Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    ХРОНИКА КОЛХОЗНОГО РАБСТВА
    А. БАЗАРОВ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • От автора
  • Глава 1. Остановите хозяина!!!
  • Глава 2. Рождество колхозное
  • Глава 3. Трудодень за лень
  • Глава 4. Дедушкин указ
  • Глава 5. Сирота Страны Советов
  • Глава 6. Ребячье мясо
  • Глава 7. Энтузиасты на этапе
  • Глава 8. Чертогон
  • Глава 9. В преисподней коммунизма
  • Глава 10. Глаза — на запад! Кулак — на взвод!
  • Глава 11. Пришла беда — мы русские
  • Глава 12. Тюря патриотическая
  • Глава 13. «Девушки, война, война...»
  • Глава 14. «Папка воюет на фронте...»
  • Глава 15. Ярмо для победителя
  • Глава 16. Вышли мы все из колхоза
  • Источники нформации
  • Список сокращений

    Издательство «Возвращение» Москва 2004 ISBN 5-7157-0147-3 ХРОНИКА КОЛХОЗНОГО РАБСТВА

    На теле и в душе России сталинский колхоз оставил шрамы, сравнимые с последствиями многовекового крепостничества. Раскулачка, ссылка, голодуха тридцатых, бабы и коровы под бороной, годы патриотического тылового ада для крестьянских детей, голодуха послевоенная. И рабство духовное... Другим так жить нельзя. Мы выжили.

    Книга адресована тем, для кого любовь к России покоится на сострадании к судьбе прародителей.

    ©Базаров А.А. 2004

    Светлой памяти
    моей мамы Завьяловой Таисии Ананьевны.
    Александр Базаров

    От автора

    Политическая наркомания трудно изводима. Как в обычном варианте зависимости тут возможны два пути: снять подручными средствами очередную ломку или лечить основательно и долго.

    Радикальное средство против хронической и непреодолимой в ближайших поколениях нищеты — свежая государственная идея, придающая политико-экономической бестолковости устойчивую видимость национальной самобытности. Тот великодержавный патриотический ракурс, с которого бытовое и духовное прозябание соотечественников смотрится неиссякаемым героизмом, положительно выделяющим нас из цивилизованной благоустроенности и скуки окружающего мира.

    Высокие национальные помыслы полезны в отдалённой перспективе полного излечения, если они порождены стремлением к благополучию народа и предусматривают рациональное использование экономического потенциала страны. Когда абсолютно нет спроса на гениальных вождей и героев, а государство ничуть не умнеее обычного гражданина, у которого все дома.

    Любые попытки купить государственное величие за нищету и принудиловку большей части населения полагают спекулятивное обращение благой общественной идеи в агрессивную злонамеренную идеологию. В таком случае и национальная летопись подменяется сонмищем высоких пустых деклараций и творчески изощрённой политической лжи.

    Перед вами хроника сталинского колхоза — идеального воплощения совершеннейшей идеологии. Неземная её часть читателю знакома по многочисленным редакциям капээсэсовцев от исторической науки — как ветхозаветных, так и несколько обрусевших, — а также гениев социалистического реализма.

    Теперь очередь за хроникой натурально навозной, доступной лишь нервно выносливому соотечественнику. Реальная история колхоза ниже порога чувственного восприятия закордонного читателя. Изложенная документально правдиво, она предстанет для эстетствующей публики явлением научно-литературного мазохизма. В целях доступности изложения и облагораживания российской исторической натуры надо либо художественно привирать во внешнем раскладе событий, либо придавать бесчеловечному режиму непостижимо высокий патриотический смысл.

    «Хроника» является результатом двадцатилетних исследований, в которых я полагался исключительно па архивные, ранее и уже в новейшее время засекреченные, материалы партийных и карательных органов, частично — на имеющие документальное подтверждение свидетельства частных персонажей классически колхозной драмы. Хотя речь идёт о деревенщине опорного края державы, варварство, называемое столбовым путём социализма, и его социальные метастазы в настоящее единообразны для всех детей и внуков покойного Советского Союза.

    Некоторые фрагменты «Хроники» отражены в ранее изданных книгах («Кулак и Агрогулаг». 1991 г., «Дурелом, или Господа колхозники», в 2-х томах. 1997 г.), журналах «Родина», «Посев», «Урал» и других. По материалам одной из глав снят документальный фильм «Сирота Страны Советов».

    Искренне признателен многим десяткам моих добровольных корреспондентов, соотечественникам, не забывшим прожитого, по не потерявшим веры в лучшие времена России.

    Особая благодарность и извинения за привередливость работникам уральских архивов.

    Спасибо всем меценатам, покрывшим часть моих текущих исследовательских расходов в 1986-2004 годах.

    Данная книга издана при финансовой поддержке Администрации Ямало-Ненецкого автономного округа, Уральской сельскохозяйственной академии, Курганской сельскохозяйственной академии.

    Глава 1.
    Остановите хозяина!!!

    кинулись. Доротделовский тракторист косоротился и ' демонстративно гнул в сторону от традиции. На это дело, известно, дважды не приглашают. Облокотившись на подножку «Кировца», он жевал соломину и одинаково равнодушно взирал и на торопливо вкушающих, и в бездонное вечное небо. От экономических видов на погоду деревенские давно отвыкли. Во времена пьяные, окаянные и переходные урожай зависит не от Бога. А на дворе стояло бабье лето, тёплое и сухое, с плывущими на мягком ветру паутинками, с запахами диких злаков и хлеба. Обычной для предосени хозяйственной суеты теперь не было. Пара семейных кустов из старинных крестьянских дворов, обзываемых по-новому фермерами, вкалывает как-то тихо и незаметно; с работой справляется своими силами, а со стороны, если и приглашает, то на самые короткие и простые работы. Примешь надолго, обязательно запьёт и начнёт потихоньку приворовывать. Молодые работать не научились, последние пятнадцать лет мы больше делили да торговали, из работоспособных среднего возраста добросовестного батрака уже не воспитать никогда. С горизонта совсем исчезло начальство. На уазиках теперь шныряют по полям только браконьеры да скотокрады. Легковые отечественного представительского класса тоже никого не пугают. Приехавший в деревню на «Волге» встретит искреннее сочувствие. Тут издалека знают, что приехал нищий районный управленец, что принесла его нелёгкая, ибо при нынешних бюджетах кататься на этих прожорливых и степенных, как баржа, персонал- ках можно только на краденом горючем. Местные руководящие агрокадры, овдовевшие с кончиной КПСС и колхозной системы, скопом перешли было в хроническую оппозицию, но бессмысленно потолкавшись в агрессивной единообразной среде, до рукотря-са умаяв чувства старосоветской риторикой, одумались, и кинулись в деревенскую приватизацию. Авто своей номенклатурной юности большинство из них остались верны. Областной сельскохозяйственный штаб теперь называется департаментом, а кое-где даже министерством. Нищенский антураж присутственных мест и унылый облик сотрудников даёт основания полагать, что агрочиновнику живётся много хуже агрокомис-сара, что государственный рубль здесь достаётся со скрипом, а взятки брать не за что. Делать из продукта деньги, а не наоборот, — кто раньше других понял суть нынешней экономики, тот приватизировал какую-нибудь из оптовых баз сельхозснаба и заложил на бывших братьев по партии всё, о чём не скажешь вслух. А остальные тихо дошаивают на заседаниях областных правительств, балластируют на всяческих ежедневных совещаниях и возникают в случае крайней необходимости, когда надо заявить от имени всего прогрессивного человечества, что раньше было лучше. Красная власть сменилась на троешёрстную, по классические типажи прошлого остались в казённом седле и замылились в телеэкранах хуже «Аншлага». На азартных в демократически прошлом журналистов накинули административную узду, и местное телевидение снова морит зрителей кадрами бесконечных заседаний. От агрокомиссара есть толк, если он с наганом или при деньгах. Управленцев без оного на деревне не жалуют. Если и вывезут вчерашних приверженцев орального (в смысле — орать) стиля управления на экскурсию в какое-нибудь передовое, но частное предприятие, то ведут они себя адекватно голой мудрости, избегая агрессивных назидательных претензий, томно вздыхают о прошлом и лукаво интересуются видами на чужой урожай и доход. Которую осень тихо на колхозных токах. Не то что приезжих студентов, которых когда-то нагоняли курсами в каждое хозяйство, своих не увидишь. Держать и подрабатывать зерно в буртах под открытым небом сейчас не принято. Хлеб-то свой, потому всё под замком и бдительным хозяйским оком. Из восьми бункеров механизированного тока в уборочную восстанавливают только один, у остальных варварски выдрано нутро, всё, что можно сдать во вторчермет, что пригодилось в своём хозяйстве. О природной сметливости земляков можно судить походя. У одного кролы сидят в клетке из триерных сит, другой приспособил под огородную ёмкость алюминиевый бак молокоохладителя. А чтобы цветмет не украли, залил фундамент, посадил бак на мощные болты. И резьбу забил. Вот уже второе поколение местных бичей вытаптывает огород в тщетных попытках уволочь ценную вещь. В овраге, бывшем когда-то силосной ямой, свалены в кучу вышелушенные от меди останки электромоторов, трансформаторов, кабелей, приборов со всего тока и ферм. Тут же следы потребительских предпочтений аборигенов — скорлупа пивных банок и флаконы из-под «Композиции», дешёвого стоградусного напитка на спирту, лицензионного, по этикетке, изделия Парфюм-Париж, произведённого на Северном Кавказе и адресованного для протирания сантехники. Полтора десятка лет «новые деревенские», по-городскому — бомжи, шныряют заинтересованно и круглосуточно по развалинам колхозного социализма. Антураж хозяйственной разрухи обостряют до сюрреализма скрипящие на ветру голые столбы. Алюминиевый провод всей производственной электросети обрезали ещё в первые годы рыночного романтизма, когда воровали из-под ноги. Теперь же, чтобы не остаться вовсе без света, понижающий трансформатор за деревней огородили двумя рядами колючей проволоки. Навсегда, кажется, отпали заботы с силосом и всякими там сенажами. По застойно советской поре сейчас бы в облаках пыли носились самосвалы с зелёным крошевом, распугивая кормящихся по дорогам гусей. Привычка работать не задумываясь, будет ли какой-то толк, работать в порядке навязанной ежедневной суеты, прошла. Кукурузу, эту королеву хрущёвско-брежневских колхозных полей, забыли как сталинский кок-сагыз. В экономике частный резон сильнее державного принципа. Собственную бурёнку кормить бражной зеленью никто не отважится, а общественное стадо исчезло непонятно быстро. Для государственной скотины драма, называемая в людях реформой, обернулась трагедией. Раньше её спасал от колхозника святой, как полковое знамя, показатель выходного поголовья. И только планов не стало, корова приняла на себя все тайные грехи советского строя и пороки колхозные. Подобно временам раску-лачки рынки страны завалили мясом, вскоре стала явью давняя колбасная мечта соотечественников. Убоиной рассчитывались за всё: за электроэнергию и горючее, за запчасти и дыры бесхозяйственности, на эти же ворованные средства в уютных пригородах и втихаря возводились особняки меняющих судьбу агрокомиссаров. Колхоз тонул медленно, с дифферентом на животноводство. На МТМ ещё стучали по железу, а на фермах было пусто и гулко, как в трюмах обречённого «Титаника». В кулуевском «Ленинском пути», просторы которого мы топчем, скотина окончательно вывелась прошлым годом. Чтобы не тянуть волынку с заготовкой кормов и зимовкой, осенью двадцать с чем-то голов раскидали по долгам, шесть — продали своим бывшим колхозникам, а четыре головы кто-то украл никануне. Ночью отоварили имущественный пай, весело отозвались на это событие бывшие коммунары. С ликвидацией общественной скотины исчезла та, хотя бы формальная, хозяйственная забота, что связывала однодеревенцев в колхоз. «Ленинский путь», укрупнённый в пятидесятых скрещиванием «Коминтерна» с «Памятью Ильича», приказал долго жить. Зимой фермы забило снегом под крышу, первая же метель перехватила и робкие тропинки. По весне эти фундаментальные памятники колхозно-совхозной цивилизации испытали нашествие гуннов рыночной стихии. Перво-наперво аборигены ободрали с ферм шифер, рамы, вырезали трубы, швеллер и прочий применимый в личном подворье полуфабрикат. Всё, что можно добыть с ломом наперевес. Потом пошли в товарный оборот неподручные деревенским железобетонные стеновые блоки и плиты перекрытий. Откуда-то пригнали краны и ладных ребят, которые бережно демонтировали и вывезли всякие там пэсээлы и ригеля. Больше двух месяцев самая суетная часть деревни билась на разработках. Вернулось было ложное чувство ежедневной причастности к чему-то. Не назовёшь хозяйственную дикость земляков безрассудной. Вначале многие сокрушались по поводу творимого. Но к варварству побуждал страх ухватить меньше других, и бесчинствующая толпа нашла надёжное умиротворение зудящему рассудку, подкинув вину аж до Москвы. Жертвы короткого интереса крушили с искрой азарта в глазах и из-под кувалды, те, что поухватистее, машинами тянули стройматериалы и что можно на сторону. И все крыли последними словами новую власть вместе с приватизацией. Так было почти везде. Вопиющим свидетельством очередной хозяйственной катастрофы встают по обе стороны провинциальных дорог России пепелища механизированной деревенской экономики. Если и встретится какой-то островок порядка, значит нашёлся тут местный Чубайс, способный личным авторитетом или силой денег остановить толпу оголтелых хозяев. Ведь совсем не важно, в какой собственности пребывает пасущийся у подлеска скот или ползающий над парами ДТ. Главное, что деревня живёт естественным порядком труда и быта, самостоятельно и честно ищет путь к долговременному благополучию. В Кулуево победила пролетарская анархия. Начали было справедливо и подушно распределять отгоревшие листы шифера, погонные метры ржавых труб, но вскоре выяснилось, что социальная справедливость недостижима даже в отдельно взятой дыре. Потому и решили полагаться впредь на частную инициативу. Деревенская общественность развалилась на три классические части: одни хотели жить по-старому, другие по-новому, а средние — нынешним днём. Староверы, понятно, вернулись к земле, залатали в складчину, кое-как и кое-чем изношенную технику и тянут жилы, чтобы прокормить себя и страну. Едят они трудный хлеб, и один Бог знает, когда наше государство научится помогать работающим, а не убогой лени. Отношение к ним классовых соседей по околотку тоже прохладное: пьют мало, только по праздникам и нервному случаю. Скупость вроде бы понятна, но неодобрительна. Самые молодые и настырные подались за живым рублём на Север — в Хаптымансию и на Ямал. На родине этих любовно окрестили олигархами. Вполне заслуженно. Возвратившись с вахты, старатели честно пропивают с друзьями всё, что не успела отобрать жена. Пару недель пролетарская сторона деревни проводит весело и содержательно. Местных собутыльников приглашают с собой в отход, жарко обсуждаются детали будущей работы. Но дальше грёзы дело обычно не идёт. Ранним-ранним утром, когда приходит долгожданный срок, жёны тихонько и тайно спроваживают пропившихся в лоскуты олигархов на очередную вахту. Попили-поели... Наиболее яркие фигуранты драмы, не привыкшие беспокоить судьбу трезвым умом, лениво поднялись с кормного места и взялись за ломы. Наступал последний день кулуевской Помпеи. Из всего возможного к реализации колхозного наследия остался мощный кирпичный фронтон четырехрядного коровника, возведённого халтурным армянстроем ещё в далёких семидесятых. Без стеновых плит фронтон готически возвышался над местностью и резал заинтересованный коммерческий взгляд живым силикатным кирпичом. Привлекало и другое. Чуть ниже выветрившегося обещания «Дадим Родине...!» кто-то во всю ширь сооружения вывел картерной отработкой созвучное новой эпохе: «МЫ — ЧМЫ!» Намедни пробовали завалить фронтон, а заодно и железную водонапорную башню с помощью тракторных волокуш. Закинули тросы и поволокли нанятым «Кировцем». В тридцатых так валили Церкви. Вопреки расчётам башня не упала, а только согнулась. Из ржавых внутренностей потекла бурая вонючая жижа и вывалились клочья стеклоутеплителя. Кто-то догадался, что она стоит на анкерах и надо бы сварку. Отложили пока. С первого захода и торец фермы не поддался. Дёрнули его тросами. «Кировец» надсадно ломался в пояснице, юлил осями, потом внутри что-то хрястнуло, и движок стал работать с синей одышкой. Но дрогнул и фронтон. При первом рывке из щелей кладки, как при землетрясении или подземном атомном взрыве, пошла пыль. Нынче решили его столкнуть. На этот раз тракторист категорически взял инициативу на себя. Работал он на паях, за тысячу штук кирпича, потому пресёк все претензии на общее руководство со стороны холерически шустрых, но нетвёрдо стоящих на ногах компаньонов. В стену упёрли брус, в другой торец которого стали давить лопатой бульдозера. Стена дрогнула, а потом тяжело и устало рухнула. Грохот падения перекрыл матерно радостный возглас победившего разума. Все кинулись с ломами вперёд. К вечеру морщины прежней цивилизации окончательно разгладились. Даль открылась первозданная. С крыльца крайних домов виделись уходящая к закату поскотина и голубой Марьин колок. Гармонии не нарушал приземистый, доколхозной постройки сарай из красного кирпича. Через кованые решётки устало и мудро смотрели в мир его пыльные серенькие окна. В них отразился шальной век глухой зауральской деревни, от раскулачки до приватизации. Чуть справа вопросительным знаком резала небо изуродованная водонапорная башня, наградившая деревню неповторимым профилем. А ещё дальше, в зарослях дурной крапивы, ребрился остов собранной из железобетонных клюшек фермы, напоминающий скелет вымершего динозавра. Колхозная эпоха, буйная в молодости, скончалась стариковски тихо. Отходила ко сну и деревня. Где-то в полевых сумерках тарахтел запоздалый трактор, на свежих руинах комплекса, прямо под вечным Сириусом, вспыхнул костёр и заметались кривые тени. Жизнь подошла к обрыву неопределённости. Прошлое, слава Богу, уже было. Настоящее, не дай никому крещёному, есть. А будущего, ты же, Господи, видишь, нету. От страданий души уводили окна домов, уютно мерцающие сполохами телеэкранов. По одному каналу шли «Менты», на другом — озабоченные депутаты и политики с ветра бились в поисках новой национальной идеи.

