того или иного органа на заводе (кооператива, профсоюза и др.), или отдельных людей. И в данном случае - при довольно ограниченном, по-видимому, числе рабочих, участвовавших в этой деятельности в двадцатые годы, - влияние подобных публикаций на умы и способы выражения недовольства было довольно широким. Стенгазеты выпускались на большинстве предприятий: в 1925 году, их насчитывалось по всей стране "десятки тысяч". Как и в случае с движением рабкоров, с которым стенная печать тесно связана, начиная с 1924-1925 года, можно наблюдать появление многочисленных книг-инструкций, где разъясняется, как и на какие темы писать.

    И язык заметки, и ее форма в тридцатые годы оказали влияние на часть исследуемой здесь переписки. Во всяком случае в двадцатые годы писать письма было модно. Население в массе своей пишет прежде всего в газеты. Писать время от времени в газету - это часть повседневной жизни советского человека, хотя и делается это нерегулярно, и автор не называет себя рабкором71. Для двадцатых годов мы располагаем бесценным комплектом источников: письма, полученные72 "Крестьянской газетой", одним из наиболее значимых периодических изданий, так как она печаталась во второй половине двадцатых годов тиражом около полутора миллионов экземпляров73. Официальные источники утверждали, что "письма внимательно прочитываются, изучаются, передаются для рассмотрения в соответствующие инстанции и, даже не будучи напечатанными, содействуют передаче воли и настроений широких масс во все органы власти"74. Соответственно, газеты получали многочисленные письма; примерно около миллиона писем было адресовано в "Крестьянскую газету" между 1923 и 1926 годом75.

    Эти письма шли от представителей всех социальных слоев российского населения и касались многочисленных вопросов, в том числе и претензий к действующим властям: об этом свидетельствует статистическое исследование, проведенное на основе анализа 570 крестьянских писем, полученных этой газетой между 1 января и 30 июня 1927 года76. В таблице, составленной по двум параметрам, редактор

    аТак обозначаются документы, содержащие претензии и пожелания французов, переданные депутатам Генеральных штатов в 1789 году.

    сопоставляет обвиняемых3 и те факты, которые служат основанием для обвиненийь. Даже если значительная часть писем была, по выражению Шейлы Фитцпатрик, "просьбой о предоставлении информации и разъяснений по правовым вопросам"77, заголовки обращений оставляют мало сомнений относительно содержания писем, которые, к сожалению, не сохранились.

    Фонды "Крестьянской газеты" сохранились лучше всего, но и многие другие газеты получали обильную корреспонденцию. Мы располагаем также фондами центральных газет - таких как "Известия"78, или предназначенных для более специализированной аудитории: железнодорожников ("Гудок"79), работников кожевенной промышленности ("Голос кожевника"80) или бедных крестьян ("Батрак"81). Все они, в разной степени сохранившиеся, свидетельствуют о размахе этого явления и о значительном количестве писем, посылавшихся в прессу82.

    Итак, к 1928 году, к тому моменту, когда Сталин полностью взял власть в свои руки, новый режим создал разветвленную и многообразную сеть зондирования и выражения недовольства. И она лишь частично связана с желанием наблюдать за населением и контролировать его.

    В практике создания такой сети нет радикального разрыва с методами царского режима. Наоборот, она вписывается в уже укоренившуюся логику и отлита в готовую форму, а потому легче воспринимается населением. Государственный контроль, обязательство доносить, зародыш административной юстиции: все это структуры, которые находят естественное продолжение в течение двадцатых годов с развитием Рабоче-крестьянской инспекции, политической полиции и отделами жалоб. Точно так же мифологическое обращение за справедливостью к руководству, которое становится значимым явлением в годы Первой мировой войны, приобретает несомненный размах в годы становления новой власти в России, затем в Советском Союзе, в частности после смутных и опасных лет Гражданской войны.

    аЧлен губернского исполнительного комитета (ГИК), начальник губернского административного отдела (губадмотд), начальник Уездной милиции, председатель районного исполнительного комитета (РИК), председатель, член или секретарь волостного исполнительного комитета (ВИК), председатель или член сельсовета, председатель и член ККОВ, начальник раймили-ции, начальник волмилиции, милиционер, другие должностные лица, частные лица (более половины) (так в оригинале).

    b Злоупотребление властью, превышение власти, дискредитация власти, халатность, присвоение и растрата, взятки, служебный подлог, бесхозяйственность, грубость, хулиганство, самогоноварение, кража, пьянство, бандитизм и грабеж, прочие виды преступл. (так в оригинале).

    Тем не менее у описанной выше сети имеются и чисто советские особенности. Она создается, как мы видели, по воле властей. Именно власть развивает политическую полицию, именно она создает и пропагандирует Рабоче-крестьянскую инспекцию, наконец именно она создает организационные рамки и поощряет письменные обращения к руководителям партии и страны, фиксируя в сознании людей образ М. И. Калинина. Это явление также не однозначно. Советский народ использует эту сеть для того, чтобы заявить о себе. Если отделы жалоб - всего лишь нарождающиеся и не очень понятные органы, то совершенно иначе обстоит дело с письмом к власти, которое в конце двадцатых годов является обычной частью повседневной жизни советских людей. В частности, весьма ценимыми адресатами многочисленных писем являются газеты.

    Имеется, таким образом, солидный фундамент для развития явления, которое в условиях тридцатых годов приобретает новый размах и новый смысл.

    Примечания

    1 Rapports secrets sovietiques: la societe russe dans les documents confiden-tiels, 1921-1991 /N. Werth, G. Moullec (eds.). Paris, 1994. P. 24.

    2 Там же. С. 346.

    3Там же. С. 15-19. См. также фундаментальную публикацию Алексея Береловича и Виктора Данилова: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Документы и материалы (1918-1937). М., 2000.

    4Holquist P. ^Information is the Alpha and omega of Our Work": Bolshevik Surveillance in its Pan-European Context //Journal of Modern History. 1997. № 69. P. 415-450. См. также несколько статей Владлена Семеновича Измо-зика: Перлюстрация в первые годы советской власти // Вопросы истории. 1995. № 8. С. 26-35; Частные письма середины 20-х годов (из архивов По-литконтроля ОГПУ) // Нестор. 2001. № 1(5). С. 27-93 (вводная статья и публикация источников). Наконец, о периоде гражданской войны: Давидян И., Козлов В. Частные письма эпохи Гражданской войны. По материалам военной цензуры. В кн.: Неизвестная Россия. XX век. М., 1992. С. 200-253.

    5 Там же. С. 202.

    6 Измозик В. С. Частные письма эпохи Гражданской войны.

    7 Там же. "Там же. С. 28.

    9Berelowitch A., Danilov V Les documents des VCK-OGPU-NKVD sur la campagne sovietique, 1918-1937 // Cahiers du monde russe. Juillet - septembre 1994. Vol. 35. №3. P. 668.

    10Авзегер Л. Я вскрывал Ваши письма: воспоминания бывшего тайного цензора МГБ // Источник. № 1993/0. С. 41-57. Эти воспоминания, очень точно описывающие ежедневную работу цензоров, заслуживают внимания.

    11 Измозик В. С. Глаза и уши режима: Государственный политический контроль за населением Советской России в 1918-1928 гг. СПб., 1995.

    12 Semystiaha V. The Role and Place of Secret Collaborators in the Informal Activity of the GPU-NKVD in the 1920s and 1930s (on the basis of materials of the Donbass region) // Cahiers du monde russe. 2001. Vol. 42. № 2-4. C. 231.

    13 Francois Ё. Revolution archivistique et reecriture de l'histoire: PAllemagne de l'Est // Stalinisme et nazisme. Histoire et memoire comparee / H. Rousso (dir.). Bruxelles, 1999. P. 331-352.

    14 Werth N. L'OGPU en 1924 : radiographic d'une institution a son etiage // Cahiers du monde russe. 2001. Vol. 42. № 2-4. C. 397-422.

    15 Там же. С. 440-441.

    16 Владимир Семистяга, работая с материалами из Донбасса, выявил 158 секретных информаторов, которые работали в конце 1923 года на транспортный отдел ОГПУ в одном из уездов Донецка. Его исследование остается, тем не менее, очень ограниченным и грешит отсутствием точного определения понятия "сексот": в одном и том же тексте он равным образом рассуждает о сотрудничавших с ОГПУ в борьбе против вооруженных банд и о наводчиках, вербовавшихся в среде преподавателей. См.: Semystiaha V. The Role and Place of Secret Collaborators... C. 234.

    17Берелович А., Данилов В. Документы ВЧК-ОГПУ-НКВД о советской деревне (1918-1939 гг.) // Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 1.1918-1922. С. 10.

    18 Так, например, обстояло дело с сотрудниками, постоянными или случайными, которые вели слежку за академиком Михаилом Грушевским после его возвращения в СССР. Об этом см.: Пристайко В., Шаповал Ю. Михайло Хрушевский и ГПУ-НКВД. Трагичне десятилеття: 1924-1934. Киев, 1996; Шаповал Ю.ТЬе Mecanisms of the Informal Activity of the GPU-NKVD: the Surveillance File of Mykhailo Hrushevsky // Cahiers du monde russe. Avril-decembre 2001. Vol. 42. № 2-4. P. 207-230.

    19 В частности, труд под редакцией А. Береловича и В. Данилова: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД.

    20 Berelowitch A., Danilov V. Les documents des VCK-OGPU-NKVD sur la campagne sovietique, 1918-1937. P. 636.

    21 Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Документы и материалы (1918-1939) / А. Берелович, В. Данилов (ред.). Т. 2. С. 99.

    22 Там же. Т. 1.С. 116.

    23 Там же. Т. 2. С. 597.

    24 См. Rees Е. A. State Control in Soviet Russia: The Rise and Fall of Worker's and Peasants' Inspectorate, 1920-1934. Basingstoke, 1987. P. 16.

    25 Иконников С. H. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923-1934 гг. М., 1971. С. 35.

    26 Сталин И. В. О реорганизации государственного контроля // Известия. 10 апреля 1919.

    27 Rees Е. A. State Control in Soviet Russia. P. 23. Русский текст сверен по: Декрет ВЦИК от 08.02.1920 "О Рабоче-Крестьянской Инспекции" (Положение) // База документов "КонсультантПлюс" // (http://www.consultant. ru/online/base/?req=doc;base=ESU;n=15785). Источник публикации: "СУ РСФСР". 1920. № 16. ст. 94; "Известия ВЦИК". № 28.08.02.1920.

    28 Сталин И. В. Речь при открытии I Всероссийского совещания ответственных работников РКИ. 15 октября 1920 г. // Известия Рабоче-Крестьянской Инспекции. Ноябрь-декабрь 1920. № 9-10.

    29 Иконников С. Н. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923-1934 гг. М., 1971. С. 36.

    30 О плане Ленина и вызванной этим планом дискуссии см.: Rees Е. А. State Control in Soviet Russia. С. 43-63: Иконников С. Н. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923-1934 гг. М., 1971. С. 34-66.

    31 Ленин В. И. Как нам реорганизовать Рабкрин // Полное собрание сочинений. Изд. 5. М., 1967. Т. XLV. С. 383-388.

    32 Там же.

    33 В 1923 году Рабкрин насчитывал тринадцать отделов: девять для каждой области народного хозяйства (финансы, культура, здравоохранение...), два по разработке методов совершенствования государственного аппарата и два, занимавшихся техникой бухгалтерского учета. См.: Иконников С. Н. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923-1934 гг. С. 34-66.

    34 Rees Е. A. State Control in Soviet Russia. P. 68.

    35 Иконников С. H. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923-1934 гг. С. 115-122. Автор много внимания уделяет этому вопросу и приводит многочисленные цитаты, к которым можно обратиться.

    36Ленин В. И. Как организовать соревнование? // Полное собрание сочинений. Изд. 5. М., 1967. Т. XXV. С. 200.

    37 Иконников выделяет как минимум 10 таких документов с 1923 по 1927 год. См.: Иконников С. Н. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923-1934 гг. С. 122-128.

    38Там же. С. 154. Его источники - отчеты руководителей заинтересованных инстанций.

    39 См. резолюцию ЦКК от 6 мая 1927 года "по поводу усиления освещения в печати работы местных КК-РКИ".

    40 Список этих изданий можно найти в: Иконников С. Н. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923-1934 гг. С. 155-156. Самое известное из них - "Бюллетень ЦКК-НК РКИ СССР и РСФСР".

    41 Решение об образовании объединенного бюро жалоб НКРКИ СССР и НКРКИ РСФСР // ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1374. Л. 204.

    42 Иконников С. Н. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923-1934 гг. С. 149-150. Автор цитирует архивный документ. См.: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 3. Д. 42а. Л. 139.

    43 Цифры приведены С. Н. Иконниковым (См.: Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923-1934 гг. С. 235) на основании источников опубликованных РКИ в 1924 году.

    44 Программа и устав РКП (большевиков). М.: Государственное издательство, 1924. С. 168.

    4S06 этом подробнее см.: Rees Е. A. State Control in Soviet Russia. P. 127-129, 166-169.

    46 Getty J. A. Origins of the Great Purges: The Soviet Communist Party Reconsidered. 1933-1938. Cambridge, 1985. P. 46.

    'л 47О письмах в КК-РКИ Нижегородской губернии в двадцатые годы см. статью Т. А. Абраковой "...Сообщаю потому, что это вредно для нашей партии..." (граждане и контрольная комиссия губкома) // Общество и власть: российская провинция. Т. 1. 1917- середина 30-х годов / А. А. Кулаков, Л. П. Колодникова, В. В. Смирнов (ред.). М., Н. Новгород, 2002. С. 367-375; Т. А. Абракова публикует, кроме того, многочисленные письма населения в эту контролирующую инстанцию.

    48 Письмо опубликовано Т. А. Абраковой // ГОПАНО. Ф. 4. On. 1. Д. 230. Л. 404-405; "...Сообщаю потому, что это вредно для нашей партии..." (граждане и контрольная комиссия губкома). С. 393-394.

    49 Эта цитата взята из кн.: Kharkhordin О. The Collective and the Individual in Russia: a Study of Practises. Berkley (Ca), 1999. P. 129-130. Русский текст сверен по: XIV Съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). Стенографический отчет. Москва, 1926. С. 601.

    50 Там же. Русский текст сверен по: Там же. С. 623-624.

    51 В последние годы было опубликовано несколько сборников. Особо следует отметить: Голос народа: письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918-1932 гг. / Отв. ред. А. К. Соколов. М., 1997; Ливший А. Я. Письма во власть. 1917-1927. М., 1998.

    52 Эти успехи продолжаются и в 30-е годы, поскольку в 1937 году были грамотными 86 % мужчин и 66 % женщин. Среди молодых людей моложе девятнадцати лет уровень грамотности составлял 90 %. См.: Жиромская В. Б., Киселев И. Н., Поляков Ю. Я. Полвека под грифом секретно: Всесоюзная перепись населения 1937 года. М., 1996. С. 94-96.

    53 Соколов А. К. Курс советской истории. 1917-1940. М., 1999.

    54 Анна Жуковская, основываясь на учебниках эпистолярного искусства, наглядно демонстрирует, как в российском обществе распространялась эпистолярная культура. См.: Joukovskaia A. La naissance de l'epistolographie normative en Russie: histoire des premiers manuels russes de l'art epistolaire // Cahiers du monde russe. 1999. Vol. 40. № 4. P. 657-690. Третья четверть XIX века представляет собой время "количественного расцвета жанра", что, вероятно, отвечало реальной потребности населения. Снижение качества, которое выявляет автор, объясняется, возможно, более широким распространением этих пособий в различных слоях общества.

    55Chudakov G. Vingt Photographes sovietiques. 1917-1940. Amsterdam, 1990. P. 222-223. Речь идет о каталоге выставки.

    56 Во время выставки "Советская фотография за 10 лет", организованной в Москве в 1928 году. См.: Vingt Photographes sovietiques. 1917-1940. P. 221.

    "Две фотографии хранятся в архиве агентства ТАСС, а две другие опубликованы в кн.: Mommsen М. Hilf Mir Mein Recht zu Finden. Илл. № 9 и 10 на иллюстративной вкладке между страницами 172 и 173.

    58 Кузин А. Н. Малый срок. Москва, 1994. С. 127.

    59 Фонды 1235 и 3316 в ГА РФ для двадцатых годов, 7523 - для конца тридцатых. Существует также фонд 78 в РГАСПИ. Обращения к Калинину составляют существенную часть писем, опубликованных А. Я. Лившиным (Письма во власть. 1917-1927).

    60 ГА РФ. Ф.5446. On. 82. Д. 8. Л. 221-222. Документ, озаглавленный "Краткий годовой обзор поступления ходатайств на имя председателя ВЦИК и ЦИК Союза ССР за 1931 г.", был подготовлен сотрудниками Калинина для главы Совета Народных Комиссаров, В. М. Молотова и других вождей партии.

    61РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 505. Л. 164-166. Мы располагаем очень точными данными о письмах, полученных в 1926 году благодаря сводке, сделанной по просьбе ЦК.

    62 Можно обратиться к публикации, к сожалению, не очень подробно откомментированной, писем из Нижегородской губернии. См.: Макаров В. Б. Власть и общество в 20-е годы: аспекты взаимоотношений // Общество и власть: российская провинция. Т. 1. 1917 - середина 30-х годов. А. А. Кулаков, Л. П. Колодникова, В. В. Смирнов (ред.). М., Н. Новгород, 2002. С. 264-271. Корреспонденты писем обращались, например, к секретарю губернского комитета партии.

    63 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 505. Мы не располагаем документами из секретариата Сталина в тридцатые годы (можно найти отдельные письма в фондах отдельных деятелей или других учреждений, но нам не доступен ни один систематически сохраненный фонд), однако многочисленные письма 1926 и 1927 годов были сохранены. См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 472-529. Многие из этих писем были опубликованы А. Я. Лившиным (Письма во власть. 1917-1927. С 493-500, 503, 508-509, 514, 522, 534-537, 539-546, 548-556, 563-565, 572-573, 577-589, 595,602-603, 605).

    64 ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 2989. Л. 60 и далее. Это дело содержит два отчета, составленных секретариатом Рыкова в 1927 году. Отчеты показывают, с каким вниманием относились к письмам руководящие работники: письма проанализированы очень тщательно.

    65 Так, из 360 писем, опубликованных А. Лившиным, 235 (более 65%) адресованы не конкретным людям, а учреждению (Совнаркому, ВЦИК или Центральному Комитету). Ливший А. Я. Письма во власть. 1917-1927.

    66Это движение было исследовано Марией Ферретти: Ferretti М. Le mouvement des correspondants ouvriers. 1917-1931: revolution culturelle et organisation du consensus dans Г Union Sovietique des annees vingt. Paris, These de doctorat d'histoire. EHESS, 1998 (машинописи, экз.)

    67Редакционная статья первого номера "Рабочего корреспондента", журнала, публиковавшегося "Правдой" начиная с 1924 года. Цит. по: Ferretti М. Le mouvement des correspondants... P. 169.

    68 Примеры рабкоровских заметок 1922 года можно найти в диссертации М. Ферретти: Ferretti М. Op. cit. Р. 215-232.

    69 Иконников С. Н. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923-1934 гг. С. 150.

    70 Начальные этапы движения проанализированы М. Ферретти: Ferretti М. Op. cit. Р. 330-341.

    71 Для руководителей газет разница, тем не менее, была. М. Михайлов, главный редактор "Крестьянской газеты" в 1929 году полагал, что "селькоров" у него "тысячи и тысячи", а "пишущих" - "сотни тысяч" // ГА РФ. Ф. 374. Оп. 26. Д. 3288. Л. 160 (об.).

    72 Они хранятся в Российском государственном архиве экономики: Ф. 396 - "Крестьянская газета". Эти письма послужили основой для исследования Шейлы Фитцпатрик. См.: Fitzpatrick Sh. Stalin's Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village After Collectivisation. New York, 1994. Она .описывает этот фонд на С. 329-290.

    73 Голос народа: письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918-1932 гг. С. 7.

    74 Там же. С. 8.

    75Ливший А. Я., Орлов И. В. "Революция и социальная справедливость: ожидания и реальность ("Письма во власть" 1917-1927 годов) // Cahiers du monde russe. 1998. Vol. 39. № 4. P. 487.

    76 РГАСПИ. Ф. 17. On. 85. Д. 505. Л. 171.

    "Fitzpatrick Sh. Op. cit. P. 329-330.

    78 ГА РФ. Ф. 1244. В нем, к сожалению, нет ни одного документа, касающегося тридцатых годов.

    79 Там же. Ф. 9613. Оп. 2 (первая часть). Здесь хранятся несколько дел, относящихся к тридцатым годам.

    80 Там же. Ф. 5545. Здесь собраны документы за период с 1924 по 1934 год.

    81 Там же. Ф. 6836. В этом фонде хранятся документы двадцатых годов.

    82 Как мы увидим позже, архивы "Правды", к сожалению, недоступны.

    ГЛАВА 3

    Подавление несогласия в обществе (1928-1941)

    Хотя традиционные формы открытого выражения недовольства1, так называемые "логические" формы действия, если воспользоваться терминологией Вильфредо Парето2, при Сталине постепенно все менее заметны, они все же сохраняются на протяжении значительной части тридцатых годов. А сталинская власть прилагает самые разнообразные усилия именно к тому, чтобы они исчезли. Политическая полиция, армия, профсоюзы - все элементы создающегося государственного механизма направлены на решение этой задачи. В официальных речах такие формы протеста предстают как давно забытое прошлое. Забастовки, демонстрации или восстания, таким образом, либо подавляются, либо лишены своего изначального смысла.

    Нейтрализация забастовок3

    Отсутствие забастовок в СССР - один из аргументов, которые Сталин выдвигает в своей речи на XVI съезде коммунистической партии в 1930 году, когда подчеркивает разницу между процветающим СССР и переживающим кризис капиталистическим миром:

    "У них, у капиталистов, рост забастовок и демонстраций, ведущий к потере миллионов рабочих дней. У нас, в СССР, отсутствие забастовок и рост трудового подъема рабочих и крестьян, дающий нашему строю миллионы добавочных рабочих дней"4.

    Самое позднее с 1929 года советское правительство прекратило вести какой бы то ни было статистический учет забастовок в стране, любые публикации в печати на эти тему были запрещены5. Но это не означает, что забастовок не было. Конечно, их значительно труднее отследить и тем более получить о них целостное представление. Местное и центральное руководство продолжало, по всей вероятности, быть в курсе разнообразных забастовочных движений благодаря докладам ОГПУ, а затем НКВД. Так, например, обстояло дело в августе - сентябре 1929 года в Нижегородской области. В течение этих двух месяцев, за которые сохранились архивы в областном исполнительном комитете, полномочный представитель ОГПУ в области регулярно составлял доклады (размноженные в шести экземплярах) о различных движениях протеста6. Три из одиннадцати этих докладов, доступных исследователям, посвящены нескольким забастовочным движениям7.

    Подмена сути забастовок

    Материалы, опубликованные на страницах "Социалистического вестника" - органа меньшевиков-эмигрантов, также позволяют оценить количество стачек. Эта газета печатала сообщения, которые приходили к ней с территории СССР от сочувствующих, а также свидетельства побывавших там иностранцев. Представляется, что забастовки продолжали иметь место в течение всей первой половины тридцатых годов8. Так, можно говорить о забастовках, вызванных снижением заработной платы (в Москве и Нижнем Новгороде весной 1929 года), повышением норм выработки (летом 1929 в Донбассе) или ухудшением качества продуктов питания (Ленинград, Архангельск, Одесса в 1930, Донбасс в 1930-19319). В 1932 году забастовки приобретают еще больший размах10. Затронуты Иваново-Вознесенская, Ленинградская, Горьковская области и Урал. Последние забастовки, о которых становится известно меньшевикам, относятся к 1934 году. Эти данные соответствуют исследованим, проведенным в архивах: практически невозможно найти следы забастовок после 1934 года11.

    Каким же образом был нейтрализован этот вид протеста? Прежде всего власть постоянными рассуждниями о месте рабочих в производственном процессе, попыталась добиться того, чтобы превратить забастовку в крайнее и исключительное средство. Параллельно и все более настойчиво она создавала репрессивную систему, которая наказывала всех тех, кто прибегал к стачкам. Как и в других сферах, наступление на права граждан нашло отражение в языке: слова, обозначающие такие явление как "забастовка" и "стачка", исчезают из официального словаря. Продолжая тенденцию двадцатых годов, в официальных документах больше не говорится о "забастовках", но о "трудовых конфликтах".

    Забастовка становится чем-то, что принадлежит прошлому. В 1937 году "Известия" публикуют фотомонтаж, изображающий Сталина во время забастовки железнодорожников в Тифлисе в 1902 году12. Стачка все еще является предметом гордости, но только в том случае, если она состоялась до революции. В своих письмах некоторые советские люди еще напоминают свой "послужной список", как, например, этот ответственный работник бумажного треста, без объяснений уволенный в 1929 году:

    "Довожу до Вашего сведения мою характеристику. <...> 1904-1905 г. в Русско-Торгово-Промышленном Банке помошником Завед. Товарным Отделом (был вынужден уйти из Банка за мое участие в Обще-Банковском Стачечном Комитете во время забастовки 1905 г. ...)"13.

    Так в СССР тридцатых годов устанавливается специфическое, двусмысленное отношение к забастовке. Пример забастовок на концессионных предприятих14 в этом смысле особенно поучителен. В 1928 году в СССР осталось 68 действовавших в годы НЭПа предприятий с частным иностранным капиталом. Эти нетипичные образцы "капиталистической" организации труда в социалистической экономике были "белыми воронами" в сталинском СССР - вплоть до своего исчезнования. Начиная с "великого перелома" 1928 года, концессии, по образному определению Алена Корбена, - это "монадноки"а*. По крайней мере с виду это, конечно же, "затерянные свидетели прошлого", где профсоюзы вроде бы по-прежнему выполняют свою роль защиты рабочих, а рабочие продолжают устраивать забастовки, добиваясь увеличения зарплаты.

    Однако забастовка здесь - не более чем "организованная" форма борьбы, если воспользоваться выражением одного из секретарей центрального комитета профсоюзов15. Свидетельство тому - забастовка, объявленная профсоюзом машиностроительного завода предприятия "Жесть Вестей" в Ростове-на-Дону между 22 ноября и 12 декабря 1933 года16. Речь идет о пересмотре концессионного договора. Профсоюз просто напрямую повторяет требования, полученные от Политбюро (повышение зарплаты, выдача нескольких безвозратных займов) и после отказа концессионера от их выполнения объявляет о начале забастовки. Победа в этом конфликте - советская.

    Процесс подготовки и ход забастовки подробно описаны в отчете представителя местного профсоюза. Документ весьма поучителен. Так, как только переговоры буксуют, и конфликт кажется неизбежным, профсоюз разрабатывает "план подготовки и проведения стачки", который предусматривает, в частности, "подбор состава пикетов". Затем план был "рассмотрен и утвержден партийной комиссией", после чего приступили к подготовке рабочих:

    "Одновременно с этим была дана установка и партийному комитету и ЗК о том, чтобы по заводу муссировались слухи с выражением недовольства затяжкой с заключением коллдоговора"17

    а Corbin A. Le village des cannibales. Paris, 1991. P. 121.

    *"Монаднок" - останцовая возвышенность (сложенная твердыми горными породами, которые уцелели после разрушения более высокой горной страны благодаря воздействию каких-либо экзогенных факторов), резко выделяющаяся среди выровненной поверхности. Название происходит от горы Монаднок (прим. ред.).

    Все же окончательное решение о проведении забастовки зависит от Центрального Комитета партии, которое, однако, задерживается (добро дают только спустя четыре дня после намеченной даты, компрометируя тем самым профсоюз в глазах рабочих). Члены завод-'ского профсоюза заявили, впрочем, о своем недовольстве очередным переносом забастовки:

    "Когда председатель ЗК объявил, что союз дал концессионеру еще несколько дней для окончательного ответа, то поднялась такая буря негодования, что еле удалось унять"318

    Однако все внеплановые проявления недовольства находятся под бдительным контролем, и допустившие "грубость" по отношению к концессионеру оказываются немедленно наказаны. 22 ноября, после собрания районного и заводского комитетов партии, которые одобряют "персональный состав стачкома, пикетов", забастовка наконец начинается:

    "...кончили работу образцово: все места, инструменты убраны, изделия аккуратно сложены, никаких эксцессов ни с администрацией, ни среди самих рабочих не было"19.

    Автор доклада с удовлетворением отмечает, что до 30 ноября не нашлось ни одного штрейкбрехера'1. Впрочем, ничто не было пущено на самотек: профсоюз поддерживал забастовщиков, выплачивая им часть заработка, забастовке оказывали поддержку "городские организации", которые поставляли в столовую необходимые продукты. Продолжали работать ясли. В заводском клубе читали лекции политико-воспитательного содержания ("Роль и значение колдоговора на советских и концессионных предприятиях", "Подъем строительства в СССР", "Роль современной авиации и ее значение в СССР" и т. д.).

    Забастовка закончилась без каких-либо эксцессов после подписания в Москве нового коллективного соглашения. То, что происходило, было, таким образом, подобием забастовки, но ее организаторы тщательно следили, чтобы никто не бастующих выходил за определенные сверху рамки - ни в речах, ни в поступках. Затруднительность ситуации особенно ярко видна на примере истории с письмом, полученным газетой "Комсомольская правда". Письмо пришло в отдел читательских писем и его автором был рабочий с завода, член молодежной ррганизации20.

    "Письмо в редакцию Ком-Правды

    Дорогой редактор прошу Вас поместит это письмо на страничку вашей газеты - от раб. з-да Жесть Вестей А. Суджами

    а Речь идет о профсоюзной организации завода.

    ьДовольно едкое замечание, если иметь в виду распространенную на остальной территории СССР практику.

    Дорогие товарищи Комсомольцы. Мы - молодежь з-да Жесть Вестей с 23 ноября 1933 года вступили в тяжелую полосу жестокой классовой борьбы. Это законное требование о подписание колдоговора с концесионе-ром Каспиром. Ленинцы нашего завода пришли к этой борьбе с лозунгом "Нет таких крепостей которых бы большевики не взяли" - и после одиннадцати долгих переговорных месяцов с концесионером-капиталистом Каспиром никчему не привели. Капиталист не подписывает договор. Он не решается исполнять наш законное требование по пунктам жилкульт-бытовом.

    <...> 23 ноября мы должного ответа не получив, созвав обще рабочей собрание решили не сходить на работу до тех пор пока он колдоговор не подпишить<...>

    Комсомольский привет".

    Гордость за участие в забастовке и воодушевление молодости читаются в этих строках, и в редакции они вызывают глубокое замешательство. Отдел писем "Комсомольской правды" не публикует послание, а передает его в центральный комитет профсоюзов с просьбой расследовать дело21. Недвусмысленный ответ приходит на бумаге с грифом "Не подлежит оглашению":

    "На Ваш № 1910 сообщаем, что забастовка на концесионном заводе "Жесть Вестей" (Ростов Дон) организована и проходит под руководстом ЦК Союза Общего Машиностроения.

    Посылаем Вам для сведения бюллетени стачкома.

    Указываем, что дело это никакой публикации и оглашению не подлежит"22.

    В СССР тридцатых годов на забастовку действительно наложено табу. Особый статус концессий позволяет применять эту практику, но суть ее выхолощена полностью, и забастовка оказывается обычным способом давления, а вовсе не выражением недовольства. На других предприятиях Советского Союза борьбу с забастовками ведут всеми возможными способами.

    Борьба с забастовками

    Профсоюзы становятся средством контроля и сдерживания рабочих23. Они больше не защищают интересы трудящихся, и их часто упрекают за это:

    "Профсоюзы срывают забастовки, но у нас еще хуже: совсем не дают бастовать, хотя это и в некоторых случаях было бы и нужно, иначе администрация совсем задавит нас рабочих"24.

    Недовольные систематически становятся объектом осуждения: на забастовщиков, или тех, кто угрожает ими стать, показывают пальцем, называют "осколками эсеровских, меныпевистско-троцкистских контрреволюционных элементов"25. Эти "нормы" поведения, впрочем, полностью усваиваются и самими рабочими. Те, кто все же решается на выступление, утверждают, что подобный образ действий - это "последнее средство":

    "Мы знаем, что заводские зажималы, платные говоруны и писаки из райкома и губотдела будут нас обвинять в бузотерстве, демагогии и меньшевизме. В устах злостных бюрократов эти обвинения нам не страшны, мы не хотели и не хотим забастовки, мы прибегли к этому средству, предварительно испробовав все другие, мы жаловались в бюро жалоб ЦК, ходили в завком, обивали пороги губотдела"26.

    Объясняя отсутствие забастовок, некоторые историки говорят также о размывании традиционного рабочего класса, о том, что он растворился в более обширном и менее политизированном сообществе, состоящем в основном из крестьян - как привлеченных на заводы политикой индустриализации, так и изгнанных из деревни коллективизацией27. Наиболее убедительным объяснением исследователи считают, помимо частого обращения к штрейкбрехерам28, репрессии29. Хотя требования рабочих часто бывают вполне законными, власти все же систематически подавляют забастовки и наказывают организаторов30.

    Так произошло, например, в 1929 году, во время широкомасштабных волнений на строительстве плотины в Узбекистане. Предлогом для начала забастовки послужили проблемы с зарплатой, но истинные причины коренились главным образом в чудовищных условиях жизни и труда рабочих (одна кровать на двоих или троих, никакой механизации). Конфликт привлек внимание Москвы: рабочие стройки направили срочную телеграмму Калинину с просьбой вмешаться31. Трагическая ли интонация текста ("рабочих калечат и убивают") или значимость стройки тому причиной, но на место была послана комиссия НК РКИ.

    Выводы комиссии показывают двойственное отношение властей к забастовке. На протяжении всего своего длинного доклада Б. Рой-зенман, один из высокопоставленных ответственных работников РКИ, признает обоснованность требований бастующих. Он постоянно возвращается к условиям жизни рабочих ("общее ухудшение"), к риску, которому они подвергаются, (отсутствие вентиляции при использовании взрывчатки) или тяжести самого труда (стройматериалы перевозятся на более чем 60 верст, на верблюдах). Весьма логично комиссия предлагает, пусть и формально, способы решения некоторых из этих проблем и вдобавок наказывает администрацию.

    Но зачинщики забастовки не забыты. Так, самого главного из них, некоего Забродина, называют "сын попа, который особо показал себя в происшедших событиях, как антисоветский тип"32. Службами по

    "охране труда арестованы руководители движения рабочих"33. А первый пункт выводов комиссии касается вовсе не сути вопроса:

    "При формировании строительства, вызвавшем приток значительного количества на постройку рабсилы помимо биржи труда и по преимуществу сезонников, произошло засорение рабочей массы строителей от-дельными уголовными, кулацкими и антисоветскими элементами"^.

    Эти обвинения повторяются на протяжении всего документа. Одной из причин конфликта комиссия называет отсутствие эффективного надзора со стороны ОГПУ, которое не имело на месте постоянного представителя. Этот пробел был быстро восполнен. Так, после "изъятия антисоветского и уголовного элемента", специальному представителю было поручено навести порядок и "продолжать работу по выявлению проникших в рабочую среду антисоветских элементов"35.

    Репрессии касаются не только зачинщиков и забастовщиков. Они обрушиваются и на головы ответственных политических и профсоюзных работников тех организаций, где произошел инцидент. В докладах, имеющихся в нашем распоряжении, регулярно повторяется тезис об ответственности руководителей. Когда 75 рабочих со строительства трамвайной линии в Нижнем Новгороде прекратили работу из-за недовольства зарплатой, виноватого нашли быстро: это был председатель профсоюзного комитета стройки. Его обвинили "в том, что он не только не хотел предотвратить забастовку, но даже не сообщил о ней своевременно Союзу строителей". Доклад заканчивается следующими пугающими строками:

    "В отношении МИТРОФАНОВА нами материал прорабатывается и устанавливается, что последний был избран в Рабочком благодаря подыгрыванию к рабочим; в прошлом дезертир и настроен явно антисоветски"36.

    То же произошло и на упоминавшейся выше узбекской стройке, где сменилось все "партийное, профсоюзное и хозяйственное" руководство: его обвинили не только в том, что оно допустило столь плохие условия жизни и*труда, но прежде всего в том, что оно не смогло предупредить стачку или взять ее под свой контроль:

    "Что Постройком не сделал даже попыток, элементарно для него обязательных - в какой либо мере взять движение в свои руки и повести разрешение конфликта по профсоюзному пути, а, наоборот, под всякими предлогами от своей обязанности уклонился"37

    В партийных и комсомольских ячейках были проведены чистки. Многие руководящие работники - как партийные, так и со строительства, предстали перед Центральной контрольной комиссией и возможно даже стали объектом уголовного преследования38.

    Способы выражения протеста: смешение форм

    Итак, режим безжалостно борется с забастовками, когда не может сделать их своим орудием. В примерах, которые я перед этим исследовал, удивляет и поражает регулярное присутствие письменных проявлений возмущения. Эти две формы протеста - забастовка и обращение с письмами к властям - часто очень тесно переплетены39. Так происходило и в случае с узбекскими рабочими, которые направили Калинину телеграмму, и в случае с молодым комсомольцем, который хочет с помощью "Комсомольской правды" во всеуслышание рассказать о движении, в котором участвует, и во многих других случаях, когда при угрозе забастовки или во время забастовки ее участники обращаются с письмом в центр. Реакция на проблемы со снабжением продуктами питания^0, которые возникают у рабочих судостроительного завода в Севастополе в июне 1928 года41, хорошо иллюстрирует это смешение.

    В межсезонье (когда запасы предыдущего года уже иссякли, а урожай нового года еще не собран), в мае-июне 1928 года, в городе Севастополе3 возникает серьезный продовольственный кризис. Чтобы получить положенную пайку хлеба, часто приходится простоять в очереди целую ночь (с 9 вечера до 9 утра). Заводские рабочие города и в том числе рабочие Севастопольского морского завода, вынужденные питаться одной только "вареной картошкой", начинают возмущаться. Чтобы заставить прислушаться к своим требованиям, он используют все доступные им способы протеста.

    После того как Уполнаркомторг по Севастопольскому району Козловский не сдержал данных им обещаний, 29 и 30 мая 1928 года 250 рабочих оставляют свои рабочие места и идут на рынок за хлебом. То же повторяется и в следующие дни, в меньших масштабах. Параллельно рабочие объявляют "итальянскую забастовку"*, снижая таким образом производительность труда.

    Поскольку эти действия не дали удовлетворительных результатов, несколько человек1' написали письмо Калинину. В нем они сообщали

    аНа приблизительно 74 ООО жителей, город располагает 4 хлебозаводами, которые производят около 600 кг хлеба ежедневно. Существует система распределения; согласно которой рабочий имеет право на 1,5 кг хлеба, а другие лица - на 1 кг. Дети младше 5 лет получают 500 г.

    * Итальянская забастовка - форма протеста, заключающаяся в предельно строгом исполнении работниками своих должностных обязанностей и правил (прим. ред.).

    b Расследование тем не менее выявляет, что эти имена были "ненастоящими". Никто из тех, чьи фамилии стояли под письмом, не подтвердил свое участие в его написании.

    о ситуации в Севастополе, жаловались на действия Козловского и возмущались коммунизмом вообще:

    "Мы рабочие котельного и корпусного цехов Севастопольского морского завода, изнуренные работой, изнеможденные голодом решили донести до сведения гражд. Калинину следующее:

    1. Уже две недели в Севастополе нет хлеба, рабочему приходится приходить на работу без хлеба, а придя с работы в пекарнях уже хлеба нет и поэтому опять приходится на другой день на работу итти голодному.

    <...>

    4. Теперь Вы нам диктуете о поднятии производительсности труда, об индистриализации нашей промышленности и прочее. Мы видим на деле, что это только пустая Ваша болтовня, такая же, как и пустые обещания Козловского, что хлеб будет, а на деле нет.

    <...>

    Кроме того, т. к. Козловский обманул, что хлеб будет, а на деле мы увидели, что хлеба нет, мы проводим итальянскую забастовку и будем проводить до тех пор, пока дадут нам хлеба вволю и без очереди, а когда же наконец нас перестанут обманывать, мы беспартийные и теперь поняли, что коммунисты способны только обманывать, а на деле они ничего не стоят и не говорят нам, рабочим, правду.

    А потому мы настоящим доводим до вашего сведения и сообщаем, что если вы не дадите нам хлеба, то мы дадим Вам такую производительность труда, что вместо прибыли завод иметь будет дефицит и все время итальянскую забастовку.

    Уполномоченные от рабочих беспартийных корпусного цеха и котельного цеха. - Кошелев, Романов, Кунаев, Бутырин и друг. Всего в колич. 16 чел.

    Если хотите дать нам ответ, то дайте по адресу Севастопольскому Морскому заводу на имя Завкома <...>"42.

    Это письмо чрезвычайно показательно. В нем не только проявляется недовольство, которое касается проблем со снабжением (отсутствие хлеба) и темпа работы (производительности труда), но содержатся и личные выпады (против Козловского), а также общеполитические высказывания (против коммунистов). Оказавшись в трудной ситуации^ рабочие используют две формы протеста. Первая, наиболее ожидаемая, - это итальянская забастовка или же просто уход с места работы в течение дня. Вторая форма - жалоба-донос, письмо, направленное Калинину. Тон послания резкий и "антикоммунистический", но в обращении к Калинину скрыта тайная надежда побудить советского руководителя вмешаться с тем, чтобы изменить положение2. Вопрос, как повести себя по отношению к авторам пись

    аТем более, что они не совсем неправы. НК РКИ начинает заниматься этим делом и принимает ряд мер, главным образом против Козловского, который оказался в этом деле козлом отпущения, обвиненным во всех грехах.

    ма, вызвал споры. Представители местных властей весьма отрицательно относятся к подобным нападкам и коллективному характеру письма, они хотят "разоблачить" авторов и "наказать"3 их. Тем не менее в Москве у человека, читавшего решения крымской окружной контрольной комиссии, возникают вопросы, и он черкает в качестве резолюции такую фразу: "зачем искать "анонимщиков", если жалоба в основном справедлива?"

    Забастовка постепенно исчезает за горизонтом политической и социальной панорамы жизни советских людей. Со временем эта традиционная форма рабочего протеста перестает быть действенной и становится опасной. И так происходит не только с ней.

    Демонстрация: переосмысление и подавление протеста

    Массовые демонстрации и даже бунты также составляют часть традиционного способа выражения народного недовольства в стране Разина и Пугачева. Эти формы в равной мере принадлежат к традиции как рабочего, так и крестьянского движения. Власть очень вскоре предпринимает попытки контролировать и использовать эту форму протеста, превращая ее в обязательный элемент праздников, весьма характерных для советской эпохи43. Шествия становятся структурирующим элементом советского праздничного действа, посвященного великим датам истории молодой страны, и разного рода мероприятий, проводимых в тридцатые годы.

    Как и забастовки, демонстрации былых времен вскоре мифологизируются. Примером тому может служить история большой демонстрации рабочих завода в Сормово (1902). Горький в 1907 году описал ее в своем романе "Мать", а Пудовкин превратил роман в одноименный фильм, вышедший в 1926 году. Такое "приручение" очень хорошо иллюстрируют первомайские демонстрации. Они постепенно распространяютсяся в Российской империи начиная с 1890 года (Варшава) и часто оказываются поводом для столкновений с царской полицией. Это славное прошлое возрождается в Советской России, начиная с первых советских демонстраций, которые, с 1918 года сопровождаются еще и военным парадом. Праздничные процессии, конечно, уже частично контролируются, но все

    Его уволили и начали против него судебный процесс. См.: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 2998. Л. 94-95.

    а Протокол собрания окружной контрольной комиссии является в этом смысле маленьким шедевром. В первом пункте признается существование проблемы со снабжением и фомулируется требование ее решить, но во втором пункте письмо оценено как "лживое" и его авторы как заслуживающие наказания! См.: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 2998. Л. 89.

    же они еще носят праздничный характер, на них сжигают кукол, в карикатурном виде изображающих дурные явления, с которыми необходимо вести борьбу. Однако постепенно власть объявляет войну беспорядочности, стихийности. Как и забастовка, которая должна быть организована, демонстрация должна проходить дисциплинированно44. Парады и 1 мая и 7 ноября теперь это всего лишь "шествия". Могут даже проводиться предупредительные аресты, "в целях обеспечения нормального проведения между народного дня 1 мая и локализации возможных антисоветских проявлений"45, как это случилось накануне 1 мая 1930 года в Нижегородской области. В ночь с 27 на 28 апреля в Нижнем и его пригородах органами проводится операция против "контрреволюционного и шпионского элемента, церковно-монархических кругов, ссыльных и высланных и антисоветской интеллигенции" - всего 151 человек, сорок один арестован.

    В то же время в начале тридцатых годов еще отмечаются действительно протестные уличные демонстрации. Посол Италии в Москве, чьи свидетельства были изучены Андреа Грациози, указывает на беспорядки в Москве, на голодные бунты. В настоящее время уже лучше известны многочисленные выступления и восстания крестьян, которые сопровождали новую сталинскую политику в деревне46.

    Коллективизация

    Действительно, начиная с весны 1928 года, но главным образом зимой 1928-1929, политика в области сельского хозяйства резко меняется. Принципы НЭПа уступают место все более и более жесткой политике конфискаций и принудительного изъятия сельскохозяйственной продукции, прежде всего зерна. Чтобы сломить сопротивление крестьян, большевики решают перейти к новому этапу и "ликвидировать кулачество как класс". Они создают колхозы - коллективные хозяйства, в которые крестьяне должны объединяться, хотят они того или нет. Неприятие новой политики носит массовый характер и порой приобретает ожесточеннейшие формы. Доклад секретно-политического отдела ОГПУ 1931 года позволяет понять размах сопротивления. Статистика впечатляет: согласно докладу, в первые два года новой сталинской политики произошло более 2000 восстаний, в то время как в 1926-1927 годах их было всего 63. Их количество выросло в восемь раз за один только 1930 год47.

    Выступления (вспыхивавшие по различным поводам: религиозные притеснения, принудительное изъятие, коллективизация) сопровождаются другими акциями протеста, такими как распространение листовок, а также индивидуальным террором против представителей власти (линчевание, убийства.). Оценки числа участников, приводимые политической полицией, также поражают: на 193048 год речь идет о приблизительно двух с половиной миллионах человек, часто женщин49. В большинстве случаев выступления носят мирный характер: так, ОГПУ различает, в категории "массовые выступления" выступления "повстанческого характера" и "выступления вооруженной толпы"50. В последнем случае речь идет о выступлениях, которые сопровождаются "занятием основных стратегических пунктов и учреждений, выставлением пикетов и заслонов"51.

    Власти реагируют на протесты двояко. Во-первых, они идут на тактическое отступление, объявленное статьей Сталина "Головокружение от успехов"3: эта публикация объясняет значительное снижение числа выступлений, которое наблюдается, начиная с апреля 1930 года. Тем не менее власть не отказывается от применения силы52. Хотя "в большинстве случаев это вмешательство ограничивалось вооруженной демонстрацией"53, но власть умеет и наступать, как о том свидетельсвуют события в Воронежской области:

    "В с. П. [раво]-Хава 31 марта толпа в несколько сот человек приступила к разбору семенного фонда и разгромила правление колхоза. 1 апреля прибыл отряд 45 чел. Войск ГПУ Попытки уговорить не дали успеха. Толпа все увеличивалась, прибывали люди из окрестных деревень. Отдельный окруженный отряд из 10 красноармейцев после предупредительных выстрелов дал залп, убито 5 чел., ранено 3, после чего толпа рассеялась. Трупы перевезены в больницу в с. Р. [ождествено]-Хава и через некоторое время похоронены на кладбище"54.

    Протесты подавляются безжалостно: "контрреволюционных элементов"11 либо казнят, либо высылают. Николя Верт пишет55 о более чем 1 800 ООО "раскулаченных". Сопротивление крестьян усмиряются отныне раз и навсегда, после 1933 года подобных выступлений практически не происходит, несмотря на отдельные спонтанные голодные бунты.

    Установление контроля над собраниями и подавление городских восстаний

    В повседневной жизни полиция следит за тем, чтобы не было выступлений и сборищ, которые могли бы оказаться опасными для существующего режима. Присутствия представителей ОГПУ и нескольких арестов, как правило, бывает достаточно, чтобы успокоить

    аОпубликована в "Правде" от 2 марта 1930 года. В этой статье Сталин выступает против излишнего усердия при коллективизации и принудитель-нй записи крестьян в колхозы. Реакция крестьянства была мгновенной: они сочли, что получили разрешение от главы государства и стали выходить из колхозов в массовом порядке.

    ь Речь не идет, разумеется, об одних кулаках.

    буйные головы. Во всех случаях, сталкиваясь с враждебной массой, сотрудники ОГПУ задерживают одного или нескольких зачинщиков. Так происходит, например, когда толпа в четыреста-пятьсот человек собирается для того, чтобы не дать закрыть церковь в Шарье, недалеко от Нижнего Новгорода и помешать проведению описи церковного имущества. Люди остаются на месте в течение целого дня и посылают телеграммы Калинину, чтобы попросить о поддержке. ОГПУ дожидается вечера и арестовывает двух мужчин и трех женщин.

    "Днем 8/УШ Парторганизация, Горсовет с участием пред ОГПУ созвали митинг, собравший до 500 ч. и под оркестра музыки с участием присутствующих сняли с церкви крест затем комиссия произвела опись церковной утвари, которую опечатали"56.

    В этом документе мы снова сталкиваемся с навязчивым стремлением к спокойствию и порядку, которое как представляется, характеризует политику советской власти в отношении управлении массами. Вся система охраны порядка базируется на ОГПУ, но бывает, что ситуация едва не выходит из-под контроля. Так, в Борисове (Белоруссия) в апреле 1932 года вспыхивают голодные бунты: 7 апреля толпа женщин штурмом берет несколько булочных57 Эти сцены повторяются на следующий день. Следуя классической схеме, на место событий прибывают секретарь райкома, председатель райпрофсове-та, и начальник ГПУ Но их появление вместо того, чтобы успокоить пятьсот демонстрантов, вызывает возгласы ненависти. Один из рабочих (согласно официальной версии) восклицает: "чего вы с ним разговариваете, давите его и всех их нужно". Напряжение достигает высшей точки: часть толпы направляется к армейским казармам, призывая солдат брататься. Этот призыв ни к чему не приводит, но солдаты не настроены враждебно по отношению к демонстрантам и ограничиваются тем, что разгоняют их, не прибегая к насилию. Милиционеры же, со своей стороны, поддерживают протестующих: некоторые заявляют о своем согласии с ними, отказываются выполнять приказы, в частности арестовывать зачинщиков. Лишь постфактум ОГПУ осуществляет несколько "образцово-показательных" арестов и порядок оказывается восстановлен:

    "Произведенные аресты по формальному признаку (бывшие люди, вообще не надежные, значительная часть которых - советские служащие, учительницы) не установили настоящих зачинщиков, хотя обнаруженные у задержанных по подозрению в подстрекательстве запасы продовольствия - муки, сала, и т. д. дали хороший материал для агитации и разъяснительной работы после прекращения волынок*"58.

    * "Волынки" - протестные выступления (прим. ред.).

    В Харькове 7 апреля 1933 года обстановка также носила весьма напряженный характер: две булочных и отделение милиции подверглись нападению со стороны толпы демонстрантов. И здесь власть снова прибегает к запугиванию:

    "Чтобы воспрепятствовать повторению подобных инцидентов, полиция прибегла к массовым арестам. Однажды утром, около 4-х часов, органы правопорядка неожиданно перекрыли выходы с боковых улиц и окружили толпу в полторы тысячи человек, ожидавшую открытия одной из булочных, затем палками загнали людей во двор ближайшего отделения полиции, откуда их направили на вокзал, посадили в поезда и вывезли за город"а 5Э.

    Взрывы народного гнева повторяюся в 1932 году в Ивановской области. Бастующие рабочие собираются за воротами своих заводов и нападают на здания, где располагаются официальные учреждения - символы власти60. В Вичуге события приобрели трагический оборот. Забастовщики толпой подошли к зданию ОГПУ. "Красные жандармы ГПУ"61, как их называют анонимные авторы одной листовки, стали стрелять в собравшихся и убили одного из них. В это время охваченные паникой сотрудники "сожгли секретные документы и оставили помещение"62. То же сделали и все руководящие работники: второй секретарь областного комитета, председатель областного комитета профсоюзов, член бюро обкома и ГПУ укрылись сначала в окружном комитете, затем, при приближении толпы - на металлургическом заводе № 6, не участвовавшем в забастовке, а потом покинули город и спрятались в 20 километрах, в Горкино63.

    Порядок и советская законность в Вичуге восстанавливаются: ответственные наказаны. Когда все утихло, Ярославский, направленный, на место событий, чтобы разобраться, настаивает на необходимости работать с жалобами населения:

    "Бюро жалоб в Вичуге существовало, по-видимому, только на бумаге. Настолько не пользовалось оно никаким авторитетом, что на конференции, когда принималось решение по моему докладу, один из конферентов предложил организовать Бюро Жалоб"64.

    С его точки зрения, это и будет ответом на недовольство, с такой силой проявившееся в предшествующие дни. Партия организует демонстрацию трудящихся - словно для того, чтобы стереть из памяти людей воспоминания о беспорядках и показать, что снова взяла ситуацию под контроль:

    "Во время обеденного перерыва в Вичуге собралась демонстрация,

    организованная партией и фабкомом. Конференция привествовала деле

    а Перевод выполнен по французскому тексту, сохранено и использованное А. Грациози слово "полиция" (прим. пер.).

    гацию от этой демонстрации и затем конференция вышла в полном составе встретить эту делегацию. В демонстрации участвовало около 4-5 тыс. рабочих и работниц, среди которых очень много пожилых. Настроение делегации хорошее. С приветствием выступили я и т. Носов, причем я в своей речи дал очень резкую оценку апрельских событий и разъяснил причины тех временных затруднений, которые привели к сокращению пайка в этих районах. Речь была встречена очень хорошо, демонстранты выслушали с огромным вниманием, не было ни малейшего нарушения порядка демонстрации, слушали так, как будто бы сидели в зале, а не стояли на плошади, несмотря на присутствие определенного числа обывателей, присоединившихся к демонстрации"65

    Мы вновь сталкиваемся с уже рассмотренной выше навязчивой идеей порядка. Полицейское и военное давление, угрозы увольнений в конце концов приносят свои плоды, так как после 1934 года упоминаний о подобных событиях мы не находим. Как и в случае с забастовками, демонстрации перестают быть для населения средством защиты своих интересов.

    Разгром политической оппозиции

    Одна из наиболее распространенных примет "сталинской революции", которая преобразует страну, начиная с 1928 года, - это исчезновение какой бы то ни было политической оппозиции. Это конец "эпохи дискуссий"66. Ситуация известна хорошо: возможности быть несогласным с линией партии больше нет. XV съезд ВКП(б) (декабрь 1927 года) и исключение из партии Троцкого завершают этот период. Исчезает последний способ публично выразить свое недовольство. В течение нескольких лет сохраняется еще одна форма выражения политического несогласия - это распространение листовок. Разбросанные там и сям, приклеенные к столбам, они продолжают сообщать о политическом неприятии сталинской власти67. Но их авторов политическая полиция преследует и безжалостно подавляет.

    "ТОВ. РАБОЧИЕ (ХОЗЯЕВА ЗАВОДА)

    Наступил момент когда наша адмнистрация закричала о переходе на 10-ти часовой рабочий день: неужели Вы настолько глупы и в целом представляете из себя стадо баранов, неужели Вы не понимаете в чем тут дело и неужели у Вас отвалятся языки или Вас повесят говорить открыто и усиленно протестовать против этого перехода.

    ДА ЗДРАСТВУЕТ 8-ми ЧАСОВОЙ РАБОЧИЙ ДЕНЬ, ДОЛОЙ ЗОЛОТОПОГОННИКОВ И ПРИМАЗАВШИХСЯ К КОММУНИСТАМ ЗА ДЕНЬГИ БЕЗПАРТИЙНЫХ, ДОЛОЙ СВЕРХУРОЧНЫЕ ДВА ЧАСА.