    Глава 2.
    Рождество колхозное

    огато мой родной Урал так и не жил. Богато хотя бы в том ущемлённом смысле, когда не всё ежедневное существование затмевается поиском куска насущного. Большие дымные города, приземистые городишки с мощной кирпичной трубой, прокоптившей за два столетия всю округу, не такие нищие, как в нечернозёмной России, но всё же бедные деревни, - весь регион несёт на себе печать озабоченности и непреходящей нужды. Наши претензии к власти и Богу просты. Если спать ложишься пеголодным, день минувший можно назвать жизнью. Для моих земляков бытие не укладывается и в это - самое минимальное - требование. Действительно, большую часть прошлого века Урал прозябал на карточно-талонной системе распределения продуктов и элементарных вещей. Мы пережили три тяжких советских голодомора (1920=1923, 1930=1937, 194=1948 гг.), па фоне которых нищета промежуточная смотрелась терпимо. Нынешнее витринное изобилие никого не обманет и не насытит. Сельское хозяйство Уральской области, которая включала до 1934 года большую часть нынешних Свердловской, Челябинской, Курганской, Пермской и Тюменской областей, носило характер преимущественно зернового производства, основанного на хищническом использовании естественных богатств. Так сказано в справочнике «Весь промышленный и торговый Урал» за 1927 год. Урожайность была низкой — по 8=10 центнеров с десятины. В лесостепной полосе хозяйственные итоги были значительно лучше. Экономика деревни оклемалась от первой советской голодухи и находилась на подъёме. Валовая сельхозпродукция росла на 10% ежегодно. Уральский хлебофуражный баланс 1926 года констатирует устойчивое хлебообеспечение населения. На городские рынки вывозили по 16=18 пудов на взрослую душу. Баланс довольно точно отражает движение хлеба в единоличном хозяйстве. В Зауралье, например, 39% зерна шло на личное потребление, 50% — на хозяйственные дела, 11% составляли товарный запас.1 Для типичного крестьянского двора южной зоны с 4-6 десятинами посева, выходило где-то 5-6 центнеров зерна па продажу. Обычная деревенская семья при собственном благополучии кормила трёх горожан. Хозяйство, имеющее десять гектаров посева и отнесённое к кулацкому, кормило, по меньшей мере, пятнадцать человек. Документ отмечает даже криминальные тонкости. Мои земляки с каждой души населения тайно перегоняли на самогон по 12 кило зерна в год. Перевод килограммов в литры доверяю жизненному опыту читателей. Медленнее, но упрямо оживало животноводство. В основных аграрных районах к началу 1927 года па единоличное хозяйство в среднем приходилось две лошади и четыре головы крупного рогатого скота. Две трети к уровню 1916 года, но в сравнении с нищетой начала двадцатых прогресс был впечатляющим. Сравнения с дореволюционным периодом неприличны, данные покажутся оголтелой монархической пропагандой. В 1913 году Урал вывез 220 тысяч пудов мясопродуктов, 31 тысячу пудов мяса птицы и миллион пудов масла. Стоимость экспорта — 18 млн. рублей золотом. В том году Россия вывезла в Европу более четырёх миллионов пудов масла, один миллион был нашим — уральским.2 Похвалюсь нищей, но родной областью. До самой коллективизации Курганское объединение маслокооперации, робкий отросток закрытого большевиками Союза сибирских маслоартелей, поставляло продукцию на лондонский рынок. По 150-160 тысяч пудов ежегодно. Подумывали об экспорте в Америку. Утереть нос заокеанским фермерам не удалось. Зимой тридцатого около половины коров прирезали, многих мобилизовали в колхоз. Кормили мы гордую Европу и свининой. Курганский беконный завод до двадцать девятого отправлял на берега туманного Альбиона по 100 тысяч пудов нежного мясопродукта.3 Социалистическую реконструкцию села местные свиньи перенесли ещё хуже. Приобщение крестьянства к очередной идее началось с их кармана. В 1927 году ввели новый сельхозналог, в два с лишним раза тяжелее прежнего. Принудительно установили низкие закупочные цены на хлеб. Ужесточили формы финансового давления на деревню. Уже в конце двадцать седьмого недоимки снова стали обычными для крестьянского двора. По наивному упрямству мужик отказывался понять историческую важность момента и свою высокую жертвенную миссию в деле строительства социализма. Циркуляр Уралсуда и облпрокуратуры от 28 декабря 1927 года, списанный с директивы Наркомюста, предусматривал «ряд решительных мер по оказанию должного содействия финансовым органам как в части выявления контингента неплательщиков, подпадающих под действие ст. 60 УК, так и в части наибыстрейшего прохождения дел, возбуждённых против неплательщиков».4 «Напоминаем, — давит на психику следующая бумага этих инстанций, — что при проведении означенных жёстких директив необходимо соблюдать должный классовый подход». Неделей позднее облсуд разъяснил существо классового подхода с полной категоричностью. «Репрессии по 60, 62 статьям УК применять максимальные, особенно по 3-ей части ст. 60 и 1-ой части ст. 62 УК — лишение свободы на более длительное время, в отношении кулаков с конфискацией всего доступного в пределах закона... Приговоры приводить в исполнение самым быстрым темпом».5 Расклад по статье 60 УК такой: опись имущества, принудительные работы на срок до шести месяцев или штраф в двойном размере тех же платежей. Самым упрямым статья предусматривала и лишение свободы. Для начала до смешного мало - пару лет. В административном сознании быстро прогрессирует убеждение, что крестьянские доходы являются природным достоянием советского государства, на пути практического использования которых стоит мелкобуржуазный, шкурный интерес единоличника. В политической терминологии и документах того периода стали обычными призывы к выброске денежных ресурсов деревни, решительной выкачке, изъятию денежных излишков и т.п. 7 января 1928 года ВЦИК и СНК РСФСР приняли постановление о налоге самообложения. По официальной версии, средства нового налога подлежали расходованию на социальные и культурные нужды деревни. Уралобком ВКП(б) приказал партийным и советским органам немедленно приступить к самообложению населения. Без нудных экономических обоснований - всякая ложь должна быть краткой и убедительной - определили спасительную для области сумму — 7,5 млн. рублей. Сумма удивительным образом совпала с занаряженной Кремлём. По демократическому протоколу, налог-то назывался самообложением, полагалось принять сумму общим собранием деревни. Тонкий демократический нюанс превращал кампанию в практически невыполнимую. Крестьянство не оценило культурного почина государства и отнеслось к идее самообложения подозрительно, уловив иронию в самом названии налога. В январе двадцать восьмого на места направили тысячи уполномоченных. Партийный актив области — в округа, окружное начальство — в районы, районное, естественно, туда, где пахнет навозом. Уполномоченный, объясняю молодым, командированный сверху чиновник, обязанный следить за вашей политической и профессиональной активностью. С ужесточением большевистского режима полномочия выездного комиссара расширялись до права немедленной расправы. В нашем случае командированным надлежало любыми средствами обратить мужика в мецената. «Положение с самообложением обстоит отвратительно, — доносит в Курганский окружком уполномоченный по Чашинскому району Игнатенко, — во всех мощных селениях почти поголовно проваливают, вряд ли придётся провести этот вопрос вторично». И далее, уже не уповая на силу революционного слова, добавляет: «Нужно разработать особые мероприятия по району, видимо, без вмешательства ГПУ для изоляции некоторых кулаков хотя бы временно, ничего не получится».6 Применение репрессий, по мысли всех комиссаров, было вернейшим средством образумить мужиков и придать деревенской демократии нужное направление. Общие собрания проваливали идею самообложения сразу. Лицемерие наобум не проходило. Так как концепция социализма была выписана гениально и полностью, менять следовало что-то в демократии. Начали с резкого увеличения числа «лишенцев», то есть лиц, лишённых права голоса. В «Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа РСФСР», принятой летом 1918 года, к лишенцам отнесены классово чуждые элементы: эксплуататоры, служители культа, осуждённые и сумасшедшие. Деревенской гнили в образе сельсоветчика пали в руки большие полномочия. Гамму указанных признаков он обобщал до понятного расклада -за Советскую власть или как все. С утверждением списков не вдавались в юридические тонкости, посчитав, что авторитета райисполкома тут вполне достаточно. РИКи подмахивали списки оперативно и даже охотно. Кому не лестно вынуть соседа из шкуры гражданина? Работа, требующая больше решительности, чем ума, покатилась гладко. На селе быстро пухла прослойка бесправных, но глубоко обязанных. К 1930 году по Уралу осипло более четверти миллиона граждан. Пыл охладили секретные директивы, разъясняющие, что для пролетарского государства важнее не лишение эфемерных прав, а конфискация осязаемых вещей — денег и хлеба. В проведении самообложения сельсоветам рекомендовалось опираться на бедняцко-середняцкий актив. У нас принято считать бедняка объективным результатом эксплуатации и носителем светлой нравственности. Чем босее, тем прогрессивнее. Мы с детства воспитаны на подозрении ко всякому индивидуальному достатку, хотя природа находит себя во внутренней зависти. Бедным можно стать и помимо железных законов истории. По элементарной лени, например, общественной и личной бестолковости. Представления о справедливости у прогрессивного лодыря просты и радикальны — отобрать всё к чёрту и разделить поровну. Раз живём. Добровольно участвовать в ограблении мог только деревенский сухостой, те, у кого лакейство оставалось единственной добродетелью, а ленивую душу жгла зависть. Да восторженные алкаши, которых с похмелья тянет на высокое. Вернёмся к документам. На собрание в селе Чулошное, что до сих пор прозябает в Половинском районе, было приглашено 34 человека из 360 имеющих право голоса. На другой день удалось собрать 71 человека. За самоналог проголосовало 48 человек, «большинство». Хватит ли того, спрашивал агрокомиссар у секретаря окружкома ВКП(б), а то иного выхода нет. Соберёшь много народа - обязательно налог провалят. «Первое собрание не состоялось, — доносил из подопытной деревни другой эмиссар партии, — а второе — народу набилось в две комнаты, как сельдей в бочке!» Затем с гордостью излагает факт собственной политической расторопности. По приезде он встретил на улице пьяную женщину, от которой разило продуктом домашней выделки. Баба была немедленно арестована и заперта на целую ночь под замок. Наутро, угрожая тюрьмой, выпытал — у кого есть самогонные аппараты. В числе нарушителей оказалась абсолютная беднота, то есть потенциальные активисты. Не воспользоваться ситуацией было бы преступно. Амнистировав самогонщиков под обязательство голосовать за налог и активно призывать к тому собутыльников, удалось принять налог в этой маленькой деревне с первого захода.7 Об арестах. С самого начала кампании самообложения они были самыми вескими аргументами демократии. Рука, просто лежащая на кобуре, производила на деревенщину благоприятное впечатление. Уполномоченные добирали не словом, а теми, кто за ними стоял, - милиционером или следователем, сотрудником райотдела ОГПУ. «Отдано распоряжение об аресте», — самый распространённый фрагмент отчётов. Демократия по-красному становилась резиновее благодаря ещё одной классовой закавыке. Решения о принятии налога вначале утверждались на собраниях бедноты, которую освободили от его уплаты. Тут же решалось, кого из однодеревепцев пригласить на общее собрание. Да-да, именно пригласить. Сельское охвостье могло лишить права голоса по соображениям далеко не нормативным. Ну не нравится нам — и всё тут. Этот намедни не дал на выпивку, а тот гонит кнутом от дочери-невесты. В дополнение к правилам голосования было установлено, что собрания действительны при одной трети жителей. Ежели они заупрямятся и на этот раз, назначать директивно новое собрание и голосовать при любом количестве собравшихся. Теперь при любом раскладе «классовых» сил деревня с третьего собрания обязательно заводилась в ярмо. Агрокомиссары жаловались, что мужики морально издеваются над представителями пролетарской власти, коими считали себя. День волком бегаешь вдоль деревни, а на еле согнанном общем собрании нет голосующих пи «за», ни «против». Только под ехидный смех толпы всплывает несколько рук воздержавшихся. Иногда действия приобретали прямо-таки анекдотический оттенок. Уполномоченный по Режевскому району Антонов, получивший когда-то красное знамя за первое место по продразвёрстке, озабоченно доносил в окружком партии: «После доклада было голосование, получилась такая картина, что ни «за» никого нет, «против» — никого и воздержавшихся — один. Когда я навёл справки, оказалось, что этот воздержавшийся — колчаковский комендант, белогвардеец». Воздержавшегося арестовали, сам виноват.8 Честность может быть инстинктивной, жулик всегда думает. И уж совсем обнаглели щучанские мужики (ныне район Курганской области). На общем собрании бедняцкое большинство, которое по всем законам исторического материализма должно быть прогрессивным, дружно проголосовало «против». Зато робкая кучка зажиточных, льстиво сгрудившихся впереди, голосовала «за». Налог не прошёл, но ошарашенный агрокомиссар успел заметить в глазах «активистов» ехидный блеск. Конфликт зрел. Вскоре ВЦИК и СНК принимают директиву, в которой «сельским Советам разрешается отступать от установленного способа раскладки самообложения в сторону усиления обложения особо мощных крестьянских хозяйств или установления льгот для малоимущих хозяйств».9 Ведьмы существуют потому, что есть суды над ведьмами, утверждал ещё в сумеречное средневековье английский король Яков, автор «Демонологии». И подпирал силлогизм убийственным доводом, - святая инквизиция ошибаться не может! Пролетарское государство тоже поступает объективно. Потому демократию приказали отменить и довести план обложения до каждого двора. А буде от кого культурному начинанию сопротивление — немедленно отправлять в тюрьму. Сельские сходы, шумные в январе, постепенно рассосались. Агрокомиссары их не проводили, а расписывали налог по крепким дворам. Теперь можно было ехать домой. Закутавшись в тулуп и солому кошевы, уполномоченный глядел на верхушки уснувших в холоде берёз, на облака, на залатанный полушубок возницы и вспоминал. «Верхняя Алабуга — против, собрание будет отменено как незаконное, нет кворума, работа ведётся дальше. Мочалово — нет решения, видя, что вопрос не пройдёт, наши товарищи, пробившись до пяти часов утра, сняли вопрос с повестки дня, хотя собрание было законным, иначе выхода не было. Плотниково — за, первое было отменено как незаконное. Боровлянка — за, сразу. Берёзовое — за, первое было отменено как незаконное. Соснова-Отнога — первое собрание против, работа ведётся дальше...»10 Агрокомиссар плыл в полусне воспоминаний. О бок грелась полевая кожаная сумка, в которой лежали документы, удостоверяющие положительный итог командировки в Звериноголовский район. Лишь изредка, когда из памяти набегал неприятный факт игры в демократию, он, пугая тоже закемарившего кучера, вслух сокрушался: «Да-а-а! И какой же я был дурак! Все-таки умные люди сидят в Кремле!» После чего лез глубже в тулуп и старался вытолкнуть из головы каверзное, сосредоточенно перебирая в памяти лики деревенских молодух. Кампания ушла в историю. В телеграмме Молотова от 8 января 1928 года, одновременно с выходом директивы о самообложении, предписывалось: «При обосновании указанного декрета необходимо отмечать, что с ростом благосостояния деревни и её культурных потребностей самообложение населения уже получило широкое распространение в последние годы по инициативе самого крестьянства, и что декрет лишь вводит инициативу в определённые нормы и уточняет цели самообложения».11 Вот так-то! Выходит, зря мужики ерепенились. Для официальной истории государства уже была заготовлена светлая рыба. С претензией на высокие цели, государственную мудрость и всенародную поддержку. Сладкий яд политической лжи превратил примитивную обираловку в восходящую героику, а прижимистого земляка — в мецената-энтузиаста. Оперативно проведённая кампания самообложения выявила огромные возможности социалистической демократии в деле государственных приобретений. Когда исторические претензии значительно превышают наличный ум, государству не хватает денег. В унылой советской экономике ограбление граждан есть единственно возможный промысел власти. В широкой гамме поборов, задрапированных большевистскими лозунгами, особое место по лицемерию занимают государственные займы. Непременным условием размещения займов являются добровольность и выгодность покупки ценных бумаг, высокий уровень гарантий государства. Всё это не про нас. Тотальная бедность культивирует в народе упрямую веру в чудотворное и быстрое обогащение. Потому мы первобытно восприимчивы к лотереям, розыгрышам и многообразным аферам, рассчитанным на экономическую невоспитанность. Ко всему тому, что известный английский утопист называл добровольным налогом на дураков. От нищеты и зависти отучить трудно. Государство нас кидало и расторопные частные учредители. Природа взяла своё. Стремление жить на халяву и поныне давит всякие сомнения рассудка. Наши прародители жили исключительно своим трудом, на государственную милость не надеялись, а случись какой-то казус, — предпочитали, до того перекрестясь, лучше обмануть, чем быть обманутыми. Советской власти и облигациям деревенщина не ве­ рила, поэтому каждая кампания подписки на заём обещали быть интересной. По ту сторону фронта считали, что «реализация зай­ мов является важнейшей политической и хозяйственной задачей всех советских и общественных организаций». Уполномоченные вылетели в народ с установкой - тянуть с мужика живым продуктом и мёртвой наличностью, для чего были вооружены чрезвычайными полномочиями и наганом. Демократия вышла из моды.