    ПОСМОТРИТЕ НА СЕБЯ от гнилого хлеба и тухлой колбасы и селедки, ведь от Вас остались одни кости, а если Вы будете еще два часа работать сверхурочно, то и подавно останется труха, все равно они с Вами ничего не сделают, ибо они проворовались, они не умело работали, во всем ошибаются, все и теперь хотят этим загладить свою ошибку, а Вы не сдавайтесь боритесь за 8-мь часов. Ваши братья товарищи, Ваши отцы кровь проливали за укороченого рабочего дня, много людей погибло и Вы своим согласием на переход хотите всех их продать. Будьте самостоятельны"68.

    Эта листовка была найдена членом коммунистической партии на одной из улиц города Дзержинска 22 сентября 1929 года. Подобные листовки69 можно было достаточно регулярно встретить в советских городах и на селе в годы первой пятилетки. Во время коллективизации - это одна из наиболее распространных форм борьбы против политики власти: между 1928 и 1931 годами службами ОГПУ зафиксировано около 8400 подобных документов70. Власть старается как можно быстрее пресечь их распространение, чтобы уменьшить их воздействие на население. ОГПУ строго корит секретаря пиль-ненского районного комитета партии, что неподалеку от Арзамаса, за организацию собрания по обсуждению (и критике) обнаруженной в декабре 1929 года листовки: по мнению органов, вокруг этой истории была поднята "излишняя шумиха"71!

    Достаточно одного примера, чтобы показать, что именно предпринимали органы против этих последних отчаянных попыток. В ночь с 29 на 30 апреля 1928 года ОГПУ Нижнего Новгорода обнаружило на улицах города трехстраничную листовку, озаглавленную "Праздник свободы или рабства?" Органы безопасности "срочно" и "совершенно секретно" информировали об этом власти (областной и городской комитеты партии), началось расследование72. Авторов листовок быстро арестовали и вынудили признаться. 2 июня в отношении них ОГПУ выносит обвинительное заключение в соответствии с параграфами 10 и 11 страшной 58 статьи советского уголовного кодекса73. Это группа из одиннадцати студентов педагогического факультета Нижегородского университета (восемь мужчин и три женщины в возрасте от двадцати до двадцати семи лет).

    ОГПУ арестовало их 30 апреля, вероятно, по доносу, и провело ряд обысков, во время которых были найдены различные документы, свидетельствовавшие об их принадлежности к троцкистской оппозиции: тексты ее лидера, а также "завещание" Ленина. Восстанавливая различные звенья цепочки, полицейские вычисляют и задерживают авторов другой листовки, обращенной к "Товарищам студентам!" и выражающей протест против ареста первых членов группы. Этих студентов несколько раз допрашивают в ОГПУ и вынуждают дать письменные признательные показания.

    "Издание листовки было предположено уже после разгрома оппозиции и когда вожди ее отказались от борьбы. Мы увидели, что оппозиция собственно не хочет радикальных измений и борится главным образом за \i смену лиц"74.

    Политическая полиция заставляет их подробнейшим образом рассказать, как был написан текст, каким способом размножался. Они также вынуждены написать письмо в областной комитет партии. Их судьба неизвестна, но статья обвинения и передача дела, по решению ОГПУ, на специальную комиссию, заставляют опасаться самого страшного наказания. Тексты, которые от них остались, доказывают, что они отдавали себе отчет в своей участи:

    "Многие из привлеченных к этому делу - погибнут, и все это честные ребята. Мне жаль их, жаль и себя. Что привело их к такому финалу? Только болезненно внимательное отношение к революции, к судьбам трудящихся. Ведь сердце обливается кровью, когда читаешь статью Кольцова о детях рабочих, ползающих под ногами взрослых и вылизывающих плевки, о постройке рабочими церквей; о том, что с крестьян дерут по 150-200 % за ссуду; о том, что мостовые мостят драгоценными камнями; о десятках миллионов выбрасываемых и растрачиваемых; о реставрации довоенных земельных отношений на Востоке СССР и т. д. и т. д. Злость берет, когда нэпман и бюрократ роскошествуют и имеют возможность залезать в Государ, аппарат и там "хозяйничать" разбазаривая СССР"75.

    Тем не менее этот род литературы не исчезает вовсе. Явление сохраняется, хотя во второй половине тридцатых годов уже невозможно найти следов столь многочисленных листовок. Но среди писем читателей и тех, что получали деятели высокого ранга, всегда будет, как мы увидим, значительное количество анонимных писем, обличающих политику власти, и так будет продолжаться до конца исследуемого периода. Множество советских людей так никогда и не отказались от попыток выразить власти свое несогласие76.

    Первая половина тридцатых годов отмечена прекращением массового использования населением традиционных форм выражения недовольства. Дело не в том, что то или иное явление устаревает, в еще меньшей степени это является признаком того, что, по сталинской формуле, "жить стало лучше". Исчезновение из социальной жизни протеста - это главным образом и прежде всего результат репрессий. Зачинщики забастовок^ организаторы демонстраций, распространители листовок подвергаются преследованиям, арестам и наказаниям. В обществе дефицита, каким было советское общество первых пятилеток, нет даже необходимости прибегать к смертной казни или отправлять в концлагерь, чтобы обречь человека на гибель. Достаточно было увольнения, означавшего потерю преимущественных прав на снабжение и жилье. Арест навечно становится клеймом и навсегда меняет жизнь обвиняемого. Поэтому находится все меньше и меньше мужчин и женщин, находящих в себе мужество во всеуслышание заявить о своем несогласии и отчаянии. Тем более что власть выхолащивает содержание традиционных форм протеста. Демонстрация перестает быть его символом, она становится проявлением подчинения и одобрения. Из революционного бунта она превращается в воплощение порядка и уважения. Сама стачка приобретает сакральные черты и теряет свой первоначальный смысл, оставаясь в некоторых случаях лишь инструментом в руках правящего режима. Советские люди, таким образом, лишаются всех этих инструментов. Поэтому-то они и продолжают использовать тот единственный канал, который им оставляет власть, - письма. Ибо новая власть не только не преследует их авторов, но, наоборот, поощряет граждан идти по этому пути: теперь нужно понять, почему.

    Примечания

    1 Традиционные формы противостояния власти хорошо известны. Их типологию для Франции XVII-XVIII веков подробно дает Жан Николя в своем фундаментальном труде: Nicolas J. La Rebellion francaise: mouvements populaires et conscience sociale, 1661-1789. Paris, 2002. P. 548-550. Эти формы отличаются от скрытых форм протеста, выявленных и изученных американским социологом Джеймсом Скоттом: Scott J. The Weapons of the Weak. New Haven, 1985; он же: Domination and the Arts of Resistance. New Haven, 1990. Среди исследований советского общества, к этому подходу примыкают работы Линн Виола (Viola L. Peasant Rebels Under Staline. Collectivization and the Culture of Pesant Resistance. New York, 1996) и Шейлы Фитцпатрик (Fitzpatrick Sh. Staline's Peasants. Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivization. New York, 1994).

    2 См.: Pareto V Traite de sociologie generale // Pareto V. (Euvres completes. Т. XII. Geneve, 1968; Aron R. Les Etapes de la pensee sociologique. Paris, 1976.

    'Изучению забастовки западные исследователи уделили особое внимание, так как считали ее достаточно явной формой протеста и выражения недовольства. Забастовки поэтому легко поддаются интерпретации, а количество документов в распоряжении историков очень велико. Весьма интересные данные можно найти прежде всего в таких исследованиях как: Depretto J.-P. Les Ouvriers en URSS, 1928-1941. Paris, 1997; Filtzer D. Soviet Workers and Stalinist Industrialization. Londres, 1986; Kuromiya H. Stalin's Industrial Revolution. New York, 1988; Bettelheim C. Les Luttes declasse en URSS (1928-1940). Т. III. Vol. 1. Paris, 1982; Fainsod M. Smolensk under the Soviet Rule; Lewin M. La Formation du systeme sovietique. Paris, 1987. Эти исследования проводились в трудных для советской истории условиях - до открытия архивов. С тех пор осуществлено несколько исследовательских проектов, посвященных этой социальной практике в сталинском СССР. Из них следует упомянуть прежде всего проект Российской академии наук и Мичиганского университета о трудовых конфликтах в Советской России (1918-1929). Обзор этих исследований был опубликован на русском языке (Трудовые конфликты в советской России. 1918-1929 гг. Антология. М., 1998).

    4 Сталин И. В. Политический отчет Центрального Комитета XVI съезду ВКП(б) 27 июня 1930 г. // Сочинения. Т. X. М., ГИПЛ, 1949.

    5 Трудовые конфликты. С. 5.

    6 ГАНО. Ф. 2626. Оп. 4. Д. 7. Л. 5, 25,58. Остальные доклады касаются нападений - самосуда над коммунистами (Л. 1), отклонений и антисоветской деятельности в комсомоле (Л. 8-21), недовольства, связанного с задержкой в выплате зарплаты (Л. 40), распространения листовок (Л. 151), случаев террора против представителей власти (Л. 70-73), недовольства Сталиным (Л. 108). (В настоящее время архив переименован в ЦАНО. - Прим. пер.)

    7 Ни одно другое дело в архивах Нижнего Новгорода, насколько нам известно, не содержит таких источников. В целом документы ОГПУ или его преемника достаточно редко встречаются в этих архивах. Недавняя публикация документов из центральных архивов политической полиции отчасти восполняет этот пробел. См.: "Совершенно секретно": Лубянка Сталину о положении в стране. 1922-1934 / Г. Н. Севостьянов (ред.). М., 2002. Нам тем не менее представляется весьма вероятным, что эта практика сохраняется в течение всего исследуемого периода. Эти доклады имеют гриф "Совершенно секретно" и "Очень срочно" и свидетельствуют о значении, которое власть придавала проявлениям недовольства.

    й См.: Depretto J.-P. Les Ouvriers en URSS. P. 286 и далее; а также: Filtzer D. Soviet Workers and Stalinist Industrialization. P. 81 и далее.

    9Ж.-П. Депретто выделяет именно эти две большие категории: оплата труда/нормы и питание. См.: Depretto J.-P. Op. cit. С. 288.

    10 Об этом свидетельствует дело в Центральной контрольной комиссии партии. См.: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1988.

    ПЖ.-П. Депретто установил, что в 1935 году было еще несколько забастовок (Depretto J.-P. Op. cit. Р. 296). Один из документов содержит ссылку на забастовки на концессионных предприятих в 1937 году (ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 43. Д. 73. Л. 40). Существует также письмо, которое свидетельствует о возмущениях на заводе Красное Сормово (Нижний Новгород) в 1937 году - протесты против задержки зарплаты. Автор этого письма старательно избегает слова "забастовка" и употребляет выражение "организованное прекращение работ". См.: ГОПАНО. Ф. 3. Оп. 210. Д. 712. Л. 95-98. Эти документы являются, однако, единичными.

    12 "Известия". 27 апреля 1937 года. Эти сведения воспроизведены Троцким в его книге "Сталин". Речь идет именно о монтаже, так как Сталин в этот момент, по-видимому, находился в Батуме.

    13 ГА РФ. Ф. 374. Onv28. Д. 3500. Л. 77. К своему послужному списку он добавляет имена людей, готовых засвидетельствовать его положительные качества.

    14 В целом общественные отношения на этих предприятиях чрезвычайно интересны и заслуживают более подробного, чем это сделано на настоящий момент, исследования. Мы не располагаем новыми работами на эту тему. По поводу японских концессий по добыче нефти на Сахалине см.: ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 51. Д. 55. Л. 50-54 (опубликовано в кн.: Индустриализация Советского Союза. Новые документы, новые факты, новые подходы. Т. II. М., 1999. С. 280-285).

    15 ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 43. Д. 54. Л. 13. ,6Там же. Л. 1-14.

    17 ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 43. Д. 54. Л. 10 (об.).

    18 Там же.

    19 Там же. Л. 9.

    20 Там же. Д. 35. Л. 3-4. Только счастливая случайность позволила нам найти это письмо, хранившееся в другом деле.

    21 Там же. Л. 2.

    22 Там же. Л. 1.

    23Schwarz S. Les Ouvriers en URSS. Paris, 1956. P. 425-485, 496-523. См. также диссертацию: Depretto J.-P. Les Ouvriers en URSS. 1928-1940: profils d'une classe. Universite de Paris I. Т. II. P. 405-427 (машинописный экземпляр).

    24 ГА РФ. Ф. 374. On. 28. Д. 2994. Письмо маляра, члена ВКП(б), от января 1928 года.

    25Там же. Оп. 27. Д. 1988. Л. 120. Речь идет о забастовке текстильщиков в Иваново в 1932 году.

    2"ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 42. Д. 178. Л. 45. Письмо от ноября 1929 года.

    27 См. в частности: Filtzer D. Soviet Workers and Stalinist Industrialization. P. 81. Этот подход резко критикует Ж.-П. Депретто (Depretto J.-P. Op. cit. Р. 297).

    28 См.: Filtzer D. Soviet Workers and Stalinist Industrialization. P. 83,85. Так, например, обстояло дело во время забастовки докеров в Ленинграде, Архангельске и Одессе в 1930 году. См. также: ГАНО. Ф. 2626. Оп. 4. Д. 7. Л. 25.

    29 Тем не менее мы не располагаем систематическими данными о подавлении забастовочного движения. Ж.-П. Депретто приводит много других примеров: принудительное изгнание, аресты, необъяснимые исчезновения (Depretto J.-P. Op. cit. P. 295).

    30См. также: ГАНО. Ф. 2626. Оп. 4. Д. 22. Л. 26-28. Главари забастовки арестованы и отданы под суд.

    31 ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3163. Л. 23.

    32 Там же. Л. 27.

    33 Там же. Л. 26 (об.).

    34 Там же. Л. 32.

    35 Там же. Л. 35.

    36 ГАНО. Ф. 262. Оп. 4. Д. 7. Л. 5. 37ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3163. Л. 33.

    38 Там же. Оп. 27. Д. 3163. Л. 34. То же случилось и во время забастовок в Иваново в 1932 году. Советских и партийных руководителей обвинили в том, что они потеряли "большевистскую бдительность": ГА РФ. Ф. 374. Оп.27. Д. 1988. Л. 118.

    39 Во Франции письменные документы с требованиями также являются традиционной частью рабочего движения. Эти документы подробно исследованы Мишель Перро. См.: Perrot М. Les Ouvriers en greve: France 1871-1890. Paris-La Haye, 1974. P. 255-300.

    40"Продуктовые" забастовки также изучены Еленой Александровной Осокиной. См.: Осокина Е. А. За фасадом "сталинского изобилия": распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации. 1927-1941. М., 1999. С. 80-85.

    '"Дело хранится в архиве Центрального бюро жалоб // ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 2998. Л. 87-100. Дальнейшие ссылки без дополнительных уточнений отсылают к этому делу.

    42ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 2998. Л. 96 и 96 (об.).

    "См., в частности о советских праздниках: Rolf М. Constructing a Soviet Time: Bolshevik Festivals and their Rivals during the First Five-Year Plan. A Study of the Central Black Earth Region // Kritika. Summer 2002. Vol. 1. № 3. P. 447-474. Автор дает очень полную библиографию.

    44 Там же. Р. 458. Рольф отсылает к интересному исследованию: Sartorti R. Arbeit oder Fest? Zur Geschichte des 1. Mai in der Sowjetunion // 100 Jahre Zukunft: Zur Geschichte des 1 Mai /1. Marpoleg (dir.). Frankfurt/M., 1990.

    45ГАНО. Ф.2626. On. 4. Д.22. Л. 220. Доклад представителя ОГПУ по Нижегородскому краю.

    46 Речь идет прежде всего о публикациях документов, которые еще требуют систематического изучения. Сошлемся главным образом на издание: Виола Л., МакДональд Т., Мельник А., Журавлев С. Рязанская деревня в 1929-1930 гг.: хроника головокружения. Документы и материалы. М., Торонто, 1998; Трагедия советской деревни: коллективизация и раскулачивание. В 5 тт. / В. П. Данилов (ред.). М., 1999-2002, Если говорить о научных исследованиях, то важны след. работы: Viola L., Peasants Rebels; Fitzpatrick Sh. Staline's Peasants. На русском языке можно обратиться к книге: Тепцов Н. В дни великого перелома: правда о раскулачивании в секретных документах. М.: Звонница, 2002.

    47 Трагедия советской деревни: коллективизация и раскулачивание. Т. II. С. 788.

    48 Viola L. Babii bunty// Russian Review. 1986. № 45. P. 23-42.

    49 Там же. P. 789.

    50 Там же. P. 805.

    51 Там же. P. 808.

    52 На эту тему см. фрагмент исследования Николя Верта о коллективизации: Werth N. Un Etat en lutte contre son peuple: violences, repressions, terreurs en Union sovietique // Le Livre noir du communisme: crimes, terreurs, repression / S. Courtois et al... Paris, 1997. P. 164-177.

    53Трагедия советской деревни: коллективизация и раскулачивание. Т. II. С. 789.

    54РГАЭ. Ф. 7486. Оп. 37. Д. 102. Л. 198. Фрагмент опубликован в кн.: Голос народа: письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918-1932 гг. / А. К. Соколов (ред.). С. 302.

    55 Werth N. Op. cit. P. 170.

    56 ГАНО. Ф. 2626. On. 4. Д. 7. Л. 4 (об.).

    57 ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1987.

    58 Там же. Л. 118.

    59 Graziosi A. Lettres de Kharkov: la famine en Ukraine et dans le Caucase du Nord a travers les rapports des diplomates italiens // Cahiers du monde russe et sovietique. 1989. Vol. 30. № 1. P. 49.

    60 ГА РФ. Ф. 374. On. 27. Д. 1988. Л. 82-93. Это увлекательнейший документ.

    61 Там же. Л. 67.

    62 Там же. Л. 57. Отчет региональной контрольной комиссии от 27.4.1932.

    63 Там же. Л. 31. К сожалению, в деле ничего не говорится о том, как порядок был восстановлен.

    64 Там же. 35. 65Там же. Л. 36.

    66 Werth N. URSS (Histoire) // Encyclopedia Universalis, Paris.

    67 Листовки существовали и задолго до этого и служили одним из способов распространения идей оппозиции, подвергавшейся преследованиям. См.: Листовки троцкистов в 1927 году (ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1212. Л. 2).

    68 ГАНО. Ф. 2626. Оп. 4. Д. 7. Л. 62.

    69 Упомянутое выше дело содержит несколько таких листовок.

    70 Статистика, опубликованная в кн.: Трагедия советской деревни. Т. П. С. 788; тот же отчет ОГПУ приводит целую серию лозунгов, взятых из листовок 1930 года // Там же. С. 790-791.

    71 ГАНО. Ф. 2626. Оп. 4. Д. 7. Л. 151.

    L 72ГОПАНО.Ф. l.On. 1. Д. 5738. Л. 16-18. Г 73 Там же. Д. 5729. Л. 34-46.

    V 74 Там же. Л. 37. "Тамже.Л. 7

    7йОб этом см. также неизданное сообщение Габора Риттерспорна на

    VI Всемирном конгрессе "Центральных и Восточноевропейских исследований" (2000): Rittersporn G. The Great Cause against Bolshevik Practice: High Hopes and Frustrated Loyalties in the Prewar USSR (машинописный экземпляр).

    ЧАСТЬ II. ЖАЛОБЫ: ПРАКТИКА, ПООЩРЯЕМАЯ ВЛАСТЬЮ

    ГЛАВА 4

    Укоренение практики: кампания "самокритики" (1928)

    Выступления левой оппозиции были окончательно подавлены на XV съезде партии в декабре 1927. После многочисленных преследований деятели, противившиеся политике, проводимой в СССР со времен окончания Гражданской войны, исключены из партии и нейтрализованы. Последний "бой ради спасения чести"', который дали такие заслуженные большевики как Троцкий, Зиновьев и Каменев, был ими проигран: им пришлось публично покаяться. Лишь Троцкий не уступил и в сопровождении нескольких верных товарищей вынужден был отправиться в изгнание3.

    Исчезает альтернатива сталинской власти, и политическое пространство в СССР еще больше сжимается. Вопрос о том, как выразить свое недовольство, встает с еще большей остротой. Руководители страны, как мы видели, не отступают перед применением силы при подавлении городских восстаний и крестьянских бунтов. Но они не стремятся тем не менее обречь страну на полное молчание. Чтобы не приходилось терпеть любую критику, они стараются как можно точнее определить порядок ее высказывания.

    Начатая в первой половине 1928 года кампания самокритики является важнейшей вехой на пути решения этой задачи. Ее цель - не критика политики партии. Замысел кампании самокритики не предполагает также критики отдельным человеком самого себя1', но

    2 Троцкий был выслан в Турцию 22 января 1929 года, затем, 20 февраля 1932, лишен советского гражданства. Атака на "правую" оппозицию начинается в конце 1928 года: "правый оппортунизм" был осужден на ноябрьском пленуме. В течение 1929 года регулярно подвергаются нападкам Бухарин и близкие к нему люди. Лидеры правой оппозиции - Бухарин, Рыков и Томский вынуждены оставить свои официальные должности: Сталин и его окружение отныне безраздельно властвуют в партии и советском государстве.

    b Здесь важно еще раз подчеркнуть, что понятие самокритики в СССР не имеет ничего общего со своими омонимами во французской и китайской

    критику им "рабочего класса"2. Речь идет о том, чтобы развернуть внутреннюю критику того, что происходит в СССР. Пример подает лично Сталин, который с трибуны XV съезда предостерегает своих сторонников от соблазнов самоудовлетворенности:

    "Нет, товарищи, у нас имеются минусы и в этой области, чего мы не можем и не должны скрывать, как большевики"3

    Он ссылается на Карла Маркса, утверждая, что большевики должны быть способны критиковать самих себя8:

    "Ежели мы, большевики, которые критикуют весь мир, которые, говоря словами Маркса, штурмуют небо, если мы ради спокойствия тех или иных товарищей откажемся от самокритики,- то разве не ясно, что ничего, кроме гибели нашего великого дела, не может из этого получиться? (Голоса: "Правильно!" Аплодисменты)".

    Маркс говорил, что пролетарская революция тем, между прочим, и отличается от всякой другой революции, что она сама себя критикует и, критикуя себя, укрепляется. Это очень важное указание Маркса. Если мы, представители пролетарской революции, будем закрывать глаза на наши недочеты, будем разрешать вопросы семейным порядком, замалчивая взаимно свои ошибки и загоняя болячки вовнутрь нашего партийного организма,- то кто же будет исправлять эти ошибки, эти недочеты?"4

    В том же отчете Сталин с едкой иронией ставит вопрос о солидарности ответственных работников, которая препятствует всякой критике а, главное, ведет к "семейственности" при разрешении проблем.

    "Иван Иванович, член руководящей верхушки такой-то организации, допустил, скажем, грубейшую ошибку и испортил дело. Но Иван Федорович его не хочет критиковать, выявлять его ошибки, исправлять его ошибки. Не хочет, так как не имеет желания "нажить себе врагов"

    культурах. Речь не идет о индивидуально осуществляемом действии, но о коллективном феномене.

    а Текст Маркса взят из работы "Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта". В ней Маркс противопоставляет пролетарские и буржуазные революции. Первые "постоянно критикуют сами себя, то и дело останавливаются в своем движении, возвращаются к тому, что кажется уже выполненным, чтобы еще раз начать это сызнова, с беспощадной основательностью высмеивают половинчатость, слабые стороны и негодность своих первых попыток, сваливают своего противника с ног как бы только для того, чтобы тот из земли впитал свежие силы и снова встал во весь рост против них еще более могущественный, чем прежде, все снова и снова отступают перед неопределенной громадностью своих собственных целей, пока не создается положение, отрезывающее всякий путь к отступлению, пока сама жизнь не заявит властно: Hie Rhodus, hie salta! Здесь роза, здесь танцуй!" (Маркс К, Энгельс Ф. Сочинения. М.,1957. Т. 8. С. 123).

    Допустили ошибку, испортили дело, - эка важность! А кто из нас не ошибается? Сегодня я его, Ивана Федоровича, пощажу. Завтра он меня, Ивана Ивановича, пощадит. Ибо какая есть гарантия, что я также не ошибусь? Чинно и хорошо. Мир и благоволение. Говорят, что запущенная ошибка есть порча нашего великого дела? Ничего! Авось как-либо выедем на кривой!"5

    Самокритика не заявлена еще как предмет специальной кампании, она просто представлена как необходимая для исправления "ошибок" и "недостатков", которые "наносят вред делу".

    Официальное начало кампании: обращение 3 июня

    В период между 3 декабря 1927 года и 26 июня 1928 года Сталин возвращается к этой теме пять раз6. После XV съезда, в апреле 1928 года, пленум Центрального Комитета, посвященный главным образом урокам Шахтинского делаа, коротко затрагивает вопрос о самокритике. Но по-настоящему открывает кампанию обращение ЦК ВКП(б), опубликованное в "Правде" 3 июня 19287. В этом тексте, адресованном "членам партии" и "рабочим", самокритика представлена как необходимый ответ на зло, которое представляет собой бюрократизм, стоящий в одном ряду с другими угрозами, нависшими над страной, - такими как растущее давление капитализма, обостряющееся сопротивление кулаков и саботаж некоторых специалистов.

    Источником всех этих проблем названа деятельность "негодных элементов", которые необходимо разоблачить и ликвидировать. Хотя по идее самокритика направлена "сверху вниз и снизу вверх" социальной лестницы, обращение настаивает в особенности на критике "снизу", которая, как предполагается, позволит "улучшить государственные партийные и профсоюзные организации". Призыв остается, однако, крайне общим, и конкретно суть кампании самокритики нигде не определена. Из текста трудно понять, должна ли она выражаться в простом обмене мнениями, условия которого нигде специально не оговариваются, или, как порой звучит между строк, ее результатом должна быть замена некомпетентных ответственных лиц. Определен только объект самокритики: некое подобие промежуточной прослойки между "партией", Центральным Комитетом и "массами" (это слово повторяется двадцать раз) или "рабочими" (встречается двадцать один раз), которым свойственны ясность суж-

    а В апреле 1928 года пресса сообщает о том, районе города Шахты обнаружено "предприятие промышленного саботажа"; 53 "буржуазных специалиста" выставлены на общественное осуждение. Их судили и приговорили в ходе одного из первых больших публичных процессов сталинской эпохи.

    дений и здравый смысл. Ничего не сказано о содержании критики, все сводится к повтору негативно окрашенных высказываний", обозначающих подлежащие искоренению недостатки: мишенью новой кампании является "рутина", "чиновничье наследство", "пьянство", "самодурство" или "мещанская успокоенность".

    В широкой кампании самокритики участвует вся центральная и местная пресса, ее организаторы стремятся всеми способами популяризовать новый лозунг. В публикациях обращает на себя внимание главным образом яростный характер используемых терминов: "злостные элементы" должны быть подвергнуты "огню самокритики". Относительная расплывчатость первых текстов оставляет, однако, простор для интерпретации - как руководителям, так и простым советским гражданам.

    Поначалу кампанию самокритики ничто не отличает от других кампаний, ранее проводившихся большевиками. Она разворачивается благодаря усилиям прессы, всего аппарата партии. В Нижнем Новгороде в течение всего июня принимаются различные резолюции: сначала областным комитетом, потом различными, более мелкими организацями - на уровне районов города. В Выксе 29 июня уездный комитет (уком) предлагает "всем волкомам, партколлективам, партячейкам немедленно приступить к проработке обращения ЦК ВКП(б) путем постановки кратких докладов на открытых ячейковых партсобраниях с привлечением комсомольцев и беспартийного актива"8. Именно это и происходит в следующие два месяца.

    Текст обращения широко распространяется. Сначала на центральном уровне: Государственное издательство (ОГИЗ) выпускает его шестнадцатистраничной брошюрой с тиражом 300 ООО экземпляров по цене в одну копейку9. В Выксе обращение опубликовано в приложении к местной газете "Окский рабочий". В самом Нижнем Новгороде издается книжечка с текстами Сталина и обращением Центрального Комитета. На некоторых заводах, таких как "Красный пролетарий" в Москве, рабочим розданы 600 экземпляров обращения, при том, что общее число работающих на заводе - 90010. В Растяпино некоторые коммунисты собираются для обсуждения этих текстов во время обеденного перерыва в красных уголках, организуют встречи в рабочих общежитиях. Не оставлены без внимания и крестьяне, среди них тоже предполагается проводить собрания.

    Результаты этих усилий - умеренные: так, коммунисты Нижегородской области, похоже, были относительно хорошо ознакомлены

    а В Приложении дана аналитическая таблица различных употреблявшихся в публикации терминов, обозначавших вредные явления, которые должны стать объектом самокритики.

    с новым текстом, даже если, по признанию одного местного руководителя, "ввиду недостаточности материала, точно установить [активность партийных масс при проработке вопроса о самокритики] нельзя"11. Остальное население, которое могло прочитать обращение в газете или услышать его во время собрания на работе, охвачено кампанией в меньшей степени. Представляется, что в собраниях по обсуждению обращения участвовало немного народу: в Красных Баках сорок девять собраний охватили в общей сложности менее 2000 человек (т. е. это были немногочисленные встречи с количеством участников около 40).

    Движение, следовательно, стартует с трудом. Некоторые организации откровенно затягивают дело и удовлетворяются принятием успокоительных, чисто формальных резолюций, как это было, например, в Саратовской области:

    "На призыв ЦК откликаемся и чистосердечно обещаемся впредь правду о наших всех больных местах говорить прямо, а не так как это было до сих пор, из-за боязни шептались по углам"12.

    Эти первые, относительно маловыразительные реакции дают основания Петерсу, влиятельному члену Центральной контрольной комиссии, иронически высказаться относительно хода кампании:

    "Дело в том, что эта самая критика проводится таким образом: ЦК партии дал директиву, выпустил циркуляр, кое-где его обсуждали, а большинство обсуждало таким образом: звонят из райкома, поезжай на завод, делай доклад о самокритике. Говорить о том, чтобы подработать материал было можно, не приходится, никаких директив не было в каком направлении делать доклад"13.

    Согласно той же логике, один из инспекторов Центральной контрольной комиссии в конце августа 1928 года не может удержаться от замечания, что "хотя все рабочие читают газеты, но именно моменты, касающиеся обращения ЦК, как то прошли мимо их внимания"14.

    Между недоверием и враждебностью

    Относительная вялость собраний объясняется, быть может, страхом перед репрессиями:

    "Можем ли мы критиковать, например Губ ком. Где же границы наших возможностей. Мы находимся в паршивом положении"15.

    Собрание, организованное в Москве на фабрике Гознака, является в этом смысле весьма показательным.

    "Докладчик от райкома сделал достаточно живой и обстоятельный доклад. Вопросов по докладу почти не поступало, за исключением вопроса "как будут поступать с теми, кто преследует цели самокритики?" Докладчик ответил на вопросы - прошло несколько минут - выступающих нет. Партийцы мнутся, и беспартийные также не выступают. Тогда докладчик спросил у собрания - может быть, он сделал плохой доклад и поэтому никто не хочет выступать? После этого выступил один партиец с общими словами о том, что лозунг партии хорош. Другой выступивший за ним партиец то же самое, отделался общими местами, что, дескать, лозунг ЦК надо проводить в жизнь и т. д. Наконец, один заикнулся, что нельзя за самокритику преследовать. Он указал на оказавшийся верным факт, что за воротами очутились все, кто активно выступал против администрации, и объяснял его известным нажимом"16.

    Таким образом, в начале августа кампания еще не принесла особых плодов: Центральная контрольная комиссия рассылает по стране инспекторов, чтобы понять причины этой относительной неудачи и попытаться извлечь из нее уроки. В связи с этим было собрано значительное число документов, и мы располагаем первоклассными источниками.

    В то же время страна, кажется, кипит желанием высказаться, особенно на заводах, где велик процент сезонных рабочих, напрямую связанных с деревней. Один из инспекторов, направленный в трамвайное депо им. Русакова, выслушивает от рабочих, что "рабочим некого критиковать - администрацию они уже давно раскритиковали, а им хотелось бы критиковать кого-нибудь повыше, например, политику партии в отношении хлебозаготовок и т. д."17 Еще более напряженное положение на электрозаводе в Москве18. Выступающий, некто Бурьян сталкивается с враждебной толпой сезонных рабочих на собрании в более чем четыреста человек 27 июня 1928 года. И в своих запискаха, и в выступлениях участники дискуссии высказываются совершенно откровенно. Первый же из выступающих набрасывается на Бурьяна за "костюмчик", который, говорит он, "пожалуй, что стоимостью подороже моего дома вместе с коровой". Он также обрушивается с критикой на аграрную политику власти. В этом его поддерживает толпа: "давай, давай, говори <...> это наш..." Несколько человек присоединяются, говорят о том, что в деревнях уже почти голодают в результате принудительного сбора зерна. В записке даже задают вопрос:

    "Скажите пожалуйста можно ли голодного человека убеждать вашей критикой, если он сидит голодный. Но нам говорят очень весело в Москве живут?"19

    Несколько членов партии пытаются им возражать, повторяя аргументы в духе "линии партии": "Ведь кулак прежде всего тот, кто

    а Присутствовавшие на собрании имели возможность посылать выступавшему анонимные записки с вопросами.

    эксплоатирует и открыто, и главным образом, скрытно беднейшее крестьянство, заставляет работать на своей земле". Их немедленно и резко одергивают, как следует из протокола собрания:

    "...крик, шум - говорить не дают, крики - "долой, довольно, садись... брось сказки рассказывать" Председатель ставит на голосование - дать ему продолжать говорить или нет - голосование показывает, что говорить не давать!"20

    Протестующие даже мешают оратору, который, похоже, никак не ожидал такой реакции, завершить свою заключительную речь. Он вынужден замолчать и сесть. В голосовании по итоговой резолюции, приветствующей и поддерживающей обращение Центрального Комитета, участвуют только члены партии, а все остальные воздерживаются.

    Но не следует переоценивать подобную недоверчивую и даже враждебную реакцию, случается, что обращение понимают и принимают всерьез, и начинается настоящая дискуссия. И тогда самокритика ведется как в устной, так и в письменной форме. На собраниях от рабочих ждут, чтобы они публично рассказали, что не так на их рабочем месте. И когда они поддаются и вступают в игру, их любимой мишенью оказывается руководящий состав предприятия.

    Но высказывать свои замечания вслух все же трудно, и, следовательно, такая форма критики остается ограниченной. Самокритика разворачивается в основном на страницах газет - благодаря специальной рубрике, появившейся в "Правде" в марте 1928 года, а затем постепенно распространившейся на большинство газет страны: "Листки РКИ"21. Они занимают целую полосу центрального органа партии, публикуются несколько раз в месяц, их цель - "бороться с бюрократизмом", опираясь на массы. Каждый номер "Листков РКИ" содержит 10 или 15 статей обличающего характера в форме журналистского материала или в форме писем советских людей.

    Правдивость присылаемых сообщений перед публикацией не проверялась. Расследование проходило после, и итоги его могли пройти сообщением в одну строчку в рубрике "Результаты" на той же странице. Опровержения, если таковые были, часто появлялись два или три месяца спустя после появления разоблачительной статьи. Вначале эти "Листки" были лишь инструментом популяризации деятельности РКИ. Но очень быстро они становятся важнейшим посредником в интересующей нас кампании. Слово "самокритика" появляется в "Листках" газеты "Правда" на следующий день после апрельского пленума22. Затем, в первые месяцы кампании, "Листок" появляется каждые два или три дня (девять номеров в июне23, восемь в августе, девять в сентябре). Конкретный тон всей кампании эти страницы задают в значительно большей мере, чем другие тексты.

    Подобная публичная критика приобретает широкий размах в прессе, и в конце концов начинает присутствовать повсеместно. Так, "Печатник", издание профсоюза типографских работников, открывает рубрику, посвященную публикации "корреспонденции". Постепенно, эта рубрика становится "основным отделом журнала", в котором с апреля по август 1928 года появляется более ста двадцати статей24. В этих условиях поток писем в газеты и отделы жалоб растет: если в мае 1927 года "Рабочая газета" получила 2200 писем, то в мае 1928 года таких писем было уже 5500. То же произошло с "Нашей газетой", которая стала получать вместо ста - ста двадцати писем в день почти двести25. В Ленинграде "Ленинградская правда" получает от 100 до 110 писем в день, тогда как до июля их приходило 40-5026. Скромнее обстоят дела в отделе жалоб Симферополя, который получает 230 писем в июле 1928 года против 131 в апреле27. То же самое - в Харькове28 или Саратове, где "Поволжская правда" получает 2322 письма в октябре 1928 года, т. е. в шесть раз больше, чем в апреле29. Помимо общеполитических газет, в работе участвуют многочисленные заводские издания: и специальные газеты30, а также стенгазеты. Они являются важной движущей силой кампании благодаря своей близости к месту событий и скорости реакции.

    Внедрение самокритики

    Несмотря на не очень уверенный старт кампании, сопротивление со стороны тех, кто являлся ее непосредственной мишенью, т. е. управленцев в экономике, достаточно значительно. Это можно увидеть даже после беглого обзора опубликованных в прессе в первые месяцы кампании статей и писем: в 78 % статей в пяти крупнейших ежедневных советских газетах31 речь идет о руководящих кадрах предприятий, в то время как лишь в 1,3 % публикаций содержится критика ответственных партийных работников и в 2,6 % - профсоюзных деятелей32.

    В опубликованном 3 июня обращении ничто не предвещало столь яростной атаки. Мы помним, что в нем говорилось о значительно более разнообразных возможных мишенях. Руководящие работники промышленности категорически не признают этих попыток поставить под сомнение их авторитет. Так, в Ленинграде

    "Один хозяйственник на одном из собраний в ответ на выступление партийца, указывающего на непорядки на заводе, выступил и сказал, что этот партиец по существу не достоин быть членом партии, что он сукин сын, сволочь, ему следует пустить пулю в лоб и т. д. Это выступление вызвало целый ряд протестов"33.

    Отчеты о развертывании кампании переполнены примерами того, как руководящие работники, чье положение пошатнулось, защищают себя. Называть такое поведение принято выражением "зажим самокритики", которое входит в моду в СССР. Те, кто не смеет так уж жестко противиться новой кампании, ограничиваются застенчивыми возражениями, так как, по-видимому, не очень знают, как им быть:

    "Хозяйственники целесообразность лозунга не отрицают, но с их стороны нет достаточной поворотливости. <...> Бывает критика для критики иногда и нездоровая. Надо организовать массу вокруг этого вопроса и только таким путем мы достигнем положительных результатов..."34

    Эта контратака направлена не только против рабочих, которые осмеливаются критиковать начальство, но и против журналистов, которых часто обвиняют в том, что они перебарщивают. На собрании областного партийного комитета Ленинграда накал страстей между руководящими работниками промышленности, угрожавшими коллективной отставкой, и сотрудниками "Ленинградской правды" достиг такого уровня, что один из свидетелей употребляет столь сильное слово как "мордобой"35.

    Хозяйственники в промышленности не единственные, кого шокируют формы новой кампании, и сопротивление, пусть и менее яростное, возникает и внутри самой партии. Оно может принимать форму устных замечаний, "дружеских советов" тем, кого подозревают в излишнем усердии. Секретарь окружного комитета так советует журналисту:

    "Лучше перестань, пока не поздно, заниматься такой критикой. Имей в виду, что критикующих мы выявим через ГПУ"36.

    Некоторое беспокойство присутствует и в официальных текстах, в протоколах собраний. Многие ячейки Саратовской области предостерегают от возможных непредсказуемых последствий этой кампании "нетоварищеских методов полемики", сопротивление которым требует "жесточайшей борьбы"37.

    На местах партийные работники устанавливают достаточно четкие рамки и контролируют работу газет. Главный редактор "Красной газеты", одного из массовых ежедневных изданий Ленинграда, горько на это сетует. Многие расследования, начатые его газетой, пришлось прекратить под давлением областной контрольной комиссии, областного комитета партии или областного исполкома, чтобы не "восстанавливать массы"38 против той или иной властной инстанции. Наложить запрет на публикацию можно было простым телефонным звонком39. Другим обстоятельством, тормозившим разоблачительную деятельность газеты, была невозможность довести расследование до конца: учреждения, которые должны бы были сотрудничать с журналистами (областная контрольная комиссия, прокуратура, ГПУ) информацию им не давали40.

    Время сомнений (лето 1928 года)

    Первая, очень двусмысленная, попытка отреагировать на это неявное беспокойство - статья Сталина в "Правде" от 26 июня 1928 года, , озаглавленная "Против опошления лозунга самокритики"41. В этом тексте, начиненном цитатами из Маркса и Ленина, Сталин старается определить границы, за которые движению не следует выходить, подчеркивая при этом его важность. Он снова говорит о значимости нового движения, о том, что оно жизненно необходимо для большевистского государства, в частности в контексте "обострения классовых отношений как по линии внутренней, так и по линии внешней". Ссылки на Шахтинское дело совершенно недвусмысленны. Тем не менее некоторое отступление от предыдущих высказываний намечается, когда генсек предлагает различать два типа самокритики.

    "Нам нужна не всякая самокритика. Нам нужна такая самокритика, которая подымает культурность рабочего класса, развивает его боевой дух, укрепляет его веру в победу, умножает его силы и помогает ему стать подлинным хозяином страны. <...>

    Но есть и другого рода "самокритика", ведущая к разрушению партийности, к развенчанию Советской власти, к ослаблению нашего строительства, к разложению хозяйственных кадров, к разоружению рабочего класса, к болтовне о перерождении. К такой именно "самокритике" звала нас вчера троцкистская оппозиция. Нечего и говорить, что партия не имеет ничего общего с такой "самокритикой" Нечего и говорить, что партия будет бороться против такой "самокритики" всеми силами, всеми средствами".

    Таким способом Сталин обеспечивает себе возможность обуздать тех, чья критика в силу определенного стечения обстоятельств не понравится власть имущим. Он также выделяет различные формы извращения самокритики, в частности в том, что касается частной жизни. Опираясь на примеры из печати, он считает не относящейся к делу критику пьянства или сексуального поведения - так, одна из иркутских газет будто бы назвала несдержанность в половой жизни "буржуазным злом"! Особое внимание Сталин уделяет критике хозяйственных кадров и словно бы защищает их: "Разве трудно понять, что,самокритика нужна нам не для травли хозяйственных кадров, а для их улучшения и укрепления?" Но эта словесная игра носит более чем двусмысленный характер: в той же самой статье Сталин указывает, что следует принимать во внимание разоблачительный материал, содержащий хотя бы 5 % правды.

    "Конечно, мы не можем требовать, чтобы критика была правильной на все 100 процентов. Если критика идет снизу, мы не должны пренебрегать даже такой критикой, которая является правильной лишь на 5-10 процентов".

    Это грозная фраза. Она надолго становится источником беспокойства для руководителей советской промышленности. Чтение подобной статьи не могло ни успокоить тех, кто был мишенью самокритики, ни способствовать расширению самой кампании.

    Это беспокойство очень ярко проявляется во время пленума Центральной контрольной комиссии, который состоялся в Москве 27 августа 1928 года и был посвящен обсуждению кампании самокритики и ее первым шагам42. Положение руководящих работников в промышленности, хозяйственников находится в центре дискуссии: многие выступающие резко высказываются43 по поводу дестабилизирующих последствий критических выступлений рабочих. Обмен мнениями состоялся весьма оживленный, как подчеркивает один из делегатов: "Мы, рабочие заводов, думали на местах, что только там у нас такая паника о самокритике, а она, оказывается, и сюда проникла"44.

    Первый же оратор после основного докладчика, Лебедя, немедленно переходит к атаке. После нескольких слов о необходимости и значении кампании, он перечисляет пункты, составляющие ядро требований "хозяйственников": вред, наносимый трудовой дисциплине; право на безделье, которое начнет маячить благодаря этой кампании; отсутствие положительных результатов в производственном процессе45. Он также ставит вопрос об опровержениях, которые никогда не публикуются, о праве на ответ, которое остается мертвой буквой. Как видим, управленцы в ходе это кампании оказались между молотом и наковальней: "с одной стороны - самокритика, с другой стороны - критика и беспощадный нажим со стороны треста, со стороны ВСНХ, со стороны правительственных организаций..."46 и в полной растерянности. Некоторые доходят даже до того, как сообщает другой выступающий, незадолго до этого приехавший из Дагестана, что увольняются, потому что не выдерживают больше пребывания в "атмосфере самокритики"47.

    Вопрос о праве на ответ48 был, по-видимому, особенно важным, и ему посвящены многие выступления. Один из трестов даже создал специальную должность: в обязанности занимавшего ее входило просматривать статьи, публиковавшиеся в четырнадцати областях, и в случае необходимости* писать и публиковать опровержения49. Обсуждалось также наказание за сообщение лживых сведений. Безо всякого косноязычия, свойственного официальным текстам, выступающие признают существование заинтересованных доносчиков и безнаказанности:

    "Я полагаю3, что необходимо нашей печати учесть, что многие пишут очень часто из-за личных счетов. Правильно сказал т. Назаров, что име-

    а Выбор глагола "полагать", а не "думать" не кажется нам простым украшением стиля. Большинство выступавших, по-видимому, не знали, какой линии им придерживаться.

    ются борзописцы, которые пишут лишь ради того, чтобы напакостить кому-то, а на деле при проверке оказывается, что в таких заметках весьма мало правды бывает. (Тов. Шотман: а привлекают их к ответственности за это?). Привлекали, но очень слабо..."50

    Вопрос о степени достоверности содержащейся в критике информации, очевидно, является центральным: те 5-10 %, о которых говорил Сталин, принимаются с трудом, и многие стремятся истолковать слова руководителя в более широком смысле. Как же в самом деле терпеть если есть "частичка правды, [когда] в конце концов основное гнусная ложь, клевета"51? По мнению А. Сольца52, одного из влиятельных членов комиссии, разрешения на 95 % вранья Сталин не давал53. Другие устраивают похожий на фантасмагорию торг относительно того, какое соотношение правды и лжи допустимо: от 20 до 30 % - вот минимум, по мнению одного из выступающих54! Одно из решений, предлагаемое многими ораторами, это, конечно же, проверка выдвинутых обвинений до публикации материала. Со своей стороны, газеты прячутся за сталинскими цифрами, чтобы оправдать часто очень высокий процент ложных заметок. Астраханская газета "Коммунист" даже гордится тем, что она перевыполнила установленную Сталиным норму: 11,8% опубликованных статей оказались соответствующими действительности55!

    В целом стиль публикаций становится предметом обсуждения в такой же степени, как и их содержание. Сталин в своей июньской статье открыл здесь большие возможности, осудив заглавия статей, звучащие как "рекламные лозунги", и обвинив их авторов в том, что они говорят "голосом не нашего класса"56. Сталин упоминает такие заголовки как "Одна рюмка тянет за собой другую", "Выстрел, который не раздался", "Бандиты двухспальной кровати", весьма точно отражающие тональность публикаций в центральной и местной прессе. Некоторые из участников ратуют за отказ от публикации подобного рода материалов: по их мнению, участие в кампании самокритики прессы вовсе не дает реализоваться праву и возможности защищать себя или же, если и дает, то в значительно меньшей степени, чем дискуссия на общем собрании57. Подверглись критике и персональные нападки:

    "У нас характер нашей печати плох в том смысле, что она о наших недостатках говорит так, как будто это недостатки не наши, а какого-то Иванова, Петрова, как будто это не мы, это не мы делаем; а так, как, знаете, у человека есть такая черта, что, когда с ближним что-нибудь случается, то он некоторое удовольствие получает, что я все-таки лучше; если кто упал, то над ним смеются, думают, вот какой я ловкий, что я не упал. Так и о наших недостатках сообщают"58.

    Сольц критикует также пресловутую ленинскую формулировку, широко повторяемую всеми средствами советской массовой пропаганды, относительно самокритики "невзирая на лица". Эта мысль, подчеркивает он, "иногда хороша, а иногда никуда не годится". Он пользуется также случаем, чтобы с высоты трибуны высмеять всех тех, кто множит цитаты из Ленина. Другие ораторы доходят даже до того, что предлагают подправлять тексты разоблачений, чтобы не разглашать имен тех, кто повинен в выявленных нарушениях. Один из делегатов пленума не может сдержать крик души: "Давайте соблюдать престиж наших советских работников, который более ценен, чем брехня подобных людей!"59

    Противники кампании устремляются и по другому пути, открывшемуся после сталинской статьи: они настаивают на возможном использовании самокритики классовыми врагами и множат примеры выступлений бывших троцкистов, кулаков... Наконец, они предполагают отвлечь самокритику от ее обычных мишеней и предлагают направить "огонь самокритики" на самих рабочих:

    "...необходимо сделать такое решение, в котором самокритика на предприятиях была бы направлена в сторону выявления недочетов в среде самих рабочих, в сторону поднятия дисциплины. <...> Необходимо, чтобы рабочие сами себя критиковали"60.

    Все эти критические выступления остаются тем не менее под контролем, и к концу второго дня пленума постепенно верх берут сторонники официальной линии, которые приравнивают осуждение последствий самокритики к осуждению этой политики как таковой. А затем начинают персонально атаковать выступавших. Все предлагавшиеся ограничения кампании отброшены, в частности в речи Е. М. Ярославского, второго человека в организации61. Лебедь заявляет, что не может быть и речи о том, чтобы проводить расследование до публикации разоблачительного материала: "...это значит уничтожить самокритику"62, в то время как Ярославский полагает, что соблюдение необходимых бюрократических процедур приведет к потере времени и в результате защитит влиятельных людей за счет более слабых. Кроме того, имена "виновных" должны быть преданы огласке, так как рабочему необходимо показать "конкретного виновника и конкретные причины" выявленного недостатка63. Возражение относительно риска скатиться к контрреволюциии также отброшено на том основании, что массы умеют отделить зерна от плевел и знают, чем отличается "здоровая критика от враждебной"64. Даже вопрос о праве на ответ решается в пользу свободы критики: следует относиться к этим опровержениям "с осторожностью", потому что они слишком часто носят "отписочный канцелярский характер"65. Решено оставить без внимания замечания недовольных руководящих работников-производственников. Решение это вполне сознательное и ответственное. Сторонники самокритики не игнорируют и не уклоняются от решения проблем, существование которых практически отрицалось на пленуме ЦКК, они долго и тщательно обсуждали их на подготовительном заседании 18 августа 1928 года. Самые высокие партийные чины информированы об этих "извращениях самокритики в специальных циркулярах и докладах"66.

    Таким образом, пленум принимает решение о продолжении и расширении кампании. В резолюции было твердо заявлено о необходимости не оставлять предпринятых усилий и разворачивать самокритику. Резолюция призывает мобилизовать все силы (партию, руководящих работников, комсомольцев, добровольцев, профсоюзы) на развитие этого движения. Критические замечания, прозвучавшие во время пленума, отодвинуты на второй план и выглядят малозначительными. Недостатки, названные вначале, - это не злоупотребления, а "недоработки". Роль прессы приветствуется и квалифицируется как "положительная", в то время как попытки навязать предварительную проверку критических материалов, которые публикует пресса, официально подвергнуты осуждению. Кроме того, заявлено, что должны быть привлечены "к самой суровой ответственности те работники и руководители аппарата, которые или сами преследуют, или допускают преследования за самокритику рабочих, рабкоров, работников производственных совещаний, контрольных комиссий"67. И хотя подтверждается необходимость предоставлять возможность для публикации опровержений, некоторые из них охарактеризованы как "лжеопровержения". Такая формулировка ставит под сомнение добросовестность тех, кто их пишет, и фактически является основанием для редактора отказаться от его публикации.

    Уже после августовского пленума 1928 года вышла брошюра, в которой отметались все аргументы в пользу ограничений, которые могут быть наложены на самокритику. Автор брошюре подробно и аргументированно инструктирует, как следует заниматься самокритикой68. Размер этого текста (около 75 страниц) означает, что брошюра, по всей видимости, не предназначался для широкого публичного распространения, она обращалась прежде всего к руководящим работникам партии69:

    "Но товарищи, сосредоточивающие все внимания на вопросах о "пре-' делах", о "критериях", о "гарантиях" в области самокритики, действуют только на руку тем бюрократам и чинушам, которые в поисках мирного, беспечального существования и из боязни стать объектами критики, вся-

    70

    чески тормозят проведение лозунга самокритики"'"

    Этот документ воспроизводит уже известные нам аргументы, отстаивает значение прессы, рабочих и крестьянских корреспондентов, призывает к усилению кампании. Редко где ее реальные цели были определены так явно, как здесь. Его автор, С. Б. Ингулов, открыто говорит, что развитие самокритики имеет целью ликвидировать другие формы протеста: забастовки и демонстрации71.

    Дальнейший ход кампании

    Августовский пленум завершает период дискуссий, во время которых, как мы видели, были сформулированы основные проблемы, связанные с новой формой социального протеста, поддержанного властью. Однако пленум не покончил с недовольством и нареканиями. В декабре 1928 года РКИ Нижегородской губернии выделяет три типа руководителей - в зависимости от отношения к кампании72: первые в полной мере участвуют в кампании (составитель доклада специально отмечает, что таких руководителей "сравнительно мало"), вторые относятся к ней пассивно (таких руководителей большинство: они выслушивают критику, но ничего не делают для того, чтобы исправить выявленные недостатки) и, наконец, третья группа объединяет тех, кто открыто противится кампании ("таковых также значительное количество").

    Население также до конца не осведомлено о тех возможностях, которые для него открываются, как о том свидетельствуют письма, полученные Лебедем после опубликования его речи в "Правде".

    "Уважаемый товарищ ЛЕБЕДЬ!

    Читая Ваш доклад, можно констатировать факты, что Вы действительно мало уделяете внимания существу работы, а руководствуетесь больше соображениями у себя в кабинете.

    Разве Вам только теперь стало известно, что на селе есть партийный зажим?

    Неудивительно, что когда читаешь Ваши доклады в центре о работе низов, то у Вас все это истолковывается на свой лад. Только и дело что встречаешь фразы - "Мы учимся. Мы открыли. Мы написали" А спросите сами себя - сколько от этих фраз пользы? Потому, что Вы только говорите, но делать - это под большим вопросом еще. Будет оно?

    <...> Где же дело, а не слова? Мы не видим фактов, чтобы хотя одно преступление советские законы покарали как следует. Где же справедливость? За растрату в 12-25 тысяч - выговор, а за непослушание крестьянином Предсельсовета - один год принудительных работ. Дайте вывод. <...>

    Тов. Лебедь, одним словом у нас на заводах и на селе говорят о Ваших речах следующее:

    "Говорить - это одна политика, писать - это другая политика, а делать - это совсем иная политика""73.

    Представляется, что в ходе кампании самокритики обретает форму первый компромисс, который будет неоднократно воспроизводиться впоследствии. Обратной стороной свободной, подчас яростной, критики оказывается ее бездейственность и отсутствие каких бы то ни было результатов. Это обстоятельство много раз подчеркивалось в отчетах и письмах, написанных в ту эпоху. Оно даже вызывает некоторое разочарование у рабочих: "какая польза собираться, говорить, ' кричать, когда все остается на бумаге?"74 или у руководящих работников, которые настаивают на большей последовательности:

    "У нас на фабриках получается такое положение, что директора делают, выставляют головотяпом, вором, жуликом, чем хотите, а он потом остается. Полнейшая дискредитация. Если тот директор, о котором писали в газетах, после этого остается на работе, что это означает? Это означает дискредитацию нашей самокритики, а кроме того, это подрывает доверие рабочего к общей постановке вопроса. Я считаю, что если в газетах появляются разоблачения, то они должны проводиться до конца, человек должен быть отдан под суд или снят и т. д. Раньше нужно проверить, а потом уже писать. К сожалению, т. Сольц, рабочий понимает так, что если директора охарактеризовали, как бесхозяйственника, головотяпа, а потом его оставили для руководства, - он потом на это плюет"75

    Симптоматично настоятельное требование августовского пленума 1928 года принимать меры и делать расследования обязательными. Директорам заводов предлагается проводить внутренние расследования по материалам опубликованных в стенгазетах статей; однако так случается крайне редко. Непросто бывает получить ответы и большой прессе: "Листки РКИ" и "Правда" вынуждены напоминать об их обязанностях тем, кто занимается такими расследованиями.

    "Редакция обращается с просьбой к органам РКИ на местах и ко всем учреждениям и лицам, ведущим расследование напечатанных в "Правде" заметок, немедленно сообщать о результатах расследования и предпринятых мерах по устранению недостатков, непременно указывая, когда и в отношении каких лиц эти меры предприняты"76.

    "Результаты" для подобной кампании довольно жалкие: увольнения, передача дела в суд, даже аресты - все это происходит, но в ограниченных пределах, хотя отсутствие статистики77 не позволяет нам составить об этом более точное представление78. (Из 116 уже упоминавшихся статей в газете "Печатник" только 23 дали конкретные результаты, и при этом мы не знаем никаких подробностей, появились лишь "сообщения о снятии с работы, об аресте виновных, об устранении недостатков"79.) Итоги второй серии проверок в декабре 1928 года тоже не очень-то определенные: в Нижнем Новгороде говорится о "снятии с работы" или о "привлечении к судебной ответственности" "ряда руководителей", без каких бы то ни было подробностей80. Сосредоточение внимания на отдельных случаях заставляет усомниться в совокупных результатах кампании.

    В 1928-1929 годах в прессе продолжают регулярно появляться статьи на эту тему, а в декабре 1928 года кампания самокритики достигает следующего пика: Центральная контрольная комиссия проводит новую серию проверок. Тем не менее сама кампания потихоньку идет на спад. В конце 1929 года центральные власти более не настаивают на ее продолжении. От самокритики не отказываются, но она отходит на второй план. Необходимость же контроля подчеркивается более чем когда-либо. Это ясно видно на примере откликов на публикацию в "Правде" 1 сентября 1929 года большой статьи, посвященной зажиму самокритики в Ленинградской области. Статья основана на материалах, собранных как самой газетой, так и отделом агитации и пропаганды Центрального Комитета ВКП(б) во время одной из проверок в "Красной газете"81. Подвергается сомнению позиция областной контрольной комиссии. Дело касается довольно чувствительной материи, так как, по словам самого Сталина, "ленинградская организация не есть сочинская или астраханская или бакинская организация"82. Сам генсек весьма рассержен на то, что под вопрос поставлена репутация "организации, представляющей надежнейшую опору ЦК". Сталин обвиняет одного из ответственных работников Центральной контрольной комиссии Ярославского, называя его "спортсменом самокритики"83. Чтобы выйти из тупика, Сталин хочет сберечь и козу, и капусту: не создавая впечатления разворота в пользу "бюрократов", он тем не менее намерен обозначить пределы возможной деятельности ЦКК. "Партийный отдел" этого органа ЦК партии ставят на место, ответственных за публикацию статьи отстраняют от работы84. А. И. Криницкий, заведующий Отделом агитации и пропаганды (АППО) ЦК предлагает сменить и главного редактора "Красной газеты", но без спешки: не следует давать оснований интерпретировать это увольнение как "ущемление самокритики"85. Стремление скрыть, что пришлось "наводить порядок", не должно оставлять у нас иллюзий: в конце 1929 года кампания по самокритике перестала быть приоритетной для режима86.

    Трудно оценить реальные итоги кампании: в официальных текстах упорно подчеркивается слабость движения, или то, что оно всего лишь развивается. В ноябре 1928 года один из руководящих работников ЦК еще задается вопросом, почему самокритика не охватила самые широкие массы87. В декабре того же года в Нижнем Новгороде результаты, как их оценивают на месте, "еще крайне недостаточны и слабы"88. Главный редактор "Красной газеты" в сентябре 1929 года радуется тому, что положение меняется, и наконец-то идет новая волна настоящей самокритики89.

    Значение самокритики - прежде всего символическое. Впервые практика выявления недостатков в работе управленцев и руководящих работников становится публичной и получает одобрение властей. Действительно ли советские люди сделали своей эту форму выражения недовольства? Трудно говорить об этом в краткосрочной перспективе. Во всяком случае, они постепенно привыкают к воз-? можности критиковать своих руководителей и в особенности - к возможности обвинить их в "зажиме самокритики".

    В истории обращений советских граждан к власти кампания самокритики занимает ключевое место и демонстрирует, что руководство страны стремилось придать этому процессу публичный характер. Опираясь на такие, получившие распространение в двадцатые годы явления, как стенгазета, селькоры и рабкоры, кампания по самокритике выводит на первый план практику, которой только предстоит развиваться. Население вовлекается в нее пока весьма умеренно, но получает право сказать или написать о замеченных недостатках. Эта форма критики, идущей снизу вверх, сталкивается с многочисленным и многообразным сопротивлением со стороны тех, на кого она направлена: руководящих лиц партии и управленцев на предприятиях. В эту эпоху дискуссия еще возможна: она имеет яростный характер, и аргументы высказываются напрямую. Большевистские руководители'' со знанием дела выбирают эту новую форму выражения недовольства, потому что она позволяет не прибегать к другим. Они принимают небескорыстные доносы, по большей части наполненные клеветой (на 95 %), чтобы иметь возможность направлять поток критики в нужное русло. В самом деле, самокритика - это хорошо управляемый огонь, который не затрагивает верхушки власти и не ставит под сомнение избранную политику. При этом разоблачительная критика - не минутная вспышка. Как раз наоборот, руководители стараются придать ей постоянный характер.

    Примечания

    1 Sokoloff G. La Puissance pauvre: une histoire de la Russie de 1815 a nos jours. Paris, 1993. P. 352.

    2 Об этом см. полезный обобщающий труд: Kharkhordin О. The collective and the individual in Russia: a study of practises. P. 145-146.

    3 Сталин И. В. Политический отчет Центрального Комитета XVI съезду ВКП(б) 27 июня 1930 г. С. 323.

    4 Там же. С. 330.

    5 Там же.

    а Следует, однако, отметить, хотя это и не имеет объяснения, полное неучастие Серго Орджоникидзе в этих дискуссиях, хотя он в то время являлся председателем Центральной контрольной комиссии и наркомом РКИ.

    6 В двух выступлениях на XV съезде - 3 и 7 декабря 1927 года, в двух статьях, опубликованных в "Правде" 13 апреля и 26 июня 1928, и, наконец, в выступлении на VIII съезде комсомола. Полностью тексты этих выступлений опубликованы в Полном собрании сочинений Сталина в томах X и XI.

    7 "Ко всем членам партии, ко всем рабочим". Этот текст, подписанный Центральным Комитетом партии, будет, как мы увидим, опубликован в нескольких газетах.

    8ГОПАНО. Ф. 1. On. 1. Д. 3834. Л. 100.

    9ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1416 (брошюра вложена между листами 142 и 143).

    10Там же. Д. 1415. Л. 255.

    " ГОПАНО. Ф. 1. On. 1. Д. 5834. Л. 101 (об.).

    ,2РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3755. Л. 31.

    13 ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1377. Л. 190.

    14 Там же. Д. 1415. Л. 258.

    15 ГОПАНО. Ф.1. On. 1. Д. 5834. Л. 102 (об.). ,6ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1415. Л. 245.

    17 Там же. Л. 238.

    18 Такие же эксцессы имели место при обсуждении текста ЦК рабочими "Первой образцовой типографии" в Москве. См.: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1416. Л. 34 и далее. В данном случае протест исходил не от крестьян, а от тех, кого редакторы называют "троцкистами" или бывшими сторонниками внутренней оппозиции в партии.

    19 ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1416. Л. 58.

    20 Там же.

    21 Первый номер опубликован в "Правде" от 15 марта 1928 года. В конце августа 1928 года такие полосы, по словам Лебедя, имеются "в подавляющем большинстве губернских и окружных газет". См.: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 2. Д. 46. Л. 86.

    22 "Правда". 14, 18, 21 апреля 1928.

    23 "Правда". 2, 7,9, 13,16, 20, 23, 27, 30 июня 1928.

    24 ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1415. Л. 456.

    25 Там же. Оп.2. Д. 46. Л. 73.

    26Там же. Оп. 27. Д. 1415. Л. 250. "Красная газета" получает лишь 50 писем в день: члены Центральной контрольной комиссии полагают, что этого явно недостаточно. См.: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1898. Л. 65.

    27 ГА РФ. Ф. 374. Опт 27. Д. 1377. Л. 65.

    28 Там же. Д. 1378. Л. 10.

    29 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3755. Л. 36.

    30 Например, Нижнетагильский металлургический завод издает четырехполосную газету под названием "Самокритика на ходу". Один из заводов Луганска выпускает специальную газету "Октябрьский гудок". См.: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 2. Д. 46. Л. 77.

    31 Такие как "Правда", "Ленинградская правда", "Харьковский коммунист". Цифры предоставлены Центральной контрольной комиссией.

    32 ГА РФ. Ф. 374. Оп. 2. Д. 46. Л. 44.

    33 Там же. Оп. 27. Д. 1415. Л. 250.

    34 ГОПАНО. Ф. 1. On. 1. Д. 5834. Л. 104.

    35ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1415. Л. 246

    36 Там же. Оп. 2. Д. 46. Л. 71. 37РГАСПИ. Ф.17. Оп. 21. Д. 3755. Л. 31.

    38ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1898. Л. 48 (об.).

    39Там же. Л. 58 и 58 (об.). Следователь ЦКК приводит несколько примеров.

    40Там же. Л. 51 (об.).

    41 Сталин И. В. Против опошления лозунга самокритики // Сочинения. Т. XI. М., 1949. С. 127-139.

    42 Стенограмма этого собрания и все подготовительные документы к нему хранятся в ГА РФ, в фонде РКИ (374).

    43Лебедь, докладчик по вопросу, в своей заключительной речи характеризует этих выступавших как "противников самокритики". Другой оратор иначе передает возникшее внутреннее противоречие: "Товарищи, кажется, получается некоторое безвыходное положение. С одной стороны - против самокритики нельзя говорить, т. е. по крайней мере нельзя возражать против самокритики, с другой стороны - самокритика мешает работе". См.: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1377. Л. 163.

    "ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1377. Л. 83.

    45 Там же. Л. 50.

    46Там же. Л. 51.

    47 ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1376. Л. 99.

    48 См. несколько писем-опровержений на статьи, появившиеся в "Листках" в "Правде". См.: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 2665. Л. 1; Там же. Д. 2675. Л. 32.

    49 ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1377. Л. 140. Должность была создана в тресте лесной промышленности "Волголес".

    50 Там же. Л. 67. Речь идет о представителе РКИ в Крыму.

    51 Там же. Л. 158.

    52 По поводу этой фигуры см. подробнее в кн.: Solomon P. Н. Soviet Criminal Justice under Stalin. Cambridge, 1996.

    53 ГА РФ. Ф. 374. On. 27. Д. 1378. Л. 16.

    54 Там же. Д. 1377. Л. 135.

    55Ингулов С. Б. Самокритика и практика ее проведения. М.: ОГИЗ, 1928. С. 24.

    56 Сталин И. В. Против опошления лозунга самокритики. С. 136.

    37 ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1377. Л. 103. ^Там же. Д. 1378. Л. 13.

    59 Там же. Д. 1377. Л. 107. "60Тамже. Д. 1415. Л. 263.

    61 Там же. Д. 1534. Л. 22-34.

    62 Там же. Д. 1415. Л. 167.

    63Там же. Оп. 2. Д. 46. Л. 72. 64 Там же. Л. 71. 65Там же. Л. 85-86.

    66Там же. Оп. 27. Д. 1416. Л. 29-31 или 34 (лиц. об.): относительно проблем на Украине или в 1-й Образцовой типографии. 67 Там же. Л. 71.

    ^Ингулов С. Б. Самокритика и практика ее проведения.

    69 Нижегородский областной комитет партии прямо ссылается на этот документ в декабре 1928 года. См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 826. Л. 490. 7(,Ингулов С. Б. Самокритика и практика ее проведения. С. 5.

    71 Там же. С. 7-9. Ингу лов приводит в пример итальянскую забастовку и демонстрацию около табачной фабрики им. Клары Цеткин.

    72 ГАНО. Ф. 242. Оп. 2. Д. 1295. Л. 6-7.

    73 ГА РФ. Ф. 374. Оп. 2. Д. 46. Л. 3.

    74 Там же. Оп. 27. Д. 1415. Л. 255. "Там же. Д. 1377. Л. 74.

    76 "Правда". № 80. 4 апреля 1928. С. 3. Еще одно подобное напоминание - 28 апреля.

    "Итоги, подведенные в декабре 1928 года, для руководства Нижне-Волжской области содержат лишь пять конкретных примеров безо всяких обобщений. См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3755. Л. 36-37.

    78 Разнообразные сводки, которые хранятся в архивах, содержат крайне уклончивую информацию по этому поводу. В качестве доказательства приведем вот эту формулировку из итогов, подведенных по Нижегородской области: "Хотя некоторые результаты налицо. Эти результаты состоят прежде всего в том, что рабочие стали больше и смелее критиковать". Учитывая обычное значение слова "результат" в подобного рода сочинениях, самое меньшее, что можно сказать, это что возникают сомнения! См.: ГОПАНО. Ф. 1. On. 1. Д. 5834. Л. 104 (об.).

    79ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1415. Л. 456.

    80 ГАНО. Ф. 242. Оп. 2. Д. 1295. Л. 8.

    81 С. Б. Ингулов вкратце описывает обстоятельства появления этой статьи в докладной записке, направленной в Секретариат ЦК. См.: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1898. Л. 26 и далее.

    82 Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. 1925-1936 гг. Сборник документов. М., 1995. С. 165.

    83Там же. С. 165. Письмо от 13 сентября 1929 года.

    84 Там же. С. 173-174.

    85 ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1898. Л. 2 (об.). Служебная записка, направленная Молотову и Орджоникидзе.

    86 В ноябре 1929 года Центральный Комитет опубликовал резолюцию о недопустимости перехлестов в кампании самокритики. См.: Kharkhordin О. The Collective and the*Individual. P. 153. Хархордин полагает, что кампания завершается закреплением за Рабоче-крестьянской инспекцией права на критику руководящих работников. Нельзя сказать, что это очевидно. Нет уверенности, что размах самокритики был таков, что понадобилось восстанавливать над ней контроль.

    87 Криницкий А. И. Самокритика и рабселькоры // Рабоче-крестьянский корреспондент. 1928. № 22. С. 6.

    88ГАНО. Ф. 242. Оп. 2. Д. 1295. Л. 9.

    89 ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1898. Л. 52 (об.).

    ГЛАВА 5

    Сигналы

    Обращение с жалобой к власти не является чем-то совершенно новым, однако кампания самокритики дает новый толчок развитию этой социальной практики. Ее цель - активизировать массы, побудить как можно большее число советских людей выявлять "ошибки" и "недостатки", говоря словами Сталина. Широкое распространение, которое получила критика, неизбежно вызывает вопрос, до какой степени она была организованной и отрежиссированной. Во время кампании 1928 года "хозяйственники" настаивали на определении границ возможной критики и форм, в которых она должна выражаться. Что происходит после первых, неуверенных шагов: критика становится относительно свободным и лишенным строгих рамок занятием, или, наоборот, для нее устанавливаются жесткие правила? Издавая брошюры и специализированные журналы, в которых содержатся как теоретические, так и практические советы1, а также обращаясь к более широкой аудитории (передовицы и статьи в газетах, публикация писем, выступления), власть формирует официальный дискурс о критике. В какой мере в этой совокупности текстов содержится определение формы (стиля, лексики) и содержания (затрагиваемых тем) обращений к власти?

    Разоблачать

    В начале 1928 года состоялась дискуссия Максима Горького и рабочих корреспондентов на страницах "Рабочей газеты", а затем в "Рабоче-крестьянском корреспонденте". Отвечая одному из рабкоров на вопрос: "о чем писать в газеты?" "больше - о хорошем или плохом", Горький считает, что лучше уделять больше внимания положительным сторонам жизни, потому что "хорошее у нас так хорошо, каким оно никогда и нигде не было"2. По подсчетам редакции газеты, тезис, что следует писать "и о хорошем, и о плохом", преобладает почти в 400 полученных откликов. Между тем цитаты из писем, которые приводит газета и сам Горький, склоняют чашу весов скорее в сторону критики: "Самолюбованием заниматься некогда", - пишет некий товарищ Гольц. Кроме того, призывы писать об успехах не так уж многочисленны в официальных речах, а когда случаются, то за ними редко следуют практические действия. Начало выпуска "Листков РКИ", конечно же, сопровождается обещанием, что:

    ""Листок" будет оказывать всемерное содействие хозяйственникам, руководителям производства и советских учреждений в использовании лучших достижений в работе, описывать хорошие образцы достижений на предприятиях и в советском строительстве, поощрять всякие конкретные шаги в деле рационализации производства и советского аппарата"3.

    Это останется тем не менее благим пожеланием, и количество подобных статей, напечатанных в этом "Листке", было незначительным4. Призывы писать что-то иное, нежели жалобы или разоблачения, чаще всего носят чисто формальный характер: в руководстве, предназначенном для редакторов стенгазет, указывается, что газеты должны "также" содержать "полноценные, жизнерадостные, веселые"5 заметки. Лишь начиная с 1938 года "Крестьянская газета" иногда пытается переориентировать своих корреспондентов. Редакция считает своим долгом и имеет обыкновение сообщать своим корреспондентам о ходе, которое получило их дело. Так, в апреле 1938 года, сотрудник газеты направляет одному из читателей следующее письмо6:

    "Вынуждены были вновь обратиться в райком ВКП(б) с просьбой оградить от притеснений. Мы просим вас, тов. П., обязательно напишите нам, что конкретно будет сделано РК ВКП(б). Кроме того, мы выписку из вашего письма, где вы пишете о злоупотреблениях в колхозе и на ОТФ - мы направили районному прокурору.

    Мы уверены, что сейчас у вас будут созданы нормальные условия для работы.

    Ваше стремление установить с нами регулярную переписку мы приветствуем. Пишите нам о достижениях в колхозе, о методах работы лучших стахановцев. Приводите примеры, факты, цифры, характеризующие методы работы лучших людей колхоза.

    Всего наилучшего".

    Тем не менее в течение почти всего периода с 1928 по 1941 год власть побуждает прежде всего к разоблачениям. В ходе различных кампаний, проходивших в тридцатые годы, населению предлагают сообщать о несправедливостях, о недопустимых ситуациях и даже об отдельных людях. Советских людей просят сообщать властям прежде всего о недостатках, "писать о плохом": именно это объединяет все анализируемые здесь тексты.

    История одного исчезновения

    Определяя явление, сталкиваешься прежде всего с проблемой его наименования. И действительно, в русском языке, как и во французском, слово "донос" шокирует. Таким образом, распространение доносительства начинается с исчезновения: исчезает само слово, обозначающего явление, - "донос". Оно полностью отсутствует в официальных текстах по меньшей мере до 1938 года. В советских словарях это слово редко приводится в чистом виде: оно почти всегда сопровождается эпитетом "ложный", заставляющим вспомнить, что советский закон карает за "ложный донос" наказанием до двух лет лишения свободы7. Сознательный отказ от употребления слова "донос" очевиден в ответе, данном во время чистки Академии наук в 1929 году, представителем Центральной контрольной комиссии (ЦКК), старым большевиком Ю. П. Фигатнером3 человеку, который упрекает его в том, что он требует доносов:

    "Но только что поставивший этот вопрос говорил, что мы здесь ставим вопрос о доносах. Я думаю, тов. РУДНЕВ, что я имею право желать,

    I' чтобы мой ответ вы выслушали, а не становились спиной к комиссии. Мы ни о каких доносах не говорим, это слово нами не употреблялось, этого слова в нашем рабочем лексиконе нет (Аплодисменты). Когда мы ставим здесь вопрос о выявлении недостатков, то мы его ставим не с точки зрения доносов. Нам, не имевшим отношения к науке, проведшим всю свою жизнь мимо университетов, наши университеты были тюрьма и каторга, мы тогда, в царское время применяли слово донос, когда доносили на рабочий класс, когда доносили на борцов за освобождение родины. Сейчас у нас этого слова в нашем лексиконе не существует. И поэтому, когда мы пришли к вам и просим нам помочь выявить недостатки, мы говорим не о доносах и не о кривой роже. Я хочу надеяться, что мое выступление вы поняли не так, как его понял тов. РУДНЕВ. Когда мы говорим о недостатках, нам это больнее, чем вам. И если мы боремся со своими собственными недостатками, то мы вправе требовать этого и от вас, работники в л науки, чтобы и вы боролись с ними. Если мы не скрываем своих недостатков перед всем миром, мы вправе требовать от вас, скажите, что у вас

    * плохого - это нам нужно - для исправления. Мы не доносов хотим, мы не спрашиваем, у кого какая рожа. И если вы тов. РУДНЕВ нам не поможете, без вас это сделаем. Есть ли еще желающие высказаться?"8

    Речь идет о том, чтобы не допустить ни малейшего подобия между тем, что просят делать советских людей, и поступками, осуждаемыми с нравственной точки зрения. Слово "донос" отныне связывается с царским режимом: ту же мысль, что и у Фигатнера, мы находим в словаре Д. Н. Ушакова, изданном в Москве в 1935 году9. Именно поэтому заведующая Центральным бюро жалоб Мария Ульянова высмеивает в 1932 году иностранную прессу, которая сравнивает корреспондентов РКИ с "доносчиками"10 или со "шпионами".

    аЮрий Петрович Фигатнер (1889-1937), член партии с 1903 года, деятель революции 1905 года, член ЦКК с 1925 по 1934.

    Это исчезновение сопровождается активным предложением замещающей и при этом намеренно расплывчатой лексики: факт информирования власти, таким образом, обозначается рядом более или менее взаимозаменяемых слов. Говорят о "заявлении", "заметке", "жалобе" и, главное, все чаще и чаще - о "сигналах". Напрасно было бы пытаться связать с каждым из этих слов специфическую форму письма или устного заявления. Тем не менее все эти слова - вне изучаемого здесь контекста - имеют конкретное значение и принадлежат к различным языковым сферам: "заявление" или "жалоба" относятся к сфере судопроизводства, "заметка" к журналистике.

    То, что слово "сигнал" в конце тридцатых годов, в частности в 1937 году, получает самое широкое распространение для обозначения жалобы и доноса, свидетельствует о тенденции, идущей сверху, сделать по возможности нейтральным акт информирования власти. Это слово появляется прежде всего в газетных статьях:

    "КК РКИ должны быть особо чуткими и внимательными к указаниям, критике и жалобам рабочих и колхозников, к сигналам печати"11.

    Расширить лексическое поле использования слова "сигнал" в текстах, имеющих целью информировать власть, позволяет глагол "сигнализировать": жалобы советских людей сигнализируют руководству о существовании той или иной проблемы.

    "Бюро жалоб должны обобщать поступающие жалобы, сигнализируя о неблагополучных районах и участках работы руководящим органам и КС К"12.

    Во второй половине тридцатых годов постепенно устанавливается связь между глаголом и существительным, и "жалобы, которые сигнализируют" становятся "сигналами". В официальном дискурсе используется отныне это слово, чтобы обозначить информацию, в которой идет речь как об ошибках в управлении, злоупотреблении властью:

    "Так например, в сводке писем от 26.Х1.38 г. были сигналы о безобразиях на ряде заводов Свердловской области, о срыве выполнения плана, о неправильной политике местных организаций в области зарплаты (рабочим не выплачивалась зарплата 3 месяца), о браке продукции и т. д."13

    ...так и о принадлежности человека к лагерю врагов СССР:

    "Пленум считает, что руководство обкома партии и в первую очередь т. Криницкий, имея многочисленные сигналы о наличии в руководстве комсомола враждебных элементов <...>"14.

    Слово "сигнал" в конце концов объединяет всю совокупность возможных смыслов, связанных с обращением к власти и информированием ее: оно означает как "жалобу" - оба слова часто взаимно заменяют друг друга, - так и "донос". Кроме того, тем же словом начинают называть как официальное высказывание (сигнал, газетная статья), так и информацию, поступившую от граждан. Наименование поступка носит, таким образом, очень общий характер: не существует никакого точного слова, но множество различных наименований. Тем самым эти слова теряют свой истинный смысл, перестают быть нравственно коннотированы. Советский человек, обратившийся к власти, чтобы сообщить ей о чем-нибудь, с трудом мог бы назвать свой поступок. Эта искусно поддерживаемая неопределенность имеет целью дать возможность доносить максимальному числу людей, лишить их ощущения, что они переходят некую моральную границу. Такую же цель преследует и определение возможных доносчиков.

    Кто должен доносить?

    Само существование возможности написать в государственный орган, чтобы указать на наличие проблем, представлено как право советских людей: М. Ульянова видит в этом "одну из важнейших форм развития советской демократии"15. Это и есть тот фундамент, на котором базируются все рассуждения с целью вовлечь в процесс доносительства максимально большое количество людей. Регулярно официальные тексты напоминают, что "наш закон полностью обеспечивает возможность приносить жалобы на любого государственного служащего"16. Нет необходимости быть "сотрудником газеты" или обладать особыми талантами, чтобы написать в нее. Чтобы не создавать впечатления, что существуют специалисты по сигналам в прессу, рабочие и сельские корреспонденты обречены на то, чтобы постепенно растворяться в массе:

    "В рабкоры, селькоры не принимают и не зачисляют. Рабочий, пишущий в стенную или печатную газету называется рабочим корреспондентом (сокращенно рабкор), а крестьянин - сельский корреспондент (селькор). Рабкор это не чин и не звания, а общественная работа"17

    Отныне "рабочий, работница, крестьянин, крестьянка, служащий, каждый труженик может и должен писать в наши стенные и печатные газеты"18. Точно так же "все" могут обращаться в бюро жалоб19. Таким образом, это относится к самым широким слоям общества: говорят о "массах", о "трудящихся", обо "всех коммунистах и беспартийных". Не существует привилегированного статуса, дающего право писать.

    Кампания самокритики ясно показала: подобное максимальное расширение практики рождает проблему врагов. Нужно ли давать слово тем, кто не является сторонником власти большевиков? Официально по крайней мере никакого клейма на жалобщиках не ставится: нет ни одного текста, в котором бы призывалось игнорировать письма или информацию из-за сомнительного социального происхождения или "неправильных" политических взглядов. Соблазн учитывать эти обстоятельства существует, как мы увидим, во время работы над жалобами и проявляется публично при обнародовании "результатов" проверок. Нередко случается, что обвинения отбрасываются на том основании, что они являются "клеветой", исходящей от классовых врагов. Тем не менее, когда на одном из совещаний бюро Комиссии советского контроля вопрос ставится открыто: следует ли рассматривать жалобы крестьян-одиночек с такой же скоростью, как и жалобы колхозников? - ее председатель Н. Антипов дает однозначный ответ20:

    "Тут делался упор, что жалобы единоличников. Это не может быть аргументом того, что их можно затягивать разбором. Чья бы жалоба не была, ее надо разобрать и если жалоба неправильная, сказать, что отклоняем".

    Начиная с пленума Центрального Комитета в январе 1938 года официальный дискурс меняется и весьма двусмысленно, можно наблюдать, как увеличивается число рассуждений по поводу угрозы, что сигналы будут использованы злонамеренными лицами, например, в "Правде" от 19 января 1938 года:

    "Известно, далее, немало фактов, когда замаскированные враги народа, вредители-двурушники в провокационных целях организуют подачу клеветнических заявлений на членов партии и под видом "развертывания бдительности" добиваются исключения из рядов ВКП(б) честных и преданных коммунистов, отводя тем самым от себя удар и сохраняя себя в рядах партии"21.

    Кадровый отдел Центрального Комитета партии, обращаясь к органам, занимающимся расследованием доносов, настаивает на необходимости наказать этих "клеветников и провокаторов" и "тщательно разобраться"22 в содержании обвинений. Эти оговорки, новые и совершенно реальные, касаются, однако, лишь коммунистов, а не всего населения.

    Но в том, что касается высказываний, открыто адресованных всему обществу, клеймо не-ставится ни на ком: обращаться к власти могут все. Конечно же, приветствуется, чтобы советские люди подписывали свои "сигналы" и указывали адрес - в доказательство своей искренности и честности23. Однако анонимность писем вовсе не подвергается систематическому осуждению. Официально личность доносящего менее важна, чем раскрываемые им сведения, как о том напоминает инспекторша Центрального Комитета профсоюзов, командированная в Горький:

    "В первые дни моего приезда сюда, моей задачей было поговорить с теми людьми, которые написали это заявление. Но заявление оказалось анонимным. Товарищи, которые были опрошены, говорят, что не знают, кто писал. Для нас коммунистов не важно, кто это писал, а важны сами факты"24.

    Не только не существует документов, в которых бы подвергалась критике анонимность доносов, она даже поощряется властью. Начиная с 1929 года И. И. Шитца упоминает в своих дневниках плакаты, висевшие в коридоре одного высшего учебного заведения: они призывали студентов "сообщать, даже без подписи, факты из деятельности профессоров"25. Чуть позже, во время уже упоминавшейся чистки Академии наукь, представитель ЦК уточняет:

    "Мы надеемся, что к нам будет поступать целый ряд заявлений в письменном виде, касающихся работы Академии, для чего мы вывесим специальные ящики, запечатанные, которые не может никто вскрыть, кроме членов комиссии. У нас могут быть и анонимные заявления, в которых будет указан целый ряд фактов, эти факты мы будем проверять и, если они подтвердятся, мы их вынесем на обсуждение общего собрания сотрудников. Таким образом, если к нам будут поступать заявления, мы их доведем до сведения собрания, если сотрудники пожелают, мы фамилии их указывать не будем, хотя, повторяю, каждый сотрудник будет находиться иод нашей защитой"26.

    И хотя документальных свидетельств о призывах к анонимным доносам не так уж много, мы не находим и открытого осуждения подобной практики. Терпимость в этом вопросе очевидна. Она менее очевидна по отношению к другому способу самозащиты: когда человек скрывается, не утаивая свое имя, но стараясь затеряться в массе подписей под коллективным письмом.

    Может ли письмо-обращение к власти быть групповым поступком, или оно должно всегда исходить от отдельного человека? Этот вопрос никогда всерьез не ставится в публичных выступлениях власти. Нет, насколько мне известно, ни одного официального текста, где определялось бы, должен ли автор сигнала быть коллективным. Но в следующем конкретном эпизоде обращает на себя внимание весьма красноречивая особенность словоупотребления. В ходе заседания бюро Комиссии советского контроля в декабре 1936 года Н. Антипов берет слово для того, чтобы раскритиковать коллективное письмо, направленное в КСК27. Письмо это на самом деле - жалоба, но прежде чем отправить его, авторы "собрали" подписи. Таким образом, они направили "ттетицию", чего власть, по мнению Антипова, допустить

    аИван Иванович Шитц - историк, близкий к французскому слависту Андре Мазону. Его позиция характерна для представителя дореволюционной интеллигенции, которая с критических позиций наблюдает дела и поступки нового режима.

    ь См. выше - в начале этой главы.

    не может. Слово "петиция", следовательно, используется, чтобы опорочить текст коллективного автора: для власти "пойти собирать подписи" значит "создавать общественное мнение", а на это "никто не имеет права". Это не означает, однако, что существует запрет и ведется систематическая борьба с коллективными письмами, их обычно допускают. Но власть самим выбором употребляемых слов отмечает предпочтение, отдаваемое ей индивидуальному письму.

    Ограничения устанавливаются, однако, по возможности незаметно, и публичный дискурс настаивает, скорее, на отсутствии препятствий, чем на желаемых для власти границах. Максимальное расширение пространства доносительства происходит также за счет умножения возможных получателей "сигналов" населения.

    Куда доносить?

    Обращаться на самом деле можно много куда, это, впрочем, важнейшая характеристика доносительства в СССР в тридцатые годы. Сбор доносов ни в коем случае не является прерогативой одной только политической полиции. Возрожденный институт доносительства опирается на целую сеть, созданную в двадцатые годы и описанную нами выше. Речь идет о том, чтобы сделать эту сеть основой для выстраивания новой практики28. В различных публичных призывах конкретные детали ("куда следует направлять сигналы?") чаще всего отходят на второй план. Так, в обращении Центрального Комитета от 3 июня 1928 года, хотя и указывается, о каких вредных явлениях следует сообщать (алкоголизм, бюрократизм и т. д.), но не сообщается, куда должна быть направлена эта критика (даже если некоторые структуры, среди которых особенно выделяется РКИ, все же упомянуты). Трудно отыскать в этих текстах разграничительные признаки, согласно которым о том или ином нарушении следует сообщать в тот или иной орган. В своей практической деятельности институты, работающие с "сигналами", до некоторой степени осуществляют эту сортировку - уже по факту, и мы это увидим, но официальный дискурс и здесь поддерживает относительную неопределенность.

    Нет также никаких указаний на связь со статусом автора: кому следует писать, если ты крестьянин? Если ты коммунист или горьковчанин? Некоторые печатные органы имеют относительную специализацию, тем самым и их потенциальные корреспонденты: так, например, обстоит дело с заводскими газетами или с "Крестьянской газетой". Они адресованы, следовательно, ограниченной аудитории. Так же обстоит дело с территориальной адресностью: и здесь тоже, по умолчанию, следует обращаться в самый близкий "пункт приема". Но в этом вопросе никто ни на чем не настаивает. Во всем царит полнал неопределенность. Можно даже задаться вопросом, насколько характерными являются соображения Н. Антипова, который считает, что коммунисты должны вести себя особенным образом:

    "Теперь о поведении коммуниста, который писал заявление и письмо в газету. Это поведение во всяком случае не члена партии. Такого коммуниста надо исключить из партии во что бы то ни стало, без всяких разговоров. Какой член партии имеет право так поступать? Если коммунист видит, что та или иная группа людей чем-нибудь не довольна, он обязан, как член партии, как честный гражданин, пойти в партийную организацию и сказать вызовите их поговорите, может быть можно как-нибудь улучшить дело, помочь людям, если нельзя помочь, можно разъяснить, а он вместо этого садится и пишет заявление. Это не член партии. Так член партии действовать не имеют права. Это или либералишко, или чужой человек. А потом люди запутались"29.

    Публичный дискурс ни на чем не настаивает: он предпочитает напоминать о практике и предоставляет гражданину самому решать, кто будет адресатом его "сигнала".

    В нормативных текстах можно найти несколько редких сведений о специализации различных инстанций приема. Роль бюро жалоб уточнена в постановлении об их учреждении: их задача - искоренять "бюрократизм и волокиту в государственных и общественных организациях и пренебрежительное отношение должностных лиц к запросам трудящихся"30. Расплывчатость формулировок допускает, между тем, свободное толкование. Эта нечеткость растет по мере увеличения количества бюро жалоб, поскольку в 1934 году в сферу их компетенции входят "различные недочеты нашей работы, <...> все возможные искривления линии партии и правительства" и, следовательно, целый спектр разнообразных проблем, "от мелкого, казалось бы, имеющего узко личный интерес факта несправедливости, допущенной по отношению к одному лицу, до вопроса, имеющего большое общественно-политическое значение"31. Реформа 1934 года могла бы стать поводом заново уточнить роль бюро, но официальные документы слово в слово повторяют прежние формулировки. Что касается писем в газеты, неопределенность входит в обыкновение с 1928 года, поскольку "прежде всего рабочий или крестьянин должен писать в газету о том, чем живет сейчас и что волнует ту фабрику, в которой он работает, или село в котором он живет"32. Специализированные партийные органы, в свою очередь, имеют более узкую компетенцию: контрольные комиссии разбирают только проблемы, касающиеся коммунистов. В момент своего создания в 1934 году партийная контрольная комиссия в Горьком, которая сменяет КК-РКИ, публикует объявление в местной газете, в котором уточняется, что в нее следует обращаться в случаях, касающихся "нарушения парт, дисциплины и парт, этики"33, что

    оставляет, нельзя не признать, широкий простор для деятельности возможных корреспондентов. Таким образом, некоторое молчаливое распределение существует (бюрократические проблемы в основном находятся в компетенции бюро жалоб, отклонения политические - в ведении ОГПУ или позднее - НКВД), но никаких строгих рамок не навязывается, и никаких попыток заранее определить адресность писем и заявлений советских людей не делается.

    Помимо "точек приема информации" общего назначения, которые пропагандируются шире всего, начиная с 1933 года множатся специализированные органы. Так, в 1933 году крестьянская жалоба только на уровне районного исполнительного комитета может быть рассмотрена или бюро жалоб РКИ, или областной сельской администрацией, или земельным отделом комитета34. Существует, кроме того, множество специализированных управлений, каждое из которых располагает службой или сотрудником, в чьи обязанности входит работа с жалобами. Так обстояло дело в 1934 году в Сормовском районе Горького - в окружном совете и в его отделах образования, социального страхования, жилищно-коммунальной службы, в различных службах снабжения, в прокуратуре, в налоговой службе, в сберегательной кассе, в службе здравоохранения, на почте, в рабочих магазинах нескольких заводов, в дирекции некоторых заводов, в специализированных мастерских этих же заводов35.

    Власть решает регулярно рассказывать о работе этих разнообразных учреждений. Большинство из них выходит на первый план, начиная с 1928 года: появление "Листков РКИ" в "Правде" в марте 1928 года позволяет напомнить, что Рабоче-крестьянская инспекция является "органом борьбы за улучшение и переделку всего государственного аппарата" и просить о "самой активной массовой поддержке трудящихся". Инспекции представляется максимальная возможность заявить о себе: одна полоса центрального печатного органа несколько раз в неделю (обычно 2 или 3) в течение двух лет. Тем более что эти полосы в конце августа 1928 года начинают перепечатывать "в подавляющем большинстве губернских и окружных газет"36, где еще долго продолжают публиковаться - даже после того, как давший им жизнь центральный образец канет в лету37. Хотя сотрудники РКИ и не являются постоянными авторами этих страниц, с их помощью удается умножить число примеров эффективной работы инспекции и тем самым побудить читателей сотрудничать. Роль ККРКИа как на центральном, так и на местном уровне, усилена их участием в различных чистках, организованных в конце двадцатых годов:

    а Орган совместного управления Контрольной комиссии ЦК и Рабоче-крестьянской инспекции.

    НО 1

    чистка партии в 1929-1930, затем в 1933, а роль РКИ - участием в чистке администрации ("советского аппарата"), начавшейся в 1928-1929 годах. Впоследствии РКИ постепенно сходит со сцены, уступая место бюро жалоб, поначалу бывшими всего лишь одним из ее отделов, но начиная с 1932 года выдвинувшимися на первый план.

    Очень слабые в двадцатые годы бюро жалоб начинают играть значимую роль в системе информирования власти в 1928 году, в момент создания Центрального бюро жалоб, единого для СССР и РСФСР'8. Именно эта организация впоследствии будет координировать и контролировать работу всех бюро жалоб на территории советского государства. За созданием Центрального бюро немедленно следует кампания в печати. "Правда" публикует в июне 1928 года призыв к добровольцам, желающим участвовать в работе бюро. Пропаганде их деятельности способствует и развернувшаяся кампания самокритики.

    За громогласным началом следуют несколько лет относительно незаметной рутинной работы, и лишь в 1932 году бюро жалоб выходят на первый план в связи со "всесоюзным пятидневником смотра-проверки работы бюро жалоб" (с 9 по 14 апреля). Речь идет

    06 общесоюзной кампании, в ходе которой проверялась работа всех учреждений, в чьи обязанности входило работать с жалобами. Особый вес кампании придавало то, что в связи с ее началом в "Правде"

    7 апреля была опубликована статья Сталина. Кроме того, на заводы были отправлены специальные представители для организации общих собраний, на которых они разъясняли функции таких бюро39.

    С тех пор о роли и важности бюро жалоб напоминают регулярно: например, в июне 1933 года проводится собрание их областных руководителей. Это собрание еще раз стало предлогом для широкой рекламы работы этих учреждений в местной и центральной прессе, так как на нем присутствовали важные деятели, такие как глава государства М. И. Калинин, прокурор СССР А. Вышинский, нарком юстиции РСФСР Н. Крыленко, а Центральная контрольная комиссия приняла резолюцию о задачах, формах и методах работы бюро жалоб и их уставах. Столкнувшись с некоторыми препятствиями40 во время реструктуризации органов контроля, проводившейся в 1934 году, бюро жалоб продолжают свою работу несколько более незаметно. Являющиеся структурой Комиссии советского контроля (КСК), они с тех пор образуют непременный фон политической и социальной жизни страны41.

    Место других инстанций приема писем и заявлений, таких как газеты или секретариаты политических деятелей, определилось уже давно и прочно и для успешной деятельности не требуется никаких специальных усилий со стороны власти. В официальных сообщениях лишь оценивается степень их эффективности. В ходе различных проверочных кампаний контролируют работу с сигналами, которую ведут эти структуры. Рассуждения о неудовлетворительной работе (поскольку, чаще всего проверки эти завершаются выводами о плохой работе проверявшихся структур) парадоксальным образом направлены на то, чтобы стимулировать население обращаться в эти инстанции: регулярно заявляя о своем желании заставить систему работать лучше, власть продлевает ее существование. Так, мы сталкиваемся с множеством текстов, которые призывают улучшить "действенность писем"42 рабочих. Статья, опубликованная в одном из первых "Листков РКИ", достаточно красноречива: в ней описан секретариат М. И. Калинина и огромный успех его работы. Многие крестьяне готовы предпринять далекие и дорогостоящие поездки, чтобы поговорить с руководителем страны. Статья тем самым рекламирует этот центральный для образа власти, внимательной к мнению населения, институт. Но самое интересное то, что статья не ограничивается добродушным описанием. В ней утверждается, что сам этот успех таит в себе проблему и свидетельствует о том, что имеет место "недостаточно внимательный подход местных органов власти или представляющих ее работников к жалобам, запросам и нуждам обращающихся к ним людей"43.

    Позже партия возвращается к этой теме: в марте 1936 года выходит постановление Центрального Комитета44. В нем идет речь о наказании двух газет за работу с жалобами трудящихся. Упрекают эти издания в тех же недостатках, которые отягощают работу всей системы (медлительность, тяжеловесность и неэффективность). Указывая пальцем на конкретные газеты и строго наказывая их руководителей (увольнение, исключение из партии), власть стремится создать впечатление, что хочет улучшить систему в целом. Тема недостатков в работе не сходит со страниц "Правды", особенно в 1937 году.

    Было бы преувеличением сказать, что в этом хоре призывов к доносительству "органы" занимают привилегированное место. Конечно, такой уж необходимости делать им рекламу нет, они достаточно известны и без того: донести в политическую полицию на человека, чье поведение отклоняется от общей нормы, - это "сообщить куда следует"! Время от времени власть призывает добропорядочного гражданина исполнить свой долг, но доносы в НКВД становятся заметным социальным феноменом в эпоху "Большого террора". Вокруг руководителя этого Наркомата Н. И. Ежова создается настоящий культ личности; в декабре 1937 года страна празднует, с широким освещением в прессе, двадцатилетие органов, и по этому случаю А. И. Микоян заявляет: "Каждый рабочий, каждый колхозник считает себя обязанным, если видит врага, помочь наркомвнудельцам раскрыть его"45.

    Можно найти целый ряд открытых призывов сотрудничать с НКВД, подобных тому, который "Правда" опубликовала 18 июля 1937 года:

    "Массы трудящихся знают, что Наркомвнудел, возглавляемый тов. Ежовым, - это неусыпный страж революции, обнаженный меч рабочего класса. Весь народ держит в своих руках этот меч. Потому у НКВД уже ^' есть и будет еще больше миллионов глаз, миллионов ушей, миллионов рук трудящихся, руководимых партией большевиков и ее сталинским Центральным Комитетом. Такая сила непобедима!"46

    Власть предоставляет населению множество возможностей для доносительства. Места приема "сигналов" многообразны, их специализация не очень четко прописана... Эта видимая разнородность адресатов разоблачений имеет, вероятно, целью сделать политическую полицию менее заметной. В тридцатые годы по-прежнему непросто решиться донести в ГПУ или НКВД. Общественное мнение все еще сильно сказывается на этой предосудительной с нравственной точки зрения практике. Очень многие люди неохотно идут на сотрудничество с "органами". Ощущение, что переступаешь границу, отчетливо прослеживается в этом рассказе отца о сомнениях сына:

    "С.а мне посоветовал заявить в ОГПУ. Михаилу не хотелось заявлять, но я настаивал. Я решил, что пусть даже его убьют, - но дело должно быть раскрыто. Я считал, что честный гражданин обязан заявить о творимых гадостях, хотя бы это даже грозило смертью.<...> Заявили мы в ОГПУ Там Михаил еще просил, чтобы не обнаружили фамилии заявившего"47

    Официальный дискурс старается не допустить, чтобы любой акт передачи информации сопровождался этим чувством постыдности. "Сигнализировать" власти не должно стать синонимом "донести в органы". Именно такую роль играют другие институты по приему сигналов: позволить советским людям, которые никогда не решились бы обратиться в политическую полицию, "потерять невинность", обратившись в другие инстанции, и не ощущать при этом, что они нарушают нравственные нормы. Полная неопределенность господствует в официальном дискурсе и относительно того, кто должен доносить и куда следует обращаться, но можно ожидать, что совершенно иначе будет обстоять дело с содержанием сигналов. И действительно, поражает, как широко пропагандируются эти сообщения, которые могут иметь то форму жалобы, то форму выражения возмущения, то форму доноса. Какие сведения власть стремилась из них получить? Какие темы следовало в них развивать? Какие формы должен был принимать сигнал?

    а Из этических соображений фамилии, упоминаемые в оригинале, сокращены до начальной буквы.

    О чем сигнализировать?

    Разговоры о том, что что-то "не так" могут в конце концов привести к критике политики правительства и партии. Мы видели, когда анализировали феномен самокритики, что об этом не может быть и речи. Различие между "правильной" и "неправильной" критикой позволяет избежать такого соблазна. Так, критика, с которой меньшевики выступали в своей эмигрантской прессе, приведена в качестве примера того, чего делать не следует. Меньшевики ограничиваются тем, что критикуют, и их целью является "свалить пролетарскую диктатуру"48. Однако эти ограничения, накладываемые на критику, скорее сами собой разумеются и после первых сомнений в ходе кампании по самокритике, размышления подобного рода не появляются более в высказываниях относительно жалоб.

    Можно ли говорить все?

    Вопрос о допустимых пределах доносительства позволяет провести разграничения внутри самого властного поля. Официальная пропаганда, как правило, идущая из центра, не настаивает на нем. Между тем промежуточные звенья власти (ответственные партийные и советские работники на местах, председатели колхозов, директора заводов и т. п.) регулярно пытаются указать поборникам критики по всем направлениям допустимые границы. Такие указания чаще всего имеют закрытый характер. Тем не менее бывает, что они высказываются публично: так, прессу регулярно призывают к порядку, как мы видели на примере "Красной газеты" или "Поволжской правды". В марте 1931 года газета завода "Красное Сормово" получила выволочку от районного комитета партии. Ее упрекали в том, что она опубликовала "отклики рабочих" на статьи в "Правде", "по существу противопоставляющие массы руководству завода"49. Не все готовы принимать критику, даже если предмет ее ограничен. Иногда такие попытки на местном уровне вызывают окрик центральных властей. Инструктор комитета комсомола* донес в Центральный Комитет на нескольких преподавателей сомнительного социального происхождения, работающих во вверенном ему учебном заведении; областной комитет предполагает исключить его из организации за то, что он не "сигнализировал" о ситуации своевременно. Вопрос рассматривается в ЦК ВЛКСМ, и А. В. Косарев реагирует весьма жестко:

    "Вот приехал секретарь обкома на бюро ЦК. Что он нам сегодня предлагает? Он предлагает наказать человека. Это основное, что он мог предложить человека, который обо всем этом написал. Это секретарь области. Вы же должны за это дело ему спасибо сказать. Вы должны признать свою ошибку"50.

    Подобно Косареву, центральная власть должна использовать свой авторитет, чтобы некоторые разоблачения были приняты во внимание. Эти разнообразные "местные" проявления на самом деле реально не ограничивали доносительство. Тем не менее они, по-видимому, способствовали тому, чтобы сделать позицию властей менее определенной.

    Вместо того чтобы установить внятные пределы "доведению до сведения", власть, рассуждая о сигналах, предпочитает указывать на возможные мишени, на которые советские люди должны направить стрелы своей критики. Не доходя до составления списков подлежащих донесению преступлений, как это делала инквизиция51, советская официальная пропаганда предлагает определения, которые можно было бы использовать, говоря о пороках. Большинство этих слов приобретает новое содержание в двадцатые и даже в тридцатые годы. Некоторые из них - неологизмы, другие меняют смысл по сравнению с тем, который они могли иметь в XIX веке. Этот словарь достаточно ограничен и весьма специфичен: образцы его52 можно найти в приложении, которое, хотя и не является исчерпывающим, но отражает значительную часть подобной лексики.

    Первая группа таких слов относится к тем слоям общества, которые власть хочет осудить. Прежде всего речь идет о социопрофессио-нальных категориях, уходящих корнями в царский режим, таких как поп, жандарм, мещанин, белогвардеец или купец. К ним добавляются те, кто оказался отвергнутым уже при советской власти (кулаки, нэпманы) и наконец политическая оппозиция (троцкисты, эсеры, меньшевики). Эта лексика особенно отчетливо присутствует в начале тридцатых годов. Она отвечает тогдашнему стремлению власти обнаружить этих представителей старого мира, чтобы исключить их из нового общества, для этого составляют списки лиц, лишенных гражданских прав, проводят чистки в системе высшего образования, в партии или в органах управления. В течение исследуемого нами периода частота использования этих слов уменьшается, но они не исчезают окончательно.

    В связи с новой конституцией 1936 года, Сталин провозглашает, что "Наше общество состоит исключительно из свободных тружеников города и деревни-рабочих, крестьян, интеллигенции"53. При этом можно констатировать, что параллельно возрастает субъективность подхода, и обвинения становятся все более серьезными. Своего пика это явление достигает в 1937 году, когда получает распространение выражение "враг народа". То, что в 1928 году может соответствовать объективному и поддающемуся проверке статусу (социальное положение, политические взгляды, которых человек придерживался в прошлом), становится значительно более зыбким в 1937 году, когда категории граждан, к которым власть имеет претензии, не соответствуют более никакой конкретной реальности и являются лишь ярлыками, которые можно навесить на большинство населения. Когда "Правда" требует от коммунистов препятствовать вступлению в партию "чуждых, враждебных и случайных элементов"54, невольно возникает вопрос, каковы объективные критерии, позволяющие определять человека как "чуждый элемент"?

    Другая значимая часть лексики, связанной с доносительством, которая проникает в язык через официальный дискурс, касается поведения советских граждан. Однако слова относящиеся к частной жизни, практически отсутствуют3 (за исключением весьма заметной и важной темы пьянства и иногда грубости); а вот общественной сфере, и прежде всего работе, уделяется всяческое внимание. В продолжение кампании по самокритике лексическое поле, связанное с бюрократизмом, развивается особенно плодотворно и сохраняется на протяжении всех тридцатых годов. Тематически близки к нему слова, обозначающие невнимание к нуждам людей, - эти слова составляют основной "капитал" бюро жалоб. Речь идет о целом ряде прилагательных, которыми клеймят невнимание, презрение, чувство превосходства одной части населения над другой. Кроме того, злоупотребление властью, некомпетентность и различные проступки, близкие к преступлениям, в частности все, что касается воровства и растрат, - все это факты и явления, которые необходимо разоблачать. Эта вторая лексическая группа подвержена временным изменениям в меньшей степени, чем первая, которую нам удалось выделить. Именно она составляет основу лексики призывов к доносительству.

    Точно так же обстоит дело с целой группой существительных, которые представляют из себя просто оскорбления и при необходимости могут быть применены к кому угодно: авантюристы, бюрократы, жулики, мещане и прочие карьеристы. Эти слова не обозначают ничего конкретного и несут в себе максимум субъективности: речь идет о том, чтобы заклеймить тех, кто действует иначе, врагов. Чем более абстрактной становится лексика, тем больше простора создается для всяческих злоупотреблений, сведения счетов и разного рода мести.

    Наличие относительного большого числа абстрактных понятий для обозначения способа поведения или отклонений потенциально дает авторам жалоб право использовать эту лексику так, что ответственные за их несчастья оказываются обозначены при помощи "синекдохи абстракции"55, если воспользоваться выражением Люка Болтански. Примером могут служить "бюрократизм", "пассивность"

    аТак, очень мало текстов, посвященных отправлению религиозного культа.

    или "консерватизм". Так, можно протестовать против отсутствия достойных жилищных условий, обрушиваясь на "бюрократизм" компетентной организации.

    Однако большинство слов из "официального словаря" доносительства могут быть уточнены или, во всяком случае, легко поддаются конкретизации: треть нарицательных имен существительных обозначает людей. Глаголы и прилагательные легко применить к индивидуальным случаям. И так получается, что обществу предлагается преследовать отклонения, которые легко позволяют перейти от коллективного (пьянство и бюрократизм) к индивидуальному (пьяница и бюрократ).

    "Конкретные носители зла"

    Стремление возложить на конкретных людей персональную ответственность за недостатки, хотя и не является всеобъемлющим, но прослеживается с самого начала кампании самокритики, которая, в свою очередь, оказывается продолжением Шахтинского дела, этого подстроенного в 1928 году саботажа, целью которого было указать пальцем на "спецов", на "буржуазных" инженеров. Настойчивое подтверждение непоколебимости генеральной линии, тезис об "обострении классовой борьбы", громкие судебные процессы - все имеет одну и ту же цель: внушить людям мысль, что причина всех недостатков в стране - это преступные действия небольшой группы врагов, готовых на все, лишь бы добиться своей цели. Именно в этот момент возвращается и набирает силу ленинская формулировка о "конкретных носителях зла", и появляется требование называть по имени виновника каждого нарушения. В 1928 году, однако, дискурс еще не развернут исключительно в направлении поиска индивидуальной ответственности: на начальном этапе существования "Листков РКИ" целью, несомненно, является решить технические проблемы с помощью сигналов читателей:

    "При помощи трудящихся и через массы, осуществлять борьбу за улучшение и удешевление аппарата, за уничтожение волокиты и бездушной канцелярщины, за привлечение самих масс к делу управления, за всемерное удешевление и рационализацию производства, за искоренение из наших общественных организаций всего, что извращает их практический социалистический характер: таким путем должен пойти "Листок РКИ""56.

    Тем не менее на практике газетные публикации чаще всего содержат нападки на отдельных людей. Точно так же, когда "Правда" публикует "результаты" расследований, проведенных на основании "сигналов", речь почти всегда идет о наказании тех или иных людей. Специализированная пресса, адресованная уже набившим руку рабкорам, менее сдержанна: она призывает трудящихся "неизмеримо больше и шире, чем теперь, <...> показывать "конкретных носителей зла", заставлять их либо признавать и поправлять свои ошибки, либо изолировать их от массы, как людей чужих для пролетариата"57. Внутри конкретных структур высказываются еще более откровенно: при обсуждении работы РКИ за 1928 год можно было услышать, как ответственный работник полагает, что "в значительной мере указанные выше недостатки нашего аппарата объясняются его личным составом"58. Каковы ожидания, однако, можно почувствовать в осуждающей интонации заместителя наркома РКИ Яковлева, в 1929 году вспоминавшего слова вернувшегося из командировки инспектора РКИ, в недавнем прошлом профсоюзного работника:

    "Когда он приехал, мы стали его спрашивать: "Что ты там видел, кто виноват", и т. п. Он сказал примерно следующее: что он еще профсоюзник, а не РКИ, и у него не очень мозги настроены, чтобы искать виноватых, он больше выяснял объективные причины"59.

    Публикации о результатах деятельности бюро жалоб почти исключительно посвящены санкциям против отдельных людей:

    "По неполным сведениям, за III квартал 1933 г. восстановлено в колхозах при расследовании жалоб 458 хозяйств, исключено из колхозов 59, снять с работы руководящих работников сельсоветов и колхозов 142, отдано под суд 130. <...>

    По докладам ОБЖ президиумом или партколлегией ЦКК, сняты с работы, исключены из партии и отданы под суд три секретаря каракалпакского обкома ВКП(б), пред. обл. КК-РКИ и другие работники, сняты с работы секретари райкомов партии и ряд других работников Волховского района (ЦЧО), Дятьковского района (Западная область).