- В памятках распространителям займов рекомендовались личные беседы с сельчанами, с особенно прижимистыми — поздно вечером или ночью; многократные вызовы на актив, широкое использование общественного бойкота. «Провозившись с ними до четырёх утра, — устало лепит каракули комиссар из глу­ бинки, - добился подписки па заём». Другой сообщает в окруж- ком без оптимизма: «В нашем селении продано приблизительно 12% из пяти тысяч рублей. Надеемся на днях реализовать 30%, а то и более. Беднота денег совершенно не имеет, середняцкая часть берёт очень мало, а зажиточная часть не хочет брать совсем». Помимо комми мужика брала в оборот вся общественность. В директиве от 27 сентября 1928 года Уралоблоно угодливо вверх и категорично вниз предлагало провести следующие мероприятия. «Школы первой и второй ступеней семилетки, школы крестьянской молодёжи развёртывают беседы среди учащихся во время занятий и на ученических собраниях, добиваясь, чтобы каждый учащийся сделался активным участником-пропагандистом приобретения займа в своей школе, семье и среди окружающего его населения».12 Учащимся профессионально-технических заведений предписывался подворный обход. В борьбу за чужие деньги включились даже аполитичные медики. Пришёл, к примеру, мужик по болезни или в профилактических целях к фельдшеру. А тот ему в нос обращение областного отдела здравоохранения, где всем сельским медикам прописано участвовать в пропаганде займов. И их профессиональная зрелость связана с числом завербованных пациентов. На облигации, всученные под пыткой, моральной или физической, крестьянин смотрел как на пустую бумагу, которую при первом же удобном случае норовил вновь обменять на деньги. В том стремлении его не останавливали самые святые заверения государства о высокой ликвидности облигаций и навязчиво показательные тиражи выигрышей. В начале тридцатого облисполком констатировал ажиотажный сброс населением облигаций прежних выпусков. Государству вернули 57% облигаций первого выпуска займа индустриализации, 44% — второго выпуска и 42% — облигаций укрепления крестьянского хозяйства. Хитрозадому кредитору государство врезало по конечностям. При сельсоветах создали комиссии содействия займу. В полномочия таковых поставили контроль над движением облигаций. Отныне сдача облигаций стала возможной только с разрешения деревенской «общественности». Уралфинотдел в марте тридцатого разъяснил, что «выдача разрешений на продажу или залог облигаций предоставляется лишь тем комиссиям, которые хорошо знают займодержателя... Следует иметь в виду, что злостные сбросчики облигаций и спекулянты не остановятся перед переездом с места на место для сброски облигаций, если в этом отношении будут какие-либо послабления».13 В дальнейшем нашли более надёжным коллективное хранение облигаций в сберкассе. На руках у мужика осталась расписочка, отделяющая его от денег ещё одной степенью защиты. В академическом издании «История социалистической экономики СССР» с пафосом утверждается, что с 1926 по 1932 год число вкладчиков в сберкассах страны возросло в 20, а сумма вкладов — в 15 раз! Основой видится «глубочайшая заинтересованность трудящихся в обеспечении социалистической индустриализации финансовыми ресурсами...»14 С голоду детишки на печи мёрли, так надо понимать, а отцы-пролетарии с просветлёнными рожами несли деньги на Магнитку. Рядовой общественной науки несёт чушь по незпанию, кандидат наук врёт временами, дёшево и стыдясь, доктор -за оклад без эмоций, академик — за оклад с восторженностью. Политика вседозволенности подняла на местах активное штрафотворчество. Комиссарам разъяснялось, что «суммы, принятые по самообложению, взыскиваются в бесспорном порядке продажей имущества в размере принятой с каждого гражданина суммы обложения». «Составьте списки недоимщиков, — требовало партийное руководство, — производите принудительное взыскание путём описи, изъятия и продажи имущества. Независимо от описи и продажи имущества злостных неплательщиков сельхозналога (мощные хозяйства) привлекайте к судебной ответственности».15 Конфискованное продавали практически за бесценок сами экспроприаторы. Отчётные суммы ни в коей мере не отражают масштабов награбленного. Низовые активисты щеголяли в обновках, приобретённых по удачному случаю. Тащили домой смехотворно уценённые швейные машины, сепараторы, инструменты, ткани. Кое-где уже справляли новоселье. Щедрая на чужое советская власть растравливала в деревенской бедноте классовый азарт. Чтобы финансовые величины тех лет стали чувственно воспринимаемы, взглянем на уровень личных доходов различных категорий населения по округам Большого Урала. В конце двадцатых сельский врач, к примеру, получал 100 рублей в месяц, агроном — 90, служащие госучреждений — 70-80, рабочие заводов — 50-60 рублей в месяц. А теперь о покупательной силе рубля. До начала политического шухера, т.е. в 1925-1926 годах, на крестьянских рынках Зауралья на один рубль можно было купить по выбору: 20 кг зерна, 3 кг говядины, 16 кг мяса птицы, 2-3 кг животного масла, 50 штук яиц.16 Это, так сказать, исходный базис, с которого мы рванулись в будущее. Годовая продукция единоличного двора приближалась к 400 рублям (аграрные округа Урала). Чистый денежный доход с учётом приработка на стороне составлял около 100 рублей в год. Что значило подписаться на сторублёвую облигацию? Продать корову или сто пятьдесят пудов хлеба. Чтобы мужики-кредиторы не ссылались на отсутствие наличности, ввели натуральный норматив подписки — два пуда зерна с десятины. Раньше бы держал кур-гусей, теперь расписочку на божнице. Облигации забирались в сберкассу на три года. Так было сказано вначале. Советский народ, соврать бы тут академически, проявил огро-о-мный интерес к долгосрочным вкладам. Знакомство с основной коллизией предколхозных лет начнём с первоисточников. «За последнее время, — читаем партийную классику, — нужно констатировать значительное усиление плано-во-регулирующей роли пролетарского государства на сельское хозяйство и рост влияния социалистических элементов в самой деревне... В области сбыта сельхозпродукции государственные органы и кооперация заняли решающее, в ряде важнейших отраслей сбыта (хлеб, хлопок, сахарная свекла и т.д.) — господствующее, почти монопольное положение».17 Ближайшим следствием регулирующей роли пролетарского государства — её основным моментом было снижение закупочных цен — стал продовольственный кризис. Крестьяне отказались продавать хлеб, причём сразу и по всей стране. Весёлая лютость поборов подсказывала земляку, что грядут смутные времена. На начало 1928 года было заготовлено хлеба только 30% к плановой величине. В переписке с центром не просматривалось какой-то тревоги. Заверялось, что планы заготовок выполнимы и требуют не чрезвычайных мер, а ответных поставок в деревню. Вместо товаров на деревню прибыл десант агрокомиссаров. «Поставлен на ноги и брошен в сёла весь партактив, — цитирую-один из боевых отчётов, — систематически прорабатывались контрольные цифры и отдельные вопросы заготовок». Только рай-уполномоченных хватило бы на полную фронтовую дивизию. Каждый осознавал, что вернуться домой он может в единственном случае, — выполнив план хлебозаготовок и денежного оброка. Любой другой расклад грозил судом. Простая эта истина определяла его отношение к деревне, которой он был совсем чужд. Жить длительное время в агрессивно настроенной среде и понимать свою зависимость от деревни — это ли не личная драма мобилизованных. Естественно, что в каждом крестьянине, берегущем свой хлеб, они видели косвенного виновника ссылки. В январе Сталин телеграммно предупредил, что «в ряде районов хлебозаготовки принимают характер обмена товаров на хлеб, причём советские и хозяйственные органы берут на себя обязательство оплачивать хлеб полностью или значительной частью промтоварами». Вдогонку ЦК указал на «недопустимость установления непосредственного товарообмена хлеба на промтовары, так как такой порядок влечёт за собой расстройство товарооборота между городом и деревней, расстройство денежного обращения».18 В последней части директивы экономические обстоятельства явно передёрнуты. Опасения вызывает вовсе не расстройство отношений между городом и деревней, а их возвращение через бартер к эквивалентной основе. Чуть позднее попытались нагреть деревенщину по-иному. «ЦК считает возможным, — цитирую шедевр, — приём кооперацией от крестьян подписки на промтовары с получением от них при этом авансов, каковые могут вноситься в тех районах, где ход хлебозаготовок неудовлетворительный, а количество свободных денег у крестьянства достаточно велико, хлебом».19 Принцип запродажи бендеровски прост — утром хлеб, вечером деньги, завтра хлеб, послезавтра облигации. Обмен, или обман через обмен, оказались эффективнее горячего партийного слова. Правда, они повлекли за собой дальнейшее обесценивание рубля. На рынках не стало пи товаров, ни хлеба. «За последние дни в Кургане, — читаем сводку ОГПУ, — в магазинах рабкоопа создаются громадные очереди, пайщики стараются запасти муку». Подобное творилось во всех городских поселениях Урала. Ничего политически подозрительного в том не было. Все чувствовали, к чему идёт дело. Бросив возможное к продаже в сани или телегу, мужики обозами потянулись в Свердловск, Тюмень, Челябинск, Курган и даже в Киркрай, как тогда называли северные районы Казахстана. Там они надеялись продать хлеб и сразу отоварить доходы. Милицейскими кордонами стала на их пути власть. Многие окружкомы Уральской области приняли решения о запрете на вывоз хлеба, чтобы не сорвать заготовки. Надо сказать, что такие запреты не нравились области. Внутриуральское движение продовольствия было ещё необходимо. Городские рынки оставались главным средством продовольственного обеспечения. И всё же местные власти старались пресечь экспортные намерения мужиков. Тайные обозы стерегли на дорогах, хлеб отбирали, а возниц обзывали спекулянтами и прятали в домзак. Излагаемые события, в конечном счёте, привели к принудительной натурализации крестьянского хозяйства. Мужик выпал из рыночного оборота и попал в оборот советской власти. Его загнали в собственный двор, предоставив возможность либо сдать зерно на государственных условиях, либо, если не одумается, превратиться в «злостного зажимщика хлеба». Под популярную политическую кликуху советские правоведы торопливо подыскивали хорошую статью. В январе Уралобком ВКП(б) навёл правозащитные органы на мысль — применить в судебной практике статью 107 УК РСФСР. Областной суд и прокуратура супряжыо поддержали большевиков, мигом предписав «за задержание (пе-выпуск) запасов хлеба, имеющегося в отдельных кулацких хозяйствах, предавать суду, квалифицируя преступление по статье 107 УК РСФСР... Строжайшее требование, предъявляемое в отношении производства, — быстрота. Сроки движения дел должны исчисляться буквально днями. Приговор приводить в исполнение немедленно».20 Переход к репрессиям не требовал нудных демократических процедур, промтоваров или, на худой конец, облигаций. Хватит политически зрелого судьи. Крестьянство просилось в ответчики. Подходящую статью успели отредактировать. Эпическая её часть изложена выше, в директиве облсуда. Скажу лишь о расценках. За сокрытие своего хлеба по единомыслию полагался год лишения свободы с конфискацией имущества. Преступный сговор удлинял срок заключения ровно в три раза. Партия постоянно тыкала шилом в прокурорские и судейские штаны. «Работа нарсудов продолжает до сих пор оставаться явно неудовлетворительной, — злился Челябинский окружком, — и не-ограждаюшей советские законы». Для защиты законов от граждан найдено полезным: «Дела рассматривать в день поступления... репрессии должны быть усилены, как общее правило, до предельных размеров, установленных Уголовным Кодексом... при производстве взысканий и платежей последние преимущественно должны ограничиваться натурой — зерном».21 Так вот где собака зарыта! Безопасность советских законов гарантирована, оказывается, лишь в том случае, когда до упора усилены репрессии против граждан, честь, достоинство и имущество которых они призваны защищать. С точки зрения кавалерийской экономии, преступным признали естественное намерение деревенщины продать выгодно продукты своего труда. Единство экономики и политики освобождало право от оков формальной логики и здравого смысла. Делало его простонародно понятным и сивушно крепким. Чтобы качнуться от ветреной статьи 107-й, карающей каким-то годом, до солидной, гарантирующей концлагерь 58-й, достаточно было вслух выразить недовольство. Толково по этому поводу сказал начальник Шадринского окротдела ГПУ Мовшензон: «Если не применять статью 107-ю, то для сопротивления кулачества, ведущего операцию против мероприятий государства, можно применять статью 58-ю, конечно, не в массовом масштабе, а умеючи».22 О чём базар? Мегакубометры отечественного соцреализма убедили пас давно в том, что умение и чувство меры никогда не покидали сотрудников известных органов. «Вот где работают, черти!» — восхищался гепеусами один из героев Андрея Платонова. Уголовной погоне за задержку хлеба в первые месяцы года подверглись крупные крестьянские дворы. В районах выбрали по два-три хозяина и устроили показательные суды над ними. Суды были многолюдными, проводились выездными бригадами облсуда и стали мощным средством устрашения. Народу дали понять, что упорство в защите своих интересов чревато уголовными, а то и политическими обвинениями. «Злостный зажимщик», пусть даже пары жалких пудов, мог стать кулаком со всеми вытекающими из этого превращения последствиями. Вслед за показательными судами пошли обычные. Репрессии заметно уплотнились. За первое полугодие по Уралу было осуждено по статье 107-й около тысячи человек. Совсем вскоре эти статьи и цифры покажутся смешными. Но широкие трудящиеся массы струсили. «Суд над кулаками за невыброс излишков хлеба на рынок, то есть по статье 107-й, — радовался уполномоченный по Звериноголовскому району, — явился хорошим агитатором в деле хлебозаготовок. Так, например, если до суда шла заготовка хлеба от 200 до 300 центнеров в день, то после суда мы имеем от 400 до 1200 центнеров в день».23 Показательные суды принесли и другой результат. Все сколь-нибудь заметные хлебные запасы были мгновенно спрятаны. Пока ещё не так капитально, как на следующий год, но отныне каждый хозяин бережно хранил хлебную тайну. Вскоре под уголовное преследование за невыпуск хлеба попал рядовой единоличник. Всякие социальные ограничения на грабёж отбросили. Корректирующий циркуляр облсуда напоминал: «Общая установка при применении статьи 107-й УК РСФСР должна быть взята на имущественные меры социальной защиты, главным образом, на конфискацию хлебных излишков... По отношению к не кулакам 107-я статья УК должна ориентировать на конфискацию хлеба и короткий срок лишения свободы».24 «Отдельные крестьяне, — директива на злобу дня, — начинают прятать хлеб, развозя его по вновь организованным выселкам, зарывая в ямы или солому на полях и т.д. Окружком предлагает принять все меры к тому, чтобы не допустить прятания хлеба и, в частности, произвести проверку на выселках, хуторах, выявить точное наличие хлеба и, если у них окажутся излишки, предложить им немедленно сдать таковые основным заготовителям».25 Властям оставалось одно — взяв в руки вилы, металлические щупы и другой поисковый инструмент, двинуться с обыском по дворам. Под остервенелый лай собак и взоры любопытствующих деловито осматривали чужие амбары и бани, тщательно прощупывали зароды сена и ветхие соломенные стены надворных построек. Походя, переписывали всё, что представляло интерес для возможной конфискации. Наведывающиеся раз от разу активисты с подозрением замечали, что в обобранных ранее дворах невесть откуда вновь появляется хлеб. Чувствуя себя обманутыми в революционных начинаниях, они поставили обыски на уровень еженедельной профилактики и выметали сусеки подчистую. Итак, виновен всякий, кто прячет хлеб. Заметьте — свой хлеб! В состав преступления вводится уже не сокрытие хлеба от продажи, а сам факт сокрытия. Власть зверела. «При обнаружении спрятанного хлеба ниже 250 пудов (свыше 250 пудов конфисковать по 107 статье) поступать следующим образом. На обнаруженный хлеб составлять акт. Акт передаётся в окружной суд для привлечения к ответственности. Никаких расчётов за хлеб с теми, у кого он изъят, не производить до получения директивы из округа».26 Найденное зерно не взвешивали. Истина упростилась до афоризма: «Хлеб — Родине, хозяину — срок!» Летом статью 107-ю отшлифовали ещё раз. Следствие по ней ограничили 48-ю часами, хлеб надлежало забирать весь и немедленно. В отношении конфискации другого имущества рекомендовался общий порядок, то есть изъятие по истечении 14 дней. Усугубляющие директивы поступали чуть ли не ежедневно. Читать их скучно, ибо партийная злость росла монотонно, без украшающих историю скачков. Среди бумажной рутины изредка встретится что-то весёленькое. «При рассмотрении по 107-й статье УК по каждому району округа применять по одному выселению из пределов Уральской области из слоя злостных укрывателей зажиточного и кулацкого элемента деревни...». Ждёшь от государства возвращения благоразумия, и на тебе — Крайний Север! Дело было новое, выходящее за пределы даже советского правосудия. Нарследователи, гласит методическая бумага, при проведении этих дел «обязаны окрсуду прислать автобиографию на лицо, подлежащее выселению, с полной ясностью его политического и экономического положения и лояльности к Соввласти, с расчётом, чтобы окрсуду предоставилась возможность телеграфно известить суд о возможности применения или неприменения меры выселения».27 Чего тут весёлого? Да волокита бумажная. Ссылка воспринималась пока чрезвычайным наказанием, и документы на выселяемых оформляли скрупулёзно. Бумагу — туда, бумагу — сюда, аж противно. Через пару лет на Север погонят сотнями тысяч. Гнилостное буржуазное милосердие выдавливали безжалостно. Суды завалили окружные центры краткосрочно осуждёнными по известной статье. Были здесь караемые за недоимки и аполитичный воровской люд. Преступная орава заголодала. Кому нужен зек-прикормыш? Постановлением ВЦИК и СНК СССР тысячи земляков-краткосрочников пересадили с камерной баланды на оздоровляющий труд. Судам запретили применять в качестве меры социальной защиты краткосрочное лишение свободы, заменяя наказание прииудработами. Предвидя толпы краткосрочно голодных зеков по новым заготовкам, Наркомюст взял на опережение. «Строжайшим образом проследить за тем, — указывается служителям правокульта, — чтобы с момента получения на местах судами данного циркуляра впредь не было вынесено пи одного приговора народного суда, осуждающего к краткосрочному лишению свободы до одного года. Указать судам, что в случае установления такого нарушения сам вынесший приговор судья будет предан суду по обвинению в невыполнении распоряжений центрального правительства и узнает па собственном опыте, что такое принудительные работы. Предложить судам во всех случаях, когда по УК предусмотрено лишение свободы до одного года, прибегать исключительно к принудительным работам, штрафам, высылке».28 Большинству читателей не приходилось упираться в альтернативу — год тюрьмы или год ИТР. Абстрактное изучение их сравнительной ценности — дело сложное. Реальные проблемы в другом. Массовые суды и аресты по линии ГПУ отнимали значительную часть трудресурсов деревни. К тому же, государство не могло справиться с такой массой краткосрочных зеков. ГУЛАГ только планировался через объединение лагерей О ГПУ, Нарком-юста и других карательных органов. Перевод па принудительные работы, когда зеки помимо самосодержания дают доход, виделся временным выходом из проблемы. Позднее власть найдет более выгодным давать ни за что основательные сроки. В 1929 год государство и крестьянство вступили с разными мыслями. Руководство надеялось, что мужичьё, убоявшись новых репрессий, будет покладистее. Деревня ждала благоразумия и верила, что насилие прошлого не вернётся. Надеялась, однако с первых дней уборки прятала хлеб капитально. Политическое вёдро быстро сменилось ненастьем. Первые трудности с хлебозаготовками начались в январе-феврале 1929 года. На этот раз применили свежую тактику. Каждый уполномоченный привозил в кожаном планшете... Такой тонкий-тонкий и на длинном ремешке. Помните по кино, накидывается через плечо, но с другой стороны от кобуры. Так вот, из планшета вытаскивался план хлебозаготовок, изменить который в сторону занижения не мог даже всевышний. План следовало лишь формально утвердить общим собранием деревни, чтобы авантюра выглядела демократически привлекательной. Делалось сие в меру отпущенной агрокомиссару хитрости и житейской проходимости. «Вручать путёвки на собрании, — инструктировал поделыци-ков агрокомиссар по Белозерскому району, — если не голосуют «за» (а голосовать принудить всех), объяснить, что план хлебозаготовок утверждён свыше и поэтому хлеб будут сдавать те, кто голосует «против». При такой постановке вопроса вы добьётесь единогласного голосования». Соотечественник на слух демократию не воспринимает. После высоких слов ему полезно вразумительно врезать. Иначе впадёт в анархию. «Общее собрание должно длиться до тех пор (хотя бы это граничилось сутками и более), пока не выдадут обязательства на вывозку хлеба. Примите сверхчеловеческие усилия в деле выполнения плана хлебозаготовок. Невыполнение будем рассматривать как нежелание, как неумение выполнять директивы партии». На окольные формы воздействия у мужика сложился устойчивый иммунитет. В обещания он категорически не верил, на комсомольские игрища смотрел с иронией и боялся лишь откровенного произвола, который не заставил себя ждать. «Местные организации считают, — наставляла партийная ксива, — что хлеб сейчас должны сдавать только зажиточные слои деревни и кулачество. Бюро О К считает такую установку неверной и предлагает РК и ячейкам призвать к сдаче хлеба всё крестьянство. Самым действенным мероприятием, помимо воздействия государственных органов, является общественный бойкот зажиточного и кулака, зажимщика хлеба всем крестьянством». Психическая атака на хлебороба готовилась тщательно, ей лицемерно придали вид общественной инициативы. «Подготовляя бедноту и середнячество к организованному выступлению против кулака с бойкотом на общем собрании, помещая его на чёрную доску, устраивая специальные демонстрации и карнавалы с лозунгами и плакатами к домам кулаков, используя стенную газету, демонстрацию па ленте кино, широкая общественность должна окружить кулака всеобщим презрением и заставить его продать хлеб государству». То была директива одного из окружкомов Урала, списанная слово в слово с цековской бумаги. Поразительное лицемерие! «Широкая общественность деревни» призывается к бойкоту в секретной директиве секретарю райкома партии. «Кроме общественного бойкота, — идём дальше, — следует применять бойкот экономический, придавая ему также широкий общественный характер. Кулака, зажимщика хлеба нужно лишать размола муки на мельницах, промтоваров, исключать из кооперации и т.