    Кроме того, по материалам ОБЖ сняты местными парторганизациями секретари райкомов: Гремяченского (ЦЧО), Юкаменского (Удмуртская АО), Дубенского (Мордовская АО), Рудмянского (Нижеволжский край)..."60

    Эта тенденция постепенно охватывает всю деятельность органов, в чьи обязанности входит предотвращать проявления недовольства у населения. Это ясно вцдно в связи с двумя проблемами, которые являются предметом жалоб: очереди в продуктовых магазинах и задержки зарплаты. Перед лицом недовольства, выраженного в письмах и в речах, тщательно собранных политической полицией61, бюро жалоб предпринимают массовые акции. Сталкиваясь со сложным положением, очевидно порожденным несовершенством структуры, они ищут частные, ситуативные решения. В мае 1932 года бюро жалоб города Горького изучает состояние продуктовых магазинов города62. В своем окончательном докладе инспектор не скрывает ни одной из существующих реально трудностей: очереди, где в девятнадцати магазинах на два района города собирается около 6800 человек, булочные, которые закрываются в 17.30, но с полками, пустыми уже с 13.30, дефицит многих товаров (спички, мыло, промышленные товары)... Выводы делаются тем не менее однозначные, ответственность всегда лежит на отдельных людях:

    "На основании вышеизложенного считаю необходимым принять некоторые меры наказаний к отдельным работникам:

    1. За непринятие мер борьбы с очередями, за неувелечинение штата ;) продавцов, за не оказание помощи в работе массы, за то, что не применя-1 ется предварительная развеска товаров, за отпуск рыбы по спискам для ( учреждений - Зав. магаз. № 1 Союзрыба т. СОЛДАТОВУ3 объявить выговор. <...>

    7. За незаконный отпуск 5 караваев хлеба продавцом магаз. № 3 ТМТ j, т. ЗАХАРОВЫМ, последнего с работы снять и запретить работать на коо-(j перативной работе в течение 1-го года.

    V <...>

    и

    9. Предупредить Зав. магазином № 3 ЗРК Кр. Этна т. ВАРЕНКОВА, зав. маг. №3 Двиг. Революции т. ПЛЕУХИНА и Зав. маг. №2 т. ЛАРИНА в случае допущения перебоя в снабжении хлебом со стороны Гор. КК-РКИ будут приняты весьма строгие меры..."63

    Диапазон санкций достаточно широк, и до крайностей дело не доходит. Но тем не менее мысль, которую внушают населению, понятна: если есть очереди, если вы целыми днями стоите в них, винить следует некомпетентных руководителей магазина. То же относится и к вопросу о задержках зарплаты, которые в 1936 году достигают тревожных масштабов: 523,5 миллиона рублей на 1 сентября по всему СССР64! Комиссии советского контроля (КСК) объясняют положение "плохой финансовой работой хозорганов, производством ими внеплановых капиталовложений, перерасходами на горючее и ремонт с. х. инвентаря, перерасходами фондов зарплаты и отсутствием необходимого внимания и контроля за своевременной выдачей зарплаты рабочим и служащим", т. е. причинами технического характера. Тем не менее руководитель КСК Н. Антипов полагает, что проект резолюции, в котором предполагалось выслушать руководителей различных министерств и Государственного банка, слишком технический, и необходимы более решительные меры:

    "Надо наказать пару директоров, 2-3 совхоза наиболее безобразных надо ударить. Ни один год не было такого безобразия с заработной платой. И опубликовать в печати. Курск, Воронеж взять и совхозы. Одинцова1' наказать, без этого обойтись не можем"65.

    3 Прописными буквами в оригинале. ьНач. Главсахара НКППрома.

    Логика та же самая: надо быть "конкретным", указывать на "конкретных носителей зла". В 1937 поиск "саботажников" и "врагов народа", который становится основным занятием населения, вписывается в эту тенденцию: если в первом квартале результаты работы черной металлургии были неудовлетворительными, немалую роль в этом сыграла "гнилая работа" директора керченского завода Глинки - "этого болтуна и пьяницы, на-днях разоблаченного в "Правде" как покровителя троцкистов"66. Можно множить примеры такого способа решения проблем, этого немыслимого поиска ответственного, чьими промахами можно было бы все объяснить. Учреждения, в обязанности которых входит работа с жалобами, берут на вооружение этот подход и обеспечивают его распространение в обществе. Динамика с 1928 и до конца тридцатых годов, однако, весьма ощутимая. То, что во времена самокритики является лишь призывом, постепенно становится обязательным: больше не нужно разоблачать бюрократизм, но следует выводить на чистую воду врагов народа. И это значительное изменение.

    На протяжении тридцатых годов власть много говорила о методах информирования и разоблачения. Основные положения формулируются в 1928-1930 годах, цель проста: сделать максимально распространенной практику информирования власти. Все начинается с языка: слова, которыми называются соответствующие действия, должны быть освобождены от каких бы то ни было нравственных коннотаций. Исчезновение слова "донос" из "рабочего словаря" большевиков позволяет увеличить число других обозначений и поместить практику доносительства в атмосферу некоторой неопределенности. Чтобы максимально расширить круг потенциальных доносителей, в официальном дискурсе старательно избегают установления слишком строгих рамок подобной деятельности: сигнал, таким образом, может быть подан любым человеком, он может быть анонимным, коллективным или подписанным отдельным лицом. Хотя власть и обозначает свои предпочтения, она никого не клеймит. Кроме того, она предлагает населению многочисленные инстанции, куда можно обратиться, и круг их значительно шире собственно политической полиции.

    Единственная, но весьма значимая область, относительно которой официальные тексты содержат более определенные указания, - это содержание сообщаемой информации. Предлагаемые темы относительно широки и позволяют населению говорить о большинстве явлений повседневной жизни. Они характеризуются, однако, слабой степенью обобщенности, или, если даже это не так, легко позволяют перейти от общего к частному. Власть на самом деле выступает за персонализацию ответственности: вина лежит на отдельных людях.

    Эта тенденция становится все более явной, все более отчетливо выраженной. В начале тридцатых годов власти довольствуются разоблачениями в самом широком смысле этого слова, постепенно они все более и более определенно требуют доносов. Понятие "сигнала" - не единственный способ широко внедрить эту практику. Прежде всего власть старается обеспечить ей популярность, всячески поощряя ее.

    Примечания

    I Подобного типа советы и попытки дать образцы формы не являются изобретением тридцатых годов. Мы уже видели: движение сельских корреспондентов в первое десятилетие советской власти породило изобилие литературы на эту тему. См., в частности журнал рабселькоров "Рабоче-крестьянский корреспондент", специализированную печать, издававшуюся НК РКИ: с 1924 по 1929 г. "Бюллетень ЦКК-НК РКИ СССР и РСФСР" (тираж в 1928 году от 10 ООО до 15 ООО экземпляров в зависимости от номера), затем, с 1931 по 1934 - "За темпы, качество, проверку". Наркомат и газеты публикуют, помимо этого, также ряд брошюр, адресованных определенному, достаточно ограниченному, кругу лиц, которые не представляют в полной мере всех советских людей, пишущих во власть.

    2Рабоче-крестьянский корреспондент. 1928. № 1. С. 12-15. •'Правда. 15 марта 1928. С. 3.

    4 См., например: "В борьбе за дешевый аппарат" ("Правда". 21 марта 1928), где рассказывается об успешной рационализации работы одного из московских учреждений управления.

    5 Заметки в стенной газете: рабочие материалы для семинаров редакторов стенных газет. Горький, январь 1937 года. С. 25.

    6РГАЭ. Ф. 396. Оп. 10. Д. 64. Л. 140.

    7 См., например, Большую советскую энциклопедию (М., 1972). 8ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3063. Л. 653.

    9 Accusatory practises... / Sh. Fitzpatrick, R. Gellately (eds.). P. 85.

    10 За темпы, качество, проверку. 1932. № 12. С. 25.

    II Директивное письмо Центральной Контрольной комиссии (1931) // РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 3. Д. 20. Л. 14.

    12 Текст Марии Ульяновой // 1934. ГА РФ. Ф. 7511. On. 1. Д. 58. Л. 5.

    13 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 316. Л. 8. Доклад в "Правде". 1938.

    14 Там же. Д. 289. Л. 5. Резолюция пленума обкома партии Саратовской области. 17-18 июля 1937 года.

    15 Ульянова М. Больше внимания к заявлениям и жалобам трудящихся // Большевик. 1936. № 15. С. 48.

    16 Правда. 24 марта 1928. С. 3.

    17 Как и о чем писать в газету? М., 1928. С. 18.

    18 Там же. С. 1.

    19Двинской Е. Бюро жалоб в борьбе за улучшение аппарата. М.: Партиз-дат, 1934. С. 20.

    20 ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1.Д. 118. Л. 109.

    21 КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. 1898-1953. Т. 3. М, 1954. С. 310-311.

    22 РГАСПИ. Ф. 17. Оп.120. Д. 320. Л. 12.

    23 Так, рабкоры могли подписаться псевдонимом, но им систематически предлагали указывать свои координаты более точно.

    24 ГОПАНО. Ф. 30. Оп. 1.Д.712. Л. 1.

    25Шитц И. И. Дневник Великого перелома: март1928 - август 1931. Париж, 1991. С. 128-129.

    26 Выделено нами. ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3063. Л. 664.

    27Антипов перечитал и одобрил этот текст 14 декабря. ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1.Д. 193.

    28 В "Правда" от 24 марта 1928 года открыто утверждает это, оценивая движение стенгазет, рабочих и сельских корреспондентов как "очень большую силу", которую ныне надо "привести в движение" "научив каждого рабочего и каждого крестьянина пользоваться прессой". С. 3.

    29 ГА РФ. Ф. 7511. On. 1. Д. 193.

    30 Постановление о создании Центрального бюро жалоб // ГА РФ. Ф. 374. Оп.27.Д. 1374. Л. 204.

    31 Двинской Е. Бюро жалоб в борьбе за улучшение аппарата. С. 2.

    32 Как и о чем писать в газету? С. 11-12. 33ГАНО. Ф. 4. On. 1. Д. 996. Л. 58. 34Там же. Ф. 2626. On. 1. Д. 1722. Л. 1-10. 35 Там же. Ф. 5944. On. 1. Д. 127. Л. 9.

    36ГА РФ. Ф. 374. Оп. 2. Д. 46. Л. 86.

    37Рубрика с таким названием имеется также в "Горьковской коммуне", в 1932 году.

    38ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1374. Л. 204-205.

    39ГАНО. Ф. 5944. On. 1. Д. 115. Л. 57. Так, сообщается, что активисты бюро жалоб Горьковской области встретились с 3500 человек на 29 различных предприятиях.

    40 См. весьма отрицательный доклад: ГА РФ. Ф. 7511. On. 1. Д. 58. Л. 3-5.

    4,ГАРФ. Ф. 7511. Оп. 1.Д.58.Л. 14.

    42 См., например, случай с "Красным судостроителем", газетой завода Красное Сормово: ГОПАНО. Ф. 30. On. 1. Д. 433. Л. 7-8.

    43 Белявский Л. Зачем крестьяне едут в Москву // Правда. 21 марта 1928. С. 3.

    44 "О работе газет "Северо-Кавказский большевик" и "Звезда" (Пермь) с письмами трудящихся", постановление Центрального Комитета ВКП(б) от 20 марта 1936 // Партийное строительство. 1936. № 8. С. 54-55. Благодарим Г. Риттерспорна, указавшего нам на этот текст.

    45Речь, воспроизведенная в "Правде" 21 декабря 1937.

    46 Правда. 18 июля 1937.

    47 РГАСПИ. Ф. 610. On. 1. Д. 223. Л. 15.

    48 Слепков А. Задачи пролетариата и роль рабкора в текущий период // Рабоче-крестьянский корреспондент. 1928, № 3. С. 4.

    49ГОПАНО. Ф. 2. On. 1. Д. 734. Л. 5. Расследование журналистов "Правды" также было подвергнуто критике и стало предметом резолюции областного комитета партии. См.: ГОПАНО. Ф. 2. On. 1. Д. 733. Л. 83.

    ^ЦХДМО. Ф. 1. On. 3. Д. 159. Л. 90. Речь идет о записи устного высказывания Косарева. Отсюда такой стиль.

    51 Bethencourt F. L'Inquisition a l'epoque moderne: Espagne, Portugal, Italie, XV-e - XIX-е siecle. Paris, 1995. P. 161 и далее.

    52 Список составлен нами на основании официальных текстов, с которыми мы смогли познакомиться.

    53 Сталин И. В. Беседа с председателем американского газетного объединения "Скриппс-Говард ньюспейперс" господином Рой Говардом 1 марта 1936 года // Правда. 5 марта 1936.

    5А Правда. 1 июля 1937.

    55Boltanski L., Darre Y., Schiltz M.-A. La denonciation. P. 5. Пример, выбранный Болтанским, - это пример употребления слова "капитализм" в тексте профсоюзных активистов, протестующих против увольнений.

    56 Правда. 15 марта 1928. С. 3.

    57 Криницкий А. И. Самокритика и рабселькоры. С. 8.

    58 ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3039. Л. 343.

    59 Там же. Д. 2599. Л. 6.

    т Двинской Е. Бюро жалоб в борьбе за улучшение аппарата. С. 9-10.

    61 На эту тему см.: Осокина Е. А. За фасадом "сталинского изобилия"; Davis S. Popular Opinion under Stalin. London, 1997. Особенно глава 1.

    62 ГАНО. Ф. 5944. On. 3. Д. 143. Л. 3 и далее.

    63 Там же. Л. 5-6.

    ы Данные Госбанка: ГА РФ. Ф. 7511. On. 1. Д. 157. Л. 90. В этом деле много подобных материалов. Можно также обратиться к публикациям газеты "Исторический архив" (1999. № 6).

    65ГА РФ. Ф. 7511. On. 1. Д. 157. Л. 92.

    66 Правда. 7 июля 1937. С. 3.

    ГЛАВА 6

    Как внедряется практика

    Исследуя кампанию критики и самокритики, мы увидели, что власть сознательно и целенаправленно широко внедряет доносительство; проявлений недовольства и критических высказываний не просто ждут, их провоцируют, пытаясь в то же время контролировать формы их выражения. Власти не только намечают контуры того, что им хотелось бы получить с точки зрения содержания и формы. Создается целый механизм, предназначенный развивать и навсегда закрепить эту деятельность, сделав ее частью жизни советских граждан. Речь, однако, не идет о том, чтобы создать на пустом месте совершенно новую форму поведения. Основы подобной практики, как мы видели, сложились в давнем прошлом России и получили "новое дыхание" в первые годы советской власти. Как же отныне советское государство будет пользоваться всеми имеющимися у него рычагами (право, пропаганда, административные органы), чтобы поддерживать и контролировать практику доносительства? Как убедить советских людей преодолеть свои сомнения? Идет ли речь только о том, чтобы подтолкнуть их к действию, или рассматривается также возможность принуждения?

    Как склонить к доносительству?

    Способствовать доносительству означает прежде всего говорить о нем: регулярно, в ходе всех кампаний, которыми отмечены тридцатые годы, власть подчеркивает необходимость осведомлять ее обо всем, что не так. Это требование может принимать разные формы: право на "критику и самокритику" начала тридцатых годов становится "обязанностью быть бдительным" начиная с 1935. Но какими бы словами ее ни называть, практика всегда одна и та же. Пресса - и центральная, и местная, была хоть и привилегированным инструментом распространения этих призывов, но не единственным. На службу "критике и самокритике" поставлены все классические методы пропаганды: плакаты, печать и речи. Довольно длительные периоды, когда призывы к доносительству имеют сдержанный характер, чередуются с короткими периодами кампаний, когда они становятся настойчивыми и присутствуют повсюду.

    Призывы сигнализировать

    Самые откровенные призывы звучат во время чисток: в Москве в 1929 году достаточно простых плакатов на стенах коридоров, призывающих "сообщать, даже без подписи, факты из деятельности профессоров"1. Во время чистки в Академии наук в 1929 году, как мы помним, были устроены "специальные ящики", а вводная речь Ю. Фигатнераа была весьма недвусмысленной.

    Тексты более общего содержания, опубликованные в центральной прессе, во всяком случае в первое время, в большей мере построены на намеках. Однако призывы и лозунги вроде "Направим рабочую самокритику против болезней в наших рядах, против расхлябнности, некультурности и пьянства"2 или "вовлечение миллионных масс рабочего класса и крестьянства в дело выявления и ликвидации наших слабостей, наших ошибок"3 (к выполнению этой задачи Сталин призвал во время той же кампании самокритики) оставляют мало вариантов для интерпретации.

    В тридцатые годы предоставлялось множество случаев призвать массы к сотрудничеству. В 1930 году это выборы в советы, во время которых в "Поволжской правде" от 29 января "массы" призывают "учесть и выявить чуждых": речь идет о постоянном уточнении списка лиц, лишенных гражданских прав1'. Чистка советского аппарата, начатая в 1928-1929 годах, также проводится с помощью сигналов и доносов. На XVI съезде партии (июнь - июль 1930 года) было заявлено, что "чистка советского аппарата - есть дело не только РКИ, а всей партии, всего рабочего класса", и это обязывает "все партийные организации и каждого коммуниста оказывать всемерное содействие КК-РКИ в этой работе"4. Упомянутые выше высказывания Фигатнера подтверждают природу этого сотрудничества. В апреле 1932 года по случаю "Всесоюзного пятидневника смотра-проверки работы Бюро жалоб" советских людей настоятельно призывают поддержать деятельность бюро, направляя туда сигналы. Инициатива возобновляется в июне того же года во время кампании по борьбе за "революционную законность"5. Когда Центральный Комитет учреж-

    а См. выше, глава 5.

    ь "Лишенцы" не имели права голоса по конституции 1918 года: к этой категории относились все лица "живущие на нетрудовые доходы". В конце двадцатых годов таких людей насчитывается более 3 % населения (около двух миллионов человек). Лишение гражданских прав влекло за собой потерю множества других прав, важнейших для жизни: ограничение права на жилье, на образование или на медицинское обслуживание, но главным образом лишение продовольственных карточек. Лишение гражданских прав отменено конституцией 1936 года.

    дает политотделы МТСа в январе 1933 года, он также пользуется этим случаем, чтобы напомнить, что "...от коммунистов и сочувствующих им беспартийных требуется особая бдительность для того, чтобы организовать отпор этим элементам и разгромить их вконец"6.

    Реформа системы контроля в 1934 году (замена Центральной контрольной комиссии (ЦКК) на более послушную Комиссию партийного контроля под началом Н. И. Ежова и РКИ - на менее могущественную Комиссию советского контроля) дает новый повод подчеркнуть значение участия масс в работе этих организаций. Затем последовали многочисленные призывы к "бдительности", которые с 1935 года начинают распространяться в прессе, на плакатах и в речах. 18 января секретное письмо Центрального Комитета в связи со смертью Кирова15 призывает коммунистов перестать проявлять "благодушие", которое считает бесполезным, и бороться против врагов социализма, проявляя "бдительность, настоящую революционную бдительность"7. За этим письмом 13 мая последовало другое, с приказом провести проверку партийных документов8, и в нем значительное место отводится сведениям, собранным посредством доносов. Кампания доносительства набирает обороты в связи с директивой Политбюро от 29 сентября 1936 года, связанной с первыми крупными Московскими процессами. В декабре 1937 года, по случаю двадцатилетия основания ЧК, газеты полны заявлений о нерушимом союзе народа и органов внутренних дел. В этих публикациях присутствуют и призывы к населению информировать эти органы.

    "На протяжении двадцати лет органы ВЧК-ОГПУ-НКВД под руководством партии ведут непрестанную, успешную борьбу с врагами народа, зорко охраняя мирный труд нашей родины. Каждый честный гражданин нашей родной страны помогает НКВД выявлять врагов народа Сила НКВД в том, что его поддерживают миллионы"9

    Впрочем, тексты центрального печатного органа чаще всего имеют именно такой характер и представляют собой скорее восхваление определенного рода поступков, чем прямой призыв их совершать.

    а Машинно-тракторные станции, где были сосредоточены тракторы и сельскохозяйственные машины, которые предоставлялись в пользование колхозам и совхозам. Политотделы должны были осуществлять "политический и общественный" контроль администрации колхозов.

    ь С. М. Киров возглавлял партийную организацию Ленинградской области. Он был убит Николаевым 1 декабря 1934 года. Сталин в полной мере воспользовался этим убийством, оно дало основания для трех процессов и часто упоминалось в ходе больших процессов в Москве. Это убийство стало поводом показать, какая опасность грозит большевистскому руководству.

    Таким образом, кампании, призывающие советских людей к сотрудничеству, регулярно повторяются на протяжении всего исследуемого нами периода. В начале тридцатых годов они не столь напрямую политизированы, но постепенно поиск недостатков и случаев пренебрежения нуждами людей отодвигаются на второй план, чтобы сконцентрироваться на одной только необходимости разоблачать "врагов". Весьма значительное изменение, на которое мы уже обращали внимание. Переход, однако, происходит постепенно: нет резкой смены одного призыва другим. Обе темы присутствуют параллельно, даже если первая стала менее важной.

    Но система поощрения доносительства не строится на одних лишь заклинаниях следовать положительным примерам. Интонация порой становится более угрожающей. Так, анализируя "уроки" "Смоленского дела", Я. А. Яковлев может писать в 1928 году:

    "В связи с этим мы должны решительно изменить свое отношение к тем членам партии и сознательным рабочим, которые знают о безобрази-ях и молчат или недостаточно энергично выводят их на свет божий.

    В одном из первомайских лозунгов было указано, что не тот рабочий 1 исполняет свой долг, который видит безобразия и молчит. Вот этот лозунг мы должны претворить в жизнь. Мы должны спросить с каждого коммуниста, с каждого активного работника, который знал об этих безобразиях и своевременно не доводил до сведения высших партийных органов, почему он молчал. Такое молчание ни в каком случае не надо возводить в добродетель, а, наоборот бичевать и беспощадно критиковать"10.

    Являются ли слова Яковлева эффектным ораторским приемом, или они воплотились в конкретные действия? Какие меры предусмотрела власть, чтобы наказывать тех, кто молчит?

    Обращение к статьям закона

    Советское право предусматривает обязанность доносить в связи с определенными преступлениями. Статья 58 параграф 12 уголовного кодекса в редакции от июня 1927 года квалифицирует" недоносительство как уголовное преступление. Закон обязывает всех граждан СССР доносить о "контрреволюционных" преступлениях, определение которых дано в предыдущих параграфах статьи 58. Речь идет о действиях, ведущих "к свержению, подрыву или ослаблению власти рабоче-крестьянских советов и избранных ими рабоче-крестьянских правительств Союза ССР, союзных и автономных республик, или к подрыву или ослаблению внешней безопасности Союза ССР и основных хозяйственных, политических и национальных завоеваний пролетарской революции"12. Как мы можем видеть, определение достаточно широкое, даже если последующие параграфы статьи 58 и статья 59 дают более точное представление о совокупности преступлений, которые имеются в виду. Недоносительство, определение которого дано в параграфе 12, наказывается лишением свободы на срок не ниже шести месяцев (верхний предел срока заключения не указан13).

    В 1934 году изменения в уголовном кодексе вводят преступление "измена родине", которое получает такое определение в параграфах 1а и 1 г статьи 58:

    "...действия, совершенные гражданами Союза ССР в ущерб военной мощи Союза ССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории, как то: шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелет за границу".

    Для этого преступления уточняется обязательство доносить: параграф 1в предусматривает обязательство доносить для членов семьи преступника в случае побега военнослужащего за границу. Совершеннолетние члены семьи, если они были в курсе планов беглеца, наказываются конфискацией имущества и лишением свободы на срок от пяти до десяти лет14. Параграф ^предусматривает наказание в десять лет лишения свободы для военнослужащего за недонесение о подобном преступлении. Если не донесший не принадлежит ни к одной из двух предыдущих категорий, он подлежит наказанию, определенному в статье 58-12.

    Советский уголовный кодекс, следовательно, предусматривает наказание за недоносительство и возрождает традицию 1649 года, поскольку о преступлении следует доносить даже тогда, когда оно находится на стадии замысла. Главное, чтобы у доносчика была достоверная информация. Следует, однако, уточнить: эта обязанность доносить ни в коей мере не является специфической для советского уголовного кодекса. Французское уголовное право также дает определение15 недоносительству как преступлению, когда речь идет о преступлениях против важнейших интересов нации. Такая трактовка, близкая к советской, появляется в уголовном кодексе 1810 года. Она повторяется в новом уголовном кодексе и предусматривает максимальное наказание в'пять лет тюрьмы и 500 ООО франков штрафа3.

    3 Позже, были добавлены другие обязательства доносить в случае: - преступления против телесной неприкосновенности. Эта обязанность относится ко всем гражданам (за исключением близких родственников и соучастников преступления). Необходимо, чтобы речь шла о преступлении, а не о проступке или правонарушении. Необходимо, также, чтобы была попытка совершения преступления или оно было совершено, а не просто задумано. "Обязанность доносить появляется только на стадии исполнения преступления, т. е. с момента начала его исполнения; подготовительные действия исключены". Это важное различие с СССР.

    Таким образом, советский уголовный кодекс обозначает юридические рамки недоносительства как преступления. Это преступление вписывается одновременно в традицию российской истории и, как мы видели, в международную юридическую практику. Оно касается наиболее опасных преступлений, ставящих под угрозу государственную безопасность и, следовательно, относительно незначительных по количеству. Но советская специфика иная. Остервенение, с которым работает репрессивная машина во второй половине тридцатых годов, делает эти преступления повседневной практикой советской системы правосудия. Статьи 58 (параграфы 10 и 11) и 59 были основными статьями, по которым обвиняли и осуждали в 1937 и 1938 годах: процент обвинений в контрреволюционной деятельности достигает рекордного уровня со времен коллективизации и доходит до 90 % в 1938 году.

    В этих условиях обвинение в недоносительстве могло бы быть использовано очень широко. Тем не менее трудно установить, как велика численность тех, кто был осудить осужден по статье 58 (параграф 12) и статье 59 (параграф 13)16. Но что с уверенностью можно сказать, так это то, что "недостаток бдительности" становится одной из основных причин исключения из партии и комсомола во второй половине тридцатых годов. В качестве примера: приблизительно пятая часть дел, рассмотренных комиссией по приему и исключению из комсомола с января по март 1937 года, содержат обвинения в недоносительстве17. Не следует придавать уголовному кодексу большее значение, чем ему придавала советская власть, но тем не менее можно отметить, что преступление "недоносительство" получило свое определение с уголовной точки зрения.

    В Уголовно-процессуальном кодексе есть также статья, которая касается и доносительства18. Основания для открытия уголовного расследования определены следующим образом (статья 91):

    1. Заявление граждан и различных объединений и организаций;

    2. Сообщение правительственных учреждений и должностных лиц;

    3. Явка с повинной;

    4. Предложение прокурора;

    - лишения или жестокое обращение с несовершеннолетними или беззащитными лицами.

    - хищение или незаконное присвоение ядерных веществ. Лицу, которому становится известно о таком хищении или присвоении дается срок в двадцать четыре часа для того, чтобы донести.

    Французское право также предполагает обязательство доносить для некоторых профессий (ревизоры, подозрительные банковские капиталы). Эти сведения предоставлены Жаном-Франсуа Гайро.

    5. Непосредственное усмотрение органов дознания, следователя или суда.

    В статье 92 дается определение заявления гражданина, следовательно, в том числе и доноса. Эти заявления могут иметь как письменную, так и устную форму. В последнем случае они вносятся в протокол судьями, следователями, следственными органами и прокурором. Протокол должен быть подписан заявителем. При приеме заявления следует напомнить заявителю о возможной ответственности в случае ложного доноса. Статья 93 указывает, что письменные заявления должны быть подписаны лицом, от которого они исходят. Анонимные заявления могут служить основанием для начала уголовного расследования только после их предварительной секретной проверки следственными органами. Судьи, следователи, прокуроры и следственные органы обязаны принимать все заявления по поводу совершенных кем бы то ни было преступлений или о готовящихся преступлениях - даже если дело находится за пределами их полномочий. В последнем случае дело должно быть передано в компетентную инстанцию.

    Таким образом, уголовный и уголовно-процессуальный кодекс оставляют относительно ограниченное место доносу. Он не находится в центре юридической системы. Однако эти тексты разрешают распространение подобной практики и определяют порядок ее применения. В начале тридцатых годов доносчики действуют не из страха перед уголовным преследованием за недоносительство. Тем не менее эти юридические возможности используются в годы "Большого Террора", когда многие советские люди были арестованы за то, что не донесли. Это явление, каким бы ужасным оно ни было, остается достаточно ограниченным во времени. Обязательность доноса сама по себе не может объяснить его размах.

    Роль права в распространении доносительства в большей степени заключается, по-видимому, в защите информаторов. Страх мести держится стойко и часто бывает обоснован, даже при том, что анонимность доносчиков в принципе гарантируется: нередко бывает, что авторов разоблачений увольняют с работы, или рабкоров убивают в порядке мести3. Поэтому государство обязуется их защищать, если в результате своего поступка они становятся объектом преследований. В одной из брошюр, предназначенных для того, чтобы увеличить число направляемых в газеты сообщений, о подобной защите информатора говорится трижды на протяжении двадцати трех страниц!

    а Рабоче-крестьянский корреспондент в конце каждого номера публикует нечто вроде мартиролога, где перечислены имена рабселькоров, ставших жертвами покушений.

    "Знай, что редакция сохраняет в тайне и никому, кроме как судебным органам не сообщит твою фамилию. Если тебя будут преследовать за твои заметки, тебе обеспечено защита всех партийных и советских органов и печати. Советские законы жестоко карают тех, кто преследует пищущих в газеты"19.

    Далее в тексте напоминают о решении Верховного суда РСФСР (от 31 января 1925 года), которое приравнивает раскрытие имен доносчиков к нарушению тайны следствия. Обещание защитить вновь и вновь, как лейтмотив, возникает во всех текстах и отвечает реальной потребности. Среди "сигналов" не так уж много анонимных писем, но многие авторы настойчиво требуют, чтобы их имена не раскрывались.

    "Затем прошу все следственные органы не сказать моего адреса и фамилии никому даже и тем лицам, которых я поименовываю здесь, как в качестве свидетелей <...> и все же надеюсь на то, что я не буду известным в подаче этого заявления и мои слабные нервы в этом не будут надорваны"20.

    На деле анонимность доносчика часто сохраняется, однако исключения из этого правила достаточно часты. Вероятно, защита информатора оказывается недостаточным средством, чтобы убедить граждан перейти черту. Поэтому государство использует другие стимулы и принимает также некоторое количество конкретных мер.

    Практические мероприятия

    Периодически власть пытается облегчить доступ к различным инстанциям сбора сигналов и прежде всего к бюро жалоб. Одновременно с созданием Центрального бюро жалоб в 1928 году организуется постоянно действующая служба по приему заявлений, деятельность которой освещается в "Правде" в серии очень живых статей и репортажей, объединенных общей шапкой "Зайдите в ЦКК-РКИ"21. Затем в уставе 1933 года и воспроизводящем его постановлении, вышедшем после реформы 1934 года, уточнялось:

    "Время приема жалоб устанавливается с таким расчетом, чтобы предоставить возможность рабочим, колхозникам и служащим обращаться в Бюро Жалоб и по окончании своей работы и в дни отдыха. О времени и месте приема посетителей Бюро Жалоб широко осведомляет население. Вход в Б/Ж должен быть свободный, без предъявления каких либо пропусков"22.

    Комиссия партийного контроля города Горький также публикует в "Горьковской коммуне" свой адрес (включая номер комнаты), номера телефонов и фамилии основных руководителей23. Попытки заставить соблюдать этот порядок возобновляются постоянно, что доказывает, как трудно было его установить на длительное время24. В 1932 году горьковская КПК требует:

    "Установить дежурство по приему жалоб во все выходные дни и в вечернее время, а также организовать прием через посты на предприятиях, назначая место и время прием жалоб, о чем широко оповестить рабочих"25.

    В 1934 году вновь созданное бюро жалоб Комиссии советского контроля издает новые строгие правила26. Эти требования остаются невыполненными, поскольку в 1936 году КСК на своем III пленуме снова вынуждена настаивать на проверке процедуры приема жалоб. В результате Центральное бюро жалоб Марии Ульяновой начинает большую проверку работы с жалобами в центральных государственных учреждениях и вынуждено констатировать, что большинство из них уделяет лишь весьма второстепенное место приему лиц, от которых поступают жалобы27 Помещения "темные" или тесные, график работы либо не вывешен, - например, в Наркомате финансов или в прокуратуре РСФСР, - либо совершенно неудобен для населения (с десяти до двух в наркомфине). Особенное возмущение М. Ульяновой вызвала работа Центрального Комитета профсоюзов: прием жалоб происходит в маленькой комнате в "полуподвале", безо всяких удобств, а чтобы сдать жалобу приходится "часами" стоять в очереди. Прием жалоб не ведется ни вечером, ни в выходные дни и поручен "малоквалифицированному" персоналу.

    Увеличение числа мест, где можно подать разоблачительное заявление, и их максимальная близость к советским гражданам вписывается в ту же логику: способствовать активности населения. Аппарат бюро жалоб является хорошим тому примером. Во время райониза-цииа СССР принимается решение создать КК-РКИ в каждом районе, что означает множество проблем. В Нижнем Новгороде вместо семи округов нужно создать сто сорок шесть районов28. Таким образом, в каждой области СССР открывается свое бюро жалоб, а на уровне районов подразделения Рабочей и Крестьянской инспекции обязательно имеют в каждом свое бюро. Этот аппарат максимально приближен к населению благодаря существованию сети бюро жалоб также и по организациям.

    Так, каждое административное учреждение - как на центральном, так и на местном уровне (министерства, почта, налоговая служба, социальное обеспечение и пр.) - или каждое предприятие, даже каждая

    а Речь идет об административной реформе конца двадцатых годов, предназначенной для того, чтобы уменьшить размеры административных территорий в областях: округа были упразднены и заменены меньшими по площади районами.

    мастерская, должны иметь бюро или, как минимум, человека, в обязанности которого входит работа с жалобами3. Согласно той же логике, начиная с апреля 1935 года в каждом магазине или месте оказания услуг помещают "Книгу жалоб и предложений", в которую недовольный потребитель может записать причины своего недовольстваь. Вышестоящие организации должны были регулярно просматривать эти книги и устранять указанные в них недостатки29.

    Эти меры, однако, имеют в значительной мере показной характер, и вовсе не продиктованы реальным желанием облегчить процесс подачи жалоб. В любом случае они весьма неэффективны и недостаточны. Их необходимо дополнять рассказами о важности самого поступка и его смысле, чтобы дать понять народу: доносительство - не бесполезное занятие: все, о чем сообщают советские люди, внимательно выслушивается властью.

    Власть слушает народ: знаки и образы

    Это внимание демонстрируется, как мы видели, публикацией отчетов об "эффективности жалоб". Обещания улучшать работу или постоянные, снова и снова звучащие замечания и упреки в адрес институтов, которые работают с жалобами, - все это имеет одну цель: постоянно подчеркивать, что власть слушает и очень внимательно. Теперь необходимо рассмотреть и другую особенность этого дискурса: те или иные видные деятели выделяются особо за их подчеркнуто внимательное отношение к жалобам и сигналам населения.

    На всем протяжении тридцатых годов символической фигурой этой власти, внимающей своему народу, остается М. И. Калинин. И не он один: используется также и образ Ленина, столь часто возникающий в исследуемый период. Его сестра рассказывает в одной из статей, "как быстро и чутко реагировал он на всякое, казалось бы незначительное, нарушение прав трудящихся". Так, она вспоминает случай с солдатом, который, во время Гражданской войны писал, жалуясь, о "случаях превышения власти, хищений, бесхозяйственности продовольственных работников и ответственных коммунистов Донской области". Реакция Ленина - самая жесткая:

    "1) Разыщите автора СПЕШНО, примите, успокойте, скажите, что я > болен, но дело я двину.

    аТак обстоит дело главным образом после циркуляра российского правительства (ЦИК) от 13 апреля 1933 года. До этого районные бюро ограничивались тем, что пересылали жалобы "наверх", но там не было специальных структур для расследования жалоб в органах управления и на предприятиях.

    b Такие книги и сегодня можно найти в российских магазинах.

    2) Письмо его дайте переписать на машинке в нескольких экземплярах

    1. Молотову

    2. Сольцу ЦКК

    3) При посылке письма Молотову добавьте от меня: предлагаю послать Контрольную комиссию на Дон из члена ЦВИК +10 (или 20) свердловцов (автора взять с собой) и РАССТРЕЛЯТЬ НА МЕСТЕ тех, кого изобличат в грабежах"10.

    Эта публикация очень интересна тем, что появляется вне какого бы то ни было контекста, который мог бы объяснить ее жесткость, в статье, посвященной работе с жалобами. Вероятно, М. Ульянова хочет таким образом дать в СССР 1935 года пример того, как реагировать "быстро и чутко". Образ совсем не тот, что у Калинина, в котором официальная пропаганда восхваляет прежде всего спокойствие, сочувствие и умение внимательно выслушать. Ленин предстает здесь как человек, принимающий быстрые и эффективные решения: идеальный пример ответа, который должен быть дан на жалобу. Кроме того, возникают еще два лица, хотя и не столь значимых. Речь идет о Розалии Самойловне Землячке и сестре Ленина Марии Ильиничне Ульяновой. Первая занимает важные должности в аппарате ЦКК-РКИ с 1926 по 1931 год, она является членом коллегии НК РКИ СССР, а с 1924 по 1934 - ЦКК ВКП(б). Она была первым руководителем Центральным бюро жалоб, до того как ее сменила Мария Ульянова. В 1938 году Землячку занимает пост главы Комиссии советского контроля (вместо Н. Антипова). Она публикует в "Правде" многочисленные статьи по поводу жалоб и вдохновляет Демьяна Бедного на стихотворение, появившееся в центральном органе партии и озаглавленное "Гроза бюрократов и волокитчиков":

    "От канцелярии и спячки,

    Чтобы оградить себя вполне,

    Портрет товарища Землячки

    Повесь, приятель, на стене...

    Бродя потом по кабинету,

    Молись, что ты пока узнал

    Землячку только по портрету.

    б сто раз грозней оригинал"31.

    Имя же сестры Ленина ассоциируется прежде всего с движением рабкоров, одним из организаторов которого она является. Благодаря такому прошлому и родственным связям она стоит несколько особняком по отношению к режиму. Мария Ульянова руководила Центральным бюро жалоб с 1932 года до своей смерти в 1937. Ответственность, с которой она относится к своей работе, и многочисленные публикуемые ею официальные и теоретические тексты3, также делают ее в некотором роде символом работы над жалобами.

    а Многие из них мы проанализируем в следующей главе. 134

    Удивляет отсутствие самого Сталина в этой портретной галерее. В уже цитировавшейся статье Мария Ульянова пытается обозначить участие руководителя страны в этой деятельности, но чувствуется, что речь идет скорее о риторической фигуре, об обязательном общем месте: "Многочисленные примеры работы секретариата товарища Сталина наглядно показывают его отношение к жалобам трудящихся". Она приводит в качестве примера случай, когда Постышев, самый близкий секретарь руководителя большевистской партии, был направлен проверять полученное Сталиным письмо, и по результатам этой проверки было принято решение Центрального Комитета, "сурово покаравшее нарушителей социалистической законности"32. Поражает тем не менее, что Сталин весьма сдержанно высказывается на эту тему (за исключением одной статьи о бюро жалоб в 1932 году), а главное, то, что диктатор не имеет никакой, специально для него предназначенной роли в связи с практикой рассмотрения жалоб.

    Трудно не вернуться к мифологической фигуре Павлика Морозова. Юрий Дружников, русский публицист, живущий в изгнании в Лондоне, в первые годы перестройки опубликовал работу, полностью посвященную тому, кого он назвал "Доносчик 001". Это странное название намекает на то обстоятельство, что Павлик Морозов был внесен в список почетных членов пионерской организиции под самым первым номером (001). Но это его возвеличивание относится к 1956 году, т. е. три года спустя после смерти Сталина. Пропаганда, связанная с именем Павлика Морозова, похоже, делится на два этапа: тридцатые годы, и, парадоксальным образом, в основном послевоенное время.

    Бюро ЦК комсомола рассматривает вопрос о Павлике Морозове только один раз в период с 1932 по 1936 год. Во время заседания И декабря 1932 года пункт 15 повестки дня33 касается "пионера Морозова". Докладчиком выступает секретарь Центрального Комитета ВЛКСМ А. Косарев. Раскритиковав областной Уральский комитет за то, что он недостаточно использовал это дело, бюро принимает серию решений, цель которых - сделать пионера известным с помощью прессы, кино, плакатов, романов.

    Материалы, присоединенные к протоколу, содержат также доказательства того, что дело имело последствия. С. Андреев, помощник руководителя отдела пропаганды культуры при ЦК, рассылает всем секретарям отчет34 о практических мерах по осуществлению решений ЦК. В нем указывается, что 22 декабря был опубликован посвященный пионеру Морозову информационный бюллетень ТАСС, а также, что создается сценарий для фильма о Павлике. Бюллетень разослали во все пионерские и комсомольские газеты. Андреев сообщает также, что писателю Бочину поручено написать пьесу, которую он обязался закончить к 20 февраля 1933 года. Режиссер Колесаев будет работать с автором над постановкой пьесы. Государственный Центральный театр юного зрителя дал согласие на то, чтобы пьеса была поставлена в текущем сезоне. Плакат о Павлике Морозове выйдет 1 февраля тиражом "никак не менее ста тысяч экземпляров". На этом плакате можно будет прочитать стихи поэта Демьяна Бедного, которые он должен закончить в январе 1933 года. Наконец, небольшую книгу рассказов о Павлике должен был написать Аркадий Гайдар.

    С. Михалков написал песню, пронизанную похвалами пионеру, который "своего отца разоблачил". Другие проекты, однако, сталкиваются с трудностями. Самым известным остается фильм С. Эйзенштейна "Бежин луг", снятый между 1933 и 1937 годом по сценарию Александра Ржешевского, переработанному Исааком Бабелем. Лента была запрещена и уничтожена3. Еще одна попытка превратить пионера из Герасимовки в героя поначалу не удается: речь идет о возведении ему памятника в Москве, пожелание, которое Горький высказал на первом Съезде советских писателей в августе 1934 года. Писатель сказал, что Павлик Морозов - это "одно из маленьких чудес нашей эпохи"35. Памятник в конце концов был открыт, но только в декабре 1948 года. Юрий Дружников не знает, как объяснить подобную задержку. Павлику были поставлены и другие памятники, но все с запозданием: в частности, в его родной деревне в 1954 году, а в Свердловске - в 1957.

    Книг о Павлике Морозове в СССР было написано очень много, но самым знаменитым и чаще всего встречавшимся на книжных полках стало произведение Павла Соломенна, корреспондента свердловской газеты "Всходы коммуны". Во времена, когда происходили события, Соломеину было двадцать пять лет, и он написал коротенькую повесть (79 страниц), доступно рассказывающую об истории Павлика, и назвал ее на момент выхода книги в свет (1933) "В кулацком гнезде". Написанная за пару десятков дней, книга была переведена на несколько языков народов СССР. Но Горький, ревностно прославлявший Павлика, счел что автор создал книгу "Плох[ую]; написана неумело, поверхностно, непродуманно..."36 Это замечание, опубликованное в прессе, решает судьбу повести, в дальнейшем ее больше не печатают. Соломеин продолжает переделывать свое произведение вплоть до 1962 года, когда появляется новое издание под названием "Павка-коммунист". И лишь тогда книга имеет успех и широко распространяется: общий тираж ее четырех изданий с 1962 по 1979 год насчитывает около 350 ООО экземпляров.

    3 Только благодаря мужеству одной из сотрудниц Эйзенштейна сохранилось по одному кадру из каждой сцены. Фильм был реставрирован Наумом Клейманом, нынешним директором московского Музея кино.

    В нашу задачу не входит подробно исследовать феномен Павлика Морозова, что, однако, было бы необходимо. Не собираемся мы и отрицать, что сталинский режим выставлял на первый план подвиги маленького пионера-доносчика и делал это, начиная с тридцатых годов. Тем не менее не следует превращать мальчика в обязательный символ тех лет. В XL томе Большой Советской Энциклопедии, опубликованном в 1938 году (т. е. спустя более чем шесть лет после событий), нет никакой статьи, посвященной Павлику. Второе же издание (Т. XXVIII. С. 310) той же энциклопедии, подписанное в печать 24 августа 1954 года, уделяет мальчику заслуженное внимание, и это подтверждается в третьем издании 1974 года (Т. XVI). Поэтому важно подчеркнуть, что значимость фигуры Павлика Морозова в мифологии тридцатых годов связана с его популяризацией в не меньшей степени после войны, чем до нее. Именно после 1954 года Павлика записывают под номером 001 в почетной книге пионеров. И именно в пятидесятые годы в Москве ставят оперу Михаила Красева "За правду, за счастье или Павлик Морозов". Феномен Павлика Морозова двойственен и неоднозначен: прославление ребенка-доносчика в тридцатые годы, вероятно, не было столь распространенным, как это принято думать.

    Поощрение доносительства приобретает, таким образом, юридические (в некоторых ограниченных случаях оно обязательно), практические (режим облегчает подачу жалоб) и символические (власть, внимательно прислушивающаяся к своему народу) формы. Эти меры определяют рамки развития практики. Их дополняют усилия, прилагаемые к тому, чтобы сделать донос обыденным, для чего власти старательно выставляют доносительство напоказ доносительства.

    Доносительство, выставленное напоказ

    Доносительство в СССР не спрятано от посторонних глаз. Напротив, выявление нарушений, критика недостатков, публичные обвинения в адрес конкретных личностей являются частью повседневной жизни советских людей в тридцатые годы. Поступок доносящего вовсе не скрыт за тайной переписки. Многочисленные "средства массовой информации" обеспечивают этому явлению максимально публичный характер: анализ кампании по самокритике позволил нам выявить два основных вектора распространения информации. Это газеты и массовые партийные собрания по месту работы.

    Роль прессы

    В своем дневнике И. И. Шитц много пишет о информировании власти", в частности в связи с 1929 и 1930 годами. Он приводит две

    а Сам он использует слово "донос".

    надцать случаев доносительства: девять из них это примеры, взятые из печати - "Вечерней газеты", "Рабочей Москвы" или "Известий". Обобщая, он подчеркивает массовый характер явления:

    "И доносы, доносы без конца. Всяк на всякого. Вслух и даже печатно. В газетах считают возможным находить место для таких, напр., важных фактов, что такой-то студент не только "поддерживает связь" со своим семейством, но даже "столуется" у своего отца - "попа" (см. Вечерняя газета 4 июня). И таких сообщений ежедневно сколько угодно"37

    Случайный просмотр некоторого количества периодических изданий скорее подтверждает реальное присутствие разных форм доносов в прессе в начале тридцатых годов. Прежде всего это публикация "сигналов". Она имеет место в центральной прессе: так, "Правда" регулярно публикует их в специальных рубриках - сначала в "Листках РКИ" в начале тридцатых годов, затем в разделе "Из последней почты" во второй половине этого периода. То же происходит и в провинциальных изданиях, которые воспроизводят московские "Листки" и вообще систематически выделяют место для таких специфического рода статей, пусть и не столь многочисленных38. В партийном органе Нижневолжской области "Поволжской правде" все публикуемые письма анонимны. Их авторы обычно обозначаются родовым именем: "рабочий", "домохозяйка" или другими, характерными именно для той эпохи словами: "деповец" или "цеховой". Напротив, те, о ком пишут, чаще всего названы по имени. Их фамилии всегда напечатаны жирным шрифтом3.

    Публикация писем, даже если она происходит нерегулярно, является постоянной чертой прессы. Новый начальник отдела писем читателей газеты "Горьковская коммуна", органа областного комитета партии Горьковской области в ноябре 1934 года настаивает на том, чтобы газета "каждый день" публиковала одно или несколько писем; он также сообщает, что "техническое оформление этого отдела в газете улучшено: письма подаются на 2 кол.", "к некоторым из них даются карикатуры"39. Однако прессу довольно часто упрекают в том, что количество публикуемых писем и сигналов все еще недостаточное Между тем некоторые профсоюзные газеты уделяют значительное место письмам трудящихся: издание "За советскую машину", например, публикует в начале 1933 года в среднем девятнадцать писем читателей в каждом номере40. Во время чистки партии в 1933 году некоторые заводские газеты41 подстраиваются под ситуацию и публику

    аВ Приложении даны два образца таких статей.

    ьСм., в частности дело газеты "Правда", которое мы анализируем в главе 10 (С. 252 и далее).

    ют еще больше разоблачительных заметок. Так поступает "Ленинец", газета Горьковского телефонного завода42. Существуют даже "специализированные" газеты, как та, которую издает районный комитет Симферополя43. Настоящая стенгазета, напечатанная типографским способом, она полностью3 посвящена публикации сигналов: сохранившиеся номера содержат 155 писем, т. е. в среднем 14 писем в номере (каждое из которых на двух или трех страницах). Назначение этого издания однозначно "воспитательное", поскольку весь тираж, очень скромный (от 100 экземпляров в начале до 250 максимум) был предназначен для довольно широкого распространения, как о том свидетельствует постановление районного комитета о создании этого бюллетеня, обязывавшее "руководителей всех советских, кооперативных организаций, колхозов и совхозов обеспечить подписку на "Бюллетень рабселькоровских писем"44.

    В этой газете, как и в других, сигналы публикуют не по воле случая: полученные письма перерабатываются так, чтобы как можно больше походить на статью. Сначала речь идет о коротких текстах, всего несколько строк: в "Листках РКИ" статьи никогда не превышают десяти-пятнадцати строк в одну или максимум две колонки. Эта лаконичность поощряется также в руководствах, предназначенных для рабкоров: в каждой статье ограничиваться одним фактом; избегать слишком общих, лишенных смысла фраз. Руководства всячески призывают к коротким, легко читающимся предложениям.

    В нашем распоряжении редко оказываются рабочие черновики. Тем не менее в фондах "Рабочей газеты" хранится письмо одного рабочего из Одессы по поводу задержек строительства и все корректировки, которые были в него внесены: в оригинале 8845 знаков, в то время, как в готовом для публикации тексте их всего 3300, т. е. в два с половиной раза меньше45. Из статей удаляют все стилистические красоты, все связки и переходные фразы, чтобы сконцентрироваться на основном - на сообщаемой негативной информации. Такое "сгущение" обвинений в коротких текстах приводит иногда к весьма причудливым результатам, как в статье из ленинградской "Красной газеты", где вперемешку присутствуют упреки в адрес некоего чле

    3 В качестве примера приводим заголовки девяти статей первого номера: "Штрафовать саботажника"; "Не счетовод, а разгильдяй и бездельник"; "Не ясли, а сарай"; "Бригадир Коптенко преступно относится к борьбе с потерями"; "Массалыгин голотяпствует"; "До каких же пор будут спать фину-полномоченные"; "Колхоз "Червоный гай" засорен чуждыми людьми"; "Вывести колхоз "Борьба" из прорыва"; "А все-таки в полове остается зерно". К сожалению, невозможно установить, было ли это издание единичным опытом, или имели место и другие варианты в других районах страны.

    на партии, положившего в гроб своему товарищу с согласия, данного последним при жизни, бутылку водки, разоблачение одной коммунистки, за год сменившей восемь мужей, и наконец описание состава аппарата Октябрьской железной дороги, который оказывается всего лишь оплотом "бывших": 24 дворянина, 55 почетных граждан и только 4 рабочих на 1000 служащих46!

    Очень часто, в текстах поименно упоминаются один или нескольких человек. Это, впрочем, настойчивое требование, постоянно повторяющееся в методической литературе: следует быть точным, избегать расплывчатости. В "разоблачительных заметках" следует быть "конкретным"-3. Статья, которая ограничивается сообщением, что "кто-то маринует" "бесполезна":

    "Заметка критическая. НО она говорит намеками: "кто-то маринует..." Кто же именно? Где конкретный носитель зла? Ответа заметка не дает. Конкретных недостатков не указывает. Про такие заметки читатели говорят: "наводит тень на белый день" И верно! От заметки, в которой нет конкретной критики, пользы не будет"47

    Согласно той же самой логике, имена собственные печатаются жирным шрифтом в разоблачительных статьях "Поволжской правды". Почти все статьи из Симферополя обращены против отдельных людей.

    Цель этих публикаций - познакомить людей с формой сигнала, заставить их проникнуться ею, показать, по мере возможности, что сигнал эффективен. На своем рабочем месте советские люди знакомы с уже ставшей традиционной стенной печатью (стенгазеты), о которой мы говорили раньше. Начавшаяся в двадцатые годы практика продолжается и в тридцатые, хотя ее размах и систематичность трудно оценить из-за отсутствия общей статистики. Однако советские граждане сталкиваются с выявлением фактов и информированием не только при чтении писем, будь то в исходном или обработанном виде.

    Важна также форма обычных статей: в них указывают пальцем, разоблачают, "снимают маски"ь. Этот стиль присущ как центральной, так и областной советской прессе: например, за один только январь месяц 1930 года "Поволжская правда" опубликовала около двадцати статей, более или менее разоблачительного содержания0. Такой тон

    3 Выделено жирным шрифтом в оригинале.

    ьТон разоблачительных статей меняется: часто проникнутый иронией в начале тридцатых годов, он постепенно теряет эту легкую сатирическую окраску и становится все более яростным и категоричным в конце исследуемого периода.

    г Список этих статей приведен в Приложении.

    сохраняется на протяжении всех тридцатых годов, и даже усиливается, когда возникает необходимость. Июль 1937 года - очень важный месяц в хронологии репрессий: народный комиссар внутренних дел Ежов находится на вершине своей славы: он получает Ленинскую премию, его деяния прославляются в печати. В этом месяце "Правда" (за 3, 11 и 25 июля) публикует всего три письма-сигнала. Однако внимание к практике информирования о проблемах и недостатках обеспечивается множеством иных материалов: журналисты "Правды" публикуют свои статьи, разоблачающие тот или иной возмутительный случай (в их основе - либо журналистское расследование, либо сообщения граждан); появляются отчеты о результатах работы по опубликованным письмам или статьям; печатаются официальные тексты о работе с жалобами, сигналы и призывы к подобной практике. Можно насчитать 53 текста такого рода, очень яростных: 41 авторская статья, 7 призывов к бдительности и 5 статей "по следам наших выступлений". Только семь из тридцати опубликованных в этом месяце номеров не содержат материалов, касающихся таких сюжетов как разоблачение и доносительство. Такое соотношение соответствует, по правде сказать, периоду наибольшего напряжения. Весьма показательны данные по такому провинциальному изданию как "Правда Востока", печатному органу Центрального Комитета Коммунистической партии Узбекистана. На 55 номеров, вышедших между 15 ноября 1937 и 21 сентября 1938 года, можно выявить 40 "до-носительских" материалов: 4 письма на 21 журналистскую статью и 15 призывов не проходить мимо и информировать. Однако доля "незапятнанных" номеров куда более значительна: 28 из 55. Следовательно, речь не может идти о том, чтобы считать советскую прессу простой подборкой сигналов. Некоторые значимые газеты, такие как "Известия"3 практически не публикуют статьи подобного типа. В общем и целом пресса склонна скорее славить: в газетах занимает важное место восхваление подвигов (в частности, перелет до Северного полюса или до Портленда, открытие канала Москва - Волга), отмечаются годовщины рождения или смерти выдающихся деятелей социализма. В газетах также торжественно освещают социалистические праздники (годовщина конституции, 8 марта, 1 мая, 7 ноября) и важные события из жизни режима (выборы и пр.). Первые полосы обычно занимают именно такие новости: разоблачительные матери

    а "Известия" уделяют весьма ограниченное место внутренней политике и специлизируются скорее на политике внешней. В 1937 году намеки на сотрясающие страну напряженные процессы почти полностью отсутствуют (за исключением освещения Московского процесса и нескольких редационных статей).

    алы скорее попадают на внутренние полосы (2-ю или 3-ю). Но эти статьи позволяют сохранять определенный климат, некую атмосферу. То, что во время важных кампаний количество таких публикаций увеличивается, не должно так уж сильно поражать: речь идет всего лишь о том, чтобы подчеркнуть нечто устойчивое, постоянно присутствующее в "сетке" печатных изданий.

    Другие средства массовой информации

    Самые современные средства коммуникации также используются для распространения "сигналов": так, есть свидетельства о том, что было предпринято несколько попыток выпускать радиопередачи. Так, с июня 1928 года на заводе "Красный путиловец" в Ленинграде4* и с марта 1933 года - в Нижегородской области выпускают в эфир так называемые "радио-листки"49. Тон ленинградских передач, может быть, более легкомысленный, поскольку статьям и длинным речам редакторы предпочитают частушки. Однако исходная посылка остается совершенно отчетливой: если нужно "освещать достижения", не следует забывать "громко кричать о вредителях нашего хозяйства"50. Примеры, приведенные в статье, которая рассказывает об этом радио-начинании, это скорее случаи критики недостатков, чем людей (прогулы, бюрократизм, пьянство и т. п.). Некоторые руководители предприятия получат по заслугам благодаря разящим наповал формулировкам вроде "с таким головотяпством покончить пора!" или созданию рубрики под названием "лечебница для бюрократов, бесхозяйственников, лодырей, прогульщиков и др. болезней...", начиная со второй передачи51.

    Эксперимент в Нижнем Новгороде организован областной РКИ и осуществляется в уже более широком масштабе, поскольку не ограничивается одним заводом, пусть и очень большим, но затрагивает область в целом. С самых первых выпусков слушателям объясняют, "как готовится партия к чистке, какие результаты достигнуты по расследованию рабселькоровских писем и жалоб колхозников"52. С марта по октябрь 1933 года в эфир вышло двадцать передач по пятнадцать минут: каждый или почти каждый месяц разговор идет о жалобах, радио работает, "вскрывая безобразия" в тех или иных органах управления. К сожалению, мы не располагаем никакими, ни письменными, ни аудиоархивами, связанными с этими передачами3. Пренебрегать этим явлением, однако, не следует: популяризация практики

    а Известно тем не менее, что передачи продолжались и в 1935 году, когда горьковское бюро сообщало М. Ульяновой, что деятельность КСК освещается не только на страницах местных и областных газет, но и на радио // ГАНО. Ф. 4570. On. 1. Д. 55. Л. 174.

    писания писем всеми средствами, в том числе экспериментальными, свидетельствует о значении, которое ей придавалось.

    Работа с письмами на собраниях

    Помимо средств массовой информации, существует и вторая сфера, где гражданин сталкивается с разоблачениями и сигналами: это собрания трудового коллектива или партийные собрания. Подобные мероприятия бывают двух типов: на одних пропагандируется деятельность РКИ и бюро жалоб. Второй тип собраний соответствует тому, что мы видели, когда говорили о самокритике: это место, где разоблачение собственно и происходит.

    РКИ и ее бюро жалоб с первых дней своего существования стремятся привлечь к своей работе массы. Отчеты в прессе об их деятельности, привлечение добровольцев и организация выездных рабочих заседаний - все это средства добиться цели. Так, между 1930 и 1932 годами приблизительно два из пяти заседаний бюро жалоб Горьковской области происходит непосредственно на предприятиях53. Эти заседания могут быть не связаны с каким-то определенным случаем, или наоборот, организуются для того, чтобы расследовать конкретную поступившую информацию. Тогда речь идет о настоящих публичных процессах54. Практика публичного рассмотрения сигналов не является исключительно прерогативой РКИ: на основании доноса, написанного на женщину-председателя колхоза им. Ворошилова в Тамбовской области55, представитель районного комитета партии собирает общее собрание колхозников. На этом собрании рядом с ним находятся представитель администрации района, заместитель директора МТС, руководитель партийной организации сельского совета и председатель того же совета. Все упреки в адрес председателя колхоза ведущий собрания предает гласности: растраты, некомпетентность в управлении, попойки. Начавшаяся дискуссия лишь частично подтверждает информацию доносчика (действительности соответствуют только пьянки). Точно так же в случае забастовок, которые мы рассматривали выше3, письма, в адрес власти становились предметом публичного чтения: так было в Узбекистане56 или в Севастополе, где письмо шестнадцати забастовщиков было прочитано вслух перед собранием в полторы тысячи человек, и "половина прений" была посвящена именно ему. Во всех случаях о наличии письма заявлено в открытую. Речь идет не о том, чтобы скрыть факты обращения к власти, но, наоборот, о том, чтобы максимально выставить их на показ.

    3 См. выше, глава 3.

    Живой опыт доносительства

    Эти собрания относительно мало отличаются от тех, что были организованы в ходе кампании самокритики: нужно заставить людей высказываться и "выявить недостатки". Собрания подобного типа множатся, в частности по случаю важных политических событий в жизни страны (чистки, убийство Кирова, крупные процессы) или во время приезда государственного деятеля союзного уровня. Они могут касаться разных групп людей (например, рабочих какого-нибудь завода или жителей многоквартирного дома), но самое большое распространение такие собрания получили внутри самой партии. К сожалению, мы располагаем лишь небольшим количеством свидетельств об этих митингах. До недавнего времени одним из немногих средств прочувствовать их "атмосферу" оставалась литература.

    "В позапрошлую смену, - гневно заявил низкорослый в бараньем треухе мужчина, - мастер Середа не дал мне бетона! Я еще тогда подумал, что это подозрительно. А вчера узнал, что Середа скрывает свое родство с махновцем, за которым замужем его двоюродная сестра!

    - Электромонтажник Цвиркун при поступлении на работу скрыл, что его батька был церковным старостой! - сообщил второй оратор.

    Третий говорил о бывшем своем товарище, родители которого лишались избирательных прав за саботаж во время коллективизации"57

    В архиве ЦК комсомола хранятся составленные для А. В. Косарева отчеты о проходивших в областях в сентябре 1937 года собраниях по обсуждению выводов IV пленума "О работе врагов народа внутри комсомола". Эти документы свидетельствуют об атмосфере этих собраний и об ожиданиях руководства союза молодых коммунистов. Организация мероприятий подобного типа весьма характерна. Они все проходят по одной и той же схеме. Секретарь областного комитета в качестве вступления делает доклад по выводам пленума. Иногда эту задачу возлагают на представителя Центрального Комитета. Областной руководитель должен также провести самокритику и призвать к самокритике зал. Затем открывается дискуссия. Составляется список желающих выступить. Посещаемость таких собраний довольно хорошая (от трехсот до шестисот человек в таких городах как Казань или Омск). Участие в дискуссии также очень активное (от тридати до сорока человек58). Следует отметить, что подобные собрания могли продолжаться и два дня, что позволяло выступить большому числу людей. В больших городах на собрании присутствуют прежде всего местные активисты партии, к ним добавляются руководители районных сельских комитетов. Такой состав и относительно большое число участников обеспечивают максимальное распространение информации.

    Эти собрания сродни настоящим публичным казням и открыто поддерживаются Москвой. Составитель отчетов подчеркивает иногда слабость критики, направленной на областное руководство, особенно в Саратове и Кирове, где собрание описывается иронически ("В обкоме, выходит все спокойно"59!). Одного из первых секретарей областного комитета упрекают в недостаточно продвинутой самокритике и "самоуспокоенности". Но чаще всего критические высказывания бьют ключом: руководителя пионерской организации кировской области критикуют за его "связи с врагами народа", зам. начальника по политработе речного транспорта разоблачается активистами пар-тии за "потерю бдительности в разоблачении врагов народа и ликви-•j дацию последствий вредительства". Наконец руководителю отдела |? рабочей молодежи приходится отвечать за свои связи с некоторыми врагами народа60. За редким исключением61, в этих отчетах не содержится имен разоблачителей, говорится скорее - во множественном числе - об активистах.

    Нет никакого сомнения, что подобные мероприятия должны были глубоко отразиться на состоянии умов. Выступления касаются любых тем, столько же частной жизни (в Саратове, например), сколько работы. Обвиняемых чаще всего допрашивают, вызывая на трибуну. Им могут дать слово для защиты. Если собрание считает это необходимым, оно может изгнать обвиняемого из зала. Так, в Казани "на активе был поднят вопрос о секретаре Казанского горкома ВЛКСМ Р. Его обвинили в связях с троцкистами, развале работы, пьянстве. После длительного обсуждения, большого количества вопросов заданных Р., актив выразил ему политическое недоверие и удалил с собрания. На бюро обкома поставлен вопрос о снятии Р. с работы и привлечении к ответственности"62.

    Та же картина - в Саратове, в Алма-Ате. Со всей очевидностью эти мероприятия являются мощным эмоциональным зарядом как для разоблачителей, так и для разоблачаемых (которые чаще всего ни о чем не подозревали, когда входили в зал), а также и для зрителей. Некоторых арестовывают прямо во время дискуссии. Секретарь комитета партии мебельной фабрики в Химках - московском пригороде - рассказывает, как на одном из собраний, посвященном последствиям первого московского процесса, рассматривалось заявление, согласно которому один из комсомольцев распространял троцкистские идеи. Обвиняемый сначала отрицал все полностью, затем потихоньку признал факты.

    "Во время собрания, когда стало ясно, что его нужно немедленно арестовать, я дважды звонил по телефону секретарю РК ВКП (б) тов. Т., рассказал о ходе собрания и просил принять меры об аресте, звонил дважды Начальнику НКВД, тов. А. с просьбой арестовать М."а 63

    "Здесь и далее имена в документах сокращены до начальных букв автором.

    Без всякого сомнения, речь идет о моменте, когда соприкосновение граждан с реальностью разоблачения перед властями было наиболее впечатляющим. Они могли услышать сами то, что читали в газетах, и, что еще важнее, видеть результаты разоблачения (удаление из зала, за которым спустя несколько дней следовало увольнение или арест). Доносительство в этот момент теряло свой абстрактный, негласный характер.

    Говоря об этом хорошо документированном примере с комсомольской организацией, важно подчеркнуть, что подобные собрания, хотя и не являлись повседневным явлением, не были и столь уж редким исключением. Надо сказать, что чаще всего они позволяют наблюдать самый жестокий вид доносительства - доносительство политическое. В большей степени это явление характеризует вторую половину тридцатых годов, время после убийства Кирова (1934). В 1928-1930 годы в ходе кампании самокритики или чистки советского аппарата часто звучали обвинения профессионального характера.

    Доносительство - во всех своих формах - является частью жизни советских людей и их картины мира. Каждый советский гражданин, читая газеты, мог обнаружить в них множество сообщений о врагах и вредительстве. Если к тому же он участвовал в политической жизни своей страны, он мог присутствовать на собраниях, где руководителей публично разоблачали со всей строгостью и затем наказывали. Таким образом, эта практика не была полностью засекреченной, ограниченной лишь перепиской. Ее публичность способствует тому, что явление становится обыденным, нормальным, "цивилизуется". Доносительство не является больше ни чем-то из прошлого, ни чем-то экстраординарным: оно представляет часть повседневности. Следовательно, написать власти, чтобы донести ей на кого-то или на что-то перестает быть столь уж серьезным поступком. Чтобы обеспечить надежность практики, власть не ограничивается тем, что ее показывает: она регулярно ее прославляет.

    Примечания

    1 Шитц И. И. Дневник Великого перелома: март 1928 - август 1931. С. 128-129.

    2 Самокритика на ходу. С. 32.

    3 Сталин И. В. Против опошления лозунга самокритики. С. 130. "КПСС в резолюциях... Т. 2. С. 29.

    5 ГАНО. Ф. 4569. On. 1. Д. 2746. В деле собраны письма, посланные в связи с этим в газеты и статьи.

    6КПСС в резолюциях... Т. 2. С. 187-188. 7ЦХДНИСО. Ф. 594. On. 1. Д. 576. Л. 4-5.

    8 По поводу конкретных последствий этой кампании см.: Moullec G. Les grandes purges en milieu ouvrier: l'usine Kirov (ex-Poutilov), 1933-1938 // Communisme. 1995. № 42-44. P. 115-135.

    9 Пионерская правда. 20 декабря 1937. С. 1.

    10 Правда. 16 мая 1928. С. 3.

    11 Уголовный кодекс с изменениями на 1 июля 1937 г. М.: Юридическое издательство НКЮ СССР, 1937.

    12 Там же. С. 25.

    13 Там же. С. 30.

    14 Там же. С. 26.

    15Gayraud J.-F. La Denonciation. Paris, 1995. P. 148-159.

    16 В Кемеровской области из 3873 человек, осужденных по статье 58 в 1928-1942 годах, только 15 подпали под параграф 12 (0,38 %): 2 в 1931, 1 в 1936, 1 в 1937 и 11 в 1938. См.: Книга памяти жертв политических репрессий Кемеровской области. Кемерово, 1996. Т. I. С. 10.

    17 ЦХДМО. Ф. 1. Оп. 23. Д. 1250.

    18 Уголовно-процессуальный кодекс с изменениями на 1 декабря 1938. М.: Юридическое издательство НКЮ СССР, 1938. С. 23.

    19 Как и о чем писать в газету? С.6.

    20 РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 3. Д. 36. Л. 2 (об.).

    21 Правда. 12 мая 1928. С. 2. "**2ГА РФ. ф. 7511. On. 1. Д. 58. Л. 16.

    23 ГОПАНО. Ф. 4. Оп. 1.Д. 996. Л. 58.

    24 См.: ГА РФ. Ф. 7511. On. 1. Д. 68. Л. 18-20: речь идет об отчете КСК по поводу постоянных пунктов приема жалоб в выходные дни в центральных органах управления. Результат весьма поучителен: отсутствие на работе, опоздания и пр.

    25 ГАНО. Ф. 5944. Оп. 3. Д. 125. Л. 32.

    26 ГА РФ. Ф. 7511. On. 1. Д. 58. Л. 4.

    27 ГАНО. Ф. 4570. On. 1. Д. 772. Л. 15-28.

    ^Административно-территориальное деление и органы власти Нижегородского края - Горьковской области, 1929-1979. Справочник / Сост. Н. И. Куприянова. Горький, 1984. С. 7-8.

    29 См.: Отчет о проверке книги жалоб в июне 1936 года // ГА РФ. Ф. 7511. On. 1. Д. 145. Л. 27-31.

    30Ульянова М. Больше внимания к заявлениям и жалобам трудящихся. С. 44.

    31 Стихотворение цит. по кн.: Иконников С. Н. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923-1934. С. 239.

    & Ульянова М. Больше внимания к заявлениям и жалобам трудящихся. С. 44.

    33 ЦХДМО. Ф. 1. Оп. 3. Д. 102. Л. 35.

    34 Там же. Л. 142.

    35 Горький М. Цитата из "Литературной газеты" от 27 июня 1950 (NB), воспроизведена Юрием Дружниковым. См.: Доносчик 001, или вознесение Павлика Морозова. С. 151.

    36 Горький М. Цит. по: Дружников Ю. Доносчик 001, или вознесение Павлика Морозова. С. 148.

    37Шитц И. И. Дневник Великого перелома. 12 июня 1929. С. 123.

    38 В г. Горький "Горьковская коммуна" продолжает публиковать "Листки" даже после завершения выхода рубрики в "Правде". Так, в апреле 1932 года выходят еще шесть выпусков. См.: ГОПАНО. Ф. 5. On. 1. Д. 446. Л. 78.

    39 ГАНО. Ф. 1197. On. 1. Д. 68. Л. 20.

    40 ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 43. Д. 37. Л. 68.

    41 Конечно, это происходит не со всеми: доклад по проверке, заказанный городским советом Горького, содержит скорее отрицательную оценку ситуации.

    42 ГОПАНО. Ф. 30. On. 1. Д. 433. Л. 67.

    43"Бюллетень рабселькоровских писем газеты ""Колхозный путь", Симферополь". Мы располагаем в общей сложности одиннадцатью сохранившимися в Российской государственной библиотеке номерами, которые публиковались крайне нерегулярно в период между 12 сентября 1933 и 20 февраля 1935 года.

    44 "Бюллетень". 12 сентября 1933. № 1.

    45 РГАСПИ. Ф. 610. On. 1, Д. 200. Л. 21-24. 46ГАРФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1898. Л. 57.

    47 Заметки в стенной газете: рабочие материалы для семинаров редакторов стенных газет. С. 22.

    48Туркин Б. 20 номеров радио-газеты // Рабоче-крестьянский корреспондент. 1928. № 2. С. 17-19.

    49Табашников, Павлов. Радио на службе РКИ // За темпы, качество, проверку. 1933. № 21. С. 34.

    50Туркин Б. 20 номеров радио-газеты. С. 17.

    51 Там же. С. 18.

    52 Табашников. Радио на службе РКИ. С. 34.

    5:1 ГОПАНО. Ф. 5. On. 1. Д. 446. Л. 51. За тот же период приблизительно 3000 добровольцев участвуют в деятельности одной только областной инспекции.

    54 Центральное бюро организует шесть таких процессов в 1932 году, двадцать один - в 1933. За тот же период, представители бюро тридцать семь раз публично выступают с рассказом ого работе. См.: Двинской Е. Бюро жалоб в борьбе за улучшение аппарата. С. 12.

    55РГАЭ. Ф. 396. Оп. 10. Д. 142. Л. 287.

    56 ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3163. Л. 28.

    57Стаднюк И. Люди не* ангелы // Нева. 1962. № 12. Цит. по: Conquest R. The Great Terror: Stalin's Purge of the Thirties. P. 388 38ЦХДМО. Ф. 1. On. 23. Д. 1213. Л. 4-12.

    59 Там же. С. 1.

    60 Там же.

    61 Там же. С. 3.

    62 Там же. С. 4-5.

    63Там же. Д. 1236. Л. 38-39. "Троцкиста", однако, арестовали лишь три дня спустя.

    ГЛАВА 7

    Задачи режима

    Создание громоздкой системы управления доносительством сопровождается наставительными речами. Речь идет, конечно же, не столько о том, чтобы убедить "массы" в необходимости существования такой системы и такой практики, сколько о том, чтобы ввести ее в обиход. Какими же официальными словами и выражениями обосновывается существование описанной выше сети приема и обработки сигналов? На каких ее функциях настаивает пропаганда? Что предпринимает власть, чтобы легитимизировать свою политику в глазах советских людей? Как соотносятся реальные цели власти и тот смысл, которым наделяется система в текстах, предназначенных для широких масс? Джеймс Скотт убедительно показал, что существуют два типа дискурсов: публичные транскрипты, совокупность знаков, чье назначение - быть увиденными, и скрытые транскрипты, существующие в недоступном для власти пространстве, для себя1. Советская власть также использует два типа дискурсов, публичный и "закулисный": на закрытых совещаниях и в переписке. Одинаково или по-разному предстает в них смысл только что описанной нами системы? Почему сталинская власть решает поощрять, развивать и навечно сохранить привычку писать жалобы? В чем интерес того, пусть и показного, значения, которое придается выслушиванию жалоб населения? Значима и форма этих жалоб: почему нужно отдавать предпочтение разоблачениям и ориентировать доносителей на индивидуализированное описание неполадок?

    Для широких масс: совершенствовать, лечить, защищать

    Первый комплекс идей достигает пика своей популярности в 1928-1929 годах, а затем практически исчезает из публичных выступлений. Эти идеи соответствуют стремлению некоторых руководителей и ответственных работников сделать целью самокритики "самих рабочих". Назначением критики и разоблачений должна стать "ковка нового человека", в частности его образа жизни и работы. Один из авторов газеты "Рабоче-крестьянский корреспондент" даже сравнивает "рационализацию производства" с рационализацией "рабочей силы", с "переделкой "природы" рабочего"2 и повышением уровня его "культурности". В одной из речей на VIII съезде комсомола Бухарин настаивает, в частности, на двух врагах "внутри нас самих", против которых следует бороться с такой же силой, что и против "классовых врагов": алкоголизм и мещанство в повседневной жизни. Это два зла, которые, согласно теоретику большевизма, следует "жестоко бичевать"3. Та же мысль рождается под пером и других авторов, которые полагают, что публичные разоблачения должны помочь "преодолеть буржуазные и мелкобуржуазные влияния среди рабочего класса"4, к которым, в частности, относятся нарушения рабочей дисциплины, но также "пьянство, антисемитизм, остатки рабского отношения к женщине, хулиганство"5. Однако эти рассуждения о нравственном воспитании советского человека не являются центральными темами пропаганды. Вначале они появляются лишь в газетах, имеющих узкий круг читателей, а затем довольно быстро вообще исчезают из официальной литературы. Публичный дискурс о смысле критики и разоблачений делает скорее упор на цели более абстрактные, не всегда напрямую связанные с характером личности советского человека.

    Реформировать государство

    Первостепенное значение имеют размышления относительно советского государства, его функционирования и его улучшения. "Вовлечение масс"а в государстве, где господство не является целью, должно позволить им участвовать в управлении государством, реформировать его. Довольно разработанные на начало изучаемого периода эти идеи, начиная с 1928 года соотносятся с различными официальными инициативами, ранее уже упоминавшимися: "Листки РКИ" и кампания самокритики.

    Официальный, властный дискурс в целом мало фокусируется на решении проблем конкретного жалобщика. Сколько бы Р. Землячка ни напоминала, что задача бюро жалоб - "помочь трудящемуся, сталкивающемуся по личному своему делу с волокитой или невнимательным отношением"6, подобные заявления встречаются относительно редко. Некоторые авторы, повторяя идею Сталина, утверждают, что благодаря жалобам государство может обеспечить "чуткое отношение к трудящимся, их нуждам и запросам, <...> к людям, которые являются "из всех ценных капиталов, имеющихся в мире, самым ценным и самым решающим капиталом"7. Этот акцент на заботе об отдельном человеке, столь важной лично для главных ответственных

    аОно может выражаться как в писании писем, так и в участии в работе органов работы с сигналами и жалобами.

    за службу жалоб, не совсем совпадает с общим курсом власти, которая предпочитает делать упор на значимости жалоб вообще и использовать конкретные случаи - прежде всего для того, чтобы улучшать государство в целом. Именно эта "конструктивная" идея позволяет, согласно официальным текстам, отличать "капиталистическую" критику от "социалистической":

    "...это критика рабочего класса, который "по-хозяйски" разрешает свои задачи. И только такая критика является критикой правильной с пролетарской точки зрения. Не восстанавливать рабочие массы против их же государства, а сильнее и крепче придвигать рабочие массы к пролетарской диктатуре. Не скатываться к такой "критике" и к таким "требованиям", которые имеют целью расшатать пролетарскую диктатуру, а критиковать таким образом, чтобы систематически улучшать механизм рабочего государства, чтобы способствовать очистке и улучшению механизма, ход которого нарушается теми или другими препятствиями - халатностью, злоупотреблением и т. п."8

    Речь идет об одном из общих мест дискурса - о жалобах. Без этого не обходится ни один текст: так, говорят о "совершенствовании аппарата", "устранении недостатков в работе органов управления" или об "устранении бюрократических перекосов и недостатков в работе хозяйственных и других организаций". Эту мысль Ленина повторяет Сталин:

    "Ленин говорил, что без аппарата мы давно бы погибли, а без систематической упорной борьбы за улучшение аппарата - мы наверняка погибнем"9

    Смысл, придаваемый этим формулировкам, меняется: сначала в 1928 году речь идет о том, чтобы рационализировать и снизить себестоимость производства. Еще одна широкая кампания, инициированная XV съездом, подхватывает эту тематику, выдвигая в качестве цели 20-процентное снижение расходов административного и хозяйственного аппарата. Еще до того как подхватить тему самокритики, на этой же идее основываются "Листки РКИ". Они продолжают развивать ее и в дальнейшем: многочисленные статьи с едкой иронией разоблачают ненужные траты или случаи цинично и бессмысленно отправленных на выброс дорогостоящих материалов. Так, под заголовком "Искусство тратить деньги" в "Правде" от 12 мая 1928 года можно прочитать:

    "Губить государственные деньги можно многими способами, но наи-й"\ более искусно делали это в некоторых отделениях акционерного общества "Транспорт""10.

    Статья подробнейшим образом демонстрирует роскошества трех директоров региональных агентств (картины, экипажи), займы, предоставляемые на льготных условиях частным предпринимателям и другие случаи растраты государственных средств. Больше половины статей за первые месяцы выхода "Листков" развивают эту тему. Мораль всегда одна и та же: действия этих людей, в лучшем случае недостаточно квалифицированных11, следует пресекать, а их самих наказывать. Таким образом, улучшение работы государственных органов происходит за счет наказания отдельных граждан: это и есть борьба против "конкретных носителей зла", о которой мы уже говорили11.

    То же стремление совершенствовать аппарат мы можем встретить и после 1928 года: оно не всегда сводится к индивидуальным или коллективным наказаниям. Некоторые тексты свидетельствуют о стремлении делать обобщения на основании частных случаев. Многие авторы хотели бы, чтобы жалобы играли ту же роль, которую в свое время, согласно исследователям конца XIX века12, в законодательной деятельности российского самодержавия играли челобитные. Эта мысль, хотя и не повсеместно, отчетливо присутствует в высказываниях авторитетных деятелей. Прежде всего речь идет о Землячке, которая в цитировавшейся выше статье настаивала на том, чтобы делались "Большие выводы из маленьких дел"13. Подобные подходы следует, однако, использовать весьма аккуратно, и власть не хочет рисковать, слишком широко обобщая выявленные в каждом конкретном случае недостатки. "Критика должна быть конкретной: без этого грош ей цена. Не в новых и фальшивых "философиях" мы нуждаемся, а в действенной и конкретной критике": передовая в "Правде" от 16 мая 1928 года не допускает, чтобы вышедшая из-под контроля критика поставила под сомнение режим как таковой. Существование такой опасности - причина того, что в публичных высказываниях на обобщении фактов, содержащихся в "сигналах", не делается большого акцента.

    Тем не менее обобщающий подход получает некоторый импульс в момент принятия конституции 1936 года, когда в душной атмосфере сталинизма вдруг подул легкий либеральный ветерок. Так, у Марии Ульяновой мы можем прочитать, что изучение жалоб позволяет "вносить коррективы в законодательство и отдельные мероприятия правительства"14. Резолюция Центрального Комитета, о которой уже говорилосьь, не заходит так далеко, но все же подчеркивает, что письма следует использовать "для постановки серьезных хозяйственно-политических вопросов"15.

    Однако идеалы Ульяновой редко бывают так отчетливо сформулированы. Чаще всего назначение "системы жалоб" сводится к

    аСм. выше, глава 5, раздел "Конкретные носители зла". ьСм. выше, глава 5, раздел "Куда доносить" (ссылка 44).

    "проверке того, как проводятся в жизнь" решения партии и правительства. Жалобы служат для того, чтобы убедиться, что определяемая из центра политика не является пустым звуком. Такой смысл, во всяком случае, заложен в публичном дискурсе. Например, после появления формулы Сталина "сын за отца не отвечает", Комиссия советского контроля запрещает увольнения по таким причинам как "социальное происхождение, судимость в прошлом, осуждение родителей или родственников и т. п."16 С этого момента жалобы используются в публичных текстах для того, чтобы показать, что есть лица, не выполняющие этого решения. Так происходит, например, в случае с резолюцией Центрального Комитета от 29 марта 1936. Она основывается на "письме колхозницы колхоза "Красный Октябрь" в ЦК ВКП(б)"17. Семнадцатилетней девушке-колхознице отказали в поступлении на курсы трактористов под предлогом, что ее отец - высланный кулак. Центральный Комитет решительно осудил эти действия, после чего девушка была зачислена на курсы. В статье Марии Ульяновой, относящейся к тому же времени, подробно обсуждается эта тема; автор жестко критиковала многочисленных руководителей, которые, чтобы "защитить" себя, множат предупредительные увольнения, как только возникает малейшее сомнение относительно социального происхождения кого-либо из их сотрудников18.

    Этот дискурс реформирования государства, назначение которого - не дать в руки "врагов трудящихся"19 оружия, позволяющего критиковать социализм, не является, однако, единственным. Указание на плохую работу редко существует отдельно от размышлений о причинах возникновения проблемы. Ответ регулярно повторяется один и тот же: все дело в действиях замаскировавшихся врагов. Так, в 1928 году А. Криницкий использует идею о том, что классовая борьба продолжается в скрытых формах, чтобы объяснить своим читателям, что "кулак, нэпманы, вредитель и саботажник социалистической работы прячутся за бюрократа, который, чаще с виду лойяльно "служит" советской власти, а на деле сводит политику пролетариата к "издевательству" над советским законами"20.

    Защищать государство от врагов

    Мысль, развиваемая Криницким, в эту эпоху встречается повсеместно: в ее основе - тенденция объяснять проявления бюрократизма, недостатки в работе управленческого аппарата пережитками прошлого. Согласно этому тезису, Советский Союз унаследовал от аппарата царского режима его систематические ошибки, его пороки и, главное, людей, в нем работавших. "Мы вынуждены строить социализм с людьми, сформировавшимися при царском режиме", - вот суть передовицы газеты "Правда" от 15 марта 1928 года. Именно это позволяет обосновать и оправдать охоту на людей в государственном и партийном аппарате. "Сигналы" должны помочь защитить государство от врагов, затаившихся в этих структурах. Воздействие подобных идей становится более сильным благодаря конкретным иллюстрациям, таким, например, как широко освещаемые в прессе Шахтинское и Смоленское3 дела, в связи с которыми говорят о сознательном саботаже21. XV съезд партии в декабре 1927 года также подробно обсуждал повседневное поведение (например, "барские" замашки чиновников), которое соотносил с "саботажем" и "преступлениями против Советского государства"22. Подобный дискурс присутствует, как мы видим, задолго до масштабных репрессий второй половины тридцатых годов. Изменение характера пропаганды вполне ощутимо, но говорить о полной замене одного дискурса на другой нельзя: оба они присутствуют с самого начала нашего периода; меняется только их относительный вес.

    Их соотношение вполне уравновешено до самого 1936 года, что позволяет поддерживать двойственность официального дискурса. Она особенно отчетливо видна в опубликованной в прессе резолюции президиума ЦКК и коллегии НК РКИ 1934 года "О задачах, формах и методах работы бюро жалоб", текст которой написан М. Ульяновой. Особое внимание привлекает второй пункт: в нем обе задачи бюро жалоб тесно переплетены:

    "Не оставлять без рассмотрения ни одной жалобы или заявления, обращая сугубое внимание на те из них, которые сигнализируют о нарушении директив партии и правительства, о невыполнении обязательств перед государством и хищениях социалистической собственности, о прорывах в работе предприятий и нарушениях трудовой дисциплины, о засоренности организаций и колхозов чуждыми элементами, нарушениях революционной законности и др., неослабно борясь с бюрократическими извращениями по отношению к трудящимся со стороны отдельных звеньев госпаппарата и его работников, решительно разоблачая бездушное и формально-чиновничье отношение к нуждам и запросам масс"23.

    Устранению кулаков или всех тех, кто к ним приравнен, придается, следовательно, такое же значение, как и борьбе с нарушением законов или невыполнением постановлений правительства. С 1928 года публикуемые письма и статьи подчеркивают эту функцию жалоб: в "Листках РКИ" в "Правде" многочисленные статьи обсуждают "чуждое" социальное происхождение. Первые статьи этого типа, объединенные заголовком "А что под вывеской?", появляются

    а Коррупционный скандал, вскрытый прессой, касавшийся руководителей Смоленской области. О Шахтинском деле см. выше, глава 4.

    через месяц после открытия рубрики24. Самая агрессивная из них, озаглавленная "Кулацкий оазис", описывает совхоз в Самарской области: "там все обстоит так, как будто бы советской власти нет и не было". Упомянуто только имя директора, некоего Авдеева. Две других статьи называют поименно лиц, обвиняемых в пособничестве кулакам. С этих пор подобные статьи не часто, но регулярно разоблачают в основном бывших частных владельцев, превратившихся в директоров советских предприятий25 и в каждой повторяется тезис, что оставлять подобных людей на их постах возмутительно.

    Желание сохранить "чистоту" советского общества, исключив из него чужеродные элементы, лежит также в основе проходивших в начале 1930-х годов кампаний по составлению списков лишенных гражданских прав, т. н. "лишенцев"26. Население призывают участвовать в этой кампании: сообщать о социальном статусе тех, кого власть желает отстранить от гражданской жизни27 Списки "лишенцев" составлялись согласно довольно точным критериям и ко всему прочему становились достоянием общественности. Использование "жалоб" для борьбы со скрытыми врагами, определение которых меняется в течение всего исследуемого нами периода, является константой. По-настоящему меняются только акценты: в 1937-1938 годах локусом борьбы, основным содержанием публичного дискурса становится единственная функция "сигналов" - выявление "врагов". После провозглашения на пленуме ЦК в феврале-марте 1937 года лозунга, призывающего к "ликвидации последствий саботажа", более "технический" дискурс начала тридцатых годов отходит на задний план. Недостатки в работе отныне связываются только с вредительством и саботажем. Особенная ценность сигналов как раз в том и состоит, как пишет "Правда" в июле

    1937 года, что они позволяют "очистить все органы советского государства от вражеских и негодных элементов"28. Стержнем пропаганды этой эпохи становится "бдительность": враги представлены как загнанные, почти побежденные, вынужденные скрываться, но в то же время ждущие подходящего момента, чтобы нанести стране роковой удар. "Сигнал", таким образом, призван защитить страну и не дать ей погибнуть, как погибли "Парижская Коммуна и Венгерская революция"29. После пленума Центрального Комитета в январе

    1938 года - хотя злоупотребления подобной практикой подвергнуты осуждению30 - сигналы все еще должны служить для того, чтобы "вскрывать врагов народа, обманным путем пробравшихся в ряды нашей партии, разоблачать их двурушническую тактику"31.

    Таким образом, пропаганда базируется на двух основных положениях: (1) реформирование государства и (2) его защита. Первый тезис выступает на первый план в конце двадцатых годов, в то время как второй становится все более распрострненным и в конце тридцатых занимает почти все общественное пространство. Теперь нам важно посмотреть, какой смысл за пределами пропагандистского дискурса придает этой системе власть. Внутренние рабочие документы уже описанных органов указывают несколько направлений поиска. Насколько этот дискурс, к которому нет столь свободного доступа, согласуется с публичным? Быть может, пропагандистские лозунги - лишь пыль в глаза, пускаемая, чтобы скрыть более глубокие соображения?

    Для служебного пользования: контролировать общество

    Крайне трудно определить истинные задачи власти. Источники редки: стенограммы рабочих совещаний далеко не всегда ведутся систематически и еще менее тщательно хранятся. Другие документы недоступны. Нет их или очень мало текстов или стенограмм выступлений на закрытых совещаниях, дискурс которых принципиально отличался бы от дискурса официальной пропаганды. Найти здесь изъян, слабину нелегко. Аргументы точно повторяют друг друга, и разные авторы регулярно пережевывают одни и те же мысли. Историк поэтому вынужден по крохам собирать разрозненные указания, крупицы, на вид совершенно незначительные. Тем не менее, не поддаваясь иллюзии разоблачения, от которой предостерегает Люк Болтански32, и не стремясь в обязательном порядке обнаружить скрытый смысл, мы полагаем возможным различить в действиях власти оттенки, которые порой позволяют увидеть систему в ином свете.

    Наблюдать за всем

    Репрессивная функция разоблачений декларируется открыто: пропаганда говорит о защите Советского Союза от врагов. Следовательно, речь идет об оружии, необходимом для травли тех, от кого стремится избавиться советское общество. Но является ли это единственным предназначением сигналов и доносов в сталинском Советском Союзе, каким он был в тридцатые годы? В декабре 1937 года во время кампании, предшествовавшей первым выборам в Верховный Совет СССР, В. М. Молотов получает от одного из своих избирателей удивительное письмо: в нем автор критикует речь председателя Совнаркома, где тот утверждает, что главный враг отныне находится "за пределами нашей страны". Корреспондент Молотова делает из этого предположение, что руководители Советского Союза стали жертвами "головокружения от успехов". Внутренний враг отнюдь не уничтожен, утверждает автор письма, наоборот, он лишь притаился и только и ждет момента, чтобы взять реванш. И в качестве примера сообшает, что один из его друзей живет у "врага народа". На этом письме есть надпись, сделанная рукой Молотова - старая русская пословица: "У страха глаза велики"33. Кроме того, на письме резолюция: "в архив!" Саркастическое замечание большевистского руководителя весьма красноречиво говорит о том, как он понимает доносительство. Прекрасно отдавая себе отчет в атмосфере страха, которая царит в СССР, травмированном широкомасштабными репрессиями, Молотов отлично видит и беспочвенность многих доносов. Важность фактов, о которых сообщается, их истинность здесь уже не так важны. Создается впечатление, что сигналы являются частью общей атмосферы, которая позволяет держать общество под контролем.

    Корявость некоторых высказываний позволяет догадаться, какой еще интерес имеют доносы для руководителей. Так, в 1928 году у А. Криницкого можно прочитать, что критика также полезна, чтобы "укрепить единство этого рабочего класса". Криницкий рекомендует разоблачать "прорывы классового фронта" - всех тех, кто "нейтрален", кто проявляет "хвостистские колебания", даже среди коммунистов. Другими словами тех, кто недостаточно решительно перенимает новые формы информирования власти, предлагаемые ею же, а также и всех тех, кто критикует политику, провозглашенную Сталиным34. Речь идет не только о том, чтобы выявить оппозиционеров и, если возникнет необходимость, подавить их, но и о том, чтобы держать в рамках "болото" советского общества, заглушить все сомнения и колебания:

    "...трудности нашего времени не только вызывают контратаку классовых, капиталистических врагов. Они вызывают шатание в рядах середняков и бедноты. Эти колебания проникают и в ряды рабочего класса, даже его партии..."35

    Для многих большевистских руководителей доносительство в том виде, который оно приобретает, начиная с 1928 года, - это способ лучше контролировать общество - как с политической, так и с социальной точки зрения. В такой, приспособленной под определенные задачи, системе форма иногда значит больше, чем содержание: С. Ин-гулов открыто указывает на это в уже упомянутом выше тексте3, где ставит перед самокритикой задачу заменить другие формы выражения недовольства, такие как забастовки и демонстрации. Письменная и опосредованная форма позволяет даже контролировать дискуссию и, следовательно, конкретные способы выражения несогласия, благодаря фильтру, которым являются описанные нами институты.

    Следуя именно этой логике, Н. Антипов осуждает идею сбора подписей под коллективным письмом: это означало бы формирова-

    аСм. выше, глава 4, раздел "Время сомнений".

    ние общественного мнения. Хорошо видно, какую цель ставит перед собой власть, когда поощряет главным образом индивидуальную практику: речь идет о том, чтобы максимально фрагментировать проявления недовольства и контролировать его выражение. Письма, публикуемые в газетах, - всего лишь малая часть тех, что приходят в редакции, остальные никогда не покидают созданную для их обработки систему. Письма какого содержания сделать достоянием общественности, какова должна быть тональность статей - это решает власть. Когда стенгазеты, наименее контролируемое звено сети, позволяют себе слишком много вольностей, их систематически призывают к порядку, как мы видели это в марте 1931 года на заводе "Красное Сормово"2. Ковалева, отвечавшего за раздел "партийной жизни" и, следовательно, за публикацию статьи с которой началось дело "Красной газеты", о котором мы говорили, когда обсуждали вопрос о самокритике, увольняют по итогам весьма бурно проходившего собрания:

    "Заседание вел Сергоь. Ковалев рассказал мне как велось заседание, а именно: Крумин плел все вроде того, что Ковалев этот материал не показал редколлегии и т. д.; Молотов заявил, что партийный отдел "Правды" не проводит линии ЦК <...> Ковалев выступил со своими объяснениями, как было дело, Серго же не дал ему договорить до конца, стукнул "традиционно" по столу кулаком и стал кричать, что до каких пор в "Правде" будет продолжаться ковалевщина, что ЦКК не потерпит этого. На заседании редакционной коллегии Криницкий выступил с заявлением, что Ковалев зиновьевец и т. д., и т. п."36

    Речь, следовательно, не может идти о том, чтобы публиковать что угодно. Именно поэтому, когда власть разрешает советским людям обсуждать изменения в законодательстве о разводах и аборте, предпочтение отдается письмам в газеты37. Некоторые критические письма были опубликованы,н, но и на одной из немногих дискуссионных площадок, открытых в течение изучаемого десятилетия, повестку дня продолжает диктовать власть. Это принципиально важно.

    Доносы и разоблачения не являются исключительно инструментами репрессии и контроля. Они также представляют собой способ лучше узнать общество, которым руководишь, и получать информацию о его проблемах. Эта цель, бывшая главной в момент создания сети в двадцатые годы, продолжает существовать в тридцатые. Службы приема жалоб регулярно составляли отчеты, в которых обобщали замечания, содержавшиеся в полученных письмах. Архивы секретариатов руководителей страны содержат многочисленные дела'9, оза-

    аСм. выше, глава 5, раздел "Можно ли говорить все?" b Орджоникидзе. На тот момент - председатель ЦКК.

    главленные "Сводки неопубликованных писем в...", составлявшиеся через регулярные промежутки времени редакциями газет или самими секретариатами. Отчеты эти, как правило, тематические, например, о перегибах в коллективизации или о зажиме критики. Фонды Наркомата земледелия содержат, например, многочисленные дела за 1930 года. Они позволяют увидеть, как разнообразно в 1930 году использовалась поступавшая информация, что подчеркивает и секретариат Рыкова, когда передает подборку писем, уточняя:

    "Содержание обращений по указанным вопросам сейчас изменилось в том смысле, что их в большинстве случаев нельзя квалифицировать строго как жалобы. Заявления чаще являются просьбами, а иногда и просто требованием о производстве расследования допущенных неправильностей и привлечении виновных к ответственности"'10.

    Одни тематические подборки писем содержат, естественно, больше доносов, чем другие. Так, октябрьский отчет "Крестьянской газеты" за 1930 год, посвященный классовой борьбе в деревне41, полностью состоит из сведений о людях. Под подзаголовком "кулаки пробираются в колхозы" можно прочитать следующие сведения:

    "(Из большого числа корреспонденции по этому вопросу приводятся

    некоторые только на выдержку) * 1. Селькор Л. из Уральской об. Ярковского р-на, с. Усалки пишет : ^ В Усальскую коммуну пролез кулак П., до революции служивший

    9 лет волостным старшиной, державший постоянно у себя в хозяйстве

    много батраков, индивидуально обложенный в 1929 г. Теперь разлагает

    коммуну.

    2. Селькор Ж. из той же области, Ординского р-на, Межевского сельсовета, рассказывает, что в колхоз в дер. Михайловка пролезли два кулака Г. Николай и Иван. Оба они имели 3 трехпоставные мельницы, 150 дес. земли, ежегодно арендовали дополнительно по 20 дес, постоянно торговали. Недавно в колхоз пробрался 3-й кулак, Заозеров, имевший до революции 124 дес. земли, прибегавший к заемному труду и проч. У всех этих лиц ежегодно было 2 постоянных батрака и по 15-20 чел. на сезонных работах".

    Эти документы распространяются среди различных государственных и партийных структур и используются не с репрессивными целями (можно найти одни и те же отчеты в различных фондах: так, уже упоминавшийся отчет секретариата Рыкова был распространен в девяноста экземплярах, и его можно найти в фонде Калинина и в фонде Наркомата земледелия). Задача, напротив, заключается в том, чтобы информировать власть о поведении народа. Часто сведения подаются как анонимные, что доказывает, какое малое значение при-

    а Список таких дел см. в Приложении.

    дается личности виновных. Эти отчеты порой служат для того, чтобы сориентировать местные власти в их действиях. Один из них был передан в Белоруссию с целью помочь инструкторам (коммунистам), направленным в белорусские районы для исправления "недочетов, характеризующихся приводимыми ниже"42 фактами. В нем упоминается в частности, один из секретарей колхозов, которого обвинили в том, что он "разбазаривает кулацкое имущество, переданное колхозу, передав в собственность своим знакомым 2 кабана и 12 поросят. Он же из кулацкого хлеба, переданного колхозу, гонит самогон"43.

    Спрос на аналитические материалы регулярно возникает в ходе проверок различных звеньев системы. Отчеты не должны быть простой подборкой, коллажем из отрывков писем. Предполагается, что в них должны содержаться выводы, полезные для руководства страны. Когда эти требования не выполняются, на них настаивают. Так, бюро жалоб КСК упрекает бюро жалоб исполкома Воронежской области в том, что оно ограничивается "статистической" работой с потоком жалоб и не ведет реальной работы по "политическому анализу"44. В общем плане замечание о недостаточном "обобщении" на основании жалоб повторяется весьма регулярно: например, во время инспекции Народного комиссариата земледелия в 1935 году45.

    Одни и те же "сигналы" используются, следовательно, и как источник информации, и как основание для репрессий. Это двоякое использование рождает напряжение, которое можно почувствовать в следующем замечании отдела, занятого составлением подобных отчетов в "Крестьянской газете":

    "Информбюро ни в коем случае нельзя обвинить в потребительском подходе к селькору. Каждому письму, в котором сообщалось конкретные факты, был дан ход. Оно направлялось в определенное учреждение на расследование..."46

    Благодаря сигналам, сталинская власть может создавать себе иллюзию, что она знает все. Этот соблазн всезнания, как минимум в такой же мере, как и желание действовать, является важнейшей причиной создания советской властью подобной громоздкой машины. От этого всезнание не становится менее иллюзорным: количество сводок было таково, что все они не могли быть использованы.

    Держать все под контролем

    Эта жажда все знать сопровождается желанием следить за всем, и в первую очередь - за самим государством. Заявленная цель - совершенствовать государство и не оставлять без внимания ни одной жалобы приводит к тому, что органы управления проявлениями недовольства вынуждены работать с множеством дел. Каждый аспект деятельности общества подлежит государственному контролю. Так происходит гипертрофированное разрастание областей, в которые, как предполагается, государство может вмешиваться. Работа Центрального бюро жалоб под руководством М. Ульяновой - хороший тому пример47. Диапазон вопросов, требующих равного внимания, очень широк. А речь ведь идет о делах, каждое из которых считается важным и заслуживающим внимания высшей московской инстанции, а не отправки, как это часто делается, для расследования в область.

    Согласно сохранившимся за 1934-1936 годы документам, Бюро вмешивается в конфликты между государством и гражданами (многочисленные примеры противозаконных арестов, необоснованных штрафов и налогов48) или между предприятиями и рабочими (незаконные увольнения, задержки в выплате зарплаты49). Бюро может также играть роль органов дознания: так происходит в 1935 году, когда застопорилось дело о расследовании убийства председателя колхоза. Дело, направленное в Бюро несколькими крестьянами, было расследовано и доведено до конца. Бюро жалоб также призвано выводить на чистую воду растраты, воровство и другие покушения на государственную собственность50. Так, оно обнаруживает и разоблачает социально чуждые элементы в коллегии адвокатов города Горького51. Наконец, выполняя возложенные на него задачи, оно даже начинает обширное расследование о производстве верхней одежды и обуви в СССР и пытается понять причины их несоответствия требуемому качеству52. Большинство таких дел стали предметом рассмотрения Комиссии советского контроля, и по ним была вынесена резолюция. Огромное большинство их было начато по заявлению граждан53. Мы видели: аппарат Центрального бюро жалоб используется для того, чтобы решать как частные проблемы отдельного человека, так и вопросы макроэкономического характера. Бюро играет роль общества защиты нрав потребителей и параллельно организации политического преследования лиц, подозреваемых в неблагонадежности. То же можно констатировать на местном уровне: в апреле-мае 1932 года постановления городской контрольной комиссии Нижнего Новгорода, подготовленные местным отделом жалоб, касаются проблем ритуальных услуг, последствий наводнений, доставки газет подписчикам, обслуживания пассажиров в речном порту Нижнего или размещения рабочих судостроительных верфей Сормова в антисанитарных бараках54.

    Таким образом, предполагается, что проконтролировать можно любую сторону повседневной жизни. Взять под полный контроль различные сферы жизни страны - вот немного пугающая цель, которая, как представляется, прорисовывается за этими многочисленными расследованиями. Партийные комиссии часто занимаются проблемами этики и частной жизни. Запрос на подобные темы идет, как мы видели, не от них, но нет ни одного отказа в рассмотрении дела на том основании, что речь идет о чем-то, во что ни государству, ни партии вмешиваться нет нужды. Это обращение к государству доходит до крайностей, которые, хотя и являются исключениями, не становятся от этого менее симптоматичными. Так, секретарь городского комитета партии города Горького советует некоему человеку обратиться в НКВД с заявлением на сына. Речь вовсе не идет о мести или политическом фанатизме, но о том, чтобы "попросить помощи" у политической полиции, имеющий "большой опыт в перевоспитании людей". Этот отец в отчаянии от того, что сын пьянствует и справиться с ним невозможно:

    "За последнее время дело доходит до того, что жизнь становится совершенно невозможной. С производства его уволили (он работал на Станкозаводе), поступил на Кр. Этну, тоже не работает. Всегда мертвецки пьяный, над матерью и женой буквально издевается, оскорбляет, бьет, кусает, пускает угрозы зарезать и т. д. Делал выстрел в себя, но выстрел отбит мимо. Из квартиры все тащит, остаемся все - взрослые и дети без обуви и белья. Дело доходит до того, что с моей женой, его матерью сильно его любящей получился удар с кровоизлиянием в мозгах и она парализована"55

    Несмотря на все усилия и старания, отец признает себя побежденным и просит назначить сыну "трудовой режим с совершенным изолировании от алкоголя на продолжительное время 2-3 года". Лечебный эффект лагерей НКВД вызывает сомнения, но то, что отчаявшемуся отцу могли порекомендовать обратиться в политическую полицию для решения личной, семейной проблемы, говорит о многом.

    Власть, таким образом, ставит перед собой самые разные цели: некоторые сформулированы и сообщаются всем; другие менее явны или пока еще даже не артикулированы. "Открытый" дискурс сконцентрирован в основном на задачах государства: в зависимости от периода и от конкретного говорящего, на передний план выходит реформа государства, совершенствование его работы или его защита, забота о его "чистоте". Сигналы - это прежде всего способ действовать. С их помощью власть хочет иметь возможность обнаруживать своих противников, выделить тех, кого она решила заклеймить. Власть хочет также проводить в жизнь свою политику. Отдавая себе отчет в огромных размерах страны и в относительных слабостях своего, в том числе и репрессивного, аппарата, власть хочет использовать население, чтобы проверять реальное исполнение принятых ею решений и наказывать тех, кто им не подчиняется: в равной мере и тех, кто не соблюдает законы, как и тех, кто не добивается их соблюдения. Участие населения в большевистской власти по умолчанию предполагает поддержку, которую оказывает населению сама власть: благодаря доносительству перед людьми брезжит надежда на помощь государства в решении их частных проблем. Итак, устранение социально или политически чуждых элементов, наказание некомпетентных действий, защита государственных интересов являются ядром сталинского проекта расширения практики доносительства.

    Но сигналы - это не только способ действовать, они одновременно являются средством сбора информации. Власть хочет знать о проблемах, и, возможно, даже, о положительных явлениях, с которыми советские люди встречаются в повседневной жизни. Она хочет иметь представление о работе мельчайших звеньев гигантской машины, которой сама же является, и свидетельство тому - производство огромной массы документов, анализирующих жалобы, и постоянно звучащее требование обобщать полученные письма.

    Система доносительства вписывается и в более обширный проект тотального контроля над обществом: определять допустимые формы протеста, контролировать его проявления, мобилизовать колеблющихся, наказывать оппозиционеров, но также переделать людей, попытаться изменить глубоко укоренившиеся привычки, вот чего добивается власть. В этом смысле можно говорить о тоталитарном проекте: государство имеет глобальную концепцию своей роли в обществе. Оно должно быть в состоянии все знать, все контролировать, всем управлять.

    Властный проект состоит, таким образом, в том, чтобы сделать сигналы главной практикой. Речь не идет, разумеется, о принципиальном нововведении: предпосылки были основательно заложены в двадцатые годы и опирались на серьезный исторический фундамент. Тем не менее в тридцатые годы возникает новый контекст. На традиционные способы выражения недовольства наложена узда. Параллельно, усилиями центральной власти издавна привычное обращение (письменное или устное) к руководителям становится по-новому заметным. Исследование конкретной кампании - кампании самокритики 1928 года позволило показать первые проявления этой практики и рассказать о конфликтах между политиками и руководителями промышленности. Настойчивое стремление придать недовольству советских людей форму критики вызвало открытый отпор ответственных работников промышленных предприятий, которые пострадали первыми. Даже при том, что кампания не имела столь широкого размаха, ответственные работники настаивают на сохранении своего статуса. В августе 1928 года власть предержащие принимают решение поощрять деятельность по разоблачению и информированию, допуская в сообщениях 95-процентное содержание клеветы!

    С этого момента власть своими действиями и публикацией официальных текстов начинает создавать каноны подобных разоблачений.

    Она избирает чрезвычайно гибкое определение, позволяющее понимать явление максимально широко. Первоочередная задача - сделать практику повседневной, максимально завуалировав ее связь - в плане моральном - с доносом, поступком, который общество все еще осуждает и считает безнравственным. Внедряются новые словарные обозначения, так для обозначения доносительства постепенно начинает применяться неопределенное и нейтральное слово "сигнал". Значение этого слова включает в себя и жалобу, сообщение о недостатках в работе государственных органов, и донос. Отныне различий более не делается, границы между жанрами стираются. Сеть, созданная в двадцатые годы для сбора разоблачений, оказывается востребованной: она очень обширна и позволяет избежать того, чтобы единственным адресатом сигналов была политическая полиция. Тем более что пропаганда намеренно не выделяет этого специального адресата. Советские люди могут писать, куда хотят. Анонимные письма, письма коллективные или индивидуальные - власть более или менее благожелательно воспринимает все формы сигналов: здесь опять же важно никого не отпугнуть. Единственная сфера, где указания носят более определенный характер, касается содержания сигналов: не столько фактов, о которых следует доносить (предлагаемый перечень относительно широк и предполагает как разоблачения самого общего характера, так и доносы на конкретных лиц), сколько самой формы разоблачения. Власть подчеркивает индивидуальную природу недостатков. Нужно, чтобы негативные обстоятельства и поступки, о которых сообщается, были связаны с определенным человеком. Присутствует, таким образом, настоятельное требование указывать конкретные факты и выявлять "конкретных носителей зла".

    Четко определив контуры практики, власть прилагает усилия к тому, чтобы распространить ее в советском обществе как можно шире. Для этого используются как законодательные возможности (обязательство доносить в ряде случаев предусматривается уголовным кодексом), так и практические действия (принимается ряд мер, облегчающих непосредственную подачу жалоб). Но главная составляющая работы по внедрению практики доносительства - это та пропаганда, с помощью которой обращения к властям выставляются напоказ. В этом случае пресса является основным инструментом: она позволяет воспроизводить некоторые письма, распространять многочисленные призывы к доносительству и, главное, самим своим тоном сделать повседневным и обыденным поступок, который в противном случае мог бы носить чрезвычайный характер. Советским людям также предлагается соприкоснуться с доносительством в ходе общественных собраний, на которых ответственные лица чаще всего оказываются под разоблачительным огнем присутствующих.

    Подобная тяжеловесная машина, создаваемая и продвигаемая сталинской властью начиная с 1928 года, возникает не просто так. Государство хочет быть всезнающим и всемогущим, судьей в общественных и частных конфликтах, контролером, полицейским, блюстителем чистоты. Оно хочет играть роль врача и полицейского, учителя и родителя. Однако, чтобы реализовать подобный проект, недостаточно просто поставить себе цель. Как работала сталинская система доносительства? Обеспечивали ли шестерни механизма его эффективную работу? Отвечал ли он ожиданиям власти? В системе существовало еще два важнейших действующих лица, которых мы пока не касались: администрация, которая должна обеспечивать ее функционирование, и, самое главное, население. Каким образом советские люди отреагировали на предложение, которое было им сделано? Какой смысл они придали системе?

    Примечания

    1 Scott J. Domination and the Arts of Resistance. P. 3-4.

    2 Слепков А. Задачи пролетариата и роль рабкора в текущий период. С. 6.

    3 Бухарин Н. И. На борьбу с "внутренними вредителями"// Рабоче-крестьянский корреспондент. 1928. № 10. С. 1.

    4Криницкий А. И. Самокритика и рабселькоры. С. 7.