п. Общественный и экономический бойкот следует применять с расчётом получения общественного и экономического (сдача хлеба) эффекта».30 Рыночные цены уральских городов на муку подскочили до 7-9 рублей за пуд, что превышало нэповский уровень в пять раз. На севере Урала было ещё сложнее. «Положение с рынком, — гнали секретную очевидность пристяжные советские органы, — резко изменилось, в дальнейшем подвоз хлеба совершенно прекратился. Создавшееся положение вызвало панику среди населения — бросились запасать хлеб, опасаясь, что весной не будет, в силу чего цены поднялись. Отсутствие рынка, паника среди населения и повышение цен быстро передаются в деревню и вредят хлебозаготовкам. Рынок сейчас перешёл к крестьянину во двор».31 Напуганный горожанин отдавать свою судьбу в руки советской власти не собирался, потому кинулся в деревню. На сельских улицах появился ещё один враг хлебозаготовителей. Враг серьёзный, так как платил по взаимной договорённости. Дабы пресечь рыночную активность горожан, закупленный хлеб стали у них отбирать, вылавливая па просёлках тайные обозы. Судили пойманных за хлебную спекуляцию, которая хоть и имела место, но не определяла наличие контрабанды. В сознание настойчиво вбивалась норма, что морально оправдана только продажа хлеба государству, остальные сделки есть спекуляция. Постепенно размотались все рычаги диктатуры. Ввели ежедневную отчётность. Строго секретную, разумеется, под личную ответственность и передаваемую только ночью. Сталинским временам вообще присущ ночной образ общественной жизни. Ночью принимали планы, ночью развёрстывали, ночью занимались демократией, то есть увещевали мужика или пытали... В деревне начался форменный шабаш. Созданные с целью содействия сельские комиссии буквально терроризировали население. В 1928 году за итоги хлебозаготовок персонально отвечал уполномоченный и местное руководство. Теперь ответственность с ними разделили сельские комиссии. Членство в такой комиссии стало опасной общественной повинностью с непредсказуемыми последствиями. В случае невыполнения плана заготовок члены комиссии шли под суд по статье 121 УК РСФСР за халатное отношение к должностным обязанностям. Механизм репрессий, таким образом, смахивал на вечный двигатель, часть деревенских жителей сделали невольными палачами своих земляков. «Хлеба у нас нет. С нашей деревни приходится 120 центнеров. Если собрать по деревне все сухари — не набрать этого!» «Нет хлеба. По два урожая в год не собираем, две хлебозаготовительные кампании проводить не можем». «Пусть хоть сколько угрожают бойкотом и высылкой, нам это не страшно. Всё равно крестьянин работает на казну, что дома, что в колонии исправдома». Приведены выдержки из выступлений крестьян на общедеревенских собраниях. Они взяты из информационных сводок окружного отдела ГПУ. По Уралу это целая библиотека в сотни архивных томов! Большая часть деревенских смутьянов занесена в графу «АСЭ» — антисоветские элементы. Обязанностью сельских комиссий было подворное хлебооб-ложение на основе навязанного деревне плана. После выдачи путёвок на вывоз хлеба комиссия следила за графиком отгрузки и вела ежедневную отчётность. Первой репрессивной мерой, назначаемой комиссией, был общественный бойкот. «Обстановка работы комиссий, — умилялся парткадр, — настолько авторитетна и серьёзна, что идут по деревне пьяные, не доходя до здания, где заседает комиссия, затихают и говорят: «Здесь работает комиссия». Такой метод надо продолжать и дальше».32 Какой же метод обеспечил отрезвляющий авторитет заготовителей? «29 марта вызвали на допрос в сельский Совет, — излагает Зирюкин Иван из деревни М-Николаевка Шумихинского района, — ждал двое суток. Ночью 2 апреля меня вызвали, допрашивали пять человек: избач, уполномоченный, председатель сельсовета и др. Сказали: «Вези хлеб и бери облигации!» Отказался. Тогда вызвали в И часов вечера. Шуховцев вытащил револьвер и сказал, что истратим на тебя только одну пулю. Рвал бороду. В два часа ночи пришёл избач Стариков и сказал, чтобы шёл в избу-читальню, что там будет — сам знаешь. Когда вошли в читальню, я сказал: «Что вам нужно, то и берите, оставьте только меня в живых». Стариков говорит: «Вывези весь хлеб и бери облигаций на 80 рублей». Но я заявил: «Оставьте хоть пудов пятнадцать». Он мне говорит: «Мы оперативная тройка. Если я оставлю, то меня расстреляют вместе с тобой». Я согласился. Написал расписку, чтобы я не говорил, как меня допрашивали».33 Денисову Степану, жителю той же деревни, избач (!) Стариков подносил к носу револьвер и угрожал шлёпнуть немедленно, если тот не вывезет хлеб и не купит облигации. Такую комиссию, понятно, не только пьяный — собака обойдёт стороной. Не станем пока нервничать в адрес шумихинских активистов. Угроза оружием была обычной в практике заготовок двадцать девятого. В тридцать седьмом трое из наших героев получат по червонцу, а один даже попадет (не догадаетесь!) в книгу памяти репрессированных. Они только угрожали. Осенью двадцать девятого стали кое-кого отстреливать. Садили и членов комиссии. Должность вроде бы общественная, а срок давали в натуральном виде. Да будь ты ангел ветрокрылый, а спастись от суда можно было только безусловным выполнением плана хлебосдачи. «При вызове отдельных держателей хлеба, — осторожно ступает по корявой истине шадрипская партийная комиссия, — преимущественно из зажиточных, недостаточно сдавших излишки хлеба, виновные допустили грубейшие меры физического воздействия, как-то: связывание за ноги, таскание связанных по полу, подвешивание за ноги к железной перекладине, сажали в подвал, провоцировали расстрел и т.д., что установлено следственными органами и личными показаниями обвиняемых».34 По собственному разумению дорога к Богу трудная. Сбежать в подлость можно разом и наутёк. Со временем некоторые члены сельских комиссий стали профессиональными энтузиастами и хо­зяйственными заботами себя не утруждали. Еженощные многочасовые проработки зажимщиков своего хлеба с привлечением активистов из молодёжи превратились в подлинные пытки. Общественный» бойкот. Начинали, как правило, с запрета общения с бойкотируемыми. Буквально всем жителям села запрещалось под страхом наказания разговаривать с отверженными. Сразу отметим, что многие формы бойкота распространялись на всех членов семьи. В случае обнаружения нарушений наказывались обе стороны. Деревенщина униженно замолчала. Соседи перешли на конспиративный шёпот. Введенным под бойкот, как политически чумным, запрещалось появляться в общественных местах. Исключались всяческие деловые контакты с односельчанами. В ряде мест закрыли выезд из села и даже приём родственников. В докладах с мест попытки бойкотируемых отметить престольный праздник или справить религиозный обряд квалифицировались как политическая провокация. Это был общий фон, на котором выписывались пикантные частности. Комсомолия, доводя абсурд до совершенства, забивала окна и ворота в домах бойкотируемых, затыкала дымоходы, мочилась в колодцы. Травили односельчан, как крыс. Еженощно устраивались шумные демонстрации. Детей-изгоев шали из школы. Если запрещали это делать открыто, в школе создавали невыносимую психологическую обстановку. «Классовый враг в школе!» — шумела печать от стенной до центральной. Затравленные дети порой публично отказывались от классово ущербных родителей. Подростковая дурь стала политической модой. Любой ответ на репрессии и произвол тенденциозно квалифицировался как кулацкий террор и заносился в большую историю. Благодаря классике соцреализма в широких её проявлениях -в кино, литературе, живописи — комсомолец тридцатых предстает в нашем воображении восторженным иноком революции, по-детски чистым и до слёз беззащитным перед кулацкой жестокостью. В театре политических теней, выдаваемом за историю, фальшивы не только декорации, фальшивы его герои и сюжеты. Маразм крепчал. В мартовской сводке хлебозаготовок по Уралу отмечено, что методы общественного бойкота «признаются как лучшие, дающие наиболее существенные результаты... Имеется ряд примеров, когда при правильном применении бойкот действует на выброску хлеба не хуже статьи 107-й... Бойкотируемые, — даётся образец применения, — в отдельных случаях лишаются рассудка, например, в Варгашах (Курганский округ) при объявлении бойкота одному кулаку он онемел и через сутки пришёл в себя, взялся за сортировку и вывоз хлеба». «Мы тебя так будем бойкотировать, — любили говорить наши сельские активисты, — что скоро могилой запахнет».35 Ещё более существенные результаты принёс экономический бойкот. Тут было полное разнотравье подлости: отбирали покосы, отказывали в приёме скота в общественное стадо, начали переселять бойкотируемых на худшие земли, что нашло широкое применение по всему Уралу. Челябинский, Тюменский и другие окружкомы ВКП(б) в нарушение Декрета о земле рекомендовали даже отбирать землю у зажимщиков хлеба. Начался массовый принудительный выкуп сельхозмашин и оборудования по переработке сельхозсырья. В случае отказа в продаже надлежало имущество конфисковать. Окончательно подрывало волю хозяина исключение из кооперации и запрет на покупку товаров. В мае двадцать девятого банку приказали немедленно и досрочно взыскать с кулаков ссуды. Более ста местных представительств Селькредитсоюза на Урале были отданы под суд за примиренческое отношение к классовому врагу. Хозяйствам было повсеместно отказано в медицинской и ветеринарной помощи. Газеты печатали фамилии «злостных зажимщиков», сопровождая информацию злобными карикатурами. Обухом красного топора соввласть крушила крестьянскую семью. В контрагентуру погромов вовлекли детей. Школьники проходили на занятиях азбуку хлебозаготовок, много дискутировали по сему предмету на ученических собраниях и определяли свою политическую позицию дома. Началось классовое размежевание в семье. Мальчиков, склонных присматриваться к отцу, учили присматривать за отцом. По газетным карикатурам визуально определяли классовую принадлежность знакомых. Искали и находили врагов в школе. Пионерия творила политических акселератов, недетски зло и подозрительно смотрящих в мир. Активно проявили себя в заготовительной кампании 1929 года комсомольцы. Лёгкие на ногу и ум, они настырно лезли во все щели деревенской жизни. Власти провоцировали и поощряли их самые дерзкие начинания. Несмотря на юношеский максимализм, комсомольцы практически повторяли в своих поступках дела партийных организаций. В помощь деревенским активистам направлялись комсомольские бригады из городов. Они должны были содействовать сельским хунвейбинам в борьбе за хлеб. На местах формировались комсомольские посты и отряды лёгкой кавалерии, устраивающие налёты на зажиточные хозяйства, не останавливались, если обстоятельства позволяли, перед жестокостью. Погромный экстремизм молодёжи удручающе однообразен. Не обошлось в уральской деревне без традиционных шутовских спектаклей изощрённого издевательства. В сёлах Тюменского и Курганского округов на дворах зажиточных и кулаков укрепляли объявления, что здесь живёт враг Советской власти. Во время общих собраний к задерживающимся с выполнением планов хлебосдачи или денег применялись творческие меры унижения: зачитывались сочинённые комсомольцами похабные частушки, навешивались на грудь оскорбительные плакаты, сжигались чучела недоимщиков. В Тюмени революционный поиск молодых дошёл до изобретения чёрных скамеек с царским гербом и надписью — «Друзья Чемберлена». Отшугивать агрессивную зелень запрещалось. Поднимался вой и политический, и лицемерно гуманистический. Темнота, мол, патриархальная, на детей революции руку поднимаете! Стоило отцу проучить своего оболтуса, увиливающего от домашней работы во имя политических игрищ, сына провоцировали на отказ от родителя-изверга. Я не говорю обо всей деревенской молодёжи, хотя мы привычно связывали героику колхозного движения с комсомолом. Большинство сельских ребят постепенно врастало в крестьянский труд, кормило, как могло, страну и не помышляло о политике. Среди вербованных и заключённых преобладала трудо-активная сельская молодёжь, те нахрапистые и рвущиеся к достатку будущие хозяева, с которыми ладить было бы труднее, да много легче и сытнее жить. В печатную советскую продукцию попал только комсомол. «Прокати нас, Петруша, на тракторе...» Политические хирурги вырезали из истории всё, оставив потомкам только романтические грёзы о молодом тюменском трактористе Петре Дьякове. История документальная обратила грёзы в пьяные слёзы. Писатель Александр Петрушин нырнул до дна этой коллизии и всплыл с горстью вонючей жижи. Ни вышедшей из леса кулацкой банды, ни героического деяния на самом деле не было. Как физическая особь, подавляющей чертой характера которой всегда оставалось желание выпить, Пётр Дьяков имел место быть. По пьяни колхозный трактор и сгорел. Набуровленная с похмелья героическая версия вчерашнего, с кулаками и белобандитами, следствие не удовлетворила. Зато подвернувшиеся газетчики сварганили из говна крепкую идеологическую бормотуху.36 Версию Александра Петрушина следует признать окончательной, потому как автор — один из руководителей Тюменского управления ФСБ, изучивший святые деяния Петра Дьякова на подлинных документах. Теперь, когда услышишь популярный мотив, остается сокрушенно хмыкнуть, и ловко же Петруша со товарищи прокатили всю Россию на тракторе. После того, как обули, нагрели и околпачили. Общественно принудительные меры воздействия создавали благоприятный психологический климат для прямого произвола, который оставался самым эффективным средством заготовок. Комиссии вновь пошли по домам, теперь никого не пропуская. Это называлось самопроверкой. На руках были вымолоченные из мужиков обязательства, за спиной мощная поддержка партийного руководства и судебно-репрессивных органов. «Добиться от середняцкой части населения, — парил дикие места Уралобком ВКП(б), — выполнения своих обязательств по мобилизации заданий комиссии по заготовкам. Усилить нажим на злостных несдатчиков хлеба — кулаков». Обострение классовой борьбы, поддавал в хвост Наркомюст, — вызывает необходимость усиления репрессий. «Войти в соглашение с местными органами ОГПУ на предмет максимально быстрого проведения следствия по этим делам... Необходимо усилить судебные репрессии со стороны органов пролетарской власти».37 «Осуждено 29 человек, конфисковано 13009 пудов хлеба, — цитирую один из реестров награбленного, — 125 кг шерсти, 2 амбара, 1 баня, 1 лошадь, 2 коровы...» Пожаром понеслась над Уралом скорая конфискация. Мужика обирали под корень. Брали всё, что хоть в какой-то мере удовлетворяло ненасытный государственный рот. Назавтра эти амбары и бани продадут за бесценок, чтобы выручить несколько жалких рублей. Принудительно продавались даже индивидуальные посевы. В каждом дворе заготовителей встречали не хлебом-солью. Озлобленные хозяева оскорбляли активистов иной раз словом, а чаще оказывали прямое сопротивление. Революционная законность квалифицировала первое по статье 58-10, второе — по статье 61-й УК РСФСР. Политическая 58-10 гарантировала срок заключения не ниже шести месяцев. Матери, казалось бы, власть в хвост и гриву на все полгода. Как бы не так. Напомню тому, кто забыл, эта статья не имеет верхнего предела и упирается в вышак. По ней шли самые надёжные клиенты ГУЛАГа. Прозаическая статья 61-я сулила два года с конфискацией. Проведём небольшой практикум. В одном дворе комсомольца встретили такими словами: «Ты ещё молод забирать у нас хлеб. Тебе нужно учиться у нас, как вести хозяйство. Вы научились только разрушать. Тебе нужно присматриваться к другим. Ведь умные люди отходят от коммунистов. Смотри — Бухарин, учёный человек, сам ушёл от коммунистов, особенно от вашей пятилетки». Что полагается не в меру образованному хозяину? Правильно! Пятьдесят восьмая. Это ему и припаяли Другой пример. «Обрабатывали» двор Марковой Федоры в Лопатинском районе. Хозяйка-одиночка, имеющая лошадь, девять десятин посева и четырёх детей, выказала властям решительное возмущение. Не без мата. Что вполне допустимо, говорил Николай Васильевич Гоголь, русскому человеку в сердцах. Женщину превентивно изолировали в сарай. Выбравшись оттуда, она ударила палкой по рукам уполномоченного, выгребающего из сусека зерно. Успокоить её удалось только угрозой оружия.38 Как бы вы квалифицировали действия Марковой? Совершенно верно! Статья 61 УК, два года лишения свободы. Правда, активистам объявили административное взыскание за угрозу оружием. И поделом! Не могли четверо мужиков справиться с бабой без нагана. С особым азартом трясли духовенство. По социальному положению оно было приравнено к кулакам. В деревне Сычёво Вар-гашинского района имущество попа Иващенко конфисковали, а в дом въехал председатель сельсовета. Поп с горя умер. Лопатин-ского попа Семёнова обложили налогом в 500 рублей, а за клевету на марксизм добавили ещё столько же. Когда брати было нечего, измывались идейно. В селе Давыдовка, где и сейчас стоит одна из красивейших церквей Зауралья, председатель сельсовета предложил попу проповедовать, что Бога давно нет. В противном случае служителю культа грозило выселение. Батюшка остался верен Богу. В сообщениях ГПУ констатируется печальный факт - гонения на попов укрепляют в народе веру. В деревне Озёрны Звериноголовского района местному попу сказали: «Ходить с крестом по деревне мы тебе не дадим, потому что вы разносите сифилис». В активисте сидел выпивоха с интеллектуальной продрисыо. Накануне он вычитал в популярной брошюре, что религия неизлечима, а потому страшнее сифилиса. На возразившего было попа наложили разовый налог в 40 рублей с закуской, обязав погасить сие в два часа.39 Бедные инквизиторы сталинизма! Сотрудники ОГПУ валились с ног в бесконечной погоне за классовой нечистью, агроко-миссары рисковали получить по загривку, шарясь по незнакомым амбарам, судьи теряли ощущение времени, разменивая столетия на сроки заключения. Последним надо было ещё блюсти резолюцию совещания председателей облсудов и прокуроров, которая сформулировала основной принцип советского лжесудия - «минимум формы, максимум классового существа». Пример типичного. При проверке деятельности Мишкинского районного нарсуда установлено, что до октября 1929 года среднемесячно проходило 119 дел по статье 107 УК. Более тысячи осуждённых только по одной статье! Это в районе, который с крыши бани виден от и до. «Нарсудья и секретарь, — излагается в отчёте комиссии, — как правило, последние два месяца работали непрерывно без дней отдыха с 8-9 часов утра до 2-3 часов ночи. Во время заседаний нарсуда чувствовалась усталость нарсудьи до того, что при ведении следствия у него, так сказать, язык заплетался, а граждане в зале суда спали... И всё же остаток дел на 1 января 1930 года в Мишкинском нарсуде — 215, то есть полуторамесячная норма».40 За 1929 год деревня значительно поумнела. Экспромт чрезвычайщины изживал себя. У каждого кадрового большевика на душе становилось скверно от мысли, что снова весь год придётся болтаться по деревням, под плач детей и баб шариться по амбарам и тайникам, ночами, не досыпая, пытать упрямых мужиков и ежеминутно ждать расплаты. Хотелось к спокойному берегу, либо вернуться к относительно сытому рынку, либо, если уж верхи так запоносились социализмом, кастрировать мужика совсем. Выбить из него наглухо частный интерес. Но для этого маловато будет деревенской шоблы с агрокомиссаром впереди. Тут требовалось учреждение основательное и надёжное... Как тюрьма. Летом двадцать девятого советская власть была не в духе. Директива прокурора республики о принудительном распределении хлебных планов по отдельным хозяйствам глядела в прошлое и вряд ли могла помочь. На лиц, не сдающих хлеб в указанный сходом срок, сельские комиссии налагали штраф, и гнали упорствующих в уголовку. «Суды должны практиковать в качестве меры репрессии наложение двойного размера количества хлеба с последующей продажей имущества в случае невзноса... Приговор приводится в исполнение без всякого промедления... Члены комиссии в случае халатного отношения и бездействия подлежат ответственности по статье 111-й УК как должностные лица...»41 Мальчишество всё это. Романтически-грабительское, но всё же детство. Хотелось чего-то свеженького, чтобы напуганный до поноса мужик сам выносил за ворота искомое, чтобы в проклятую деревню навсегда забыть дорогу. Пролетарское государство морщило лоб в идеях. Наконец-то, в июне, ВЦИК и СНК РСФСР приняли постановление «О расширении прав местных Советов в отношении содействия выполнению общегосударственных заданий и планов». Документ был последним приступом демократической грыжи, так как учил только бить. В целях обуздания кулацких элементов сельсоветам дали право налагать штраф «в пределах до пятикратного размера стоимости подлежащего сдаче хлеба, с применением в случае необходимости продажи с торгов имущества соответствующих лиц». «Пятикратка» сразу получила широкое применение, именно потому, что, по сути, была ультимативным средством, наложение пятикратного штрафа означало смертный приговор единоличному хозяйству. Это был удар не по мешку, а по ослу. По крестьянской недвижимости, нажитой целыми поколениями. Угроза потери всего имущества, по соображениям советской власти, должна была заставить мужика сдать наличное зерно и впредь не сокращать производства. Если что-то не так, пусть пеняет на себя. Как это делалось? Да вот так. «Постановление Марковского общего собрания граждан и постановление президиума Марковского сельсовета от 6 июля 1929 года. Произвести взыскание штрафа в сумме 630 рублей с отражением на имущество через отчуждение и продажу с торгов следующего имущества, принадлежащего Носкову Петру Ивановичу (за несдачу излишков хлеба в количестве 18 центнеров). Амбар один — 75 руб. Машина-жатка 130 руб. Молотилка — 70 руб. Веялка — 40 руб. Ходок — 30 руб. Комод— 7 руб. Подушки 4 шт. — 8 руб. Пальто сук. на меху 50 руб. Тулуп овчинный — 10 руб. Гармошка двухрядка — 25 руб. Лошадь рабочая — 65 руб. Лошадь нерабочая — 65 руб. Ко­ рова дойная — 40 руб. Корова молодая — 15 руб. Продажу ука­ занного имущества с торгов поручить председателю Марковского сельсовета с начислением из вырученной суммы 25 % в фонд коо­ перирования бедноты и 15 % для перевода Госбанку наличными деньгами».42 Понятно? Раньше имущество изымалось через суд, что весьма утомительно. Теперь — никакой процессуальной волокиты, достаточно на тетрадном листочке накатать решение «президиума» сельсовета. Всего-то делов! Как в нашем примере. Протокола собрания в деле нет, сказано же в Москве — предоставить право сельсоветам. Кроме того, в распоряжении местных властей оставалась четверть суммы, вырученной от продажи чужого добра. У наших активистов к куску хлеба добавился устойчивый наличный заработок, подлость стала хорошо оплачиваемой услугой. Деревенский пролетарий оформился как класс и перешёл на содержание. Ценное имущество передавалось по акту прозябающим коммунам с трансформацией суммы в долги. Расторопная сельская общественность примеривала свежеконфискованные полушубки и суконные пальто па меху. Апофеозом предколхозной жестокости стало широкое применение внесудебных репрессий, проводимых по линии ОГПУ. Судебная машина оказалась неспособной ни к масштабам, ни к тому уровню жестокости, который требовался для обращения в рабство целого народа. «Правительством поручено НКЮ и ОГПУ, — цитирую строго секретный циркуляр Наркомюста за № 22/сс от 5 октября 1929 года, — усилить меры репрессии вплоть до расстрелов в отношении кулаков и других контрреволюционных элементов, ведущих борьбу против мероприятий Советской власти... В отдельных случаях, когда действительно требуется немедленная реакция, репрессию надо проводить через органы ОГПУ».43 И ещё один документ вдогонку уходящей эпохе. В ноябре 1929 года циркуляром Наркомюста определялось, что «осуждённые следственными органами РСФСР к лишению свободы на сроки три года и выше подлежат передаче, как в настоящее время, так и впредь, для отбывания срока лишения свободы в исправительно-трудовые лагеря ОГПУ... В соответствии с этим ОГПУ обязано произвести расширение существующих уже ИТЛ и организовать новые ИТЛ».44 Дело ставилось по-сталински основательно и секретно. Через полгода ГУИТЛ ОГПУ обретёт повое имя — ГУЛАГ, который со временем даст метастазы в каждый угол страны, объединит в архипелаг концлагеря ОГПУ с лагерными системами республиканских НКВД и НКЮ. Вкупе с колхозом ГУЛАГ определит менталитет, лучше сказать — типичную конституцию ума и осязания соотечественника на десятки лет вперед. Заключённых, втуне знали тогда большевики, скоро будет очень много. А вслух запели о социалистическом крестьянском рае - колхозе. Идея колхозов родилась не в головах учёных. Им предоставлено лишь подпевать. Отсюда изощрённость слов и дистрофия мысли. «Система мелкотоварного хозяйства, — пишут авторы академического труда «История социалистической экономики в СССР», — исчерпала свои возможности, она больше не в состоянии была обеспечить потребности страны. Наиболее остро ощущалось отставание производства товарной продукции сельского хозяйства, которая шла на удовлетворение потребностей населения городов в продовольствии...»45 Исчерпала, значит, себя. Выдохлась... Будто не колхозы затащили нас в две из трёх советских голодух. И миллионы тонн зерна мы покупали не в странах, где это товарное хозяйство махрово процветает. Академики-звонари украшают сединами симпозиумы и диссертационные советы дней нынешних. Соввласть провалилась в тартарары, колхозы отдали душу, хлеба по всей России — завались, а этим — хоть бы хны. Ни моль их не берёт, ни совесть. На протяжении всей писаной истории, сказал один толковый англичанин, было чрезвычайно опасно пристально вглядываться в механизм действия собственного общества. По-русски это можно сказать гораздо проще. Не академическое это дело — в истине ковыряться. Прикажут — и напишем. Колхоз создан большевистским хозяйственным экспромтом. Осенью двадцать девятого было не до теории. Чтобы впредь не воевать за хлеб на каждом крестьянском дворе, властям нужна была такая хозяйственная единица, которая бы полностью подчинялась государственной экономической дисциплине, но не висела на шее. Наиболее подходящей организационной формой выглядел колхоз. В самом деле, основанный на обесцвеченном имуществе, колхоз создавал видимость полной самостоятельности. А привяжи-ка его к государству обязательными поставками и ценами, получишь многоголового раба. Единоличник превращался из хозяйственной особи в абстрактную тягловую единицу. Творцы деревенского социализма сразу не промахнулись в одном, заложив в фундамент колхоза монолит общественной собственности, лишённой всяких личных претензий на долю. Никто не может претендовать на большее, чем трудодень. Отсутствие акций или простого стоимостного учёта трудового, имущественного и земельного пая делает продукт колхозного производства ничьим. Колхоз можно ненавидеть, но механизм экономического храповика, по меньшей мере, гениален. Общественную собственность легко создать, конфисковал — и вперёд, к победе коммунизма. Но её, как показала ближайшая история России, совершенно невозможно справедливо разделить. Её можно только разворовать! Нырнём в классику. «Рухнули и рассеялись в прах, — писал Сталин в статье «Год великого перелома», — утверждения правых оппортунистов (группа Бухарина) насчёт того, что: а) крестьяне не пойдут в колхоз; б) усиленный темп развития колхозов может вызвать лишь массовое недовольство и размычку крестьянства с рабочим классом; в) «столбовой дорогой» социалистического развития в деревне являются не колхозы, а кооперация; г) развитие колхозов и наступление на капиталистические элементы деревни может оставить страну без хлеба».46 «Колхозное движение, — патетически врали соратники, — превратилось в широчайшее движение бедняцко-середняцких масс и встало на путь быстрого развития крупных колхозов и сплошной коллективизации целых районов и округов... Происшедший в широчайших массах крестьянства перелом в отношении к коллективизации сельского хозяйства в предстоящую весеннюю посевную кампанию должен стать исходным пунктом движения вперёд... в социалистической перестройке деревни».47 Будущее деревни просматривалось с геометрической ясностью. Чем больше колхозов и размер последних, тем выше уровень культурно-политического развития мужика. Дело, таким образом, упиралось в темпы. Лиц, страдающих недугом экономического детерминизма, решительно изолировали от общества. Проведение кампании возложили на местные партийные и государственные органы, «бедняцко-середняцкий актив», поднаторевшие в деревенской демократии и издевательствах. Заготовки приняли самые отвратительные формы. Мародеры революционно куражились. В Качкарском районе агрокомиссар во время заготовок систематически пьянствовал, обычно в домах обвиняемых по 107 статье — там лучше подавали. Набравшись, стрелял на улице из нагана, пытался изнасиловать свою квартирную хозяйку, угрозой оружия загнал десятки человек в озеро для красного крещения. А непокорных пытался утопить.48 Документ фиксирует незавершенный характер воспитательных актов. В Черешково Лебяжьевского района все хозяева, у которых, по мнению сельсоветчиков, имелись хлебные излишки, сидели на собрании несколько суток. Есть и спать не разрешалось. Некоторые украдкой спали и уходили по одному есть, пока дремала охрана. На четвёртые сутки, когда обнаружилось, что запреты не выполняются, заложников посадили па поляну перед конторой и установили строгий надзор. Террорист с партбилетом Чуев тряс наганом и обещал: «Завтра из кулака будем кишки мотать до тех пор, пока не издохнет. А тогда на телегу и в яму».49 Зловещим предзнаменованием новых времён стала речь Сталина, с которой ои выступил 27 декабря 1929 года на конференции агромарксистов. «Характерная черта работы нашей партии за последний год состоит в том, — говорил Сталин, — что мы, как партия, как Советская власть: а) развернули наступление по всему фронту против капиталистических элементов деревни; б) это наступление дало и продолжает давать, как известно, весьма ощутительные положительные результаты. Что это значит? Это значит, что от политики ограничения эксплуататорских тенденций кулачества мы перешли к ликвидации кулачества как класса. Это значит, что мы проделали и продолжаем проделывать один из решающих поворотов во всей нашей политике». Планируя, что в 1930 году колхозы и совхозы увеличат объём товарной продукции в три с лишним раза (!), Сталин пришёл к выводу, что «теперь у нас имеется... материальная база для того, чтобы заменить кулацкое производство производством колхозов и совхозов. Именно поэтому наше решительное наступление на кулачество имеет теперь несомненный успех». И далее совсем решительно: «Наступать на кулачество — это значит подготовиться к делу и ударить по кулачеству, но ударить по нему так, чтобы оно не могло больше подняться на ноги. Это и называется у нас, большевиков, настоящим наступлением».50 «Правда» скулила и льстиво прижимала хвост: «Ликвидация кулачества как класса неразрывно связана с проведением сплошной коллективизации... Коллективизация не может успешно развиваться без наступления на кулака в форме раскулачивания. Раскулачивание в районах сплошной коллективизации является сегодня составной частью образования и развития колхозов».51 Директивы о массовом раскулачивании в округах Уральской области прошли в двадцатых числах января 1930 года. На деле же раскулачивание вошло в практику местных властей с предшествующей осени. Местные Мараты еще до теоретических откровений вождя уразумели, что загнать соотечественников в колхоз можно только сугубым страхом. «Директива о раскулачивании, — сообщает Ирбитский окружком, — была встречена с большим удовлетворением W только руководящими, но и низовыми практическими работниками, «измучившимися», особенно за последние годы, в борьбе с кулаками во время проведения разного рода хозяйственно-политических кампаний». Теперь можно было вздохнуть свободно и отомстить за каждое злое слово. Воодушевлённые практические работники рванулись в бой. Раскулачивание, доносили с передовой, положительно сказалось на темпах коллективизации. Деревня стремительно попёрла в социализм. В каждом округе нашлось по несколько передовых районов, где намеревались к посевной тридцатого загнать в колхозы всех в поголовном учёте. Живописуя детали, Курганский окружком, к примеру, в феврале информировал центр, что в округе «коллективизировано 71724 двора... Наряду с организацией колхозов произведено обобществление пашни — 677550 гектаров, рабочих лошадей — 72863, молодняка — 16404, производителей — 603, дойных коров — 89334, быков-производителей — 851, молодняка КРС — 22974, свиноматок — 2579, молодняка — 1193, хряков — 265, овцематок — 77603, баранов — 759, гусей — 12855, уток - 1388, кур - 300100».52 Подвижники агропрогресса по всему Уралу под вой баб и собак, под мат мужицкий сгоняли в социализм продуктивную живность, по-хозяйски переписывали в неделимые фонды чужие амбары и постройки. Деревенские люмпены азартно гонялись по околоткам за визгливыми кулацкими хряками и глупыми бедняц-ко-середняцкими курами. Посланцы партии, приходуя живность и недвижимость, держались достойно великого дела. Практика коллективизации в Челябинском округе интересна не только жестокостью. В порядке индивидуального творческого взноса в сокровищницу мирового революционного опыта был разработан, утверждён в инстанциях и пущен в дело проект образцового фаланстера на базе Щучапского района. Поскольку вклад уральцев в практику утопического социализма отражён пока слабо, привожу основные конструктивные узлы эскиза. «В перспективе село Щучье или Чумляк преобразуются в аг-рогород. Всё население района сосредоточивается в агрогороде, где организуется полное бытовое и культурное его обслуживание. Обслуживание ферм должно производиться путём периодической доставки рабочей силы из агрогорода... A) Питание должно быть обобществлено путём организации на фермах общих столовых... Б) Организация ряда ферм с земельными массивами не менее 2000 га и количеством скота не менее 1500 голов... Населённые пункты менее 150 дворов постепенно ликвидируются. B) В переходный период должно производиться укрупнение населённых пунктов. Г) При каждой ферме должны быть организованы бани и механизированные прачечные, пошивочпо-починочные мастерские. Д) Водоснабжение ферм должно быть механизировано... Е) При каждой ферме организуется Дом культуры, в котором помещаются: библиотека, клуб, театр и кинематограф (передвижной или стационарный). В Доме культуры организуются курсы, лекции и семинары для повышения общеобразовательного уровня взрослых... И) При каждой ферме организуются детсад, ясли, школа... В административном центре — районные школы крестьянской молодёжи и повышенные различные курсы для обучения взрослого населения... К) В фермах на домовых участках должны быть разведены плодовые и ягодные сады, которые в пятнадцатикилометровой полосе от железной дороги должны принять полупромышленный характер, в остальных пунктах они могут иметь потребительское значение...»53 Щучанский образцовый район-колхоз должен был давать экспортные продукты. Экономический фундамент сооружения рассчитали с инженерной точностью. В двухлетие предусматривалось увеличить урожайность пшеницы с 47 пудов до 100 пудов с гектара. Далее эскиз колхозного рая охватывал частности хозяйственного бытия вплоть до пчеловодства. Графические схемы довели идею до очевидности. В концептуальном плане эскиз смахивал на прожект платоновской Градо-Чернозёмной области за исключением канала в Месопотамию для сбыта экспортной продукции. По причине большой удалённости от оной. Позднее создание районных коммун и колхозов нашли политически ошибочным и даже вредным. Едят-то в таком предприятии все, но совершенно не видно — кто работает. Райбогадельни запретили, их амбициозных прорабов отнесли к левым загибщикам. Согласно директиве Уралсовета, критерием левого заноса признаны: «организация крупных колхозов и укрупнение существующих с охватом одного или нескольких административных районов, принудительное обобществление жилых построек, птицы, нетоварного скота, домашней утвари и предметов личного пользования». 43 общерайонных колхоза, созданных на Урале в угаре тотальной коллективизации, срочно распустили. Зимой тридцатого Большой Урал превратился в сплошную бойню. Деревня, напуганная принудительной записью в колхозы, конфискацией имущества и скота, начала свёртывать производство. Нажитое годами продавалось за бесценок, что потом назовут провокационно - самораскулачиванием. Население двинулось в города и отдалённые углы России. Скот пошёл под нож. В информационной сводке Колхозцентра СССР от 11 января 1930 года отмечается повсеместно массовая распродажа и убой скота. Страна валилась в хозяйственную катастрофу, которая предопределила нищету нашу до конца двадцатого века. «Великий перелом» легко сломал вектор душевого потребления мяса в регионе. В 1924 году на среднестатистическую душу приходилось 12,3 кг продукта в год, в благополучном 1928-м — 17,5 кг, а в переломном 1931-м — только 7 кг.54 Впереди у всей страны и Урала просматривалась долгая постная история. Аграрные программы и директивы по развитию животноводства съели миллиарды рублей и мегатонны макулатуры. Всё зря. Отечественный социализм отдал душу вместе с неосуществлённой мечтой о куске натуральной копчёной колбасы. В январе тридцатого ВЦИК и СНК СССР приняли постановление «О мерах борьбы с хищническим убоем скота». Документ подписан Калининым. В целях борьбы с массовым убоем своего скота, который квалифицируется как кулацкое вредительство, местной власти предлагается «лишать права пользования землёй, а также конфисковать скот и сельскохозяйственный инвентарь тех кулаков, которые сами хищнически убивают скот или подстрекают к тому других. Одновременно эти кулаки привлекаются к уголовной ответственности, причём суд применяет к ним лишение свободы на срок до двух лет с выселением из данной местности или без выселения».55 Авторы противоубойного документа заботились не о частной коровушке. Их волновала её будущая колхозная биография. Поэтому надёжно защитили скотину от хозяина. И впредь в системе социалистических ценностей колхозная корова всегда стояла намного выше самого колхозника, а о единоличнике и говорить нечего. Документ рекомендует исключать из колхозов тех лиц, которые перед вступлением забили скот. Заканчивается бумага вовсе интересно. Окружным властям предписывается принять меры, «воспрещающие как советским и коллективным хозяйствам, так и единоличным хозяйствам убой молодняка, в особенности телят и поросят, ниже определённого возраста». Идея становится материальной силой, когда она овладевает массами. Мысль классическая. А массами, догадались классики тридцатых, можно овладеть силой. В диалектике нагана и революционной смекалки виделся перпетуум-мобиле общественного прогресса. 