    5 Там же. С. 8.

    6 Землячка Р. С. Большие выводы из маленьких дел (работа Объединенного бюро жалоб НК РКИ в 1929 г.) // Правда. 7 января 1930. С. 3.

    7 Ульянова М. Больше внимания к заявлениям и жалобам трудящихся. С. 43.

    н Слепков А. Задачи пролетариата и роль рабкора в текущий период. С. 5.

    9 Сталин И. В. О значении и задачах бюро жалоб // Правда. 1 апреля 1932.

    10 Правда. 12 мая 1928. С. 3.

    11 Такие намеки встречаются повсеместно. См., например, заглавие одной из статей А. Сольца: "Дураки или..." // Правда. 15 марта 1928. С. 3.

    12 Дитятин особо настаивает на этом. Это главная мысль его статьи, упомянутой нами в первой части. См.: Дитятин И. Н. Роль челобитий и земских соборов в управлении московского государства.

    •13 Землячка Р. С. Большие выводы из маленьких дел.

    14 Ульянова М. Больше внимания к заявлениям и жалобам трудящихся. С. 44.

    15 Постановление ЦК ВКП(б) от 20 марта 1936 // Партийное строительство. 1936. № 8. С. 54.

    1ЙКСК "О рассмотрении жалоб трудящихся", процитировано М. Ульяновой: Больше внимания к заявлениям и жалобам трудящихся. С. 45. Архивы комиссии переполнены письмами на эту тему. Тем не менее они не являются специфичными именно для 1936 года. Жалобы здесь искусно использованы властью как инструмент.

    17 Постановление ЦК ВКП(б), 29 марта 1936 // Партийное строительство. 1936. № 8. С. 55.

    18 См., в частности: С. 45-48 цитированной статьи.

    19 Ленинскую идею подхватывает, например, Двинской Е. (Бюро жалоб в борьбе за улучшение аппарата. С. 4).

    20Криницкий А. И. Самокритика и рабселькоры. С. 5.

    21 Brower D. R. The Smolensk Scandal and the End of NEP // Slavic Review. 1986. Vol. 45. № 4. P. 689-706.

    22 Резолюция XV съезда, воспроизведенная в отчете М. Ульяновой в 1934 году // ГА РФ. Ф. 7511. On. 1. Д. 58. Л. 6. Перекрестное цитирование в текстах, касающихся доносительства, означает относительное постоянство этого дискурса. Мы уже упоминали о словаре самокритики, который был снова использован в 1937 году.

    23 ГА РФ. Ф. 7511. On. 1. Д. 58. Л. 30 (об.).

    24 Правда. 1 апреля 1928. С. 3. Первые номера полностью посвящены проблеме улучшения работы государства с технической точки зрения.

    25 Например, номера от 11,21 и 28 апреля разоблачают бывших предпринимателей, бывших офицеров, вступивших в Красную армию. 9 мая на порицание общественности выставляется монастырь, превращенный в колхоз.

    26 На эту тему имеется диссертация Натали Муан. См.: Moine N. Le Pouvoir bolchevique face au petit peuple urbain. Clivages sociaux, assignation des identites et acculturation a Moscou dans les annees 1930. These de l'universite de Lyon II, 2000. Особеннго внимания заслуживает глава 3 (С. 150-211). Существенный вклад сделан Гольфо Алексопулосом. Его последняя работа: Alexopoulos G. Stalin's Outcasts: Aliens, Citizens and the Soviet State, 1926-1936. New York, 2003.

    27 См., например, уже упоминавшуюся статью в "Поволжской правде" в январе 1930 года.

    28Правда.22июля 1937.

    29 Правда Востока. 22 декабря 1937.

    30 Введенные ограничения касаются только мероприятий внутри партии, это не явления в широком смысле слова.

    31 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 320. Л. 24. Отчет о выборах "в руководящие органы партии", составленный и подписанный Г. М. Маленковым в 1938 году.

    32Boltanski L. L'Amour et la Justice comme competences: trois essais de sociologiede Taction. Paris, 1990. P. 40-41.

    33ГА РФ. Ф. 5446. On. 82. Д. 56. Л. 242-244.

    34 Криницкий А. И. Самокритика и рабселькоры. С. 8.

    35 Там же. С. 7.

    36 Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. С. 173-174. Речь идет о письме Н. Аллилуевой, жены Сталина, мужу, в котором она просила его проявить милосердие к Ковалеву.

    37 Подробное изложение законодательства в сфере семьи и его эволюции в тридцатые годы см. в: Goldman W. Women, The State and Revolution: Soviet Family Policy & Social Life, 1917-1936. Cambridge, 1993. P. 297-336.

    38Например, "Горьковская коммуна". 3 июля 1936 года.

    39Например, в приемной Калинина (РГАСПИ. Ф. 78. On. 1. Д. 338: письма из газеты "Беднота") или секретариате А. И. Рыкова (ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 1643 ["Правда"], 1644 ["Крестьянская газета"], 1647 ["Батрак"]).

    40 ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 141. Д. 224с. Л. 1.

    41 РГАЭ. Ф. 7486. Оп. 37. Д. 102. Л. 299 и след.

    42 Там же. Л. 225.

    43 Там же. Л. 226.

    44 ГА РФ. Ф. 75Н.Оп. 1.Д. 118. Л. 115.

    45 Там же. Д. 143. Л. 30.

    46 РГАЭ. Ф. 7486 сч. Оп. 37. Д. 100. Л. 68.

    47 Бюро не имеет собственного архивного фонда. Фонды РКИ (ГА РФ. Ф. 374) и КСК (ГА РФ. Ф. 7511) содержат часть рабочих документов, в частности за 1934, 1935 и 1936 годы. К сожалению, подобные источники за более поздние годы отсутствуют (но в архивах Нижнего Новогорода хранится несколько документов за 1937 год: ГАНО. Ф. 4570).

    48 ГА РФ. Ф. 7511. On. 1. Д. 145. 152. 49Там же. Д. 152,157.

    50Там же. Д. 145, 171.

    51 Там же. Д. 171.

    52 Там же. Д. 73.

    53 Бюро жалоб иногда проводило и заранее запланированные проверки.

    54 ГАНО. Ф. 5944. Оп. 3. Д. 125. То же происходит на уровне района. Например, Починковская районная комиссия занимается вопросами доставки почты. См.: ГАНО. Ф. 2361. On. 1. Д. 18. Л. 13.

    55 ГОПАНО. Ф. 30. On. 1. Д. 966. Л. 86.

    ЧАСТЬ III. КАЖДОДНЕВНАЯ РАБОТА СИСТЕМЫ

    ГЛАВА 8

    Работа с сигналами

    Соорудить громоздкую машину не значит автоматически получать результаты ее работы. Конечно же, власть прилагает реальные усилия для того, чтобы распространить практику доносительства, внедрить ее в умы, стереть в душах нравственные преграды, которые могли бы смутить некоторых советских людей. Теперь же важно понять, какова была реальность: можно ли оценить количество письменных сигналов? Связан ли пропагандистский напор со слабостью реальных результатов или, наоборот, население энергично отвечает на призывы власти? Является ли информирование власти чем-то стабильно повседневным, или можно выделить периоды, когда подобных писем особенно много? Какие факторы определяют этот приток? Самые разные институты работали с сигналами населения: специализированные организации, такие как бюро жалоб, газеты, секретариаты политических деятелей... Как функционировала вся эта сеть?

    Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо иметь статистику сигналов в СССР в тридцатые годы. Однако дать количественную оценку достаточно сложно. Сведения, которыми мы располагаем, очень фрагментарны и редко бывают однородными1. Как правило, они носят весьма точечный характер: так, мы точно знаем количество писем, пришедших в "Горьковскую коммуну" в 1934 году (все расписано даже по декадам!). Но, к сожалению, это единственный год, за который такие сведения имеются. Нет никаких данных за 1933 или за годы после 1935, за исключением нескольких цифр, относящихся к 1936 году. Поэтому общая картина явления неизбежно будет импрессионистской. Тем не менее совокупность всех собранных нами данных позволяет с уверенностью утверждать, что ответ населения на призывы власти имел массовый характер.

    Размах явления

    В целом можно выделить два "ритма" писания во власть, которые накладываются друг на друга и позволяют понять динамику изучаемой практики. Довольно длительный период "спонтанного" доносительства, когда письмо отправляется по индивидуальным мотивам, в свободно определяемый отправителем момент и в выбранную им же инстанцию, служит своеобразным фоном. На него накладываются точечные всплески, приходящиеся на моменты, когда власть проявляет максимальную настойчивость. Так происходит, в частности, во время кампаний, таких как кампания самокритики или пятидневник по работе бюро жалоб, а также во время чисток в партии или советском аппарате.

    "Писание во власть" приобретает устойчивый характер (с 1928 года до середины тридцатых годов)

    В1928 году в системе доносительства доминируют уже устоявшиеся в предыдущие годы институты сбора доносов. "Крестьянская газета" и секретариат Калинина составляют ядро системы: председатель ВЦИК получает в этот год около 100 ООО писем и устных обращений, крестьянский печатный орган - в шесть раз больше. Как мы видели, кампания самокритики дала значительный приток писем в газеты: согласно официальным данным их количество увеличилось вдвое за несколько месяцев. Создание Центрального бюро жалоб и сопровождавшая это событие реклама также вызвали рост потока жалоб. За первый год своего существования Бюро получило около 20 ООО писем, т. е. в пять раз больше, чем его предшественник. На областном уровне цифры скромнее: областные газеты получают в год приблизительно 15 ООО писем, в то время как бюро жалоб Нижегородской области около 4000, несколько больше, чем в предыдущие годы.

    Эти цифры постоянно растут вплоть до середины тридцатых годов. Количество писем, поступающих в приемную Калинина, неуклонно возрастает с 1926 по 1933 год (когда их число достигает максимума в 228 000 писем). Резкое увеличение потока в 1930 и 1933 годах объясняется крупными событиями в жизни страны: коллективизация и паспортизация3 соответственно. Эта же тенденция, которая иллюстрирует эффективность проводимой властью политики, характеризует и деятельность Центрального бюро жалоб: незначительные показатели в 2000 писем, полученных за 1924 год, возрастают вдвое в 1927. Кампания 1932 года позволяет Центральному бюро получить в этом году в восемь раз больше жалоб, чем в 19272. Результаты все

    аВ конце 1932 года был принят закон, цель которого - контролировать массовый исход из деревни, начавшийся в стране вместе с первым пятилетним планом. Внутренний паспорт становится обязательным для каждого городского жителя. Помимо крестьян, исключенных из системы, всем, кому не удается получить паспорт, приходится покинуть город.

    более успешны: в 1936 году число жалоб снова удваивается. К этому моменту Бюро получает в среднем более двухсот писем в день, это большое достижение, даже если это количество писем и не идет ни в какое сравнение с "успехом" всероссийского старосты. Подобное увеличение числа жалоб можно, впрочем, констатировать как на центральном, так и на областном уровне: в Нижегородской области цифры значительно возрастают с 1925 по 1933 год: от 281 до 6312 писем.

    Следует все же видеть неоднозначность этих результатов. Когда письмо-сигнал слишком явно смахивает на донос, оно вызывает еще довольно сильную настороженность. Сведения, которыми мы располагаем относительно чисток 1928-1930 годов, достаточно хорошо показывают это. В официальных отчетах фигурируют только разоблачения тех, кого составители этих отчетов квалифицируют как кулаков, использующих собрания для критики существующего строя, представленного в данном случае конкретными лицами - коммунистами:

    "Кулаки усиленно готовились к чистке и через своих агентов (подкулачников) пытались ее использовать с целью подорвать доверие к партии. Они широко мобилизовали для участия в чистке подкулачников, использовали священников, проводили свои собрания, распускали клеветнические слухи о коммунистах и т. п."3

    Подобные "тактические приемы" могут быть различными: кто-то использует письменные заявления; например, в Тульском округе семнадцать "кулаков" послали "заявление" на "заслуженного коммуниста". Другие выступают на собраниях по самокритике, чтобы обличать политику власти: "Налоги велики, в голоде виновата партия"".

    Не представляется, однако, возможным дать количественную оценку подобных выступлений, равно как и оценить число писем-заявлений (как признанных заслуживающими внимания, так и отвергнутых). Во время чистки советского аппарата устные выступления также многочисленны (в среднем по шесть на каждого, подвергнутого чистке в Нижнем Новгороде5), но высказываются в основном в защиту обсуждаемого лица, как с сожалением констатирует один из ответственных работников Нижнего, который считает что это "скрытая форма сопротивления аппарата чистке"6. На центральном уровне руководство РКИ использует выражение "заговор молчания"7. Это верный признак того, что практика укоренялась с большим трудом. Когда чистка проводится не за закрытыми дверями, тон, по-видимому, меняется. Интерес крестьян к чистке "низового советского аппарата" в этом смысле весьма показателен. Единственная цифра, которой мы располагаем, говорит о 911 заявлениях, полученных Нижегородской краевой комиссией по чистке в сентябре 1929 года; 153 из них - анонимные8. Это довольно незначительная цифра по сравнению с почти

    130 ООО человек, которых нужно было "проверить". Кроме того, мы не знаем количества сотрудников Академии наук, которые ответили на призыв Ю. Фигатнераа.

    Несмотря на призывы власти, разоблачения, похоже, не становятся причиной массового лишения гражданских прав. Согласно данным Натали Муан, доносы имеются только в 7,7 % из 406 дела на московских лишенцев из имеющихся в ее базе данных9. Тем не менее абсолютными показателями - как минимум 31 донос - пренебрегать нельзя10. Население, пусть и в ограниченных пределах, все же отвечает на импульс, посылаемый властью.

    Картина обращений во власть с целью информировать и разоблачить в первой половине тридцатых годов, таким образом, весьма неоднозначна. Усилия власти вроде бы приносят плоды. Большая часть специально созданных институтов, которые были распропагандированы, постоянно получают все больше писем, их количество впечатляет. Но собственно доносительство - и "вживую" на собраниях по чисткам, и откровенные письма-доносы, по-видимому, имеют довольно ограниченное распространение.

    Расцвет системы (вторая половина тридцатых годов)

    Начиная с 1934-1935 годов система, похоже, достигает высшей точки в своем развитии. К сожалению, мы не имеем более данных по приемной Калинина, но можем предполагать, что установленный ранее объем обращений сохраняется. В другие институты сбора сигналов также стабильно идет значительный поток: в Бюро жалоб КСК это приблизительно 40 000-50 000 писем в год: газета "Горьковская коммуна" за 1936 год получила почти 25 000 писем, в то время как в областном Бюро жалоб число обращений доходит до 10 000, из которых половина - в письменном виде. Центр редко располагает областной статистикой, что затрудняет сравнение. Тем не менее представляется, что горьковское бюро занимает одно из первых мест по сравнению с другими областями. В первом квартале 1936 года в таких областях как Челябинская, Саратовская или Сталинградская показатели не очень высоки (менее 600 письменных жалоб, т. е. приблизительно 2500 писем в год), в то время как в Ленинградской или Азовской областях цифры приближаются к горьковским (более 1000 писем, т. е. 4000 ежегодно11).

    Кроме того, вероятно, свои результаты дают и призывы к доносительству по конкретным поводам. Отдел руководящих партийных органов Центрального Комитета выпустил документ, в котором содержатся точные данные о разоблачениях в период проверки партийных

    аСм. выше: глава 5, раздел "История одного исчезновения".

    документов в 1935 году12. Этот текст - к всеобщей радости - свидетельствует о росте бдительности большевиков. В документе приводится точное количество как сделанных на партсобраниях устных разоблачений (их большинство), так и письменных заявлений. Наиболее документированным регионом оказывается Западная Сибирь. В докладе указано, что было получено 4127 заявлений-разоблачений. С другой стороны, известно1', что в этой области насчитывается 32 887 членов партии и 15 346 кандидатов, т. е. 48 233 коммуниста на начало проверки. На 1 декабря 1935 года, когда проверку прошли 97,2 % коммунистов, из партии были исключены 6021, т. е. 12,8 %. Причины разные: среди исключенных оказалось 67 "шпионов" (1,1 %), 1960 "белогврадейцев" и "кулаков" (32,5%), 225 "троцкистов" и "зиновьевцев" (3,7 %) и 432 "афериста" и "бандита" (3,3 %). Всего было арестовано более 700 человек (11,6%). Сопоставление количества разоблачений и количества коммунистов в области дает представление о размахе явления (один письменный донос на двенадцать коммунистов), хотя устанавливать точные пропорции здесь сложно, так как эти доносы не обязательно написаны коммунистами, а несколько доносов могут относиться к одному и тому же коммунисту. Можно предположить, что в этом случае приблизительно одно исключение из трех связано с доносом. На самом деле следует учитывать и распространенность ложных доносов: из 4127 заявлений только 2294 при проверке оказались обоснованными.

    Смоленский архив частично подтверждает эти данные. Во время все той же проверки документов 1935 года в Смоленске из 4100 проверенных членов партии, 455 были исключены (11 %). Поступили 712 разоблачений (в ходе собраний) и 200 письменных заявлений. Соотношение численности членов партии и полученных доносов весьма высокое: в среднем, один донос на шесть коммунистов14. Весьма красноречивы, хотя и не так велики, цифры по заводу "Красный пути ловец" в Ленинграде: с мая по декабрь 1935 года поступило 1364 заявления (в основном адресованных отделу НКВД на заводе), но они представляют всего 4 % сотрудников завода (из 30 000 занятых на предприятии15).

    И все же смоленскую статистику следует интерпретировать с осторожностью. Она касается только 1935 года и только разоблачений внутри партии. Нет данных о доносах, касающихся остального населения. Кроме того, первый этап проверки партийных документов, начатый согласно резолюции Центрального Комитета от 13 мая 1935 года, проходил весьма рутинно. В результате ЦК, недовольный этим, аннулировал всю процедуру и в резолюции от 27 июня 1935 года отдал приказ начать все сначала, особо указав на неудовлетворительную работу парторганизаций Западной области. Нельзя исключить, что в документах, относящихся к концу 1935 года, ситуацию приукрасили. Кроме того, крайняя конкретность примеров, представленных в этом документе Центрального Комитета, быть может, скрывает отсутствие общих данных или, во всяком случае, их несоответствие декларированному в тексте положению дел.

    В какой мере репрессии, последовавшие за февральско-мартовким пленумом 1937 года, изменили поведение советских людей? К несчастью, архивы периода "Большого террора" 1937-1938 годов хранят относительное молчание. И это очень жаль, так как отсутствие данных не позволяет продвинуться дальше тех сведений, которые были собраны в украинской прессе Робертом Конквестом. Нарисованная им картина достаточно импрессионистична и особо выделяет тех, кого Орджоникидзе, говорят, назвал "ударниками осведомительного движения"16. Конквест приводит пример человека, который якобы один разоблачил 69 человек в одном из районов Киева. Другой мог гордиться сотней разоблачений. В Одессе только один коммунист разоблачил 130 человек17. Можно также снова вернуться к семье Ар-темовых, где муж, жена, двое их сыновей и три дочери донесли на 172 человек, за что получили награды. На настоящий момент архивы не позволяют подтвердить или опровергнуть эти сведения. Дела КПК недоступны, как недоступны и дела политической полиции, и судебные. Фонды бюро жалоб и газет становятся все более редкими, почти отсутствуют. Все это способствует тому, чтобы еще надолго сохранялась возможность для слухов и спекуляций. Тем не менее даже ограниченный доступ в архивы позволяет догадываться о значительном объеме материалов: количество писем в "Правду" заметно выросло и достигало 800, иногда даже 1000 писем в день в течение этих двух страшных лет. То же впечатление оставляет изучение архивов Автозаводского района Горького, они доступны за 1937 год18. Архивы комсомола этих лет переполнены доносами, однако нет возможности оценить их количественно.

    В какой мере новая линия, принятая на январском пленуме 1938 года, когда было обращено внимание на опасность многочисленных и ничем не ограниченных разоблачительных заявлений, привела к изменению ситуации? И здесь трудно высказать определенное мнение. Прокурорские службы захлебываются: в феврале 1938 года они получили более 40 000 жалоб против 16 000 в предыдущем году19. В основном это заявления о пересмотре судебных решений, которые иногда принимают форму нападок на судей20. Таким образом, практика писания во власть никуда не уходит: значительная часть писем, которые мы смогли увидеть в архиве, относится к 1938 году. Проводимые время от времени ритуальные чистки, в частности руководителей областного уровня, продолжают приносить свой урожай заявлений и разоблачений. В 1939 году Бюро жалоб КСК продолжает получать многочисленные "заявления-сигналы"21. Объем находящихся в работе писем остается более или менее постоянным и приближается к 45 ООО жалоб в год. Двусмысленная форма "сигнала" позволяет ему подстраиваться под официальную линию: теперь он меньше похож на донос, чем в 1937 году, но обращения советских людей к власти продолжаются.

    Многочисленность институтов приема обращений, даже если в каждый из них поступало лишь ограниченное число жалоб, обеспечивает внушительное число писем, направленных власти. Но не все эти письма были разоблачениями и доносами. Это, в частности, относится к корреспонденции крупных деятелей. Так, секретариат Молотова, например, получает самые разные послания. Значительная часть из них - письма в поддержку. В подборке писем, которую мы разобрали, приблизительно одна пятая - это письма "не по существу". Трудно сказать, в какой степени эта пропорция является репрезентативной22. Поэтому надо быть крайне осторожными, рассуждая о спонтанных доносах: анализ архивных документов, имевшихся в нашем распоряжении, позволяет только подтвердить их существование, но не дает нам права точно говорить об их количестве. Однако в любом случае этот феномен - явление отнюдь не маргинальное. Объем получаемой корреспонденции требовал настоящей организации. Различные советские структуры (как в аппарате управления, так и в газетах) имели на всех уровнях (местных и центральном) специальные отделы по работе с письмами. При этом отношение к сигналам не везде было одинаковым.

    Когда власть напрямую запрашивает информацию, она действует с угрожающей эффективностью. Создаются специальные комиссии по каждому конкретному случаю, и эти комиссии собирают доносы. В этом случае расследование и принятие решения происходят очень быстро, обвинения проверяются мало или не проверяются совсем. Так происходит, в частности, во время чисток, которые в стране проходят регулярно. В 1937 тоцу время, разделявшее донос и его последствия, могло быть минимальным: вспомним, что комсомолец, обвиненный в троцкизме, был арестован чуть ли не во время собрания, на котором против него было выдвинуто обвинение23. Подобный стиль работы с доносами, каким бы эффектным и результативным он ни был, ограничивается отдельными моментами в жизни страны. Доносы "по поводу", спровоцированные сильным импульсом со стороны власти собираются и расследуются совсем иначе, чем доносы повседневные, "спонтанные".

    Огромная масса писем второго типа, поступавших ежедневно, заставляет задуматься над общей системой работы созданной административной машины. Цели, заявленные властью, которая утверждает, что благодаря жалобам она будет реформировать и защищать государство, грандиозны: соответствует ли им способ работы с сигналами? Каков порядок работы центральных институтов сбора заявлений, которые, по-видимому, концентрировали значительную часть писем? Как обстоят дела на областном и местном уровнях?

    Сбои в работе: присутствие в официальном дискурсе

    Сталинский государственный аппарат производит значительный объем документов, в которых делается попытка анализировать работу с сигналами. Существенная часть деятельности Центрального бюро жалоб - инспектирование бюро жалоб на всей территории Советского Союза, а также проверка работы центрального аппарата управления, газет, судебной системы. На областном уровне ту же функцию выполняют РКИ и Бюро жалоб. Таким образом, появляются многочисленные документы24, в основном повторяющие друг друга: они описывают систему, которая не работает.

    Резкая критика

    Одни и те же претензии с внушающей тревогу регулярностью повторяются с 1928 по 1941 год. Довольно бессмысленно пытаться провести различия, установить какую-нибудь динамику изменений. Впечатление, которое возникает, когда имеешь дело с этими отчетами, - ощущение полной однотипности нарушений в работе и претензий к ним на всех уровнях административного механизма.

    Авторы отчетов об инспекторских проверках с наслаждением смакуют всеобщую халатность при регистрировании и отслеживании писем25. Полнейший беспорядок царит, например, в краевом земельном управлении Саратова, где множество "жалоб без регистрации подшивались в папки. При проверке обнаружено 300 неразобранных жалоб, часть которых лежала в КрайЗУ без движения до 7 месяцев"26. В этих текстах постоянно приводятся примеры утери писем. Многие заявители, не видя никаких результатов, заново отправляли свои письма, но чаще всего уже в адрес другой организации27

    Регулярно подчеркивается значение сроков, в которые проверяются факты. Чтобы добиться завершения расследования, организации, направляющие письма, вынуждены по несколько раз подстегивать проверяющих, к великому огорчению Н. Антипова, который пишет:

    "У меня создалось впечатление какой-то исключительной беспомощности. И мне думается, что надо признать совершенно неудовлетворительной постановку работы по разбору жалоб. Ведь вообще непонятно, как это можно писать напоминания 11 раз, 9,8 и т. д. Это ведь черт знает что"28.

    Масса накопившихся писем такова, что строгое отслеживание их дальнейшей судьбы представляется совершенно нереальным: обязательным пунктом всякой проверки является, следовательно, описание корреспонденции, оставшейся без внимания в течение нескольких месяцев. Отчеты подолгу останавливаются на статистической категории, созданной для обозначения этих "зависших" писем: "неразрешенные" или "незаконченные" жалобы. Некоторые примеры заставляют задуматься: в 1935 году письмо колхозника из Московской области оставалось без ответа, пролежав в одном из ящиков секретариата Наркомата земледелия более года29. Иногда этот срок доходил до полутора лет! Обычно упоминание о подобной бездеятельности встречается рядом с обвинением, что жалоба направлена непосредственно тому, на кого она написана. Такие упреки - настоящее "общее место" рассуждений о жалобах. Редко можно встретить отчет о проверке, в котором не было бы двух - трех возмущенных строк и нескольких примеров, иллюстрирующих халатность служб, не способных даже правильно определить, куда направить жалобу на рассмотрение30.

    Строгие правила

    В этих текстах редко встретишь по-настоящему конструктивную критику или серьезные мысли, как улучшить дело. Предложения однотипны и повторяются: следовало бы внедрить эффективную систему регистрации и отслеживания писем, проводить расследования напрямую, а не пересылать письма, наказывать ответственных за бюрократические проволочки и т. д. Все идеи - из нормативной литературы31, которая настойчиво описывает идеальный порядок работы до мельчайших деталей. Так, бюро жалоб должны заносить на карточки суть жалобы, в которых должны быть также указаны "фамилия, имя и адреса жалобщика". На ту же карточку вносится информация о том, "когда и кому поручено расследование, какие приняты решения по жалобам, когда дан ответ жалобщику и фактическое выполнение принятого по жалобе решения"32. Эти официальные инструкции регулярно повторяются вновь и вновь - и во времена РКИ, и позднее аппаратом КСК. В них устанавливаются даже максимальные сроки расследования жалоб:

    "Жалобы, не требующие специального расследования, разрешаются немедленно. Жалобы красноармейцев и их семей разрешаются вне всякой очереди и не позднее 10-дневного срока. Жалобы, связанные с выездом на место для расследования, рассматриваются Б/Ж в срок не более 20 дней"33.

    Эти документы рисуют тревожную картину: система устанавливает слишком строгие, но никогда не соблюдаемые нормы и вместо того, чтобы обеспечить идеальную эффективность, работает трудно и с перебоями. Частично этот дискурс обращен, как мы видели, вовне. Статьи и резолюции публикуются, чтобы подвергнуть общественному порицанию некомпетентность тех или иных административных органов. Обвинения в "бюрократизме" не щадят и тех, кто, по сути, борется против него. И на них-то и обрушиваются изо всей силы. Но здесь критика главным образом внутренняя. Даже если на документе нет грифа "секретно", разнообразные отчеты не предназначены к публикации. Нужно ли тем не менее полностью полагаться на их выводы? Действительно, здесь начинает работать фактор, которым не следует пренебрегать: речь идет о действиях власти. Проверки всегда инициируются органами, находящимися на более высокой ступени иерархии (Центральное бюро должно проводить проверку областных и реже - районных бюро, к которым, в свою очередь, приезжают с инспекцией из области). Таким образом, критика позволяет утвердить собственную власть и списать причины неполадок на более низкий административный уровень. Этот классический расклад, вероятно, и объясняет, почему так редко можно встретить положительные отчеты.

    К несчастью, в нашем распоряжении имеется лишь весьма ограниченное количество документов, где работа того или иного органа анализируется его же собственными сотрудниками34. Съезды или крупные партийные собрания могут стать поводом для докладов руководителей отделов жалоб. Реже вновь назначенные начальники усердно пытаются провести аудит вверенных им отделов, чтобы разобраться в проблемах, с которыми тем приходится сталкиваться35. Но настоящая аналитическая работа все же ведется редко: в большей части этих текстов просто описывается состояние дел или воспроизводятся стандартные объяснения. В любом случае от них нельзя ждать большой искренности: авторы докладов к съездам склонны приукрашивать ситуацию, в то время как вновь пришедшие начальники должны принизить значение своих предшественников, чтобы утвердиться на их месте.

    Поэтому важно, изучая функционирование системы, не ограничиваться только этими текстами. Более рутинные рабочие документы, как, например, многочисленные сопроводительные письма, стандартные формулировки в переписке между различными административными органами, способ отслеживать ход дел и инструкции, как это делать - все это материалы, на основании которых можно дифференцировать институты сбора жалоб и добавить оттенков в унылый портрет плохо работающей системы.

    Учет и регистрация обращений

    Полученные письма прежде всего регистрируются и сортируются. Несмотря на постоянные нарекания со стороны проверяющих органов, о чем мы упомянули чуть выше, регистрация жалоб далеко не всегда имеет беспорядочный характер'6. Некоторые архивные фонды, напротив, свидетельствуют о весьма достойной системе учета: дела Центральной контрольной комиссии содержат подчас карточки, идеально соответствующие официальным инструкциям". Чаще всего речь идет о заполненных наскоро стандартных бланках, которые тем не менее позволяют классифицировать дело. То же самое мы наблюдаем в Центральном бюро жалоб, в приемной Калинина, а также на областном уровне - в Горьковском городском бюро жалоб: сохранившиеся за период с ноября 1933 по февраль 1934 года дела, несомненно, свидетельствуют о тщательности работы38.

    "Подъемно-спускной" механизм

    Часть зарегистрированной корреспонденции немедленно отправляется в архив сразу после регистрации простой резолюцией, написанной от руки. У нас нет никакой статистики относительно писем, не сумевших пройти даже первичный отбор. Их число, по-видимому, ограничено: приемная Калинина отклоняет только письма "явно необоснованные, или же написанные с враждебными целями"39. Секретариат Молотова, похоже, действует согласно той же логике. Среди писем, которым выпала подобная судьба, можно встретить несколько провокационных текстов40 или письма лиц, которых можно заподозрить в психической неуравновешенности (например, письмо выпускника Дипломатической академии, который обвиняет наркома иностранных дел Литвинова в саботаже и пишет каждое второе слово прописными буквами41!). Похоже, что из обращений, содержащих конкретную информацию и не вызывающих явных сомнений при первом же просмотре, мало какие заведомо не получают хода.

    Систематическая работа с сигналами не ведется органом, которому они адресованы. Это один из базовых принципов работы аппарата. Мы уже видели: власть не дает людям никаких указаний, куда именно направлять жалобы. Поэтому, если написать Сталину, совсем не обязательно делом будет заниматься секретариат диктатора. Сеть сбора жалоб и доносов чрезвычайно широка, но органы собственно расследования значительно менее многочисленны. Помимо политической полиции, это функция лишь бюро жалоб, приписанных к РКИ или к различным административным органам, либо партийных инструкторов. Благодаря разветвленной системе перераспределения работа делится между различными службами.

    Самый первый способ добиться начала расследования - это опубликовать письмо в газете. Органы расследования, в частности бюро жалоб, должны, согласно инструкции, отслеживать публикации42 и начинать дела без дополнительных обращений43. В остальных случаях надо, чтобы одна из служб, куда поступает письмо, приняла решение расследовать дело. Речь может идти о центральном, областном или местном бюро. Как организуется это распределение? По каким критериям письмо оставляют у себя или передают в другую инстанцию?

    Количество пересылаемых писем прямо пропорционально объему полученной корреспонденции. Центр передает писем больше, чем областные организации, а те, в свою очередь, работают напрямую с меньшим количеством писем, чем организации низового уровня. Это правило, верное в целом, подвергается коррекции в зависимости от конкретной структуры. Некоторые из них, например секретариаты политических деятелей или газеты, только получают письма и не ведут расследований (а если и делают это, то редко и в порядке исключения). Соответственно, они передают почти все полученные дела в инстанции, которые будут ими заниматься: так произошло с почти 90 % дел "Крестьянской газеты", которые мы смогли изучить. В "Горьковской коммуне" эта доля составляет почти 80 % в 1934 году44. Если же включить письма, непосредственно "использованные" в газете, то она составит более 90 %. Органы центрального аппарата также не слишком затрудняют себе жизнь этими посланиями: в 1936 году. Главное зерновое управление Наркомзема получает 1273 жалобы, но работает напрямую всего с 10, т. е. с 0,8 %45!

    А вот прямой задачей бюро жалоб является расследование фактов, содержащихся в заявлениях, полученных от населения. Естественно, что доля прямых расследований здесь выше: в 1935 году областное бюро жалоб города Горького переадресовывает чуть больше половины писем46. Городская контрольная комиссия Горького передала в районы только 13,5 % дел, рассмотренных в 1933 году47. На уровне округов и районов получить точные данные труднее. Довольно значительная часть48 жалоб продолжает свое "путешествие" (по выражению М. Ульяновой)49 и пересылается в отделы РКИ сельских советов. Но большая часть писем тем не менее расследуется напрямую.

    Эта почтовая кадриль, весьма масштабная по объему писем, создает реальные проблемы, которые становятся тем более значимыми, чем дальше организация находится от того места, где собственно надо проводить расследование сигнала. Центральные институты, каковы бы они ни были, с большим трудом могут отслеживать судьбу переданных в другие инстанции писем. Чаще всего им приходится иметь дело с областными органами. Но нет никаких указаний на то, что именно область непосредственно работала с делом. В большинстве случаев оно передавалось в район. В случае задержек в работе над делом, напоминания из центра дублируются напоминаниями из области, от чего сроки только возрастают. Подобная сложная процедура, отчасти напоминающая романы Кафки, вероятно, во многом объясняет плохую работу. Тем более что некоторые бюрократы иногда выказывают чудеса изобретательности, чтобы решить свои собственные проблемы. Таков случай с прокуратурой Днепропетровска: 26 января 1939 года Прокуратура СССР передает туда жалобу на неправомерный приговор за номером 1/131. Как это часто бывает, чтобы получить результаты расследования областной прокуратуры, центральному органу приходится направить три напоминания (19 февраля, 19 мая и 17 июня). Напоминание от 21 июля имеет более угрожающую форму: это телеграмма. Ответ не заставляет себя долго ждать. 23 июля прокуратура СССР получает следующую депешу: "на № 1/131, К. Осуждена статье 20/97 правильно тчк..." Центр не удовлетворен этим ответом и 3 августа запрашивает дело, которое получает 14-го. 23 сентября прокурорские службы требуют вернуть жалобу К. 28 октября Днепропетровск заявляет, что у него никогда не было подобного письма. 20 ноября центральная прокуратура выражает удивление по поводу такого ответа, так как в письме от 21 июля Днепропетровская прокуратура ссылается на сопроводительный документ к письму (№ 1/131). Финал истории наступает 29 ноября, когда Днепропетровск заявляет, что первого письма он никогда не получал, а просто сослался на исходящий номер сопроводительного документа, переписав его с присланных напоминаний! Расследование жалобы арестованного и сидящего в лагере человека продолжалось почти год и ни к чему не привело50!!!

    Как это ни удивительно, система тем не менее работает относительно хорошо. С этой точки зрения особенно интересны областные архивы, поскольку обычно они служат промежуточным звеном между центром и районами. Выводы из расследований, проводимых на местах, возвращаются обратно по той же цепочке: сначала они передаются на уровень области, которая должна затем переслать их первоначальному отправителю. Хотя трудно оценить репрезентативность сохранившихся дел, необходимо отметить, что "подъемно-спускной" механизм, который мы только что описали, функционирует лучше, чем можно было предположить, читая апокалипсические отчеты о проверке. Конечно же, сроки слишком затянуты и никогда не соответствуют ни тем, что предусмотрены в инструкциях, ни даже тем, которые отправляющие инстанции иногда назначают в сопроводительных документах: передавая 21 июня 1929 года жалобу рабочего совхоза № 2 в областную РКИ, редакция "Поволжской правды" специально уточняет, что ответа она ждет к 2 июля. С этого момента письмо продолжает свое путешествие. Окончательный ответ направлен в областную газету 23 августа, т. е. почти два месяца спустя после установленного срока51. Тем не менее ответы все-таки приходят, и часто расследования доводятся до конца.

    Пересылка писем, однако, не всегда просто техническое и механическое действие. Если некоторые службы как, например, отделы "Правды", всего лишь переправляют по назначению полученное письмо (чаще всего оригинал, реже - копию), другие варьируют свою работу в зависимости от содержания письма. Приемная Калинина, хотя туда и поступает огромная масса писем, смело посылает телеграммы, когда в этом есть необходимость. Так происходит, например, когда туда приходит тревожное письмо дочери бывшего учителя. Ее семидесятитрехлетнего отца недавно арестовали за поддержку крестьян во время коллективизации. В телеграмме, направленной 19 ноября 1930 года прокурору по месту задержания, требуют указать причины ареста. Ответ приходит немедленно, 20 ноября, преследования прекращаются, и старика освобождают "в связи с преклонным возрастом"52. Телеграмма означает "срочно". У инстанции-отправителя имеются и другие средства привлечь внимание получателя. С этой точки зрения сопроводительный документ - ценнейшее средство передачи сути дела. Обычно это стандартная "сопроводиловка": секретариат Сталина (деликатно называемый "особым сектором Центрального Комитета) или газета "Правда" используют напечатанные типографским способом бланки, где оставлено место для названия службы-адресата, имени автора письма и регистрационного номера дела5'. Всякий знак, выходящий за рамки привычного, привлекает внимание получателя. Так, например, если в "сопроводиловке" указано не название организации, а имя конкретного человека. Это указание может быть также усилено уточнением "лично". Дополнительно может присутствовать фраза о рассмотрении дела в первоочередном порядке54. Так, приемная Калинина в сентябре 1935 года передает жалобу прокурору Московской области: на сопроводительном документе стоят пометки "срочно", "лично", и сотрудник приемной Лебедев добавляет: "Заявитель на личном приеме утверждал, что его и семью травят и избивают. Во главе указанных лиц, стоит сын б. фабриканта". Он требует провести расследование на месте55.

    Эти признаки безошибочно указывают на "острый" характер дела. Прокуратура СССР передает в августе 1939 года прокурору Амурского железнодорожного исправительно-трудового лагеря письмо заключенного из ГУЛ АГа с весьма точными инструкциями:

    "Направляя заявление заключенного 71 колонии 4 отд. Амурлага Ч. Федора Григорьевича, в котором он сообщает о созданной в 1938 г.

    Нач. 66 колонии Шировым группы лиц из заключенных, которые клеветали на отдельных заключенных, обвиняя невиных в совершении ими кр преступлений. О незаконном отборе личных вещей у заключенных, об издевательстве и насилии над личностью заключенных.

    Предлагаю срочно проверить, были ли осуждены в лагере за кр преступления заключенные перечисленные в заявлении Ч. (Гришин, Прыткое и др.). В утвердительном случае истребуйте дела и поручите одному из Ваших помощников выехать в 4-е отделение <...>

    О результате сообщите кратко по телеграфу и подробно письменно"56.

    Подобное сопроводительное письмо не могло быть написано двумя годами ранее. Если все-таки предположить невероятное, то получивший его прокурор оставил бы дело под спудом. В данном случае обозначение "сигнал" относится и к жалобе, и к сопроводительному письму!

    Несколько правил, множество исключений

    Трудно понять, что для сталинских органов управления было "значимым" или "острым" письмом. По каким критериям письмо оставляли в центре или передавали в область? Что побуждало секретариат черкнуть дополнительную строчку на сопроводительном документе? Здесь не видно никакой закономерности. Конечно, поведение сотрудников М. Калинина иногда можно объяснить сочувствием, сотрудники же В. Молотова, кажется, совершенно чужды подобного рода соображениям. Интерес, пусть даже случайный, к содержащейся в письме информации может стать причиной того, что его вытащат из конвейера. Но сработать могут много факторов: желание показать пример, демонстрация последовательности в политике, необходимость найти козлов отпущения и т. п.

    Логика, по которой письмо отправляют дальше, также довольно запутанная. Четким правилам подчиняется только обращение с письмами, которые представляют опасность для большевистской власти. В доступных нам архивах можно найти письма, чаще всего анонимные, которые содержат нападки на власть: оскорбления, угрозы, критику проводимой политики (в частности в период коллективизации, но также и во время "Большого террора"). Эти письма, подчас очень резкие, иногда просто не получают хода, но чаще всего их передают в органы безопасности, чтобы выявить и покарать авторов.

    Систематически обрабатываются и письма, которые изобличают действия органов. Как уже отметил Мерл Фейнсод57, письма-донесения на сотрудников НКВД или ОГПУ, которые попадают в общественные институты сбора жалоб, систематически перенаправляются на рассмотрение в эти же организации58. Если чекиста обвиняют в хищениях или подозревают в сомнительном социальном происхождении, РКИ поручает расследование (которое, касайся оно любого другого гражданина, входило бы в ее компетенцию) политической полиции. Даже если жалобщик обращается в РКИ как раз для того, чтобы противостоять ГПУ, которое он обвиняет в бюрократизме, письмо все равно переправляется туда же, в Главное политическое управление. Именно так случилось с жителем Севастополя, который сначала послал письмо ЦКК-РКИ, чтобы заявить о "дефектах в работе и быте в органах ТОО ГПУ". Его письмо передали "для разбора дела начальнику ТОО ГПУ". Спустя некоторое время автора письма арестовали. Его второе обращение в РКИ с жалобой на неправомерность таких действий, опять передается в ОГПУ59!

    В политическую полицию отсылают не только письма упомянутых выше категорий. Но логику, по которой дела передаются в "органы" определить довольно трудно. Есть все основания утверждать, что компетентным организациям предоставлена некоторая свобода действий. С другой стороны, количество подтвержденных случаев окончательной передачи дел в ГПУ или НКВД составляет относительно небольшую часть от общего числа исследованных писем (около 10, т. е. 2 %). В таких условиях сделать определенные выводы достаточно трудно. Но можно предположить, что ОГПУ становится конечным получателем сигналов, когда речь идет о факте открытого сопротивления режиму (контрреволюционная деятельность, обвинения в бандитизме и т. п)60. Доносы в чистом виде (N. - враг народа), если они получены другими инстанциями, также часто передаются в органы61. В остальном решения имеют более случайный характер.

    Как правило3, обработка жалоб осуществляется по вертикали и производится внутри той системы, которой они были адресованы: секретариат Сталина отправляет полученные письма в партийные органы, приемная Калинина в большей мере обращается к местным исполкомам. Известная степень гибкости все же сохраняется, можно найти примеры писем, полученных Калининым и переданных затем другим руководителям, в том числе Сталину или Орджоникидзе62. Бюро жалоб действуют по схеме обратной иерархии, так же, как и большинство центральных органов управления. Центр оставляет у себя только самые "важные" заявления, остальные передаются в областные или районные бюро в зависимости от харак-

    а Схема работы не была слишком жесткой. Первое перераспределение происходило на центральном уровне. Так, некоторое количество писем (случаи бюрократизма, незаконных увольнений, злоупотребления властью и др.) пересылалось из центральных органов (секретариатов, газет) в РКИ. Такие письма чаще всего обрабатывались в системе по стандартной схеме и передавались в область.

    тера жалобы. Инструкции 1923 года63, на основании которых было создано Бюро жалоб при НК РКИ, тем не менее точно указывали зоны ответственности: жалобы на руководство районов следовало рассматривать в областных бюро, к их же юрисдикции относились жалобы на областные органы управления. Если же в жалобе шла речь о президиуме одной из этих инстанций, ее рассматривали в Центральном бюро. Из этого правила существовали исключения, и принимались компромиссные решения. В любом случае центр предпочитает передавать дела на областной уровень, сокращая тем самым число своих потенциальных собеседников. Отдельные структуры по приему жалоб взаимодействуют друг с другом очень ограниченно: редко случается, что дело передают из области в область или из района в район64. Только газеты обладают реальной свободой действий и в зависимости от содержания письма могут обращаться к любому звену в сети.

    Из 71 письма, поступившего в Горьковское городское бюро жалоб, 31 % - это письма, перенаправленные областной газетой, 29,5 % - городской РКИ, подразделением которой и является бюро жалоб. Оставшуюся треть составляют письма, переданные из областной РКИ (11,2 %) или из других газет (22,5 %, из них больше половины из "Правды"). Городское бюро берет на себя расследование этих жалоб.

    В 1931 году в Бюро жалоб Богородского района Горьковской области 34 % от общего числа составляют жалобы, поступившие непосредственно в Бюро, 37 % передано местными газетами (20 % статей опубликовано, 17 % писем не опубликовано). Происхождение последней трети дел нам определить не удалось65. В тот год ни одного письма из центра не пришло.

    Рассмотрение жалоб

    Судя по сохранившимся делам, основная часть процесса расследования относится к уровню ниже областного. Описать эту работу, не имея в распоряжении богатых и полных районных архивов, трудно. Тем не менее можно сопоставлять различные источники, такие как повторные жалобы, авторы которых описывают судьбу своих предыдущих писем (в район направили инспектора...), редкие протоколы собраний РКК-РКИ или других организаций и, главное, сами дела. "Отработанные" сигналы, как правило, отправляли на областной уровень вместе с отчетом/приговором, в котором иногда описан ход расследования. Более полные областные фонды позволяют, таким образом, понять, как работали контролеры в районах.

    Помехи на нижних уровнях

    Многие проблемы, о которых идет речь в отчетах об инспекторских проверках, объясняются уровнем, на котором проводятся расследования. Центральный аппарат бюро жалоб еще обладает некоторым весом в странеа (им руководит сестра Ленина, и это кое-что значит), однако областные и местные инспекторы находятся в совершенно ином положении. Они вписаны в совершенно иную систему властных взаимоотношений - удаленную от центра, существующую как внутри административных структур, к которым принадлежат, так и между местными институтами власти в целом. Только посланный из Москвы инспектор по-прежнему внушает такой же страх, как некогда гоголевский ревизор.

    Властный круг на уровне района или города чрезвычайно узок. За ставшей ритуальной формулировкой "семейственность" скрываются реальные тесные связи представителей политического и административного руководства: достаточно простого разговора, чтобы намекнуть на поступление письма. Например, некоей еврейской семье, пострадавшей от антисемитизма партийного секретаря одного из кооперативов Томска, никак не удавалось добиться наказания своей обидчицы. Последняя работала в городском Совете и узнавала обо всех письмах, направленных в прокуратуру, местную газету или даже в Москву. Все обращения были оставлены без ответа. Несмотря на усилия нескольких человек, сочувствовавших судьбе этой семьи и написавших Калинину, сделано ничего не было: дело закрыли66.

    Кроме того, большинство политических и экономических руководителей воспринимали бюро, пытавшиеся выполнять свою работу, как досадную помеху и старались их осадить67. Когда в 1932 Бюро Горьковской области проводило инспекцию в двадцати трех бюро при различных административных органах Сормовского района, оказалось, что большинство из них существуют только на бумаге. Больше, чем в половине случаев, имелся человек, ответственный за работу с жалобами, в подавляющем большинстве случаев не было никакого специально отведенного помещения ни для приема посетителей, ни для работы с письменными жалобами (такие помещения были лишь в четырех местах). То же происходит со ставшими сюжетами для многочисленных

    аВо время пленарных заседаний КСК, на которых речь идет о жалобах, расследованных Центральным бюро, "обвиняемым" приходится туго. Однако в рамках центральной власти возможности бюро, руководимого М. Ульяновой, достаточно ограничены. Оно никогда не ставит под вопрос основные ориентиры власти и ограничивается наказанием отдельных людей, которое должно послужить примером.

    анекдотов книгами жалоб на уровне различных учреждений и магазинов. Там руководство делает все, чтобы ограничить доступ к этим книгам: так, в одной из бань Московской области жалобную книгу хранили в другом здании, чтобы охладить пыл недовольных68!

    Некоторым местным царькам пришлось даже сделать "очень серьезное предупреждение" от имени руководителя КСК области; впрочем, большого успеха это не имело. В 1936 году инспекторы Горьковского бюро жалоб провели инкогнито проверку Облжилсою-за: после того как их неоднократно отправляли от одного начальника к другому, единственным ответом, который проверяющим удалось получить, было: "Что вы думаете, председатель у нас жалобами что ли занимается?"69

    К инспекторам довольно часто относятся пренебрежительно. И тогда велик соблазн не идти на конфликт, подстроиться под ситуацию. Часто отправители жалоб, недовольные принятыми решениями, наседают на районных инструкторов. В Саратове автор письма в "Правду" обвиняет инспектора в том, что тот согласился взять пальто и брюки в обмен на молчание о хищениях в одном из городских магазинов70. Бухгалтер одного из совхозов Краснодарской области изобличает недостойное поведение сотрудника, проводящего расследование71:

    "Райисполком передоверил расследование этих писем второстепенным лицам, которые в течение 6-ти месяцев ведут "расследования" и ничего нет. Уехал инструктор райисполкома Е. Поездил вместе с Ерошенко и Логачевым (сказали что по пьянствовал вместе с ними жаль что своими глазами не видел этот факт) и уехал ничего не подтвердил. Я начал до-биватся у райсполкома вторично о расследования выехал. 3-й секретарь райисполкома Ляшенко. Который тоже факты не подтвердил (Но в Ерошенко в гостях побывал) Я начал добиваться в третий раз расследования выехали зоотехник Юганов и инспектор рай[она] которые полностью подтвердили все мои материалы и направили в райисполком. И дальше дело не пошло кто глушит мои письма неизвестно".

    Другой автор сетует на незначительность результатов, которых добились проводившие проверку на месте72. Таким образом, трудности и препятствия, о которых сообщают отчеты, об инспекторских проверках, - это реальность. И все же многие из тех, кто расследует жалобы, делают свою работу, несмотря на все проблемы, и механизм, пусть и со скрипом, но вращается.

    Как ведется расследование

    Любое расследование начинается с резолюции, этого знака бюрократической власти в сталинский период. Этим словом называют письменное указание, данное руководителем: несколько слов, дата и подпись. Резолюции порой бывают краткими и сдержанными, но, как правило, все же, довольно многословны. Иногда невозможно понять суть самой жалобы: надпись, сделанная черными или фиолетовыми чернилами полностью покрывает с трудом выведенные карандашом слова жалобщика. Начальник Бюро жалоб Горького исписывает половину первой страницы одного из писем, чтобы указать:

    "Срочно

    тов. Черкосович

    Необходимо проверить настоящее заявление и принять соответствующие меры"7'1

    Такие резолюции служат реальным проявлением власти читавшего: три буквы - "арх.", и вот уже письму не будет хода. Чуть по-особому расставлены акценты, и проверяющий инспектор понимает: отнестись со вниманием.

    По идее расследование должно проводиться очень быстро: согласно директиве ЦКК местным КК-РКИ следует начинать его в день получения74. На деле сроки соблюдаются значительно менее строго. Теоретически жалобы солдат Красной армии (находящихся на службе или демобилизованных) имеют приоритет. Трудно понять, соблюдается ли это требование, так как солдатских жалоб сохранилось очень мало75. Можно предположить, что судьба сигналов, переданных из центра, более завидна, чем поступающих из области. Точно так же факты, содержащиеся в газетных статьях, расследуются быстрее, чем письма.

    Рассмотрение жалобы может производиться и просто по почте или даже по телефону, если речь идет об обычной проверке. Так, когда Саратовскому бюро жалоб понадобилось проверить соответствие факты, изложенные в одной из статей "Поволжской правды", где поднимался вопрос о социальном происхождении ответственных работников органов управления, бюро направляет в соответствующий орган письменный запрос, чтобы получить сведения о лицах, попавших под подозрение76.

    Однако согласно общему правилу, следует командировать инспектора на место77. Он должен встретиться с автором жалобы, с местным руководством (например, с председателем сельского совета, главой парторганизации, профсоюза и т. п.), имеет также право воспользоваться помощью добровольцев. Расследование можно проводить негласно или в более демонстративной форме, например на собрании.

    Часто случается также, что у лица, на которое поступает жалоба, просят объяснительную записку, которая подшивается в дело78. Порой расследование ведется очень подробно: Горьковское бюро жалоб передало в прокуратуру дело с результатами проверки по сигналу о плохой работе городского мясокомбината, содержавшие 35 документов79. Когда в марте 1937 года в Саратовский областной комитет поступил сигнал о том, что один из областных руководителей промышленности в 1923 году придерживался троцкистских взглядов, инспектор, расследовавший дело, опросил шестерых старых членов партии и просмотрел газеты того времени. Отчет об этом деле выходит за рамки рассмотрения обвинения в былых политических пристрастиях и указывает на недостаточный профессионализм и грубость на работе80. По-видимому, повсеместно распространен сбор свидетельских показаний.

    При расследовании не является исключением и обращение в "органы". Это сотрудничество касается получения сведений о проверяемом и прежде всего о его социальном происхождении3. Расследующие обращаются в ОГПУ или в НКВД для того, чтобы проверить истинность обвинений, связанных с прошлым человека, или выяснить социальное происхождение автора жалобы, с частности, когда он протестует против увольнения. В конце двадцатых годов на основе сведений, предоставленных политической полицией, некоторые директора предприятий увольняли рабочих или управленцев сомнительного социального происхождения. При этом реальная причина такого увольнения оставалась неизвестной. Уволенный, столкнувшись с тем, что он считал (простодушно или нет) необоснованным действием, часто обращался в органы РКИ, обжалуя действия тех, кого считал ответственными за "преследования". Инспекторы Рабкрина обращались в ГПУ, чтобы проверить социальное происхождение жалобщика. Это видно из материалов секретариата Сырцова, председателя Совнаркома РСФСР в 1930 году. Автор жалобы - бывший управленец табачной фабрики в Саратовской области. Уволенный - по его собственным словам, "по вине чуждого элемента" - обращается к Сырцову с письмом, в котором оправдывает себя и одновременно нападает на тех, кого считает причиной своего увольнения, и чье социальное происхождение вызывает у него сомнения. Поскольку дело касается увольнения, секретариат передает его в отдел труда Саратовской области, который отвечает, что не имеет возможности выяснить, обоснованны ли обвинения в принадлежности к Белой армии. Этот ответ вызывает раздражение секретариата, который в своих выводах осуждает "формальный подход к делу об увольнении Иорха со стороны Нижне-Волжского Краевого Отд. Труда и его недопустимое невнимание к проверке сведений о С, что он должен был сделать через органы ОГПУ"81.

    а Большая часть документов из "органов", которые можно найти в архивах гражданских институтов сбора жалоб - это сведения о социальном происхождении того или иного человека.

    Помимо простого обмена информацией, о котором имеются письменные свидетельства, легко обнаруживаемые в архиве, мы располагаем отдельными указаниями на случаи, когда расследования проводились совместно органами государственного или партийного контроля и ГПУ или НКВД. Трудно оценить размах этого явления. Например, жалоба восемнадцатилетней учительницы начальной школы, работавшей в далекой сибирской деревне и пострадавшей от кулаков, расследовалась комиссией на окружном уровне. Эта комиссия состояла из члена контрольной комиссии, партийного инструктора и сотрудника ОГПУ города Ачинска82.

    Но чаще всего эти два института работают параллельно, а не совместно. Иногда это приводит к абсурдным ситуациям: автор письма-статьи в "Крестьянскую газету" был задержан НКВД в 1937 году как социально опасный элемент. В то же время его жалоба, рассмотренная районным комитетом, была признана обоснованной и привела к увольнению председателя артели, на которого она была написана83!