30 января 1930 года Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило документ «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации», на основании которого началась ликвидация кулачества. Спустя сутки ВЦИК и СНК узаконили дело своими «мероприятиями», открывающими путь массовому грабежу и жуткой трагедии выселения. «В целях наиболее благоприятных условий для социалистического переустройства сельского хозяйства» признано необходимым: «1. Отменить в районах сплошной коллективизации действие закона о разрешении аренды земли и о применении наёмного труда в единоличных хозяйствах... 2. Предоставить краевым (областным) исполнительным комитетам... право применять в этих районах все необходимые меры борьбы с кулачеством, вплоть до полной конфискации имущества кулаков и выселения их из пределов... Конфискованное имущество кулацких хозяйств за исключением той части, которая идёт в погашение причитающихся с кулаков обязательств (долгов) государственным и кооперативным органам, должно передаваться в неделимые фонды колхозов в качестве взноса бедняков и батраков, вступающих в колхоз».56 Попутно, принимается постановление, запрещающее распродажу кулаками своего имущества и переезд в другие местности. Ситуация приближалась к трагическому финалу. В уральской деревне свирепствовало узаконенное беззаконие, грабежи и насилие, выдаваемые за классовую борьбу и революционное обновление жизни. Место архивным материалам. «На второй день, — восторженно кричала газета «Красный Курган», — шикарные комнаты кулаков, обставленные дорогой мебелью, заняли коммунары — батраки и бедняки — и всё движимое и недвижимое имущество двадцати пяти кулацких хозяйств записали в неделимый капитал коммуны. С сегодняшнего дня не стало села Барашково, а вместо пего родилась новая красная коммуна имени тов. Сталина».57 Восторгами по поводу решительности и революционной безжалостности коммунаров заполнились все газеты. «Арестовали шестнадцать семей, — жаловались крестьяне села Меньщиково Белозерского района, — потащили наше имущество по домам... В два часа ночи потащили в сельсовет и начали нас раздевать донага и искать в рубахах и штанах деньги. В то же время актив и уполномоченный стали играть на гармошке, а актив пошёл в пляс. После ареста ходили по кулацким домам, пили водку, стряпали блины, варили яйца... При обыске женщин и детей было форменное издевательство, раздевали донага детей и женщин...».38 Дикостью взялась даже тундра. «Конфискованы у кулачки Филипповой Анны Екимовны серебряные рюмки, проба 84, в пользу Советской Республики». По решению Саранпаульского туземного совета часть имущества вышеуказанной кулачки на сумму 3239 рублей передана коммуне имени Карла Маркса, чум, кисы, постель и гусь (национальная одежда) проданы на торгах уполномоченным тузсовета Кожевипым.59 «Мы с раскулачиванием опоздали, — с сожалением констатировалось на заседании Уралобкома ВКП(б) 30 января 1930 года, — в значительной части хозяйств остались дом да горшки. Между речью Сталина (27 декабря 1929 года) и директивами обкома большое время, которое мы упустили». Навёрстывая упущенное, некоторые райкомы давали распоряжения раскулачивать «до пупа». Кампания переросла в массовый произвол и мародёрство. Несколько примеров из дней окаянных. «В деревпе Косаревой Ирбитского округа в качестве уполномоченного по коллективизации работал член ВЛКСМ Малков, который продержал всю деревню на общем собрании девять суток, арестовав при этом одиннадцать человек, из них семь выслал из деревни. Не вступивших в колхоз заставил освещать фонарями улицы деревни в ночное время». «Кулацкие семьи, — информирует сводка окротдела ГПУ, — обирались до нитки, забирались даже медные иконы (пригодится для трактора как утильсырьё), забирались запачканные детские пелёнки. Часть цепных вещей - золотые изделия, монеты или не включались в опись, или зачастую исчезали бесследно. Хорошая одежда и обувь членами комиссии тут же присваивалась, а кулаку выдавалась скинутая, рваная. Найденное съестное: пельмени, мясо, водка — тут же съедалось и распивалось».60 «При раскулачивании, — другой угол Урала, — растаскивали и присваивали имущество не только рядовые колхозники, имеется ряд случаев, когда растаскивали это имущество члены сельсоветов, члены ВЛКСМ и ответственные районные работники». Документ секретный и составлен гепеушником. Для себя знали и сохранили свидетельства, что мародёрствуют и большевики областпые. Потом, в камерах тридцать седьмого им напомнят даже поштучно украденное во времена раскулачки. В оцепеневшей от страха деревне всё чаще разыгрывались омерзительные сцены открытого издевательства и пыток. Сара-пульский округ Уральской области. В Фокинском районе «применен ряд физического насилия вроде подвешивания к потолку в петле на шее, истыкали шилом тело крестьянки, ставили к стене, угрожая револьвером и давая выстрел в сторону стоящего. По раскулачиванию создавались специальные бригады, которые пьянствовали... Имелись случаи избиения, догола раздевали женщин в поисках денег...»61 Тюменский округ. В Ново-Уфимском районе избач Иванов и учитель Пульников, призванные сеять разумное, доброе, вечное, пытали батрачку Матвееву, заподозрив её в том, что она скрывает имущество кулаков. Они вывели её на пруд, а затем спустили её головой в прорубь и держали до потери сознания.62 «После изъятия имущества, — читаем архивный материал по Лопатинскому району, — в избу-читальню вызвали кулака Оси-пова, истязали, требуя отдать золото, садили на стул, пред. сельсовета Катков бил его кулаком, секретарь комсомольской ячейки Фищенко взял ружьё и угрожал его застрелить. При этом присутствовал секретарь ячейки ВКП(б) Хлоптов. После отказа отдать золото Осипова поставили на стул, надели на шею шнурок от креста, привязали шнур к гвоздю на стене, убрали из-под ног стул, имея целью повесить Осипова...» «На следующий день эта группа поехала в соседнюю деревню Забошное. Кулаков арестовывали, раздевали, хорошую одежду брали себе, а кулакам отдавали рваную одежду. Отбирали всё — тулупы, шубы, брюки, валенки, шапки и т.д. Так было изъято и растащено имущество в селе Требушинном и Забошное у тридцати кулацких хозяйств. В большинстве отобранные деньги и ценности присвоены. В первых числах февраля ночью секретарь партийной ячейки Хлоптов, председатель сельсовета Катков и уполномоченный вызвали двух женщин из кулацких хозяйств, издевались над ними, ставили к стенке, угрожая расстрелом... Секретарь партячейки пытался изнасиловать Павлову... После Павловой Хлоптов занялся тем же самым с Езовских Верой... После издевательств их отпустили домой, а чтобы они не разгласили, что были арестованы, им было приказано из дома никуда не выходить. Позднее в ту же ночь вызвали кулака Семёнова, 72 лет, над которым всячески издевались, угрожая, и пытались удавить верёвкой».63 Тут же, констатирует документ, присутствовал и участвовал в конфискации «двадцатипятитысячник», присланный с Урала для передачи опыта революционной борьбы. Холодеет душа от чтения газет «переломного» года. Большевистская печать либо тошнотворна от хвастовства, как это было во времена застойные, либо отталкивает оголтелым людоненавистни-чеством. Пресса сталинских времён и нынешние комгазетёнки вызывают брезгливость, будто в них заворачивали покойника. В 1929-м стоглавым клубком змей вилась информация с газетных разворотов. «Открыть ураганный огонь по левым загибщикам и правым слюнтяям, мешающим социалистической реконструкции сельского хозяйства!» И не по себе становилось низовым исполнителям злой воли, кто знает, в какую преступную категорию отнесёт их очередная партийная директива. «Кулак в городе!» — набатом гремит с газетных полос. Тотчас организуется травля деревенских переселенцев на городских предприятиях. И жестокость опять подаётся как волеизъявление широких народных масс. «Рабочие города, — сообщает окружная газета, — из своей среды выделили 50 бригад по выявлению и ликвидации кулачества как класса в городе... Выявлены кулаки, устроившиеся на промышленные предприятия. Рабочие города требуют немедленной высылки кулаков...» Сначала, конечно, никто в написанное не верил. Потом повседневная ложь стала внешним оформлением наших примитивных убеждений. Дожили и до того, что врали с честной слезой на глазах. А что же делать с бывшими хозяевами? Этот вопрос встал и перед специальной комиссией Политбюро ЦК ВКП(б). Комиссия, в которую включили агрогениев — Я.Яковлева, С.Косиора, Т.Рыскулова, И.Варейкиса и других, разработала чрезвычайную программу ускоренной коллективизации. Поскольку вся концепция строилась на принудительной конфискации крестьянской собственности, раскулаченные оказались социальным балластом. В колхозы их принимать нельзя. Чувство хозяина трудно «привить». Оставь бывших хозяев в деревне, они будут живым укором колхозному произволу и бесхозяйственности. Следующая комиссия, руководимая Молотовым, разработала страшную по масштабам и жестокости общегосударственную карательную операцию. Предусматривалось срочное и массовое выселение сотен тысяч семей в районы Крайнего Севера, Северного Урала, Сибири с плохо скрываемой целью их физического уничтожения. Проведение операции умышленно спланировали на самый холодный период года - вторую половину зимы. Партийное и советское руководство Большого Урала тонко прочувствовало основные политические акценты. Надо было спешить, чтобы не оказаться в правых слюнтяях. 22 января 1930 года на закрытом заседании бюро Уралобкома ВКП(б) поручили облисполкому в пятидневный срок осуществить следующее: «а) Составить основные указания о порядке учёта производства, оценке по передаче и использованию колхозами конфискованного кулацкого имущества; б) Исходя из хозяйственных, экономических и политических особенностей каждого округа и темпа коллективизации, конкретно определить округа и районы, из которых подлежат выселению кулаки, с учётом выселения по области 10-15 тысяч человек; ...Дать на места директивы по партийной, комсомольской и советской линии и органов О ГПУ о приведении в готовность всех аппаратов, чтобы они могли обеспечить успешное проведение кампании в борьбе с кулачеством».64 Ждали директив сверху. С масштабами выселения областное руководство обмишурилось. Схватив краем уха в кремлёвских разговорах что-то о пятнадцати тысячах, заложили эту цифру в документы как общее число выселяемых, надеясь на похвалу за верную оценку политической ситуации. Через неделю, с получением точных директив из Москвы, случился казус. С высоких кремлёвских башен классовая расстановка на Урале виделась более удручающей. Предписывалось выселить на Север более пятнадцати тысяч семей. В поголовном исчислении - тысяч девяносто. Кроме тех, что направлялись в концлагеря, и третьесортной классовой нечисти. Чтобы не рисковать шкурой, уральские лидеры решили в документах, направляемых в центр, впредь не спешить с математическими выкладками выселения. «Предоставить краевым (областным) исполнительным комитетам и правительствам автономных республик, — заглянем в манифест раскулачивания, — право применять в этих районах все необходимые меры борьбы с кулачеством вплоть до полной конфискации имущества кулаков и выселения их за пределы отдельных районов и краёв (областей)».65 Бумага, подписанная лучшими из холуев — Калининым, Рыковым и Енукидзе, пропитана большевистским лицемерием. Никаких прав у местных властей не было и в помине, партийные руководители областей сидели и ждали телеграммы из Москвы с информацией о масштабах выселения. Сразу с получением точных установок из центра принимается постановление бюро Уралобкома «О ликвидации кулацких хозяйств в связи с массовой коллективизацией», предусматривающее развёрнутые в пространстве и времени карательные меры. 1-я категория. Контрреволюционный кулацкий актив, участники контрреволюционных и повстанческих организаций, подлежат немедленному аресту с последующим срочным оформлением их дела во внесудебном порядке по линии органов ОГПУ. 2-я категория. Наиболее зажиточные и влиятельные кулаки и полупомещики подлежат высылке в порядке принудительной колонизации в необжитые районы северных округов области. 3-я категория. Остальные кулаки расселяются в пределах района или данного округа на худших окраинных землях, вне коллективных земельных участков. Далее бумага считает необходимым «установить количество ликвидируемых по всей области хозяйств по первой категории до 5000». Немного позднее в разнарядке ПП ОГПУ по Уралу, подписанной Нодевым, масштабы репрессии уточняются до 4685 семей. Ещё раз подчеркну — речь идёт о выселяемых по первой категории. Их следов на карте традиционных мест социалистической колонизации искать не надо. Таковые подлежали немедленному аресту и помещению в концентрационные лагеря. Вражина первой категории сразу украсил пенитенциарную систему большевизма. Партией найдено лишними и подлежащими выселению из округов Урала по второй категории 15,2 тыс. семей. Привожу разнарядку по основным сельскохозяйственным округам. Челябинский округ — 2250 семей, Троицкий — 2250, Курганский — 1800, Ишимский — 1700, Тюменский — 1500, Шадринский — 1300 семей. Следует учесть, что единолично ведущие хозяйство крестьянские семьи были большими, выселялись они строго по кровородственному признаку и полностью. Из округов Уральской области планировалось выселение более 100 тысяч человек. Намеченное областным руководством количество выселяемых из округа распределяли по районам, а последние - по сельсоветам. Продолжим изучение забытой трагедии. После определения общих параметров очистительной трагедии директива Уралобкома ВКП(б) уходит в организационные тонкости. И здесь она остаётся до ужаса похожей на материалы, представленные обвинением на Нюрнбергском процессе. «Из этих 15200 семей, — отмечено в протоколе, — первая партия 5000 семейств должна быть отгружена до 10 февраля, согласно развёрстке, сообщённой по линии ОГПУ. Остальные должны быть высланы в течение февраля и середины марта».66 Документ принят 5 февраля. На всё и про всё сорока тысячам земляков оставили пять дней. 4* Особые заботы партийного руководства вызывали имущественные проблемы. Выселяемым разрешалось оставлять лишь самые необходимые предметы домашнего обихода и некоторые элементарные средства производства в соответствии с характером работ на новом месте. Имелся в виду лесозаготовительный и строительный инструмент. Денежные средства и ценности изымались в пользу государства с оставлением 500 рублей для переезда и устройства. Оплата расходов по выселению, считала партия, есть дело самих выселяемых. Здесь мы не уступаем в лицемерии даже администрации фашистских концлагерей, требующей оплаты «специальных услуг». «Некоторые ставят вопрос, — рассуждал председатель облисполкома Ошвинцев, - будет ли государство ассигновать средства на эти операции, значит ли, что мы должны платить за лошадей? Мы должны будем объявить трудовую повинность. Я лично считаю, что в этом вопросе надо быть наиболее осторожными и кулацкие элементы должны быть обеспечены за собственный счёт. И питание их должно быть обеспечено за счёт кулаков».67 Всё имущество и хозяйственные постройки раскулаченных передавались в неделимые фонды колхозов в качестве взносов бедняков и батраков, часть средств шла в погашение долгов государству и кооперации. Облигации, сберкнижки и другие ценные бумаги приказывалось отбирать. В отличие от описей и торгов прошлых лет, когда размеры конфискации определялись суммой недоимок или нокаутирующего штрафа, раскулачивание было сугубо политической расправой. Всё забиралось безвозмездно. Начиная от дома крестового до «кадушки з груздями». Движимое и недвижимое возводилось в высокий ранг государственной собственности, по-русски говоря, в ничьё. Поэтому во время раскулачки разыгрывались дикие сцены вандализма. Земляки, впадая в остервенение души, набрасывались вороньём на пепелище соседей. Заактированное имущество торжественно передавали в коммуны. В обмен на невзрачный и подписанный с лёту документ. Привожу один из таких оригиналов: «Обязательство 1930 года, марта 2 дня. Я - нижеподписавшийся председатель правления Совета коммуны «Индустрия» выдаю настоящее обязательство финансовому отделу Юргамышского райисполкома в принятии конфискованного имущества, движимого и недвижимого, принадлежащего... (перечисляются бывшие владельцы - А.Б.), на сумму 18072 рубля и имеющуюся задолженность за указанными выше гражданами в сумме 2484 рубля... Сельхозкоммуна обязуется оплатить задолженность...»68 Вместе с имуществом раскулаченных, таким образом, на плечи колхозников тихо переложили провокационно вздутые и разорительные размеры задолженности. Счастливые коммунары почти не возмущались. Чего, в самом деле, куражиться? Долг впереди, а богатство — вот оно! И, чтобы отвязаться от настырного финработника, подмахивали обязательства о выплате кулацкой задолженности. Никому в голову не приходил элементарный вопрос, почему государство не продаёт кулацкое имущество, чтобы сразу с лихвой закрыть эту самую задолженность. Обязательства взяли со всех хозяйств. Потом в тихих кабинетах прояснилась общая аграрная перспектива. Государственный хомут перенесли с упрямого единоличника на шею покорного коммунара. Боевая программа выселения определила характер всей общественной жизни Урала. К кампании оперативно подключились правовые органы. В начале февраля облпрокуратура штампует строго секретный циркуляр, в котором окружным органам предписывается «немедленно ликвидировать контрреволюционный кулацкий актив, применяя заключение в концлагеря, а против организаторов террористических актов, вдохновителей контрреволюционных выступлений и повстанческих организаций не останавливаться перед применением высшей меры репрессии с конфискацией имущества».69 Правосудие обязывали к произволу. Во всех округах Большого Урала провели мобилизационные мероприятия. «Воинские части... к проведению кампании по выселению кулачества привлекаться не должны, — цитирую строго секретную директиву от 6 февраля 1930 года, — поэтому для экстренных надобностей и поддержания революционного порядка необходимо сформировать команды рабочих — членов ВКП(б) и ВЛКСМ по плану, разработанному ПП ОГПУ по Уралу». Проведение карательной экспедиции требовало огромной массы тяглового скота и транспортных средств. Искомое было развёрстано в мобилизационном порядке по сельским Советам. Движимый отеческой заботой об укреплении карательных органов, Уралобком постановил (5-2-1930) «направить в окружные отделы ОГПУ для постоянной работы ответственных партийных и советских работников».70 Девяносто человек надели скрипящую в портупеях форму и пустили классические гэпэусовские мини-усы. «Внедрить в сознание бедноты, батрачества и середняков, — Дрожала ненавистью директива Челябинского окружкома ВКП(б) и окрисполкома, — что колхоз и кулак непримиримые враги и жить одновременно не могут, что, обобществляя сельское хозяйство, переводя его на социалистические рельсы, надо стереть с лица земли враждебный класс — кулачество... Парторганизации должны сделать всё, чтобы организовать бедняков, батраков и середняков, потребовать от органов Советской власти немедленной конфискации имущества от кулака и выселения его за пределы села, района, округа».71 Эти повсеместные злобные сентенции дают понять однозначно - кто виноват в трагедии русской деревни. Организация карательной операции прямо-таки поражает. Даже в отдалённой зауральской глубинке кампания проводилась с несвойственной русской натуре педантичностью. Списки выселяемых и документы кампании разительно контрастируют с запущенной хозяйственной документацией тридцатого года, включая акты раскулачивания. Скрупулёзно учитывалась каждая предназначенная для ссылки живая душа, вплоть до грудных детей. Были спланированы время, место, станция отгрузки и высокая северная широта, где, по мнению властей, обеспечивались оптимальные условия для перевоспитания антисоветского элемента. Получив директиву о выселении и занаряженный объём отгрузки, окружкомы ВКП(б) разносили его по районам. Разнарядки рассчитывались в процентах к населению, что вызывало законное возмущение у руководства нищих и северных округов. Зачем нас равнять с Южным Уралом, огрызались секретари Тобольского и Тюменского округов, там кулак на кулаке, а у нас туземцы да голь беглая. Раз к нам ссылают, рассуждали они трезво, значит, у нас жить плохо. Зачем же нам своих ссылать? И куда? Не вашего ума дело, отвечали из столицы Большого Урала, севера нет только на полюсе. Ссылайте в Обдорск. Низовым советским органам предложили срочно оформить документы на всех выселяемых и с нарочным доставить их до 15 февраля. На выявление и оформление документов для тысяч ссыльных отводилось всего три дня. Пожарные сроки проведения всей операции тактически рассчитали на эффект внезапности, исключающей организованное сопротивление. Фактически же ситуация сводилась к ленивой советской практике — выдавать директивы с приказом — надо сделать вчера. Не будем лукавить. Три дня на возню со списками вполне хватило. Нужно было подвести число репрессируемых под занаряженную сверху цифру. Морока вышла с изготовлением сопутствующих документов. Требовалось решение общего собрания деревни, да еще утверждённое президиумом сельсовета. Трудность морального толка, надо было решиться на сплошную фальсификацию бумаг. С муками совести на местах справились. Фальшивки, состряпанные на скорую руку местными подонками, попадали в райисполкомы на утверждение. Жёсткие сроки и огромные масштабы работы (дела на сотни крестьянских семей!) вынуждали районные инстанции предельно интенсифицировать подлость. Практически всё дело сводилось к заполнению протоколов, типичный экземпляр которого и привожу: «Слушали: характеристику кулака Колупаева Исаака Фёдоровича деревни Колупаевки М.-Беловодского сельсовета. Постановили: характеристику утвердить, применить выселение из пределов Юргамышского района семьёй в числе семи человек и лишить избирательных прав». Вот так, легко и походя, решалась судьба целого крестьянского куста. Для многих выселенных семей короткая запись в протоколах райисполкома, засекреченная на шестьдесят лет, стала официальной эпитафией. Теперь образчик подорожной ксивы. «Выписка-выдержка из протокола № 86 заседания президиума Варгашинского райисполкома Курганского округа Уральской области от 16-17 февраля 1930 года. На заседании участвуют члены президиума: Коренева, Богатырёв, Феоктистов, Карасёв, уполномоченный ОГПУ Беля-шов, пом. прокурора Титов. Слушали: о ликвидации кулачества как класса и выселении из пределов района. Справка: материалы в деле каждого. Постановили: Постановление общегражданского собрания и ходатайство сельсовета в части ликвидации и выселения из пределов района социально опасной части кулачества утвердить». Далее идёт список без малого двухсот семей.72 Окружные исполкомы действовали ещё круче. Тут не до индивидуальных судеб — под руками дела на тысячи семей! Списки оперативно утверждали. Строго требуемые политические характеристики никто не читал. В качестве выходного документа, открывающего транзит на Север, была личная карточка. Букет обычных реквизитов кулака. В большинстве дел взамен политической характеристики приводится трафаретная ссылка на постановление бедняцкого собрания. Чтобы осуждённые на ссылку (как утверждалось - прилюдно, демократически и единодушно всей деревней) не узнали действительно о предстоящей горькой участи, посвященным в тайны сельским активистам приказывалось не чесать по сему поводу языком. А для гарантии сорвали с них обязательства, подобные приведённому ниже. «Подписка о неразглашении. Мы, нижеподписавшиеся, комиссия по раскулачиванию ранее кулаков и принадлежащих к раскулачиванию, проведя последний учёт по Падунскому сельсовету в селе Падун: 1) Пысин Кирилл Гаврилович, 2) Кирков Аполлон Фёдорович, 3) Шурупов Степан Осипович, ... 9) Холодилин Осип Васильевич, - обязуемся не разглашать о последнем. Мы должны отвечать по статье 121-й, нам объявлено, в чём и расписуемся».73 Колоссальная государственная ложь вырастала из тонких капилляров местной лжи и подлогов. Весть о выселении во многие семьи приходила внезапно, с командой о подъёме и оставляла на сборы и слёзы прощания короткие часы. В неделю-полторы по каждому округу были разработаны маршруты движения колонн выселяемых. Внутри районов создали так называемые сборные пункты, где выселяемых ещё раз проверяли и формировали в большие колонны, которые затем направлялись этапом к железнодорожным станциям. Подъём ссыльных, формирование и движение всех колонн увязали с расписанием специальных железнодорожных составов для отгрузки людского балласта. Учёт и отправка возлагались на комендантские пункты, открытые на железнодорожных станциях. С половины февраля по заснеженным и вымороженным просторам Урала потянулись печальные обозы выселяемых. Политическая драма переросла в народную трагедию. Горем захлебнулась уральская деревня той зимой. В петлю гнала мужика, вчерашнего кормильца России, советская власть. В ряде мест в момент выселения отмечены самоубийства. Мужики хорошо понимали, что их ждёт впереди. Но даже в эти трагические минуты, в отличие от карателей, их не покидало чувство человечности и ответственности за семью. Чтобы спасти семью от страшной участи, выселяемые шли в загс и брали развод с жёнами, с которыми прожили по 30-40 лет. В «классовом враге» верности и самопожертвования было несравненно больше, чем у государственных ублюдков, трусливо переносящих расправы над собственными жёнами, детьми и родственниками. Однако большинство семей совместно испили горестную чашу выселения. «Хоть в могилу, но вместе», — говорили многие и собирали детишек в страшную дорогу. Вернёмся к бесчувственной статистике. Всего по Тюменскому округу было собрано на комендантских пунктах 1321 семья, около шести тысяч человек. За пределы округа в феврале «экспортировали» 13 эшелонов выселяемых — 5524 человека. Из них: 1682 мужчины, 1926 женщин и 1816 детей.74 Основным местом выселения определили Берёзово и Сургут. Вся масса выселяемых (понимайте эшелоны как этапные партии) отправлены своим ходом в сторону Тобольска, ставшего главным пересыльным пунктом и столицей социалистической колонизации Северного Приобья. В пути на пересыльных пунктах обозы выселяемых нещадно грабила местная комсомолия. Чтобы остановить мародёрство, потребовалось вмешательство прокуратуры и Наркомюста. 23-24 февраля первые колонны выселяемых вышли за границы своего округа. Через Тюмень гнали на Север ссыльных из других округов и районов Уральской области. По состоянию на 5 марта 1930 года через город было пропущено 16 эшелонов, в коих числилось восемь тысяч подвод, 4424 семьи, 22107 человек. В составе первопроходцев ровно шесть тысяч мужиков, 6600 женщин и 9438 детей. Карательная кампания в округе ещё только-только разворачивалась.75 Операция выселения катилась с запада на восток. Хамство советской власти достигло классического образа. Смотрите сами. Все райкомы Урала принимают обязательные постановления, за образец которых можно принять декларацию варгашинских большевиков. Кулакам и членам семей отныне воспрещается: Выезд или переселение из пределов места своего жительст­ ва и переезд из деревни в деревню куда бы то ни было без разре­ шения соответствующих органов. (Через пару лет беспаспортным режимом придавят задницей к земле и активистов, но пока они весело прыгали. — А.Б.). Оставлять своё имущество бесхозяйственно, как-то: скот без корма, уничтожать постройку на дрова и уклоняться от ремон­ та таковой, хранить машины и сельскохозяйственный инвентарь под снегом и дождём, умышленно производить его порчу... Оставлять семейства без средств к существованию...76 В директиве, как в капле янтаря, застыла вся мерзость большевизма. Стерегли земляков от побега, чтобы потом эшелонами отправить в мёртвую зимнюю тундру. Обязывали хозяйски относиться к тому, что варварски отобрали. Забота о семьях беглых кулаков лицемерием превосходит возможности человеческой натуры и психики. Через месяц те, кто сокрушался о благополучии кулацких детей, будут выбрасывать их окоченевшие трупы в снег. Как вдоль тракта Тюмень — Тобольск, забитого десятками тысяч подвод со спецпереселенцами, так и на страшном пути от Соликамска на Вишеру, от Надеждинска и Ивделя на Северный Урал. Махровой дикостью взялась сельская глубинка. Было всё — произвол, издевательства, мародёрство... Юргамышский район: в момент раскулачивания в доме застали умершую жену хозяина -сняли с покойной всё до последней тряпки. Рвали с кровью крестьянские семьи, отбирая для выселения родителей. «Тебя выселять не будем, — сказали Щедрину, жителю Белозерского района, — а жену выселим, на твоей обязанности лежит воспитание ребёнка». Во многих случаях при изоляции от семьи одного классово чуждого родителя власти обязывали вдовца воспитывать детей в советском духе. «Интересен тот факт, — сообщает в окружком секретарь Мок-роусовского райкома ВКП(б), — что дети кулаков в молодом возрасте до 25 лет не поддерживают родителей, дочери бегут замуж за бедняков и батраков, сыновья порывают с отцами и просятся в колхоз». И далее, перестав удивляться, ублажает начальство анекдотическим случаем кулацкой хитрости, над которым смеялся весь аппарат. Шестидесятилетняя кулачка приехала в районный центр зарегистрироваться с бедняком старше на пять лет. Юродствовали палачи России, выдавая за кулацкую изворотливость стремление выселяемых семей выдать дочерей замуж за первого встречного. Парадом человеческой мерзости станет не год ссылки, а годы тридцать последние, когда наши активисты перед лицом глупой, к сожалению, смерти сбросят с себя элементарные человеческие признаки. Размажутся соплями доносов друг на друга и лжесвидетельств. Напоследок заглянем в повагонные списки выселяемых, переданных по акту начальнику эшелона комендантом, к примеру, Варгашинского сборпункта. Итак, эшелон № 7030 — тысяча двести кулацких душ. А в нём выселенный Варгашинским сельсоветом Дёмушкин Андрей, 35 лет. С ним отправлены в Тобольск и далее иа Север: семидесятилетние родители, жена, три сына в возрасте от семнадцати лет до трёх месяцев, три дочери — 15, 6 и 5 лет. Удивительный, видимо, был этот Дёмушкин, многожильный. На шее девять иждивенцев, а он на кулака вытянул. Выселенный из Сычёвского сельсовета Мяготин Агафон. На Север его сопровождали жена, две Анны, Параскева, Агафья, Елизавета, Татьяна, Ульяна и Наталья. Радоваться бы счастью — восемь дочерей! От трёх до семнадцати лет. Но признанным чуждыми девчонкам была уготована судьба классовых врагов и, наверняка, не все из них вынесли выпавшую на детство беду. После выяснения технологических мелочей выселения, кинемся в места отдалённые, куда эшелонами и пешим ходом гнали изгоев советской деревни. О судьбе взятых по первой категории можно только догадываться. На какие-то мысли наводит зловещий тон директив, упоминания о концлагерях и открываемые в последнее время массовые тайные захоронения эпохи сталинизма. У ГУЛАГа пет погостов. География расселения второй категории функционально проста: Соликамск, Надеждинск, Тобольск и всё остальное, что лежит ближе к полюсу. Север Приобья и Урала нашли самым подходящим местом для идейного перевоспитания широких кулацких масс. Из центральных и южных областей России в 1930 году сюда сослали 25 тысяч семей. Рядом с 15 тысячами семей земляков-уральцев. Разнарядка зам. начальника ПП ОГПУ на Урале предусматривает расселение этих 40 тысяч семей таким образом: Тагильский округ — 14000, Коми-Пермяцкий — 3000, Верх-Камский — 14000 семей, Ирбитский — 3000, Тобольский — 6000 семей.77 Один из наследников ссыльных в Березово, где сбегаются Сосьва и Обь, сказал мне с печальной гордостью: «Места-то какие, ну просто идеальные для страданий!» Разговор имел место в Пушкинском парке, бронзовый Александр Данилович Меншиков задумчиво смотрел в голубую тундру и не возражал. Ошибались, мне кажется, и светлейший князь, и мой собеседник. Посмотреть бы им окрестности Ныроба в Верх-Камье, или прибережье Лозь-вы, что на очень Северном Урале. Тянуть ссылку там намного идеальнее, чем на матушке Оби. В феврале-апреле тридцатого все пересыльные пункты и станции были забиты жертвами «великого перелома». Нечеловеческие условия транспортировки, холод и неустроенность на местах расселения приводили к смертным случаям, особенно среди стариков и детей. СНК РСФСР был вынужден принять срочные меры. «Учитывая опыт отправки первых очередей раскулаченных хозяйств, — читаем в одном из его постановлений, — в целях недопущения впредь большого их скопления на путях и перевальных пунктах, признать необходимым производить отправку на места поселения в первую очередь только трудоспособных членов кулацких хозяйств».78 В первую очередь! Потом, летом, через Союз нерушимый пойдут на Север детско-стариковские эшелоны. История общероссийской крестьянской ссылки когда-то будет написана. Пусть даже под влиянием медленной биологической эволюции ленивые постулаты большевизма из башки соотечественника выветрятся. Придётся осознавать, что по людским потерям крестьянская ссылка легко сопоставима с Отечественной войной, с потерями, которыми оплачена Победа. Мы научимся в такой же степени ненавидеть собственных палачей народа, как и палачей пришлых. А пока короткая информация из первых рук. После проследования поезда № Ю01 (эшелон № 503) по станции Зуевка 5 марта 1930 года кондуктором Зуевского резерва Семакиной на путях найдена записка следующего содержания: «Нас везут неизвестно куда по 45 человек в теплушке, на воздух не выпускают, воды не хватает, снегу даже не выпросишь. За что нас бросили в этот тёмный и смрадный вагон, который хуже тюрьмы... Если бы кто мог взглянуть в наш вагон, то каменное сердце и то бы содрогнулось и увидели бы такой ужас, которого не знают дикари. Позор сажать в тюрьму грудных детей, но наш вагон хуже тюрьмы. Негде сесть и лечь, мы ехали первые два дня совершенно без воды и кормили детей снегом... Позор вам, культурные люди!»79 Железнодорожные отделы ОГПУ приказали впредь останавливать эшелоны со спецпереселенцами только на крупных станциях, а по мере прибытия поездов не допускать к ним население с проявлениями жалости. На сельских улицах ещё свирепствовало раскулачивание, а в северных широтах уже готовились к приёму «гостей». Ранней весной на пересыльные пункты, а таковыми стали Соликамск, Наде-ждинск, Тобольск, прибыли сотни эшелонов и этапных партий. «По предварительным сведениям, — из отчета Тобольского ок-ружкома, — к нам должно быть направлено до 10-12 тысяч кулацких семейств. На каждый дом в северных районах приходится вселить не менее трёх-четырёх человек...». С наступлением лета планировалась миграция ссыльных на Север. До навигации, до тюремных барж надо было дожить. Перегон по зимнему тракту Тюмень—Тобольск десятков тысяч человек дал столько покойников, что даже отпетые большевики струсили. Партийные органы призывали «максимально развернуть массово-разъяснительную работу среди населения районов, добиться, чтобы население к прибытию кулачества отнеслось с наибольшей советской активностью». Под ней понимались чисто деловые отношения безо всякого идеологического послабления и жалости. Власти даже опасались, что дружеские отношения коренного и ссыльного люда могут создать угрозу обволакивания и разложения аборигенов под влиянием более культурной ссылки. В марте ссыльные попёрли стеной и со всей Руси Великой. «Эшелоны к нам движутся с такой быстротой во времени и с массовым напором, - жалуется в Уралобком ВКП(б) Игнатенко, — что безусловно застало нас неподготовленными. Кроме того, мешает страшно чертовский холод, который доходит до 35-37 градусов. Приняли мы этой публики три тысячи семей. Сейчас идёт спешная работа по подготовке города Тобольска к превращению его в сплошной лагерь для кулачества. Освобождаем буквально всё возможное, даже решили закрыть кино».80 Прибывшие расселялись в ближайших сёлах, в общественных зданиях. Повезло тем, кого растолкали по частным квартирам. В общественных зданиях прибывающие отчаянно мёрзли... Сейчас, шагая по тихим аудиториям Тобольской духовной семинарии, вступая под величественные своды Софийского собора, этой возрождённой обители света и духа, колыбели сибирского Православия, трудно себе представить ту бесовскую жуть, что творилась в святых стенах весной тридцатого. Сотни голодных, обмороженных людей, нары в три яруса, костры из икон, простуженный плач детей России... Некоторые партии каторжан привозили прямо в заснеженный лес и приказывали самоустраиваться. Сразу же возникли проблемы с обеспечением. Особенно жалкими приходили партии, выселенные из ближайших округов. «Ишимский округ отличается в этом особенно, — сообщает партийная бумага, — к нам вместо рабочих рук едут голодные рты. Едут дети и старики. Есть случаи выселения девяностолетних стариков и инвалидов». Это что. В Лебяжьевском районе выселяли двух стариков (мужа и жену) Кабановых, которым исполнилось по 105 лет! Сельсоветы ближайших округов, возмущается та же сводка, стремились вытолкнуть ссыльных со своей территории, не обеспечив их продовольствием. Рассуждали так. В стотысячных толпах всесоюзно сосланных аборигены как-нибудь вывернутся. К тому же на сборных пунктах, комендантских и пересыльных пунктах свирепствовало большевистское мародёрство. Озверевшая в кон-фискационном пафосе местная комсомолия обирала шествующих на голгофу подчистую. Запланированная Москвой и обкомом ВКП(б) контрольная цифра выселений в 15,2 тысячи семей к осени тридцатого была близка к выполнению. По отправным окружным документам, на безопасный Север с Урала столкнули около 90 тысяч человек. Правда, часть намеченных к выселению успела сбежать. Несколько слов о судьбе сосланных по третьей категории. Этим печальным новосёлам родных мест досталось не меньше. Вначале были конфискация и раскулачивание. А потом - необузданный произвол местных властей. Наиболее трудоспособную часть семей выхватили согласно разнарядкам на стройки пятилетки. Они-то и составили значительную часть тех «энтузиастов тридцатых», о которых сейчас тоскует ортодоксально революционная душа. А обсевки крестьянских семей вытолкнули на худшие земли умирать с голоду или принудительно вывезли во вновь создаваемые совхозы. Ссылка стала постоянным и действенным средством борьбы с инакомыслием и инакодействием народа. Последующие кампании выселения проходили более организованно; политическая ненависть обрастала листвой хозяйственного резона, а порой прямо диктовалась экономической стратегией большевизма. Я не могу, к сожалению, дать более развёрнутой картины карательной кампании тридцатого, событий, происходящих на других перевальных пунктах Урала. История крестьянской ссылки, как история ГУЛАГа и всех партийно-государственных преступлений перед народом не востребована по причине нашей душевной анемии. Если интеллектуально и морально стойкие клиенты ГУЛАГа, пройдя десятилетия ада, могут ещё что-то сказать о преступлениях большевизма, то ужасы, пережитые покорными и безграмотными деревенскими каторжанами, независимо от того, чахли они па лесозаготовках или в рудниках, известны только Богу. «Пролился этот поток, всосался в вечную мерзлоту, и даже самые горячие умы о нём почти не вспоминают. Как если бы русскую совесть он даже и не поранил. А между тем не было у Сталина (и у нас с вами) преступления тяжелей».81 К тридцать третьему в деревне остались старики да бабы, то бишь последний патрон социализма. Высылать стало некого. Тогда-то и приняли эту «Инструкцию всем партийно-советским работникам и всем органам ОГПУ, суда и прокуратуры». Директива запрещала массовые выселения. Но и не гарантировала тихой патриархальной оседлости. Сказано же, что «классовая борьба в деревне будет неизбежно обостряться...». Так что скучно в колхозе не будет.