    Тщательность работы над некоторыми делами не исключает полного пренебрежения по отношению к другим. Социальное происхождение жалобщика вполне может оказаться достаточным предлогом для того, чтобы признать дело не заслуживающим внимательного рассмотрения. Так произошло в 1934 году с заявлением крестьянина из Арзамасской области. Он написал Сталину письмо о перегибах в коллективизации, обвиняя, как и многие, местные власти в том, что они, по его мнению, дискредитируют партию и доводят людей до страшной нищеты. Согласно описанной выше иерархической схеме, письмо через областной комитет попало в районный комитет села Починки. Три месяца спустя дело было закрыто, так как отец автора "мелкий торгаш <...> торговал скотом, элемент настроен антисоветски"84. Столкнувшись с подобным отношением, областной комитет отослал дело обратно, довольно твердо настаивая на необходимости как следует провести расследование в двухнедельный срок85. Только тогда район принял решение послать инспектора, как свидетельствует написанная от руки одним из руководителей резолюция: "т. Золотову, выехать в Ильинское и на месте изучить данный вопрос до 1 мая".

    В данном случае вмешательство более высокой инстанции позволило продвинуть дело, однако чаще всего выводы района принимаются без дискуссии, даже если в них заметна некоторая поверхностность. В целом поражает почти полная автономность каждого отдельного звена системы. Это относится, как мы видели, к районам по отношению к остальной административной вертикали, но также - и особенно после 1934 года - центральных органов управления по отношению к органам контроля. В то время как КСК требует уделять больше внимания вопросам необоснованного исключения из колхозов, аппарат Наркомата земледелия противится и совершенно не меняет своего отношения к подобного рода жалобам86, которые чаще всего игнорируются. Случаи наказания за плохую работу с жалобами встречаются редко, но являются весьма наглядными. Например, в 1932 году прокуратора Горького выносит 82 дисцпилнарных взыскания и возбуждает 63 уголовных преследования за "бюрократизм и волокиту в области работы с жалобами". Как и большинство решений подобного рода, они представляют собой часть очередной кампании, на этот раз по соблюдению "революционной законности"87.

    Итогом работы инспекторов являются порой довольно длинные (нередко в несколько страниц, написанных на машинке или от руки) и обстоятельные отчеты, которые возвращаются наверх по уже известной иерархической цепочке. На уровне Горьковской области эта работа особенно эффективна в аппарате партии, но также достаточно заметна и в городском бюро жалоб88. Большинство дел по жалобам, сохранившихся в областных архивах (хотя, может быть, они именно из-за этого и были отобраны) содержат подробные письменные отчеты.

    Решения принимаются на основании именно этих отчетов. Принимает их орган, который проводил расследование. В большинстве случаев это просто постановление. В зависимости от значимости дела вопрос может рассматривать бюро или президиум соответствующей инстанции. В некоторых случаях, как мы видели, организуются даже выездные заседания бюро (в Горьковском городском бюро в 1932 году - во время половодья - их было пятнадцать89) или нечто вроде судебных заседаний в миниатюре, рассчитанных на публику. Но такие мероприятия происходят реже и, к сожалению, от них осталось очень мало документов.

    Мы уже знаем, что советские люди предпочитают обращаться в Москву, к центральной власти. Руководство страны, центральные газеты, Центральное бюро жалоб получают огромный объем писем. Но расследуют письма и жалобы не в Москве. Они пересылаются сначала в области, затем на более низкий административный уровень. При подобной организации дела, неизбежной из-за большого количества получаемых в Москве писем, неминуемы перебои, задержки и нестыковки, но главное: каждое звено системы получает довольно значительную самостоятельность, что парализует механизм. Блокировка происходит по вертикали: центр с большим трудом контролирует работу областных служб, не говоря уж о районных. Но происходит она и по горизонтали: у инспекторов подчас бывает недостаточно власти, чтобы как следует выполнять свою работу. Составители многочисленных отчетов о проверках без труда находят основания для критических замечаний, за которыми подчас стоит неверие в возможность улучшить дело. Но все же было бы неправомерно делать из этого вывод о полной недееспособности органов работы с жалобами. Расследования часто проводятся с большим старанием, пусть не всегда очень честно и справедливо, и дают результаты. Инспекторы и руководящие работники этой системы играют весьма значимую роль. Их резолюции и их добрая воля могут полностью изменить судьбу отдельных писем. Вся система покоится в значительной мере на их плечах, поскольку административные механизмы почти полностью освобождают их от контроля. Они заслуживают того, чтобы их "портрет" был написан более подробно.

    Примечания

    1 На основании писем, хранящихся в архивах, нельзя провести достоверную количественную оценку. Фонды формировались согласно трудно воспроизводимой логике, мы не знаем, какая часть корреспонденции сохранилась. Не имея этой информации, невозможно рассчитать количество жалоб, полученных разными инстанциями, по которым мы работали. Регистрационные номера писем использовать крайне сложно, так как они присутствуют весьма нерегулярно. Кроме того, письменные и устные жалобы иногда подсчитывались вместе, а иногда по отдельности, но как - уточняется не всегда.

    2 Двинской Е. Бюро жалоб в борьбе за улучшение аппарата. С. 9. 3ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1602. Л. 103.

    4 Там же. Подчеркивания сделаны сотрудником Центральной контрольной комиссии.

    5 ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3081. Л. 37. К этим цифрам следует относиться с максимальной осторожностью. Они имеют очень общий характер и позволяют лишь составить некоторое представление.

    6 Там же.

    7 Там же. Оп. 28. Д. 3039. Л. 147.

    8 Там же. Д. 3081. Л. 18 (об.).

    9 Moine N. Le Pouvoir bolchevique face au petit peuple urbain. P. 207.

    10 Г. Алексопулос в своей работе также приводит много примеров лишения гражданских прав по доносу. См.: Alexopoulos G. Stalin's Outcasts... P. 52-57.

    11 ГАНО. Ф. 4570. On. 1. Д. 772. Л. 139.

    ,2РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 180. Л. 142 и далее. Речь идет об отчете, посвященном итогам проверки партийных документов. Пятый раздел посвящен рассмотрению вопроса о "повышении бдительности".

    13 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 180. Л. 5.

    14 Fainsod М. Smolensk under the Soviet Rule. P. 229-230. 15Moullec G. Les grandes purges... P. 117.

    16Губерман И. Штрихи к портрету. Москва, 1997. С. 18. Эта цитата не имеет в романе точной ссылки.

    17 Conquest R. The Great Terror: Stalin's Purge of the Thirties. P. 380. M. Фейнсод так же, как и многие другие авторы, описывает этих одержимых доносительством людей: Fainsod М. Smolensk under the Soviet Rule. P. 233.

    18ГАНО. Ф. 37. On. 1. Д. 338, 342,357, 358, 359, 599.

    19ГАРФ. Ф. 8131. On. 37. Д. 111.Л.20.

    20Собрание писем, полученных одной из кавказских газет, "Орджоникид-зевская правда" // ГА РФ. Ф. 8131. Д. 112. Л. 59.

    2t Отчет о деятельности Бюро жалоб с 1 июня 1939 по 1 мая 1940 года // ГА РФ. Ф. 75И.Оп. 1.Д. 201. Л. 51.

    22 Наше общение с работниками архивов не позволило нам понять принцип, по которому составлялись эти дела. Сохранялись ли письма в количестве, пропорциональном общему числу полученных писем? Сохранялись ли внутри каждой "папки" пропорции между письмами различной тематики? Ш. Фитцпатрик полагает, что в "Крестьянской газете" доносы и жалобы составляли 35 % от общего числа писем.

    23 Во время собраний комсомольских активов, проходивших после IV пленума, разоблачения и критика очень быстро приводили к принятию решения. Так, например, в Иваново "вечером 4.9 после второго дня работы актива, было срочно созвано бюро обкома ВЛКСМ, где был поставлен вопрос о людях раскритикованных выступавшими на активе". Санкции были приняты немедленно. См.: ЦХДМО. Ф. 1. Оп. 23. Д. 1213. Л. 3.

    24 Результаты инспекторских проверок в центральных архивах только за 1935 год (ГА РФ. Ф. 7511. On. 1. Д. 118 и 143) касаются областных бюро жалоб Саратова, Воронежа, Сталинграда, Калинина и Северной и Западной областей. Они охватывают также центральный аппарат управления: Наркоматы земледелия РСФСР и СССР, Верховный суд и Прокуратуру, Наркоматы социального обеспечения и финансов. И, наконец, проверка была проведена в бюро жалоб одного из районов Курской области.

    25 См., например: ГА РФ. Ф. 7511. On. 1. Д. 145. Л. 91. Нарком земледелия Чернов объясняет, что из-за халатного отношения к письмам (бюрократические проволочки, потери писем) были вынесены выговоры 1 областному руководителю, 10 сотрудникам аппаратов в областях и 25 руководителями сельских районов. Кроме того, на двух районных руководителей по той же причине заведены судебные дела.

    26 ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1.Д. 145. Л. 78.

    27 См., например: РГАЭ. Ф. 396. Оп. 10. Д. 142. Л. 494. Автор письма объясняет свое обращение в "Крестьянскую газету" утерей нескольких ранее высланных им сигналов.

    28 ГА РФ. Ф. 7511. On. 1. Д. 118. Л. 43. Речь идет о работе с жалобами в Наркомате земледелия в 1935 году.

    29 Там же. Д. 143. Л. 30-31.

    30 Дополнить список общих мест на эту тему можно упреком на отсутствие обобщающих материалов на основе полученных жалоб. Когда проверка касается того или иного органа управления, хорошим тоном считается также жаловаться на пренебрежение и невнимание к работе с жалобами со стороны руководителей. Один из отчетов 1936 года за подписью М. Ульяновой довольно точно представляет тексты этого жанра // ГАНО. Ф. 4570. On. 1.

    д. 772. Л. 15-28. См. также несколько отчетов, в которых собраны "перлы": ГА РФ- Ф. 374. Оп. 28. Д. 3119. Л. 1-128.

    31 Например, протокол заседания президиума ЦКК по поводу создания Центрального бюро жалоб от 18 января 1928 года (ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1374. Л. 204-205); Положение о работе бюро жалоб КК-РКИ от 14 июля 1933 года (ГА РФ. Ф. 7511. On. 1. Д. 58. Л. 29); Декрет президиума ЦКК и коллегии РКИ о формах, целях и методах работы бюро жалоб (ГА РФ. ф. 7511. On. 1. Д. 58. Л. 30-31) или Положение о работе бюро жалоб при представителях комиссии советского контроля в 1934 году (ГА РФ. Ф. 7511. On. 1. Д. 58. Л. 14-17). Внутренние инструкции, которые нам не удалось найти, по-видимому, определяли порядок работы служб, занимавшихся читательской корреспонденцией в газетах. Бланки сопроводительного документа "Крестьянской газеты" воспроизводят инструкцию Всероссийского центрального исполнительного комитета от 1 июня 1934 года, где указаны сроки обработки, порядок расследования и защита, которая обеспечена доносящему. См.: РГАЭ. Ф. 396. Оп. 10. Д. 142. Л. 12 (об.).

    32 ГА РФ. Ф. 7511.0п. 1.Д. 58. Л. 16.

    33 Там же.

    34 В нашем распоряжении имеется ценнейший документ конца 1927 года, он касается работы секретариата Рыкова и использован нами из-за его уникальности.

    35 Так происходит, например, когда Н. Логинова назначают заведующим отделом писем в "Горьковской коммуне": он пишет целую серию интересных отчетов, которая, к сожалению, очень скоро прекращается. ГАНО. Ф. 1197. Оп. 1.Д.68.

    36 И наоборот, архивы некоторых районов, которые нам довелось изучать, соответствуют самым критическим описаниям, в частности, см.: ГАНО. Ф. 2361. On. 1. Д. 62 (Богородск).

    37 См., например, карточку дела: РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 3. Д. 34.

    38 ГАНО. Ф. 5944. On. 1. Д. 125.

    39ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 66а. Д. 80. Л. 196.

    40Как, например, киевлянин, который пишет, задаваясь вопросом, не являются ли опечаткой "удивительные" высказывания Вышинского в статье, опубликованной в журнале "Огонек". См.: ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 82. Д. 56. Л. 245-246.

    41 ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 82. Д. 68.

    42 Так происходит, например, в организации, ответственной за распределение пшеницы в Нижегородской области в 1931 году. Для отслеживания появляющихся статей и проведения расследований назначены 8 человек. Каждый из них отвечает за одну газету ("Правда", "Известия", "Советская деревня", "Крестьянская газета", "Нижегородская коммуна"). См.: ГАНО. Ф. 4569. On. 1. Д. 1929. Л. 2. Система несовершенна: в упомянутом выше деле можно найти много случаев нарушений в органах управления Нижегородской области. ГАНО. Ф. 4569. On. 1. Д. 1929. Л. 3 и далее.

    43 Это положение подтверждено директивой ЦКК от 22 августа 1932 года // ГАНО. Ф. 5944. On. 1. Д. 115. Л. 43.

    44 ГАНО. Ф. 1197. On. 1. Д. 73. Л. 1.

    45 ГА РФ. Ф. 75Н.Оп. 1. Д. 145. Л. 79.

    46 ГАНО. Ф. 4570. On. 1. Д. 411. Л. 121. 53,5 % из 1773 писем, полученных между 1 июня и 1 октября 1935 года.

    47 ГАНО. Ф. 5944. Оп. 1.Д. 115. Л. 53.

    48 Отчет о работе исполнительного комитета Арзамасского района в апреле 1936 года приводит пример девятнадцати переданных газетами писем, по которым сроки расследования были особенно долгими. Десять из них рассматривались на уровне района, девять отосланы в сельсовет. Тем не менее, вероятно, что сроки расследования писем, переданных в сельские советы, были еще более длительными Можно предположить, что среди писем, задержанных на долгое время, доля расследованных в сельсоветах больше, чем в общем количестве писем. См.: ГАНО. Ф. 4570. On. 1. Д. 836.

    49 ГА РФ. Ф. 7511. On. 1. Д. 58. Л. 10. 30 Там же. Ф. 8131. Оп. 16. Д. 80.

    51ГАСО. Ф. 616. On. 1. Д. 332. Л. 1-5.

    52 ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 66а. Д. 39. Л. 11-29.

    53 Архивные фонды полны подобных документов. Сопроводительный документ "Правды" см. в: ГОПАНО. Ф. 30. On. 1. Д. 965. Л. 9; Центрального Комитета партии - в: ГОПАНО. Ф. 30. On. 1. Д. 966. Л. 33; секретариата Сталина - в: ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 81а. Д. 154. Л. 3.

    54 В последнем квартале 1927 года секретариат Рыкова передает только 4,5 % писем, сопровождая их точной инструкцией. Огромное большинство писем, не требующих "вмешательства высших должностных лиц", передается без комментариев. См.: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 2989. Л. 66.

    55 ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 66а. Д. 159. Л. 25-27.

    56 Там же. Ф. 5446. Оп. 81а. Д. 180. Л. 2. Расследование подтвердило эти факты и ответственные предстали перед военным судом.

    57 Fainsod М. Smolensk under the Soviet Rule. P. 169-171.

    58 Образцы писем, полученных приемной Калинина в 1930 и переданных ОГПУ, см.: ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 66а. Д. 38. За 1935 год см. ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 66а. Д. 160. Письма 1938 года из секретариата Молотова см.: ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 82. Д. 56,61,66.

    59 ГА РФ. Ф. 374. Оп. 2. Д. 23. Л. 234.

    60 См., например: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 2994 - дело Деева. Первоначально донос был направлен в ЦКК ВКП(б), затем передан в тульскую РКИ, которая уже передала расследование ОГПУ

    61 Например, на письме, полученном политическим управлением армии, от руки написана следующая инструкция "Послать спешно в НКВД и дать ход" (РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 44. Л. 51). Также см.: ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 82. Д. 56.

    62 Речь может идти просто о любопытном случае (ГА РФ. Ф. 374. Оп. 25. Д. 328) или о предполагаемых совместных действиях (ГА РФ. Ф. 374. Оп. 2. Д. 23. Л. 98).

    63 ГА РФ. Ф. 374. Оп. 5. Д. 5. Л. 193, цит. по: С. Н. Иконников. Создание... С. 233.

    64 Несколько примеров обмена между Боткинским районом и городским бюро жалоб Горького: ГАНО. Ф. 5944. On. 1. Д. 125 (дело № 1058 или там же между районами этой области, дело № 1078).

    65 ГАНО. Ф. 2361. On. 1. Д. 18. Л. 1-23.

    66 ГА РФ. Ф. 3316. Оп. 37. Д. 69.

    67ГАНО. Ф. 4570. On. 1. Д. 1092. Л. 74. Автор одного из отчетов называет поименно местных руководителей, виновных в "пренебрежительном отношении" к жалобам.

    ^ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1.Д. 145. Л. 27-31.

    69ГАНО. Ф. 4570. Оп. 1.Д. 1092. Л. 74, 78

    7,,ГАСО. Ф. 616. On. 1. Д. 260. Л. 12-13.

    7,РГАЭ. Ф. 396. Оп. 10. Д. 64. Л. 13 -16. Пунктуация оригинала.

    72 РГАЭ. Ф. 396. Оп. 10. Д. 142. Л. 494.

    73 ГАНО. Ф. 5944. Оп. 3. Д. 145. Л. 21. 74Тамже. On. 1. Д. 115. Л. 43.

    "Городское бюро Горького в 1932 году получило 51 солдатское письмо, т. е. 0,81 % от общего числа писем. ГАНО. Ф. 4569. On. 1. Д. 2745. Л. 12.

    76ГАСО. Ф. 616. On. 1. Д. 237. Л. 4. Можно также найти многочисленные примеры из деятельности бюро жалоб Горьковской области. См.: ГАНО. Ф. 5944. Оп. 1.Д. 125.

    77 Центральные органы также регулярно направляют своих инспекторов, но не очень много. Секретариат Калинина организует в 1934 году восемнадцать командировок. См.: ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 66а. Д. 80. Л. 171.

    78См., например: ГОПАНО. Ф. 2. On. 1. Д. 3999. Л. 21.

    79 ГАНО. Ф. 5944. Оп. 3. Д. 304. Л. 48 и далее.

    80ЦХДНИСО. Ф. 594. On. 1. Д. 899. Л. 2-5.

    81 ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 4037. Л. 150.

    82Там же. Оп. 2. Д. 23. Л. 98. Другие примеры см., например, в: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 4038. Л. 41 и далее.

    83 РГАЭ. Ф. 396. Оп. 10. Д. 143.

    84 ГОПАНО. Ф. 2. On. 1. Д. 828. Л. 136.

    85 Там же. Л. 134.

    86ГАНО. Ф. 4570. On. 1. Д. 772. Л. 4.

    87 Там же. Ф. 2626. Оп. 4. Д. 37. Л. 235 (об.).

    88Там же. Ф. 5944. On. 1. Д. 22. В этом дело содержится очень много отчетов.

    89Там же. Ф. 4569. On. 1. Д. 2745. Л. 12.

    ГЛАВА 9

    Работа с заявлениями

    Официальная пропаганда отводит особое место работе с сигналами. Эта работа преподносится как одна из важнейших характеристик государства рабочих и крестьян, а между тем оно не способно обеспечить ее рациональную организацию и, следовательно, эффективную обработку всех обращений населения. Является ли это просто проблемой бюрократической организации? Есть основания в этом усомниться. Необходимо пойти дальше простой констатации факта и оценить, насколько предоставленные в распоряжение соответствующих органов ресурсы соответствуют тому значению, которое на словах придается жалобам и заявлениям. Была ли работа с жалобами первостепенной заботой советского государства? Центральным здесь является вопрос о персонале. Многочисленный, обученный и эффективно действующий штат сотрудников - обязательное условие обработки огромной массы поступающих сигналов. Каковы были штаты учреждений, занимавшихся расследованием жалоб? Кто работал в бюро жалоб? Какое они имели образование, что делали в прошлом и на что могли рассчитывать в будущем? Положение занимавшихся жалобами структур в советском аппарате управления также является важнейшим показателем: насколько вероятно сделать здесь карьеру? Это престижная работа или неблагодарный труд1?

    Образцовые послужные списки

    С момента создания Рабоче-крестьянской инспекции в 1923 году ее руководителей - сначала на уровне центра, а затем, по мере осуществления реформ на местах - больше всего беспокоил вопрос, кто именно будет работать в этой организации. С 1923 года в отношении членов ЦКК предпочтение отдается опыту и политической лояльности, а не техническим навыкам и административным способностям. Точно так же этот орган управления стремятся сделать по возможности пролетарским, увеличивая количество сотрудников рабочего происхождения. Это фундаментальная тенденция подбора кадров.

    Наркомат в Москве

    К XVI съезду партии Центральное статистическое управление (ЦСУ) исследовало кадровый состав центральных органов управления СССР и РСФСР. Мы располагаем, таким образом, достаточно точными сведениями о том, что представляли собой сотрудники Народного комиссариата Рабоче-крестьянской инспекции на 1 октября 1929 года2. Из общего количества в 494 человека, 48 находятся на руководящих постах (народный комиссар, члены коллегии, руководители крупных отделов, генеральный секретарь и др.), 284 являются экспертами (статистиками, специалистами и, главным образом, инспекторами), а остальные 162 сотрудника занимают более технические должности (бухгалтеры, секретари, обслуживающий персонал). По сравнению с другими исследованными наркоматами3, РКИ ближе всего к идеальному органу управления, каким его видит большевистская власть. Здесь работает значительное число коммунистов: 50,7 % всего штата - вместе с комсомольцами и кандидатами в члены партии. Этот показатель составляет всего 27 % в среднем по всем исследованным министерствам, а в 1923 году для РКИ он равнялся 11%.

    Процент коммунистов особенно высок среди руководящего состава этого Наркомата (94 %) и несколько превышает средний показатель, когда речь идет о 260 инспекторах, занимающихся повседневной работой в РКИ (52 %). Среди служащих процент сотрудников пролетарского происхождения выше среднего (23 % против 16 % по министерствам в целом). Основная часть сотрудников РКИ - в возрасте от тридцати до пятидесяти лет (62 %): они, следовательно, принадлежат к поколению, на котором оставила свой след революция, но интеллектуально они сформировались в основном до 1917 года. Молодежь до тридцати лет составляет 28 %, бывшие царские чиновники, занимавшиеся государственным контролем, практически исчезли (их осталось всего 8 %4). Несмотря на действенные и энергичные меры по повышению уровня образования (в частности открытие в Москве университета им. Свердлова), лишь 43 % руководящих работников в Москве в 1929 году имели высшее образование. Доля лиц с высшим образованием составляет всего 21 % от всего количества сотрудников РКИ по стране. Эти показатели ниже, чем для большинства народных комиссариатов5. Таким образом, чтобы контролировать государство и партию, власть отбирает людей, чья политическая надежность проверена. Эти главные принципы, хорошо видные на примере центрального органа управления, еще отчетливее прослеживаются на уровне района.

    В июле 1930 года проблема кадров для системы контроля становится весьма острой. Округа, крупные административные единицы, на которые до того делились области, упраздняются, и их заменяют меньшие по размеру районы. Это повлекло за собой небывалую до тою реформу системы РКИ. К примеру, в Нижегородской области ранее было семь округов: отныне она насчитывает 146 районов6. Аппарат Рабкрина был, как мы видели, довольно стандартным для СССР, т. е. имел пирамидальную структуру: окружные инспекции подчинялись областным, а те, в свою очередь, Наркомату в Москве. Поэтому пришлось создавать районные Рабоче-крестьянские инспекции. Нарком А. А. Андреев официально подтверждает создание этих новых органов на пленуме ЦКК в июле 1931 года7 и представляет это как огромный шаг вперед, цель которого - приблизить органы контроля к населению. Эти райКК-РКИ, в соответствии с введенным в обиход новым сокращением, тем временем были созданы в областях (в Нижегородской области это произошло в конце декабря 1930 года). Задача, таким образом, грандиозная: нужно найти достаточно надежные и квалифицированные кадры, чтобы все эти новые учреждения начали работать, при том, что проблема качества кадров на местах вставала уже и ранее, хотя не с такой остротой8. Знать, каких людей отбирала власть, чтобы выполнять эту работу, тем более интересно, что районный уровень будет играть важную роль в системе, в частности в расследовании сигналов населения3.

    Районные контролеры

    Новые контролеры являются характерными представителями определенного слоя советских граждан. Прежде всего речь идет о чисто мужской власти: все председатели РКИ - мужчины, лишь две женщины руководят бюро жалобь. Кроме того, они являются в чистом

    аДля изучения этой новой категории чиновников мы располагаем очень базой данных, особенно интересной в нашем контексте. Речь идет о серии личных карточек, заполненных в конце 1932 и начале 1933 года сотрудниками РКИ Горьковской области: эти карточки касаются председателей районных РКИ, руководителей отделов жалоб, но также целого ряда чиновников - как на региональном, так и на местном уровнях. К сожалению, эти данные неполны. Но тем не менее они позволяют набросать весьма интересный групповой портрет этих сотрудников. Мы располагаем очень точными сведениями о сорока двух из девяноста шести председателей РКИ и о сорока девяти из девяноста шести начальников бюро жалоб. Полная база данных включает сто сорок одного человека, о которых известны - помимо стандартной информации (дата рождения, пол) - дата вступления в партию и должности, занимаемые с 1917 по 1933 год. См.: ГОПАНО. Ф. 3. On. 1. Д. 1054.

    ь Символически значимое присутствие двух женщин - Р. Землячки и М. Ульяновой на высоких руководящих постах в центральном аппарате не имеет, таким образом, никакого влияния на периферию.

    виде продуктом большевистской революции. 60 % всех этих руководящих работников родились в период с 1893 по 1902 год, значит, на момент заполнения карточки им всем от тридцати до сорока лет, а во время революции им было по двадцать - двадцать с небольшим лет. Это значит, что "интеллектуально" они сформировались до революции, но свою профессиональную карьеру начали только в этот момент. Председатели РКИ (эта должность престижнее) чуть постарше специалистов по борьбе с бюрократией, но не настолько, чтобы это имело серьезное значение.

    Большинство районных контролеров по национальности русские, есть несколько редких исключений: несколько выходцев из Прибалтики (шесть из ста сорока, т. е. 4,2 %) и несколько контролеров принадлежат к местным этническим меньшинствам (один представитель мордвы и один чуваш). Из этих ста сорока человек лишь один принадлежит к еврейской национальности: он работает инспектором в областной РКИ. Областной аппарат выделяется на общем фоне: он не столь однородно русский, как аппараты в районах. В нем работают трое из шести прибалтов, единственный еврей и две из четырех женщин.

    Особое внимание уделяется социальному происхождению: оно должно отражать новую опору власти. Большинство сотрудников - из "рабочих" (55 % руководителей бюро жалоб и 61 % председателей РКИ). Остальные - из крестьян (16 и 25 %). Доля других категорий населения очень невелика ("служащие" составляют лишь около 10 %). Анализ последнего места работы сотрудников до их поступления на государственно-партийную службу подтверждает эти сведения: они в основном крестьяне или квалифицированные рабочие, чернорабочих или сельскохозяйственных рабочих среди них очень мало. По завершении процедуры подбора сотрудников региональные партийные руководители радуются "удовлетворительному"9 кадровому составу: он отражает те новые классы общества, на которые режим, по его собственному утверждению, опирается, строя свою власть. Конечно, этот анализ необходимо серьезно скорректировать с учетом их реального профессионального положения: большинство уже давно в глаза не видели ни завода, ни плуга. В большинстве случаев они покинули свою первоначальную профессиональную среду в двадцатые годы (главным образом в первой их половине), последующая служба в Красной армии определила их участие в политической жизни (именно тогда они вступили в партию) и дала толчок их административной карьере по возвращении к гражданской жизни. Другие вошли в бюрократическую систему благодаря месту работы.

    Центральный аппарат не состоит целиком из членов партии, а вот все руководящие работники районного уровня являются таковыми.

    Председатели районных РКИ в большинстве своем не принадлежат к числу "старых большевиков", но все же они вступили в партию вскоре после революции: половина из них сделала это после октября 1917 года, еще при жизни Ленина, четверть в 1918 или 1919 году (и только семеро были большевиками еще до Октябрьской революции). Что касается начальников отделов жалоб, здесь картина более пестрая: лишь один из них был членом партии в момент революции. И лишь пятеро вступили в РКП(б) в 1918 году. Три четверти являются членами партии менее девяти лет (т. е. вступили в нее после смерти Ленина), и четверть имеет всего пятилетний партийный стаж (с момента принятия первого пятилетнего плана).

    Эти чиновники политически "невинны" с точки зрения их принадлежности к какой-либо иной политической партии и как члены ВКП(б) отличаются образцовым поведением: редко кто из них получал уже выговор или предупреждение. И здесь мы также видим усиление тенденций, которые определяли подбор кадров в центре.

    Уровень их образования очень невысокий. Большинство лишь в юности смогли получить образование, которое они называют "начальным": чаще всего это начальная школа. Многие бывшие освобожденные партийные работники окончили партшколы в области или в Москве. Но все же эти люди не принадлежат к числу тех, кто занимался интеллектуальным трудом. Кроме того, они не имеют специального образования в области управления или проведения экспертизы. Областной комитет партии планирует организовать серию стажировок для приведения их профессиональной квалификации в соответствие с потребностями, также созываются многочисленные совещания, где они могут обменяться опытом и получить теоретические знания10.

    Таким образом, подбор кадров производится скорее по идеологическим, чем по прагматическим соображениям. Сталинская власть выбирает не столько специалистов, чьи знания и навыки можно было бы использовать при организации службы государственного контроля, сколько отдает предпочтение образцовой социальной и партийной биографии. Прекрасной иллюстрацией этому является человек, занимавший пост начальника областного бюро жалоб в 1930 году: Порфирий Александрович Селин родился в 1886 году в семье слесаря. Очень рано (начиная с восьми лет, как следует из его автобиографии, написанной в 1929 году) он начинает помогать отцу. В тринадцать лет поступает на завод и работает там до призыва на военную службу в 1907. Во время революции участвует в различных мероприятиях и демонстрациях. В партию большевиков вступает в октябре 1918 года, после того как начинает работать в советском аппарате в качестве члена волисполкома. Он занимает различные должности в местной власти до 1926 года, когда становится председателем правления Павловской артели. В 1929 году его выбирают начальником КК-РКИ в Павловском уезде. У него нет никакого образования".

    Анализ карьеры таких начальников позволяет увидеть очевидную внутреннюю логику продвижения по службе лучших. Это продвижение, помимо всего прочего, происходит очень быстро: большинство тех, кто был председателем РКИ в 1933 году, стали сотрудниками Рабкрина лишь с 1929 по 1932 год и в основном только после 1930. На работу в аппарат РКИ попадают через бюро жалоб.

    Бывшие председатели бюро жалоб очень редко становятся руководящими работниками РКИ (8 %): это не та должность, которая дает толчок для карьеры. Возглавляют организацию люди, выросшие из ее собственных сотрудников, инструкторов и следователей (29 % случаев). Помимо этого основного источника, на высшие должности в РКИ приходят из самых разных мест: но все же редко кто попадает туда непосредственно с производства. Здесь нельзя найти ни одного крестьянина, ни одного неквалифицированного рабочего. Назначение могут получить немногие рабочие высокой квалификации, управленцы из промышленности (директора) или из сельского хозяйства (директора совхозов), но это происходит довольно редко. Большинство приходящих на высокие должности уже являются частью советской бюрократии: ответственные работники профсоюзов и освобожденные члены партии составляют 21 % руководителей.

    Успешно работающий заведующий бюро жалоб может получить назначение на пост председателя РКИ. Это случилось с 26 % председателей окружных РКИ! Более половины председателей райРКИ в 1933 году - выходцы из этой же структуры: помимо бывших заведующих бюро жалоб, 11 % - это бывшие председатели местных РКИ, и 16 % занимали другие подчиненные должности в РКИ. Организация имеет двойную структуру, так как занимается и государственным и партийным аппаратом, и нет ничего удивительного в том, что мы встречаем здесь 16 % бывших освобожденных партийных работников. Таким образом, управление РКИ осуществляется людьми, на 70 % пришедшими напрямую из непосредственно подчиненных и примыкающих к ней структур.

    Когда мы переходим на областной уровень и рассматриваем продвижение по службе тех восемнадцати сотрудников РКИ, сведениями о которых мы располагаем, специализация становится еще более отчетливой. Только трое из них являются новичками в системе (это в основном управленцы из промышленности, один сотрудник органов), но высоких ответственных постов они не занимают. Другие сделали свою карьеру либо в партии, либо в самой РКИ (в равных долях). В 1933 году РКИ служит своеобразным административным насосом, который производит своих собственных чиновников, а затем продвигает их по службе в соответствии с их способностями и с собственными потребностями.

    РКИ действительно старается создать корпус специалистов в области государственного контроля. Она отбирает кадры, которые по своему социальному происхождению и политическим взглядам соответствуют проводимой режимом политике. Им обеспечивается минимальный уровень образования, а лучшие из них выявляются и могут получить продвижение по службе внутри системы. Но обеспечивает ли эта административная логика, рассчитанная на долгие годыа, эффективную повседневную работу?

    Шаткая структура На периферии

    Большое число тех, кто получает повышение по службе, наряду с частыми неудачами в подборе сотрудниковь является фактором довольно высокой текучести кадров: кто-то проводит на определенной должности лишь несколько месяцев, никто не работает более двух лет, чаще всего сотрудник находится на одной и той же должности в течение года. Довольно трудно организовать долгосрочную работу при такой быстрой смене людей. На эту нестабильность обращает внимание областная КК-РКИ: она замечает, что с 1932 по 1933 год председатели сменились в сорока пяти округах. В тридцати пяти из них смена произошла один раз, в то время в 10 округах руководители менялись по три раза! Двадцать один председатель был отстранен "за слабостью работы без использования на работе в РКК-РКИ", четырнадцать перешли на такую же должность в другом округе, пятеро были понижены по службе, и еще пятеро переведены на более высокие посты в областной аппарат! Текучесть кадров еще выше среди начальников бюро жалоб: они сменились в 55 районах (в одиннадцати - два раза), и областные руководители склонны сетовать прежде всего на плохой подбор кадров12.

    Проблемы, порожденные постоянным обновлением, усугубляются еще и тем, что местные органы РКИ имеют двойное подчинение:

    аМы знаем, что РКИ будет ликвидирована в 1934 году. Трудно проследить, что стало с ее сотрудниками, и в какой мере они были переведены в КСК.

    ЬВ 1932 году четыре окружных председателя КК-РКИ (Вад, Первомайск, Урень и Спасск) были исключены из партии: областное руководство обвиняло их в злоупотреблении властью, грубости, бесхозяйственности.

    с одной стороны над ними, согласно классической иерархии, находятся центральные структуры, но в основном они зависят от местных партийных и государственных органов, выбиравших состав РКИ и одобрявших назначения. На это положение дел обращает внимание Народный комиссариат в Москве. Во время реорганизации 1934 года, когда обсуждается новое положение о местных руководителях, Землячка, а также Ильин, "технический" сотрудник КСК, настаивают на необходимости защитить руководителей бюро жалоб. Землячка хотела бы, чтобы они зависели только от Центрального бюро (их нельзя было бы перевести на другое место работы или заменить без согласия главного руководителя на уровне Союза), а не от местной власти13.

    Эти непрерывные изменения не могли не создать проблем в работе органов РКИ. Руководящие работники знали, что им предстоит сменить место работы и, вероятно, не рассматривали свою деятельность с точки зрения далекой перспективы. Кроме того, под ударом оказывался, по-видимому, и их престиж. Как представляется, комитет партии являлся полным хозяином в области и располагал сотрудниками КК-РКИ по своему усмотрению: использовал в проводимых им кампаниях и направлял в командировки, не ставя в известность начальников службы контроля. Областному комитету партии приходилось давать райкомам указания об ограничении подобной практики14. Несмотря на все пропагандистские речи, бюро жалоб и даже окружные КК-РКИ не занимают того значимого положения, которое могло бы обеспечить им стабильный состав сотрудников.

    В центре

    В Москве государственный контроль также не имеет того веса, который, казалось, должен был бы иметь. На первых порах руководители комиссариата являются, конечно, весомыми политическими фигурами: авторитет и прошлое "подпольщиков", которыми обладают Куйбышев (1923-1926) или Орджоникидзе (1926-1930) обеспечивают структуре несомненный престиж. После перехода Серго в Народный комиссариат тяжелой промышленности, несмотря на кратковременное возвращение Куйбышева, во главе РКИ, а затем КСК будут находиться лишь люди, обладающие значительно меньшим авторитетом и политическим весом15. Сталин, похоже, более не придает этой должности первостепенного значения, поскольку многие из руководителей не принадлежат к сталинскому клану (например, Рудзутак (1931-1934) и Косиор (1938)). Реформа 1934 года стала переломной: НК РКИ был упразднен и заменен Комиссией советского контроля при Совете Народных Комиссаров. Точно так же ЦКК, ранее не зависимая от других партийных структур, была заменена на КПК, подчиненную Центральному Комитету. Это означало конец независимости органов контроля, как их задумывал Ленин. С этих пор должность руководителя контрольных структур становится больше технической, нежели политической. Именно так следует понимать возвращение в РКИ Куйбышева (1934-1935), оставившего заметный след в деятельности ЦКК-РКИ в двадцатые годы. Еще двое из трех последовавших за ним руководителей сделали карьеру в этой структуре: Антипов поступил сюда на работу в 1931 году в качестве в качестве заместителя народного комиссара РКИ, в 1934 году он остался на должности заместителя руководителя КСК. Логично, что после смерти Куйбышева в 1935 году именно Антипов стал председателем КСК. Землячка, занимавшая этот пост в 1939 и 1940 году, в еще большей мере являлась порождением самой структуры: с 1926 года она являлась членом коллегии РКИ, а также членом различных контролирующих организаций (член ЦКК с 1924 по 1934 год, член президиума этой же структуры с 1930 по 1932 год, член КСК и его бюро до 1939 года).

    Назначение на должность главы КСК в январе 1938 года Косиора, бывшего генерального секретаря украинской компартии, может вызвать удивление. Оно было, по сути, лишь почетным отстранением от должности перед падением и казнью в мае 1938 года. И действительно, двое из руководителей КСК, Антипов и Косиор, прекратили работу в день своего ареста. Статус этого места, таким образом, двойственный: несмотря на все рассуждения о важности работы с жалобами и с обращениями граждан, на эту работу после 1931 года не назначают ключевых для сталинского режима фигур. Руководят комиссариатом люди второго плана. А это не может не ограничивать их влияния в раскладе власти в Москве. Аппарат работы с жалобами и заявлениями, конечно, играет большую, но не центральную роль в балансе сталинской структуры власти.

    Как на местном, как и на центральном уровнях аппарат работы с жалобами не имеет того веса, который предполагают официальные заявления о его роли в управлении государством. Он зависим от других задач и других иерархических структур, и его работе отведена второстепенная роль. Административная логика, по которой предпочтение отдается карьерному росту внутри самой организации, лишает бюро жалоб их руководителей. Руководящая роль партии означает, что они находятся под ее влиянием и выполняют ее приказы. Московские руководители всего лишь иллюстрация того, как мало значения придается расследованию большинства заявлений. Все выглядит так, словно власть отдает предпочтение самому факту существования практики, а не конкретным формам ее проведения в жизнь. Тем более что относительная непрочность и слабость самого института усугубляется кричащей нехваткой ресурсов.

    Скудные средства

    Хроническая нехватка кадров постоянно сопровождает деятельность всего аппарата работы с жалобами. Она даже стала основанием для теоретических высказываний Ленина во время реформы 1923 года16. По его мнению, отсутствие достаточного количества штатных сотрудников должно способствовать привлечению "масс" к участию в управлении государством. Забавный эпизод, рассказанный бывшим членом ЦКК М. Н. Коковихиным, хорошо показывает эти трудности. Орджоникидзе вызвал его, чтобы сообщить, что ему поручено руководить инспекторской проверкой того, как проводятся в жизнь решения правительства:

    "Проверить необходимо все, сверху донизу. От Совнаркома и до сельсовета. Нужно обратить особое внимание на Урал, Ростов-на-Дону, словом, на крупные промышленные центры.

    Он говорит, а я лихорадочно соображаю: наверное теперь весь наш аппарат только этим и станет заниматься.

    - А в группе у тебя будет, - продолжал Серго, весело прищурившись, - 15 человек"17

    Эта проблема является хронической. Отдел писем "Правды" в 1938 году вынужден прибегать к помощи студентов, чтобы обеспечить обработку получаемых писем. Руководитель "Крестьянской газеты" М. Михайлов, говорил об этой проблеме уже в 1929 году и просил о дополнительном персонале:

    "Мы считали бы целесообразным, чтобы Коллегия НК РКИ, учитывая огромную роль "Крестьянской газеты" в деле работы с крестьянским письмом и невозможность газете самой справиться с огромным потоком писем, идущих к ней из деревни, - предложила бы Наркомпросу организовать из студентов соответствующих специальностей бригаду по работе с крестьянским письмом, поставила бы вопрос перед коллегией Защитников о необходимости полного укомплектования Юридической Консультации "Крестьянской газеты" юридическими силами и предложила бы МГСПС выделить наиболее передовых рабочих для работы с крестьянским письмом"18.

    В 1938 году генеральный прокурор Вышинский обратился к Молотову с просьбой увеличить штат Прокуратуры СССР на пятнадцать человек в связи с "огромным количеством жалоб"19.

    Внештатные сотрудники

    Вопрос о кадрах особенно остро стоит в системе Государственного контроля. В начале исследуемого периода штат Нижегородского краевого бюро жалоб невелик: всего пять человек - начальник и четыре инспектора. Настойчивое стремление власти развивать практику подачи жалоб сопровождается расширением штатов, которые все же остаются немногочисленными. В 1935 году здесь работают 10 человек. Помимо руководителя, его заместителя и двух технических сотрудников (секретаря и машинистки), есть еще 6 служащих, каждый из которых отвечает за определенную географическую зону (от 11 до 13 округов плюс Марийская автономная область и автономная республика Чувашия)20. Эта структура стабильна: в августе 1936 года была упразднена только одна должность - контролера по жалобам21. На окружном уровне кадров еще меньше: на момент создания аппарат каждой из КК-РКИ не может превышать пяти человек22. Чаще всего начальник отдела жалоб работает в одиночку.

    Несоответствие между размахом задачи и кадровыми ресурсами в данном случае поразительно. Единственно возможным решением было привлекать людей извне: наряду со штатными сотрудниками работу выполняли добровольцы и "внештатные инспекторы". Они работали на государственный контроль по собственному желанию, были заняты неполный рабочий день и не покидали места своей постоянной работы. Их призывали от случая к случаю, чтобы разбирать те или иные жалобы. Добровольный сотрудник, работавший систематически и удовлетворительно, мог стать инспектором. Его назначение утверждалось президиумом КК-РКИ, с которой он сотрудничал.

    Сразу после создания Центрального бюро жалоб в 1928 году "Правда" публикует призыв к "рабочим, комсомольцам, студентам и служащим", которые хотели бы участвовать в работе новой структуры21. По данным Землячки, на этот призыв ответили около 4000 человек. Часть из них была направлена разбирать жалобы (813 человек в Москве на 1 октября 1929 года24). На 1 сентября 1928 года общее число добровольцев, работавших в 93 из 226 КК-РКИ страны, составляло 13 ООО человек. Проблема, сохранявшаяся на протяжении всего исследуемого периода, заключалась в постоянстве этих кадров. Как и в случае со штатными сотрудниками, добровольцы, чей труд получил положительную оценку, переходили на постоянную работу в советский аппарат и быстро получали ответственные должности в рамках КК-РКИ.

    В 1932 году на центральном уровне, по некоторым свидетельствам, было занято всего лишь "несколько десятков" инспекторов и 300 постоянных добровольцев25. В 1931 году местные РКИ получают право принимать на работу пять "внештатных" инспекторов на одного штатного оперативного работника26. На 338 окружных КК-РКИ в 12 краях и областях в 1931 году приходится 6181 внештатный инспектор, т. е. в среднем по 18 человек на каждую местную РКИ27. В Горьком эти показатели постоянно растут. Они достигают максимума во время IV партийной конференции в 1934 году. На эту дату насчитывается 3954 инспектора и 3227 добровольцев против 432 инспекторов и 2650 добровольцев двумя годами раньше. Только на уровне области в РКИ занято 275 инспекторов и 286 волонтеров28. На 1 декабря 1933 года в округе Вурнары, относительно которого у нас имеются точные данные29, работают 67 инспекторов, главным образом мужчины (88 %). В этом сельском округе инспекторы на 83,5 % - крестьяне. Большинство из них молоды (40,3 % - члены ВЛКСМ). Членов партии немного - всего 9 %. Более репрезентативными данными мы, к сожалению, не располагаем. В областных архивах хранится всего несколько дел, которые упоминают эту категорию сотрудников, но нет ни одного, которое бы позволило проанализировать их социальное положение'0.

    Существенно, что эти цифры относятся к 1932-1934 годам, т.е. к тому времени, когда бюро жалоб больше всего были на виду в результате уже упоминавшегося "пятидневника". В 1935 году цифры уже скромнее: только тринадцать инспекторов работают в областном бюро города Горького, и сорок пять добровольцев заняты в работе по расследованию жалоб во второй половине 1935 года".

    Место внештатных сотрудников в системе РКИ

    Теоретически окружным РКИ помогает множество структур: помимо добровольцев и инспекторов, можно найти "отделы РКИ при сельсоветах", "группы содействия" на предприятиях, в колхозах и совхозах, при МТС. Все они также обеспечивают те внушительные показатели численности контрольных органов, которые затем попадают в документы, подготовленные для съездов и партийных конференций. Люди, различным образом помогающие работе РКИ, именуются общим словом "актив" - понятие, которое трудно перевести на иностранный язык. Иконников называет, говоря обо всем СССР, внушительную цифру в восемь миллионов человек'2. Помимо того, что это цифра объединяет весьма разнородные данные, она представляется также серьезно преувеличенной. При более пристальном изучении отдельных округов обнаруживается, что все упомянутые структуры не более чем имитация:

    "...конесовхоз находится в самих Починках, руководителем группы являются член Президиума КК-РКИ где работа должна быть поставлена образцово; при проведении рейда с 1 по 4 выявлена обратная сторона, рабочие совхоза выдвинутые в группу содействия не знают своего руководителя, а некоторые даже не знают, что они состоят членами группы содействия..."

    Внештатных сотрудников иногда выдвигают как самых блестящих работников бюро. Так произошло в 1932 году с одной активисткой, сверловщицей на одном из московских заводов, которую отметили в одной из брошюр, посвященных Центральному бюро жалоб.

    "Лосевой приходится иметь дело с очень важными и учеными лицами, они иронически посмеиваются над сверловщицей: "Что может понимать эта женщина в нашем ответственном и сложном деле?" Однако через несколько дней иронические улыбки сменяются удивлением: Лосева не только разобралась в неправильном увольнении иностранного специалиста, но и вытянула целую цепь безобразий, царивших в учреждениях, и пришлось "важным ответственным лицам" держать ответ за разбазаривание советской валюты"34.

    Эта история хорошо иллюстрирует, какую роль могли играть простые советские люди в ходе инспектирования. Но она также заставляет задуматься о статусе инспекторов, о степени доверия к ним, об их положении в советском обществе.

    Действительно, расследования часто ведутся людьми, не обладающими статусом, необходимым для того, чтобы заставить к себе прислушаться: руководящие работники постоянно меняются, у них нет времени, чтобы завоевать авторитет, инспекторы часто - простые рабочие, и поспешно нацарапанное на клочке бумаги удостоверение35 далеко не всегда обеспечивает им необходимые компетентность и авторитет. Во всяком случае, одной должности не достаточно, чтобы тебя уважали. А. В. Вейсброд, один из сотрудников НК РКИ 22 апреля 1928 года сел в поезд на служебное место. Когда начальник поезда потребовал место освободить, Вейсброд отказался это сделать, ссылаясь на свою должность. Но принадлежность к НК РКИ ничем ему не помогла. Он был снят с поезда силой36. Причиной столкновения стало также поведение Вейсброда, регулярно ездившего по этой линии железной дороги. То ли он очень рьяно относился к своему делу, то ли ему хотелось самоутвердиться и подчеркнуть свой статус, но он несколько раз писал в книгу жалоб вокзала замечания о плохой работе сотрудников железной дорогиГ

    Общественное положение штатных сотрудников бюро жалоб также нельзя назвать привилегированным. Они получают неплохую, но не исключительно высокую зарплату. В 1935 году фонд заработной платы сотрудников бюро жалоб составляет 3531 рубль в месяц, т. е. 17,4 % от зарплаты всех сотрудников КСК на 23 % от общей численности персонала (10 из 44 сотрудников). Начальник бюро получает 500 рублей в месяц, достаточно значительную сумму, поскольку руководитель КСК получает 550. Остальные зарплаты находятся в пределах от 131 до 400 рублей37. В августе 1936 года зарплаты возросли и составили от 250 до 700 рублей38. Заработок контролера доходит в среднем до 500 рублей3.

    Жизнь их может оказаться столь же неустроенной, как у большинства советских людей: контролер Бюро жалоб А. Мошкин вынужден в марте 1936 года обратиться к своему начальнику, руководителю КСК Горьковской области39:

    "Я с семьей в 6 человек, из них 2 детей живу в комнате размером 18 кв/ мет. Постоянная сырость и духота привели к тому, что дети хронически болеют.

    Такие квартирные условия исключают всякую возможность отдыха и учебы, наоборот на этой почве возникают семейные недоразумения и постоянное нервное возбуждение, что отражается на работе.

    Об улучешении моих квартирных условий я неоднократно ставил вопрос перед т.т. Гусевым и Козловым, которые обещали заняться этим делом, но, как видно, безрезультатно.

    Я прошу Вас побывать в моей квартире и ознакомиться с моими домашними условиями, а также принять зависящие от Вас меры по улучшению моих жилищных условий".

    Подбор людей, их карьерный рост, их количество: все это способствует ослаблению системы работы с жалобами и заявлениями. Желание увеличить долю представителей рабочего класса и "партийной прослойки" в аппарате, огромная нужда в ресурсах, связанная с созданием округов, вошли в противоречие с потребностями повседневной эффективной работы с жалобами. Чиновники службы жалоб, как правило, отбираются не по своим способностям: они плохо обучены и в основном отошли от активной профессиональной жизни уже более десяти лет. Эти трудности в работе усугубляются текучестью кадров на низовых уровнях административного аппарата. Бюрократическая неповоротливость, которую мы описали выше, сама по себе не объясняет плохой работы системы: главным образом и прежде всего это проблема человеческого фактора и, вероятно, политической воли. Органы расследования жалоб не обладают достаточными средствами, чтобы обеспечить выполнение своей задачи. Чтобы более полно представить систему работы с жалобами и заявлениями, нам показалось полезным дополнить общую картину конкретным примером. Одним из больших "устройств приема сигналов" в сталинском СССР был отдел писем газеты "Правда". Как он работал? Можно ли найти

    а В 1936 году средняя номинальная заработная плата в целом по промышленности (рабочие и служащие) составила 227 рублей ежемесячно. См.: Zaleski Е. Planification de la croissance et fluctuations economiques en URSS. Т. 1. 1918-1932. Paris, 1962. P. 358.

    в работе самой крупной советской газеты те же неполадки, которые мы смогли обнаружить на уровне целой страны?

    Примечания

    1 Имеющиеся в нашем распоряжении источники не очень помогают ответить на эти вопросы: личные дела редко доступны исследователю. Подобная скудость данных вынудила нас сосредоточить наше исследование главным образом на аппарате Рабоче-крестьянской инспекции и бюро жалоб, а также на сменившей РКИ Комиссии советского контроля. В этих структурах была организована работа со значительной частью жалоб.

    2 ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3039. Л. 90-96. Приведенная далее статистика вся взята из этого документа. Она слегка отличается от данных, опубликованных Е. А. Рисом (Rees Е. A. State Control in Soviet Russia. P. 82).

    3ЦИК (Центральный исполнительный комитет) СССР, НКВД (Народный комиссариат внутренних дел) РСФСР, Народный комиссариат путей сообщения, ЦСУ, НКЗем (Народный комиссариат земледелия) РСФСР, НКЮ (Народный комиссариат юстиции) РСФСР, НКТруд (Народный комиссариат труда) СССР, НКФин (Народный комиссариат финансов) СССР.

    4 Rees Е. A. Op. cit. Р. 82.

    5 Ibid.

    6 Административно-территориальное деление и органы власти Нижегородского края - Горьковской области, 1929-1979 / Сост. Н. И. Куприянова. С. 7-8.

    7 Rees Е. A. Op. cit. Р. 216.

    8 Ibid. Р. 84.

    9 ГОПАНО. Ф. 5. On. 1. Д. 5. Л. 248.

    10 Там же. Л. 250. Такие совещания были организованы для руководителей бюро жалоб Горьковской области 3 и 10 января 1931 года; Там же. Л. 289.

    11 ГОПАНО. Ф. 4. On. 1. Д. 604. Л. 33. ,2Там же. Ф. 5. On. 1. Д. 446. Л. 78-82.

    13 ГА РФ. Ф.7511.0п. 1.Д. 68. Л. 22.

    14 ГОПАНО. Ф. 5. On. 1. Д. 5. Л. 250.

    15 Мы присоединяемся здесь к выводам Риса. См.: Rees Е. A. Op. cit. Р. 231.

    16 Иконников С. Н. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923-1934. С. 37 и далее.

    17 Размышления, опубликованные в "Комсомольской правде" от 14 декабря 1961 года и воспроизведенные С. Н. Иконниковым. См.: Указ. соч. С. 132).

    18 ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3288. Л. 160 (об.).

    19Там же. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 111. Л. 20. Письмо № 62/Л от 22 февраля 1938.

    20 ГАНО. Ф. 4570. On. 1. Д. 92. Л. 1-6.

    21В Бюро жалоб работает всего 19 % от общего числа сотрудников областной КСК. См.: ГАНО. Ф. 4570. On. 1. Д. 771.

    "ГОПАНО. Ф. 5. On. 1. Д. 5. Л. 141.

    23 Правда. 16 июня 1928.

    24 Правда. 1 января 1930.

    25 Двинской Е. Бюро жалоб в борьбе за улучшение аппарата. С. 11.

    26 За темпы, качество, проверку. 1932. № 2. С. 71. 27Там же. № 1.С.52.

    28 ГОПАНО. Ф. 5. On. 1. Д. 446. Л. 77.

    29 ГАНО. Ф. 4569. On. 1. Д. 3976: Данные из кн.: Иконников С. Н. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923-1934. С. 159.

    30 Чаще всего речь идет о списках фамилий без указания дополнительных сведений. Например, Список комсомольцев, направленных на работу в областную РКИ // ГАНО. Ф. 4569. On. 1. Д. 1931.

    31 ГАНО. Ф. 4570. On. 1. Д. 411. Л. 128.

    32 Иконников С. Н. Указ соч. С. 159.

    33 ГАНО. Ф. 4569. On. 1. Д. 2748. Л. 75.

    34 Двинской Е. Указ соч. С. 36.

    35 ГАНО. Ф. 4569. On. 1. Д. 1933.

    36 ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 2900. Л. 38.

    37 ГАНО. Ф. 4570. On. 1. Д. 92. Л. 1-6.

    38 Там же. Д. 771. Получить достоверные сведения о ценах и зарплатах в СССР чрезвычайно трудно. Мы не нашли никакого документа, содержащего подробные сведения о привилегиях в натуральной форме, которыми пользовались сотрудники областной РКИ.

    39 Там же. Д. 773. Л. 12.

    ГЛАВА 10

    Письма читателей "Правды": разоблачения и доносы в конце тридцатых годов

    Газета "Правда" попадала в самые отдаленные уголки страны, и это делало ее самым заметным символом советской власти1. Подобно приемной Калинина, газета получала внушительное количество писем с рассказами о несправедливостях, жалобами и разоблачениями. Это крупнейшее ежедневное издание обрабатывало в конце 1938 года до восьмисот писем в день, что составляло в среднем 10 ООО писем в месяц! В конце 1937 года ежедневное число писем доходило даже до 10002. Кроме того, отделу читательских писем было поручено принимать устные заявления граждан (что означало сорок-пятьдесят за день). Все это, вне всяких сомнений, превратило газету в излюбленного адресата советских людей3. Таким образом, переписка читателей с этой газетой была одним из центральных узлов исследуемого нами механизма. Как обрабатывали такую массу сигналов? Работал ли этот узел, подобно всему только что описанному механизму, с перебоями и часто малоэффективно? Или, может быть, наоборот, сюда были собраны особые кадры и направлены особые ресурсы?

    Работа с письмами в "Правде" и ее трудности

    С почтой, приходившей в газету3, работали, главным образом, в два отдела: корреспондентское бюро (корбюро), непосредственно подчиненное редакционной коллегии1', и отдел писем. Эти две службы прямо противоположны друг другу как по своим функциям, так

    аРечь идет о письмах, направленных в "Правду" как в газету. К этой корреспонденции надо добавить письма, адресованные лично ее наиболее известным руководителям, в частности Кольцову (по словам его секретарши, он получал до 180 писем в день весной 1938 года).

    ЬВ 1938 году "Правда" не была подчинена единолично главному редактору, газетой руководила редакционная коллегия. В конце декабря в нее входили пять человек: Лев Яковлевич Ровинский, Яков Михайлович Ушеренко, Александр Ефимович Никитин, Аркадий Михайлович Давидюк, Михаил Захарович Мануильский.

    и по своему кадровому составу. Работа корбюро носит в основном технический характер: разборка всей поступающей корреспонденции и распределение ее по различным отделам газеты. Здесь работают в большинстве своем неквалифицированные сотрудники (одиннадцать из тринадцати) и платят им мало (зарплата составляет 300 рублей и менее). Требования минимальные, так как все сотрудники корбюро, начиная с заведующего, А. А. Суворова3, беспартийные. Напротив, отделу писем, чье назначение - работать с письмами по существу, уделяется особое внимание: все его руководящие сотрудники, о которых у нас есть точные сведения, являются членами партии. Кроме того, им платят больше: средний заработок в отделе писем составляет 505 рублей, в то время как в корбюро это всего лишь 3204.

    А. И. Капустин возглавляет отдел писем с 1 января 1937 года. Его настоящая фамилия Бардин, он - бывший типографский рабочий из Тверской области, ставший редактором "Тверской правды". Работает в центральном органе партии с 1928 года5 (в 1933 году руководил отделом транспорта6). Капустин начал политическую деятельность во время революции 1905 года и вступил в большевистскую партию в 19187. Таким образом, он компетентен как профессионально, так и политически. Его статус в редакции достаточно высок, так как одновременно он возглавляет профсоюзную организацию. Два его заместителя, Гри-шелевич и Солодов, являются членами ВКП(б) с 1929 и с 1925 годов соответственно. Таким образом, не будучи особо важными персонами, руководители отдела тем не менее политически состоятельны.

    В этих двух службах с 2 декабря 1938 года работают 41 человек, в основном женщины (как минимум тридцать одна, т. е. три четверти). В расчете на 276 постоянных сотрудников газеты, о которых удалось узнать, это означает каждый седьмой: 28 человек в отделе писем и 13 в корреспондентском бюро. Однако, по словам Капустина, хронически ощущается недостаток кадров", в частности "читчиков" писем. Постоянные сотрудники не справляются. Сам Капустин признает, что перегружен работой. По его собственным утверждениям, он работает ежедневно от двенадцати до четырнадцати часов в день и без отпусков9. Распорядок рабочего дня одной из его подчиненных, А. Черствой, также говорит о многом: по ее словам, она проводит двенадцать часов в день в отделе (с 10 до 22 часов) и еще четыре часа тратит на то, чтобы туда добраться10. Чтобы обеспечить нормальную работу отдела, Капустину приходится прибегать к помощи сотрудников других отделов и служб и платить им по 80 копеек за письмо и даже брать на временную рабо-

    аБывший "технический сотрудник", он был назначен на этот пост внутри отдела в декабре 1937 года.

    ту студентов Высшей школы журналистики: "внештатники" обходятся, по его данным, так же дорого, как и постоянные сотрудники, около 10 ООО рублей в месяц11.

    Порядок работы

    Все письма открывает и сортирует один человек, О. Яковлева, технический сотрудник корбюро, беспартийная. Она должна просмотреть их, затем рассортировать в зависимости от содержания. После первой сортировки, письма регистрируются на карточках другими сотрудниками бюро, а затем, под расписку, передаются в различные отделы газеты12. Большинство поступает в отдел писем, который обрабатывает до двух третей получаемой корреспонденции (119 525 из 180 ООО писем, полученных в 1938 году13). Наиболее узко специализированные поступают в работу непосредственно к журналистам или заведующим отделами "Правды". Но для оставшейся части писем, тех, что требуют "особого внимания", процедура иная. После ознакомления заведующий корбюро передает их непосредственно в руки либо членам редакционной коллегии, либо заведующему отделом писем А. И. Капустину. У Суворова есть тетрадь, где он фиксирует эти письма, и где расписываются те, кому он их передает. Такие письма именуют "особыми" и пересылают в НКВД. По словам Капустина, это в большинстве своем анонимки, содержащие информацию о пытках, "использовании НКВД методов физического воздействия во время допросов". Такие письма попадают в как можно меньшее число рук, чтобы "избежать дискредитации НКВД"14, их отправляют прямо в секретариат Ежова, даже не ставя в известность секретариат Сталина.

    Отдел писем организован по географическому принципу и разделен на шесть территориальных групп (например, Москва и область, Ленинград и Дальний Восток, Северный Кавказ, Северо-Восточные области), в которые входят один или два "читчика" и секретарь. Полученные письма затем сортируются по областям. Часть писем немедленно сдается в архив (5838 писем за последние пять месяцев 1938 года), и понять критерии, по которым эти письма обрекаются на забвение, невозможно15. После прочтения остальные письма пересылаются - из-за отсутствия персонала, который мог бы непосредственно заниматься расследованием16, - в область для дальнейшей работы: "отдел писем является по существу только пересылочным пунктом" справедливо замечено в одном из отчетов служебной проверки17. К этим письмам прилагается стандартный сопроводительный бланк, каких можно встретить тысячами в центральных и областных архивах. Параллельно отправителю письма высылается информация о том, куда оно направлено18.

    Чтобы дела можно было отслеживать, сотрудники службы должны заполнить еще одну карточку19. В нее вписывается фамилия жалующегося, предмет жалобы и различные этапы расследования (когда и куда переслали жалобу, какой получен ответ). Эти карточки хранятся в центральной картотеке, к которой могут обращаться сотрудники службы. Некоторые письма, признанные очень важными, ставятся на "особый контроль". На каждой соответствующей карточке сотрудники прикалывают цветные булавки, чтобы их различать.

    Чтение и дальнейшая переправка писем - не единственное, чем занимается отдел. Он также должен писать сводки полученных писем для информирования руководства газеты и журналистов. По мнению Ровинского, одного из членов редколлегии:

    "Отдел писем - это отдел информации внутри редакции, он должен давать сводки, обобщающие письма по определенным острым вопросам из края, области, республики и информировать редакцию по отдельным острым письмам и подбирать письма для печати в "Правду""20.

    Как бы то ни было, объем получаемых писем совсем не оставляет времени для настоящего анализа, отбора и вдумчивой работы: в последнем квартале 1938 года, отдел подготовил 10 сводок, в которых упоминаются 109 писем (т. е. 0,35 % от всего полученного количества21). Эти сводки наскоро просматривают руководители газеты, для которых они представляют только относительный интерес, а затем их отправляют местным корреспондентам "Правды", которые иногда извлекают из них идеи для своих статей. Иногда сводки передают в руководящие инстанции страны: в Центральный Комитет и различные Наркоматы, но это происходит нерегулярно22. Но и там на них особого внимания не обращают: эти инстанции и сами получают обильную почту, и в их секретариатах также пишут сводки, которые всерьез никто не читает!

    Последнее направление, по которому работают с письмами в центральной редакции, - это их использование на страницах самой газеты. 11 писем (т. е. 0,04 %) из 28 749 полученных опубликованы на страницах издания в последнем квартале 1938 года23.

    Критерии отбора не очень-то понятны. Когда письма отобраны, их редактируют, готовя для публикации, которая очень часто откладывается, а то и отменяется вовсе. Представляется, что в руководители газеты не придают большого значения публикации писем с точки зрения редакционной политики. Те, что появляются на страницах, не более чем иллюстрация:

    "Мы не знаем плана работы редакции, не знаем какие готовятся передовые. Иногда вечером появляется вдруг Капустин или Гришелевич и говорят: т.т. нужны срочно такие-то и такие-то письма для передовой. И бывает, что сегодня этих писем не находится, а вчера они были, но мы не знали, что они интересуют редакцию и отослали их в различные организации"24.

    Впрочем, как мы видели, в большинстве инстанций по работе с письмами, правилом является отсутствие хорошей организации, и сбои в работе службы встречаются очень часто.

    Реальная практика

    Правила обработки корреспонденции далеко не всегда, соблюдаются тщательно Один из сотрудников корбюро рассказывает следующую историю:

    "Примерно, месяца 2 назад ко мне поступило для регистрации письмо. Я не найдя адреса в данном письме, пошел для выяснения к т. Суворову, которому предложил обратить внимание на данное письмо. Он взял, посмотрел, прочитал и говорит, что письмо довольно бессодержательное и порвал его. Когда я спросил, зачем вы разорвали, он ответил: здесь ошибки нет, что я разорвал, рвет их и Капустин"25.

    Обвинения в уничтожении писем часто исходят от сотрудников службы26. "Каждый год из отдела писем "исчезали" по несколько тысяч писем, без сомнения самые острые сигналы" утверждает работник Р. Борисова, член партии с 1912 года27. Другие сотрудники, заваленные работой, прячут письма, с которыми не справляются:

    "Часть писем по несколько штук работники находили подсунутыми в ящики столов, за отопительными батареями, неизвестно кем подброшенными. Два месяца назад за отопительной батареей в одной из комнат отдела были найдены пять или шесть писем, присланных в 1935 году"28.

    Но даже когда письма удается обработать, а в огромном большинстве случаев это все же происходит, сотрудники ограничиваются тем, что почти автоматически переправляют их в другие места. Это часто приводит к тому, что письмо поступает на расследование к тому же самому лицу, на которое была написана жалоба, и можно себе представить, каковы тогда последствия для автора сигнала.

    Беспорядок имеет место и в отслеживании дел: карточки нередко теряются. В 1936 году их было потеряно 1600, в 1937 - 1200, часть из них нашлась29, иногда в совершенно неожиданных местах:

    "В ноябре 1937 года работник приема посетителей т. Пахомов обнаружил брошенными в клозетной трубе десятка два карточек от писем"30.

    Судьба писем, поставленных под "особый контроль", не более завидна.

    "Техника этого контроля такова, что, когда работники Корреспондентского бюро открывают картотечные ящики, то контрольные булавки выпадают и после этого установить, какая карточка находилась на "особом учете" и какая нет - невозможно"31.

    В таких условиях отслеживание дел подвержено многим случайностям. А чаще всего этим просто не занимаются. Иногда простого письма, полученного от местной инстанции, занятой расследованием, или даже простого уведомления о получении достаточно, чтобы закрыть дело. Более того, даже когда отдел писем старается дело отслеживать, он может воздействовать на местные расследующие органы лишь по почте, но этого часто недостаточно для того, чтобы разрешить ситуацию. Например серия "важных" писем передана председателю исполкома Черниговской области. "Правда" не получает никакого ответа, в исполком направляют сначала письмо, потом телеграмму, и все безрезультатно. Наконец, отправляют новое письмо, на этот раз с копией секретарю комитета партии: успеха не более чем раньше32.

    Многочисленные сбои в работе службы являются причиной множества жалоб, из которых можно понять, какой головокружительно порочный круг представляла собой система. Служба работы с письмами, и без того перегруженная, вынуждена обрабатывать и письма, содержащие жалобы на ее собственную работу с жалобами! Так произошло, например, с этим письмом жителя Астрахани:

    "Я пришел к заключению, что в "Правду" писать не имеет смысла, т. к. вследствие писания в "Правду" мы подвержены той или иной угрозе, давлению и т. д.

    Я очень часто пишу в газету "Правда" и добиваюсь получить ответа от сотрудников на недоуменные вопросы у меня, или помочь в том или ином мероприятии, но из десятка писем я получил на них ответ: направлено туда-то и туда-то. Какая мне помощь от этого? Я знаю, что обо всем этом, что я писал знает райком и именно те организации, которым пришлют мои письма, но помощи в моей борьбе не будет..."33

    Мы видим, что огромное количество писем делает работу с читательской корреспонденцией крайне тяжелой. Эти трудности, по всей вероятности, усугубляются статусом службы внутри самого издания. Отдел писем, как представляется, работал более или менее самостоятельно, изолированно от других отделов газеты и существенно уступал им в плане престижа. Постоянная борьба Капустина за расширение штата или хотя бы за то, чтобы не забирали имеющихся, свидетельствуют об этом недостатке уважения:

    "Читчиков вечно нехватало, приглашали поэтому читать работников редакции сдельно.

    А редакция все время кричала "у вас много народа, давайте нам" Во время летних отпусков этого года в отделе работали по 7-8 читчиков i штатных на 300-400 писем при норме по 30 писем на каждого читчика. Редакция вместо того, чтобы помочь укомплектовать людьми штат, брала их от нас. В ноябре с. г. из отдела ушли двое читчиков Подладгивока и Попов (по декрету и в армию) из нашего отдела взяли в другой двух лучших бригадиров т. Павлина и Зиксис"34.

    Служащие, которых направляли на работу в отдел писем, были не самыми образованными: по слухам, "для того, чтобы работать в отделе писем достаточно кончить десятилетку"35. Наконец, служба не получала регулярной информации и вынуждена была работать без ориентиров: в нее не поступали сведения об изменениях политической линии и главное - о смене в руководстве страны. Как узнать, что тот или иной первый секретарь, до сих пор неприкосновенный, стал "врагом народа"?

    "Не зная состояние в организации шлем письма на расследование, нередко в слепую. Никто нас и членов редакции об этом никогда не предупреждал, куда можно и куда нельзя слать острых писем. <...> О врагах я нередко узнавал от своих же работников, слышавших это со стороны (от т. Павлика, Пахомова и др.) "не слышал, ты, Капустин, говорят арестован такой-то секретарь""36.

    Вырисовывается, таким образом, довольно двусмысленная картина: не пользующаяся большим уважением служба, к тому же испытывающая постоянные проблемы с персоналом и с точки зрения его количества, и с точки зрения его квалификации, создана центральным печатным органом страны для того, чтобы обрабатывать внушительное количество корреспонденции, направляемой советскими людьми в "Правду". Если в теории организация службы может считаться соответствующей ее задачам, на практике она никак не отвечает запросам советского народа. Работа с поступающими от населения сигналами вовсе не является приоритетной для газеты: скорее это необходимое зло, чем "священный долг".

    Разоблачители-профессионалы

    Прорехи в работе отдела писем известны нам так подробно благодаря тому, что это подразделение "Правды" оказалось в центре громкого дела, потрясшего центральный орган партии в конце 1938 года. Все началось с письма37, адресованного генеральному секретарю ЦК ВЛКСМ Александру Васильевичу Косареву. Это письмо на некоторое время задержалось в кабинетах Центрального Комитета молодежной организации, куда оно поступило 3 ноября 1938 года, затерянное среди тысяч подобных писем, ежедневно приходивших Косареву. У самого Александра Васильевича не было особенно сил заниматься проблемами молодых комсомольцев, ему надо было думать о том, как выжить самому. Попав в водоворот чисток, он был арестован 28 ноября 1938 года и расстрелян 23 февраля 193938. Поэтому только с приходом ему на смену О. Мишаковой руководители ВЛКСМ обратили внимание на сигнал, который затем был передан в секретариат Сталина. Что же в нем было такого, что оно попало столь высоко3?

    Дело Хайкиной

    Это двусмысленное письмо можно было бы считать разоблачительным. Его автор, молодая комсомолка М. М. Хайкина яростно нападает на нескольких сотрудников редакции "Правды": первой мишенью является как раз Капустин, но критике подвергаются также секретарь комсомольской организации Маляр и заместитель секретаря парткома Потоцкий. Хайкина обвиняет их в том, что они - "гнилые бюрократы", ведут "антипартийную деятельность" и являются причиной "преступных беспорядков". Но можно считать это письмо и жалобой, так как Хайкина пишет о своем незаконном увольнении ("Моя погрешность в том, что я, не взирая на лица, выступила против того, что я считала в корне неправильным"39), о преследованиях, которым она подверглась (ее якобы попытались поместить в психиатрическую клинику или посадить в тюрьму), о недостаточном внимании к себе руководителей. Это письмо - настоящий крик о помощи молодой женщины без средств, уволенной за год до этого с работы, выброшенной из сталинского общества, так как ее отказываются принимать в комсомол и в профсоюз, что означает отказ во всех пособиях в натуральной форме, связанных с членством в этих организациях, в том числе и в продуктах питания40. "Все с себя продала. Здоровье расшатала"41.

    Власть использует это письмо в своих целях: после ареста (14 декабря42) М. Кольцова, знаменитого правдинского журналиста, члена редакционной коллегии руководство страны хочет реорганизовать центральный орган партии. "Сигнал" Хайкиной служит, таким образом, поводом для создания комиссии Центрального Комитета ВКП(б). Комиссию возглавляет А. Жданов, рядом с ним - Г. Маленков и Ф. Шкирятов. Эти три человека пытаются изучить положение дел и сделать выводы о "состоянии аппарата газеты "Правда"", а на деле начинают чистку центрального органа партии. Первым этапом процесса становится весьма театрально обставленное общее собрание сотрудников газеты, проходившее 23, 26 и 27 декабря 1938 года43. В своей вступительной речи Жданов уточняет, что

    "Центральный Комитет хотел бы, чтобы товарищи, актив "Правды", сказал бы здесь о том, какие есть заявления и жалобы на порядки в "Правде"

    а Весьма необычно, чтобы письмо пошло вверх по политико-административной лестнице управления СССР. Мы помним, что почти все получаемые "сигналы" проделывают обратный путь, от центра власти к ее периферии.

    Что в газете не все благополучно - об этом свидетельствует не только этот случай. Я думаю, что актив "Правды", я не знаю, какие отношения внутри между редакционным коллективом, руководителями и работниками, мы, по крайне мере, сигналов каких либо получаем довольно мало со стороны работников "Правды", и это производит не совсем хорошее впечатление, расскажет обо всем"44.

    Дело "Хайкина - Капустин" очень скоро отступает на второй план. На заседании комиссии в ЦК об отделе писем быстро забывают уже после первого "допроса" Капустина. На последнем заседании происходит следующий, довольно удивительный и в то же время симптоматичный диалог:

    "ЖДАНОВ: Есть такое предложение - кончить на этом. ГОЛОС: Из отдела писем никто не выступал.

    ЖДАНОВ: У меня записаны 34 оратора, высказалось человек 20 с гаком. Мнение комиссии такое, что можно было бы на этом актив закончить.

    ГОЛОСА: Правильно..."

    Комиссия хочет работать в основном с разоблачительными письмами. Диалог заканчивается следующими словами:

    "ЖДАНОВ: <...> Каждый имеет право свое мнение высказать. Если не удалось выступить в прениях, пусть изложат письменно, что важно для улучшения работы "Правды". Я бы таким образом предложил.

    ГОЛОСА. Правильно.

    ЖДАНОВ: А поэтому актив прервем. Об'является перерыв"45.

    Жданова поняли правильно. В документах комиссии лежат сорок два доноса46. Чуть меньше четверти касаются дела Хайкиной (восемь плюс письма самой пострадавшей), но в огромном большинстве сотрудники "Правды" не ошиблись, темы их посланий далеко выходят за рамки отдела писем и трех человек, упомянутых в письме комсомолки и касаются множества других предметов и лиц (более ста двадцати).

    Письма, пришедшие в комиссию Жданова, очень сильно отличаются от тех, что приходили в "Правду" и от того, который послала Хайкина, как по содержанию, так, часто, и по форме. Эти письма написаны профессионалами жанра: их авторы - люди, постоянно работающие с разоблачениями и доносами и, естественно, они понимают лучше других значение и границы подобного рода упражнений. Им также ведомы "приемы и ухищрения" жанра, и они умеют избегать неудачных выражений, которые часто встречаются в обычных письмах. Они знают нужные слова, полезные и действенные выражения. Каково же содержание писем, поступивших в комиссию? Что говорят они нам о своих авторах? Какой смысл мы можем в них увидеть?

    Среди всей совокупности полученных комиссией бумаг, мы находим 10 заявлений, авторы которых - семеро сотрудников (или бывших сотрудников) отдела писем, и протоколы заседаний парткома этого отдела. Конечно, этих документов недостаточно, чтобы нарисовать полную и точную картину (в отделе все же работают 28 человек, авторы этих писем составляют, таким образом, только четверть штата), но все же они позволяют воссоздать атмосферу работы в отделе в том тревожном 1937 году. Можно также получить представление о месте писем и разоблачений в повседневной жизни этих немного особенных советских людей.

    Отдел писем и доносительство

    Когда 1 января 1937 года Капустин, который сменил на этом посту некоего М. Кантора, стал начальником отдела, его назначение немедленно вызвало напряженность. Перед ним, по его словам, была поставлена задача: "Когда меня посылали в отдел писем, т. Никитин дал мне задание "очисти отдел от работников, которым нельзя доверять и от плохих работников""'17

    Тем самым он вызвал ненависть друзей бывшего начальника и всех, кто предполагал ему наследовать. Кроме того, как и всякий вновь прибывший, он начинает реорганизовывать отдел, который, по его мнению, застал в "хаотическом" состоянии: из писем, полученных в 1936 году, 4500 оставались непрочитанными и необработанными. Сроки написания ответов были очень долгими48. Капустин подумывал также о том, чтобы слить корбюро и отдел писем, попытался ввести новые правила учета сигналов. Эти попытки сразу же вызвали отрицательное отношение части сотрудников сектора, один из которых все еще вспоминал об этих обстоятельствах спустя довольно длительное время, в письме от 31 декабря 1938 года: он называет их "новые эксперименты, новые потрясения в отделе"49. Капустина упрекают в том, что он превратил руководителей группы в "канцеляристов"50. Эти традиционные проблемы во взаимоотношениях между руководителями и подчиненными приобретут необычайный размах на пленуме ЦК в феврале - марте 1937 года, после которого, как подчеркивает в тщательно подобранных выражениях одна из сотрудниц, в отделе "развернулась самокритика"51. Результат не заставил себя ждать:

    "Словом, создали жуткую атмосферу недоверия друг к другу. О неблагополучии в отделе писем мы неоднократно сигнализировали <...>. Не проходило почти ни одного партийного собрания, чтобы кто нибудь из нас не выступал о своих отдельских болячках и язвах. Ко всему этому в отделе разыгралась страшная склока и подсиживание"52.

    Эта атмосфера подозрительности была, по-видимому, особенно давящей, сам Капустин возвращается к этой теме, используя доводы в свою защиту:

    "Мы писем не клали под сукно, да и сделать этого было, при нашем контроле друг за другом невозможно, если бы кто и хотел"53.

    Недоверие усугубляются завистью: в обществе дефицита, каким был сталинский СССР, премии в натуральном или денежном виде были скорее насущной потребностью, чем роскошью. Зависть тех, "у кого нет" по отношению к тем "у кого есть" проходит, таким образом, лейтмотивом:

    "Говорили, что <...> сразу дали зарплату большую, чем другим секретарям, что Капустин дал има пособие от месткома, дал им ордера на пошивку пальто"54.

    Или, например:

    "Капустиным поощряются рваческие тенденции отдельных работников, например, секретарь бригады А., кстати сказать, недавно приглашенная в "Правду" Капустиным, получает со сверхурочными по 450-802 р. в месяц, а остальные секретари и машинистки получают 250-300 руб., что создает нехорошие взаимоотношения и антагонизм между секретарями, нагрузка которых почти одинаковая"55.

    Других, "хотя их уволили в связи с арестом связанных с ними шпионов, все же обеспечили хорошей рекоммендацей на работу и бесплатным путевками на курорты"56.

    Капустин, какначальникотдела,являлся"крупнымавторитетом"57. Он располагал значительными возможностями влиять на условия жизни и работы своих подчиненных, тем более что он был еще и председателем местного профсоюзного комитета. Помимо упоминавшихся выше зарплат и премий, он мог принимать решения об увольнении некоторых сотрудников: так было с Хайкиной, но также, как мы узнаем из писем, со многими другими (в том числе с Борисовой и Дави-дюк), которые впоследствии не забыли об этом.

    Все попытки его критиковать до того, как по воле начальства его положение поколебалось, были обречены на провал. Но при этом критические замечания высказывались прежде всего именно в его адрес. По поводу Капустина были направлены многочисленные сигналы, как подчеркивает в письме в комиссию ЦК одна из авторов, несомненная мастерица в области художественного слова:

    "Рассказывают, что некоторые товарищи заявили об этой черте Капустина, подавали заявления, но результатов не добились"58.

    Помимо тех писем, о которых нам ничего не известно59, мы можем найти по меньшей мере пять, написанных между моментом вступле-, ния Капустина на должность и письмом Хайкиной в ноябре 1938 года.

    а Автор письма называет здесь двух женщин, которых обвиняет в том, что они - "любимчики" Капустина.

    В одном из них, обращенном в партийный комитет, Капустина обвиняли в том, что он "крадет партийные деньги", и что "сколько он растащил партийных денег тоже неизвестно"60. Бывший сотрудник отдела утверждает, что послал два письма в партком в мае и июне 1937 года, чтобы рассказать о "неблагополучии в отделе писем, об антипартийном поведении заведующего отделом писем Капустина и парторга Шестаковой". Его дело получило огласку, поскольку впоследствии он был уволен. В другом письме61, направленном одному из членов редколлегии, Потоцкому, в конце 1937 года, Капустина обвиняют в том, что он "не любит тех, кто его критикует, и что любого критикующего он готов "загнать за Можай"".

    Еще одна сотрудница службы обращается в редколлегию и к заведующему отделом печати ЦК Мехлису и упрекает Капустина в "сомнительном руководстве" отделом. Кроме этого, она делится своими подозрениями с секретарем партийного комитета и несколькими его членами62. Наконец, не уточняя количества, Хайкина упоминает в своем письме к Косареву, что "писала и устно заявила о неполадках в отделе"63. Обстановка в секторе, конечно же, не становилась лучше и от множества писем направленных против других сотрудников; упоминания о таких письмах можно найти в документах.

    Добрые взаимоотношения между основными руководителями делали эти повседневные сигналы малоэффективными. Не только ничего неприятного не происходило с руководителями, но и те, кто критиковал их в своих письмах, могли подвернуться репрессиям: двое обвинителей Капустина пострадали из-за своих действий - они были уволены. Но когда в конце 1938 года положение Капустина пошатнулось, тут-то все на него и накинулись. Те, кто уже писал на него, возобновляют свои атаки, понимая, что на этот раз все козыри на их стороне. Под ударами со всех сторон, Капустин с полным основанием жалуется:

    "При выходе после заседания на улице, люди с которыми я проработал 10 лет, отходили от меня как от зачумленного, я не мог выступить второй раз, не было буквально сил. Все меня бросили, никто не сказал слова поддержки в момент, когда на мне был сосредоточен весь удар на заседаниях в ЦК"64.

    В то самое время, когда он писал эти слова, 9 января, комиссия получила уже достаточно материалов, чтобы решить его судьбу.

    Многие сотрудники отдела сообщают, что они "посылали сигналы" в относительно недавнем прошлом: в частности Капустин, на этот раз оказавшийся в положении жертвы, посвящает три с половиной страницы описанию того, как он "боролся с врагами за последние три года"65. В основном речь идет о том, чтобы показать, как он сумел передать наверх важные письма, полученные его отделом (именно благодаря им, по его словам, был арестован народный комиссар просвещения РСФСР Бубнов66). Капустин также пытается доказать, что он не "гнилой человек", приводит несколько историй в качестве примера. В день похорон Томского11 он заметил в цветочном магазине два венка с надписью: "Дорогому М. П. Томскому". Подчиняясь голосу своей совести, он разузнал, кто заказывал венки, и когда заказчики придут их забирать:

    "Я вышел из магазина и тут же позвонил дежурному редакции и просил его позвонить в НКВД об этом случае, что он и сделал, записав в дежурный журнал мое заявление. Через несколько дней я зашел спросить в магазине, где заведующий, мне ответили, что он арестован"67

    Он также напоминает о том, что разоблачил главного редактора газеты "Рабочая Москва", "он ко мне относился очень хорошо"68, и о других письмах и статьях, которые ему приходилось писать:

    "За свою жизнь, всегда боролся за генеральную линию партии всем сердцем, боролся с врагами народа. Разоблачил в Твери в 1927 году бывш. заведующего ГубФО <...>, который пришел ко мне с предложением подписать антипартийный документ против ЦК, свел его с этим документом в Тверской губком партии. Добился исключения из партии работника "Тверской Правды" А., тоже троцкиста. <...> В 1935 году в апреле месяце подал заявление на быв. редактора "Рабочей Москвы" Ковалева, разглашавшего секретные решения Политбюро ЦК и дискредитировавшего тов. Хрущева"69

    Другие сотрудники сектора напоминают о письмах, написанных в партком, в ЦК, самому Сталину. Эти письма не обязательно дали результат, но они существовали. Можно предполагать, что их число значительно превышает количество сигналов, которое удалось найти. Эти разоблачения касаются в такой же мере политического руководства газеты - секретаря партийного комитета и секретаря комсомольской организации70, как и непосредственных начальников авторов писем. Некоторые люди были настоящими специалистами в подобного рода "упражнениях"; одна из сотрудниц, Б., видимо, особенно успешно играла эту роль:

    "Ко всему этому в отделе разыгралась страшная склока и подсиживание, в которой не последнюю роль играла Б. Она сообщила парторгам М. и Ш. всякие сплетни на отдельных работников. Вместо того, чтобы разрядить неприятную атмосферу в секретариате, где работала комсомолка

    а М. П. Томский, в двадцатые годы руководивший профсоюзным движением, был исключен из Политбюро в 1929 году. Заведовал Объединенным государственным издательством, когда его имя прозвучало во время первого московского процесса. Опасаясь худшего, застрелился 23 августа 1936 года.

    Хайкина, Б. ставит вопрос перед секретарем комсомольской организации Фисуновым, чтоб убрали Хайкину из отдела как склочницу"71.

    Этот едкий портрет находит свое подтверждение в письме самой Б. в комиссию: оно представляет собой сгусток яростных обвинений в адрес конкретных людей. Б. упоминает в нем также многочисленные письма, направленные ею в НКВД.

    Таким образом, легко себе представить атмосферу в отделе писем и, главное, порочность системы, побуждающей доносить на тех, с кем работаешь. Сигналами, следовательно, отмечена вся жизнь отдела в кризисные 1937 и 1938 годы. Чаще всего эти сигналы направлены против руководящих работников, вышестоящих по отношению к авторам, как по политической, так и по профессиональной линии. И даже если в первое время они не приводят к радикальным последствиям, они способствуют ухудшению отношений внутри службы. Подозрительность и ненависть присутствуют повсюду. Они также дают выход недовольству, проявляют социальные напряжения, которые, при других обстоятельствах, совсем не обязательно стали бы публичными. Но как только сверху поступает сигнал к травле, эти письма становятся действенными, удары достигают своей цели, и вчера еще неприкосновенные люди оказываются сражены.

    Доносы: поймать удачный момент

    Если мы посмотрим теперь на все обращения, полученные комиссией, то обнаружим в них, в масштабе всей газеты, те же особенности, что и в отделе писем. Все или почти все эти письма направлены против руководства издания: каждый из действующих или бывших членов редакционной коллегии получает, таким образом, свою долю. Мощный взрыв ярости и ненависти - вот основное впечатление от чтения этих документов. Показательна неприкрытая радость одной из авторов в первых строках ее послания72:

    "Настал, наконец, день, когда я могу рассказать, что творится в коллективе, называющемся редакцией центрального органа нашей партии".

    Глядя на эти страницы, с некоторым ужасом чувствуешь все накопившееся за много месяцев напряжение. Здесь и мелкие обиды, и месть, и разочарование, и ненависть... Кто-то даже пользуется случаем и повторно посылает старые разоблачительные письма1 Так, одна из журналисток сообщает членам комиссии содержание своего послания Сталину от 31 мая 1938 года73. Авторы писем пускают в ход все средства, и дело Хайкиной, о котором большинство, по их собственному признанию ничего не знает, - всего лишь предлог, чтобы дать свободу часто самым низменным чувствам и побуждениям.

    Письма, поступившие в комиссию

    Можно выделить четыре категории писем в зависимости от того, какими побуждениями руководствовались их авторы:

    1. Многие авторы74 - бывшие сотрудники "Правды": уволенные или уволившиеся по собственному желанию, они пользуются ситуацией, чтобы "свести счеты". Речь идет, конечно же, о желании отомстить, но также и о том, чтобы добиться наказания за допущенную по отношению к ним несправедливость: они не были ни такими плохими работниками, ни такими вредителями, как о них говорили, раз на их вчерашних обвинителей сегодня грозно указывает всемогущий Центральный Комитет. Например, журналистка, уволенная за то, что не написала заявления на отпуск (она утверждает, что сидела с больным ребенком), изо всех сил настаивает на отсутствии чувства сострадания у Ровинского и других членов редколлегии. Обиженный тон ее письма дает почувствовать твердое намерение заставить начальников заплатить за ее увольнение.

    2. Желание защититься, по-видимому, также диктует многие письма. Помимо примера с Капустиным, в эту категорию можно отнести также письмо бывшей секретарши Кольцова. Оно полно выражений, характерных для сигнала, но не в меньшей степени его цель - отмежеваться от того, с кем его автор работала:

    "Я член партии с 1932 г., комсомолка с 1926 г. До сих пор моя партийная жизнь была честной и незапятнаной, если не считать комка грязи, отлетевшего в мою сторону от врага народа Кольцова, т. к. моя работа с ним (хотя я и не была его личным секретарем) все-таки наложила тень на мою честную работу в партии и в комсомоле и в "Правде"".

    Главный объект ее атак и разоблачений - бывший начальник, но попутно задеты и те, с кем ему приходилось работать.

    3. В ряде писем присутствует просто "патологическое" желание принести вред, как, например, в письмах А. М., который также больше не работает в "Правде", но ничего не говорит о собственных обстоятельствах в своих письмах. Количество является здесь обязательным признаком. А. М. направляет в комиссию два послания, 30 декабря 1938 года и 7 января 1939 и присовокупляет к ним копии предыдущих заявлений. Нападки в данном случае полны ярости. Бывший заместитель начальника экономического отдела, а ныне политинструктор в Красной армии, автор давно ненавидит руководство газеты, и об этом свидетельствует его обращение к Сталину от 31 мая 1938 года, оставшееся без внимания. А. М. использует случай - создание комиссии, чтобы окончательно свести счеты с тем, кто обзывал его "демагогом" и вынудил уйти с работы. "Я считаю, что "с волками иначе не делать мировой, как снявши шкуру с них долой""*- Такая яростная ненависть, весьма вероятно, имеет болезненный характер и во всяком случае очень индивидуальна. Кольцов охарактеризован следующим образом: "...он имел трех жен, все иностранки". Другим в укор ставится пристрастие к выпивке (Никитин назван "пьяницей"), политическое прошлое ("меньшевик в прошлом, меньшевик в жизни"), дружеские связи ("Являлся первым другом разоблаченного врага народа Дятлова"), семья, любовные связи. 4. Значительно менее многочисленны "технические" письма, цель которых - реально улучшить работу газеты. Но забывать о них ни в коем случае нельзя. Так, например, руководитель отдела обзора прессы, покритиковав Кольцова, посвятил основную часть своего письма замечаниям по существу: слишком большая разобщенность подразделений, несоблюдение сроков выпуска газеты... По его словам, "редакция напоминает собой больше департамент, чем живую творческую организацию, какой должна быть большевистская газета"75. Большинство корреспондентов стремится написать как можно быстрее: немедленная реакция на создание комиссии доказывает, что стремление не упустить удачный момент действительно существует. Заседание в ЦК проходило с 23 по 27 декабря 1938 года, и основная часть писем (10 из 42) была написана либо во время заседания, либо в течение последующих двух недель (25 из 42). Объем писем, как правило, в несколько страниц (в среднем более шести) свидетельствует о том, как мало в них было импровизации, и какими они были продуманными.

    Как мы видели, письма, в которых уделено внимание "технической" критике работы в "Правде" редки. Слова Жданова, который призвал писать о том, что в редакции "неблагополучно"76, были поняты исключительно как призыв назвать "конкретных носителей зла". Почти всегда недостатки в работе связываются с их предполагаемыми авторами. Но именно этого и ждала комиссия: это хорошо видно по некоторым письмам, где читавший их подчеркнул карандашом только абзацы с конкретными именами, оставив без внимания более "технические" куски. Эти письма, помимо мотивов, которыми руководствовались авторы, объединяет еще и ярко выраженный характер доноса. Язык, которым пользуются авторы, несет на себе явный отпечаток периода "Большого террора": в нем отчетливо доминиру

    * Цитата из басни И. А. Крылова "Волк на псарне" (прим. ред.).

    ют слова, громко звучавшие во время чисток 1937 года, выражения, типичные для этого периода. Так, наиболее распространенными являются обвинения, касающиеся дружбы ("быть другом такого-то": встречается двадцать два раза), связей (тридцать четыре раза). Самые резкие слова - это "враг" и его варианты (75 раз, в одном письме - 19 раз) и "разоблачить" (36 раз). Другие обвинения - более обычные или уже вышедшие из моды ("троцкист", "вредитель", "шпион"). Многим сотрудникам "Правды" ставят в вину их социальное происхождение, - не называя конкретных фамилий сотрудников3. Одна из корреспонденток Жданова, например, указывает на "офицеров" царской армии, "белогвардейцев", купеческих детей, "дворян".

    Наконец, мишенью писем являются в основном руководители газеты. Кто-то, может быть, нападает и на более широкий круг коллег, но большинство правильно поняли "запрос" Центрального Комитета, и самые ядовитые стрелы направлены на членов редакционной коллегии. Например, П., бывший сотрудник отдела писем, имел, казалось бы, все основания посвятить главную часть своего письма Капустину, который его уволил. Но о Капустине говорится лишь вскользь, а самое большое внимание уделено Никитину:

    "Моя партийная интуиция почти никогда меня не подводила. И я должен сказать, что Никитин весьма странный, нечистоплотный человек. Он окружил себя в "Правде" людьми, которые ныне из'яты органами НКВД"77

    Следователям из ждановской комиссии, таким образом, не составило труда найти нужные для их докладов аргументы и обвинения.

    Методы работы комиссии Жданова

    С корресподенцией, поступившей в ждановскую комиссию, работа велась иначе, чем с сигналами, обычно проходившими через отдел писем. Небольшое количество писем позволило очень тщательно их проработать. Письма были написаны от руки, чаще всего их перепечатывали в секретариате комиссии, чтобы было легче читать. Члены комиссии оставили на них свои пометки и замечания красным и синим карандашом. Вся совокупность того, что обычно называют "компрометирующими материалами", вычленена и классифицирована. Службы Маленкова выпустили документ, который обобщает все сведения, полученные благодаря этим информаторам78, и "карточки", содержащие в сжатом виде обвинения в адрес каждого из членов редколлегии79. Затем проводившие чистку тщательно отобрали из

    а Газета и весь издательский комплекс, включающий типографию и другие издания (например, "Комсомольскую правду").

    полученных фактов те, которые позволили им получить результат, по-видимому, заготовленный заранее.

    Так, некоторая часть информации, содержащейся в письмах, не используется напрямую или просто игнорируется. Например, множество упреков звучит в нескольких письмах в адрес Ровинского, одного из членов редколлегии: его обвиняют в зажиме критики, в "семейственности", пишут, что он "бывший меньшевик" и, следовательно, "меньшевик в жизни"80, что он работал с врагами народа и сочувствовал им. Но комиссия тем не менее не предлагает его уволить. Наоборот, он остается в редколлегии секретарем. Свою порцию обвинений получает и Никитин, другой руководитель газеты и одновременно сотрудник Агитпропотдела ЦК. По словам авторов писем, он - "пьяница", организовывал пьянки с участием позднее разоблаченного "врага народа"81. Этого руководителя ждет наказание, его снимают с работы в ЦК, и комиссия считает необходимым его дело "передать на обсуждение Партколлегии"82 - формулировка, означавшая последующее исключение из партии.

    Нападкам корреспондентов на отдельных людей уделялось при расследовании не меньше внимания, чем высказанным в письмах замечаниям по организации работы службы. Об этом можно судить, например, благодаря фрагментам, подчеркнутым цветным карандашом83. Кроме того, окончательный отчет, посланный Жданову 5 января 1939 года, написан скорее в техническом ключе. Он достаточно точно, как мы могли убедиться выше, описывает работу службы. Но в приложениях, содержавших выдержки из писем, собраны очень яростные и очень личные фрагменты84: четыре женщины обвиняют Капустина в его связях с прекрасным полом, пишут о "похабных" жестах и "панибратских взаимоотношениях".

    Точно так же помощники Маленкова отказываются объяснять причины проблем в работе отдела писем объективными трудностями, в частности обилием поступающей корреспонденции, они ищут конкретного виноватого, и это - типичная реакция тридцатых годов. На сотрудников сектора заводят несколько биографических карточек, чтобы попытаться выявить в жизни этих людей слабости, которыми можно было бы все объяснить. Все или почти все имеют "темные пятна" в своей биографии. Так, дореволюционные заслуги Капустина - его участие в политической деятельности преуменьшены, поскольку нет уверенности, к какой именно партии он принадлежал, его аресты - тем, что его быстро выпускали, а его приговор - тем, что он был отменен... Необоснованное использование псевдонима также, по-видимому, представляет проблему85. У Гришелевича есть родственники в Польше. Детство Солодова и его социальное происхождение неясны. Кроме того, он сотрудничал с "врагом" Эйхеа в Западной Сибири с 1929 по 1933 год. Сестра Зискис, помощницы Капустина, живет в США и знакома со студентом, ранее арестованным как "враг народа". Дежурный сотрудник отдела писем по приемной "Правды" Резников "регулярно общался" со своей сестрой и ее мужем, арестованными НКВД в июле 1938 года.

    Бормотовой, отвечающий за письма с Северного Кавказа, ставят в вину арест органами НКВД "брата матери <...> бывшего эсера". Мы видим: при изучении биографий особое внимание уделяется шероховатостям, пробелам и, поскольку на дворе 1938 год, отношениям и связям (обвинения в связях с "врагами народа" еще отчетливо присутствуют в головах работников комиссии, даже если основная волна террора уже прошла) различных сотрудников.

    Помимо критического анализа биографий, большой упор делается на "моральные" качества руководителей. Так, Капустин описан так: "...грубый, использует свое служебное положение, в моральном отношении разложившийся". На основании заявлений его сотрудников, его обвиняют в том, что он "бабник", в сексуальном преследовании своих починенных, в том, что у него есть любимчики (любимицы), "которым он представляет всякого рода привилегии ввиде повышенной зарплаты, сверхурочных, премий и гонорара". Наконец, и это еще более распространенный упрек, он якобы деспотически управлял своим отделом, зажимая какую бы то ни было критику86.

    Капустин прекрасно все понимает. Когда, затравленный, он обращается в комиссию, чтобы защитить себя, он завершает свое письмо соображениями личного характера, может быть, как раз потому, что как специалист по работе с "сигналами", знает болезненные точки, черты, которым придается наибольшее значение:

    "Я нередко говорил женщинам ласковое слово, обнимал за плечи, звал в буфет. Но делал все это я из чисто товарищеских побуждений и никто не сможет доказать, что я с кем либо в "Правде" был связан половой жизнью. Никто не сможет и не докажет этого никогда.

    9/1-39 г. А. Капустин"87

    В сохранившихся делах нет никаких следов проверки выдвинутых обвинений. Составленные служебные записки - лишь компиляция свидетельств. Работа над доносами здесь проведена значительно эффективнее, чем это делалось в отделе писем. Им было уделено ни с чем не соизмеримое внимание. Тем не менее, хотя полученные пись-

    аР. И. Эйхе (1890-1940), член партии с 1905 года, бывший член Центрального Комитета, кандидат в члены Политбюро с 1935 года, бывший первый секретарь Западно-Сибирского крайкома партии, бывший нарком земледелия СССР, стал жертвой репрессий 1937 года.

    ма тщательно использованы комиссией, это сделано, похоже, только с целью "привести пример". Принятые решения носят политический характер, они не связаны напрямую с выявленными фактами. Сами по себе письма не являются причиной санкций.

    Выводы комиссии были направлены Сталину 27 января 1939 года88, они содержали четырнадцать пунктов, в том числе касавшиеся предложений по новому составу редколлегии, необходимости в будущем утверждать руководителей газеты в ЦК ВКП(б), создания "отдела кадров", проверки в месячный срок областных корреспондентов газеты. Исходное дело занимает лишь второстепенное место, только в пятом пункте упоминается о новом месте работы, предложенном Хайкиной и в шестом о передаче дела Капустина в комиссию партийного контроля, что вероятнее всего означает его последующее исключение. Кроме того, Капустина увольняют. Все прежнее (до начала чистки) руководство "Правды" так или иначе затронуто. Известно, что Никитина уволили из Агитпропотдела ЦК, но мы, к сожалению, не знаем, каковы были окончательные решения.

    События, потрясшие "Правду" в конце 1938 года, позволяют проследить судьбу двух видов сигналов: тех, что получала "Правда" и тех, которые были направлены в ждановскую комиссию. Работа с ними ведется по-разному: полсотни писем, полученных комиссией, тщательно проработаны ее сотрудниками. Из них извлечена информация, обосновывающая принятые решения, хотя принимаются они подругам причинам. Судьба же писем, приходящих в корреспондентскую службу "Правды", не столь завидна. Объем получаемых в эти беспокойные годы писем таков, что какая бы то ни было регулярная и эффективная работа с ними невозможна. Письма в "Правду", хотя и являются важнейшим звеном созданной сталинской властью системы, не пользуются особым вниманием. У нас также была возможность изучить содержание разоблачительных писем. По ним видно, насколько напряженными были взаимоотношения между сотрудниками в столь замкнутом сообществе как отдел газеты "Правда". Руководители постоянно подвергаются критике со стороны подчиненных и становятся объектом многочисленных "сигналов".

    Скрытая за пропагандистскими речами реальность работы с обращениями граждан весьма далека от тех масштабных целей, которые ставит перед собой власть. В отдельные моменты советская власть умеет создать действенные инструменты репрессий, которые используют жалобы и разоблачения для достижения поставленных целей. Ждановская комиссия - всего лишь один пример, многочисленные чистки позволяли собирать и использовать эти сведения. Преимущество этих операций - ограниченность во времени: даже будучи заваленной письмами и свидетельствами, комиссия в состоянии обработать всю массу порученных ей дел. Но феномен сигнала значительно шире: письма советских людей ежедневно получают в Москве, в областных центрах, жалобы - в меньшем, правда, объеме - приходят и в институты, представляющие всю совокупность мини-структур приема жалоб, созданных властью.

    А с этим потоком писем власть справиться не может. Не следует преувеличивать их количество и значение, но случаи плохой работы системы многочисленны. Масштабная почтовая кадриль, цель которой - распределить нагрузку по расследованию жалоб между центральными, часто перегруженными, институтами и менее востребованными местными структурами приводит к росту числа проблем. Затруднен прямой контроль прохождения жалобы. Автономность отдельных блоков системы достаточно велика, и это способствует многим злоупотреблениям. Но это не означает все же, что блокирована вся работа. Как правило, письма расследуются, иногда с помощью политической полиции. Но бюро жалоб или, что реже, партийные инструкторы, находятся в зависимости от властных взаимоотношений на местном уровне. Они далеки от всемогущества и вынуждены считаться с различными участниками местной экономической и политической жизни.

    Слабым звеном системы являются, по-видимому, люди. Проблема заключается не столько в их профессиональных характеристиках. Они соответствуют принципам, установленным режимом: контролеры в большинстве своем - это коммунисты, рабочие или крестьяне по происхождению, достаточно молодые. Их отбирают, конечно же, больше по этим критериям, чем по степени владениях техническими навыками. Можно также усомниться в эффективности обучения без отрыва от работы, которое они проходят, заняв ту или иную должность, но самая главная проблема - количество. Потребности аппарата весьма велики, особенно после создания в 1930 году округов. Продвижение наверх лучших и увольнение некомпетентных приводит к большой текучести кадров.

    Кроме того, по экономическим соображениям, бюро жалоб и РКИ много, но в каждом из них не хватает сотрудников. Они никак не могут справиться со всем объемом дел, которые надо обработать, в том числе, и с сигналами. Это явление становится еще более заметным в связи с политикой, проводившейся после 1928 года. Поэтому приходится прибегать к услугам добровольных помощников, а отсюда возникает вопрос о квалификации, и, главным образом, о статусе.

    Аппарат по работе с жалобами, таким образом, довольно-таки неэффективен в своей повседневной деятельности. Но эти недостатки, как правило, скрыты от посторонних глаз. Работа ведется в основном без большой огласки и не заметна для населения. Которое, как мы увидим, не перестает обращаться к этой системе.

    Примечания

    1 В 1928 тираж "Правды" составляет 620 ООО экземпляров.См.: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3289. Более поздних данных нам найти не удалось.

    2 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 318. Л. 79.

    3 Краткую историческую характеристику газеты в двадцатые и тридцатые годы можно найти в кн.: Roxburg A. Pravda: Inside the Soviet News Machine. N.Y, 1987. P. 13-50.

    4 РГАСПИ. Ф. 17. On. 120. Д. 317. Л. 145. 5Там же. Д. 318. Л. 89.

    6Там же. Л. 84.

    7Там же. Д. 317. Л. 35-36.

    "Там же. Д. 318. Л. 80.

    9Там же. Л. 79.

    ,0Там же. Д. 319. Л. 212

    11 Там же. Д. 318. Л. 79.

    12 Там же. Д. 317. Л. 39.

    13 Там же. Л. 40.

    14 Там же. Д. 318. Л. 80-81. См. также далее и нашу статью в "Cahiers du monde russe".

    ,5Там же. Д. 317. Л. 47. Эти письма оцениваются как "не важные" и им не дают хода, о чем часто даже не уведомляют авторов.

    16Там же. Д. 319. Л. 212. Это происходит в частности с некоторыми "московскими делами". См.: Там же. Л. 106 или 138-139.

    ,7Там же. Д. 317. Л. 41.

    18 См., например, сопроводительные документы, составленные Хайкиной (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 319. Л. 93 и далее.). Речь идет примерно о таких формулировках: "Пересылаем письмо Р." и "Ваше письмо мы переслали г. Москва, в Главное Управление <...> для расследования, принятия мер. Сообщение о результатах вы получите из Главного Управления <...> Туда же вам необходимо посылать все дополнительные сведения и запросы".

    19Таких карточек из "Правды" в нашем распоряжении нет.

    20 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 317. Л. 40.

    21 Там же. Л. 42.

    22 Там же.

    23 Там же. Л. 43. Важно отметить, и мы еще вернемся к этому, что центральная пресса уделяла относительно мало внимания письмам. Между тем публикация письма была мощным средством решения проблем, на которые указывал его автор.

    24Там же. Д. 319. Л. 212. 25Там же. Д. 317. Л. 40.

    26 См., в частности свидетельство Гришелевича (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 317. Л. 40) или случай исключения Глуходеда в конце 1937 "за антисоветское отношение к письмам трудящихся": его обвинили в том, что он порвал некоторые письма (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 317. Л. 41). Но это наказание было смягчено после обжалования, и Глуходед отделался "выговором". См. также письмо Марцевой (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 319. Л. 105).

    "РГАСПИ. Ф. 17. On. 120. Д. 318. Л. 5. 28Там же. Л. 92.

    29 Там же.

    30 Там же. Л. 93.

    31 Там же. Д. 317. Л. 44. 32Там же. Д. 319. Л. 212.

    33 Там же. Д. 317. Л. 47.

    34 Там же. Д. 318. Л. 80. 35Тамже. Д. 319. Л. 211.

    36Там же. Д. 318. Л. 82. Такое положение вещей подтверждается и другой сотрудницей газеты. См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 319. Л. 211. 37РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 319. Л. 192-198.

    38 Расстрельные списки. Вып. 1. Донское кладбище. 1934-1940. М., 1993. С. 73.

    39 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 319. Л. 192.

    40 На эту тему см.: Осокина Е. А. За фасадом "сталинского изобилия": распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации. 1927-1941. С. 89-113.

    41 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 319. Л. 197.

    42 Расстрельные списки. Вып. 1. С. 32. Кольцов родился в 1898 году, был приговорен 1 февраля 1940 и расстрелян 2-го.

    43Часть протоколов этих собраний хранится в РГАСПИ (Ф. 17. Оп. 120. Д 315).

    44 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 315. Л. 10.

    45 Там же. Л. 262.

    4бОни хранятся в двух архивных делах: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 318 и Д. 319. Если учесть двадцать три человека, выступивших в прениях, и не забыть, что кто-то послал по нескольку писем, всего активность проявили около шестидесяти человек (т. е. больше пятой части сотрудников газеты).

    47 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 318. Л. 87.

    48Там же. Л. 90.

    49Там же. Д. 319. Л. 105.

    50Там же. Д. 318. Л. 80.

    51 Там же. Д. 319. Л. 104.

    52Там же. Л. 105.

    53 Там же. Д. 318. Л. 80.

    54 Там же. Д. 319. Л. 214.

    55 Там же. Л. 106.

    56Там же. Д. 318. Л. 7.

    57 Это выражение использовал секретарь комитета комсомола Маляр, говоря в присутствии Хайкиной о Капустине. См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 319. Л. 209.

    58Там же. Л. 213. Это даже было широко известно: "Партком получал письма и устные жалобы на Капустина, но не давал им хода" (Там же. Л. 135).

    59 Так, одна из сотрудниц утверждает, что много раз писала в областное управление НКВД по поводу этих "беспорядков", но безрезультатно. См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 318. Л. 11.

    60 РГАСПИ. Ф. 17. On. 120. Д. 318. Л. 7.

    61 Там же. Д. 319. Л. 139-140. 62Там же. Л. 106.

    63 Там же. Л. 193.

    64 Там же. Д. 318. Л. 85.

    65 Там же. Л. 82-85.

    66 Там же. Л. 82.

    67 Там же. Л. 83.

    68 Там же. Л. 84.

    69 Там же. Л. 97.

    70РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 319. Л. 139-140.

    71 Там же. Л. 105.

    72 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 318. Л. 4 и 12 (машинописный и написанный от руки экземпляры).

    "РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 319. Л. 10-25.

    74 Семеро из пятнадцати авторов писем, сохранившихся в деле 318, уже не работали в "Правде" в конце декабря 1938 года.

    "РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 318, письмо Кружкова. См. также письмо М. Поликарпова на одиннадцати машинописных страницах (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 319).

    76РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 315. Л. 10.

    77 Там же. Д. 319. Л. 146.

    78Там же. Д. 317. Л. 34 и далее.

    79Там же. Л. 154-157 (Ровинский), Л. 158-162 (Ушеренко), Л. 163-166 (Никитин), Л. 167-168 (Давидюк), Л. 169-170 (Мануильский).

    8(1 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 319. Л. 29. Эти слова подчеркнуты членом комиссии, читавшим донос.

    81 Там же. Л. 28.

    82 РГАСПИ. Ф. 17. On. 120. Д. 316. Доклад, подписанный Шкирятовым 21 января 1939 года.

    83Например: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 319. Л. 213.

    84 Там же. Д. 317. Л. 50-52.

    85 Многие большевики меняли имя. Но проблема в данном случае заключается, по-видимому, в том, что, как подчеркивают члены комиссии, они не знают, "когда и почему" Капустин взял себе псевдоним. См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 317. Л. 34.

    т Там же.

    87 Там же. Д. 318. Л. 88. Эти вопросы были подняты на совещании в ЦК. ''"'Там же. Д. 316. Л. 90-107.

    <