    Глава 3.
    Трудодень за лень

    а вчерне обобществлённую деревню, ещё идеологически тёмную и сытую, наползала, между тем, предрассветная колхозная сумеречь. Из тумана патриархальщины медленно вытаивало интригующее социалистическое будущее. В марте вышла статья Сталина «Головокружение от успехов». Нервный зигзаг вождя привёл местные партийные и советские власти в состояние реактивной остолбенелости. Их, отдавших коллективизации всю злость до последней капли совести, обвинили в левачестве. В вечно буйном Талицком районе пьяные партийцы, объявив вождя белобандитом, под наганы и лютый мордобой снова сгоняли на колхозный двор демобилизованных было гусей и кур. Кадровые работники, шептали с мест политически зрелые соглядатаи, пьют как в последний раз, а по пьяному делу творят речи жутко изменные. Аж писать боязно. Ещё больший шухер возник в Лебяжьевском районе, где кто-то пустил моментально обросший эффектными деталями слух, что в районе за огородами сел аэроплан, в котором прилетели Сталин и Крупская. Иосиф Виссарионович, якобы, лично раздает мужикам отчуждённое имущество, а Надежда Константиновна чистит по мордасам коммунистов и председателей сельсоветов. В некоторых деревнях возбуждённые мужики начали хватать за кадык активистов, требуя назад своё. В деревне Соломатовой сбросили всё начальство и ходили толпой по околоткам с красным транспарантом «Да здравствует единоличник! Долой коммуну!» До райкома и ГПУ слух дошёл в расширительной трактовке — в соседнем Лопатинском районе то же самое, мол, творят Рыков с Калининым. Местная власть впала в прострацию, и только уполномоченная обкома Бушманова, баба разбитная и битая, осторожно выглядывая в окно, крутила ручку телефона. Обкомов- 64 Хроника колхозного рабства ских аппаратчиков провинциальная новость поставила на уши и принудила — от этих цековских дураков можно ожидать всего — звонить в столицу. Когда истина восторжествовала, у обкомовских обмякло на сердце, а райкомовцы кинулись в народ, на ходу озлобленно засупонивая портупеи.1 Народ зашевелился. Если в начале марта, пока на станциях трамбовали эшелоны спецссыльным контингентом, в колхозах Урала числилось более 900 тысяч крестьянских дворов, то через месяц в коммунах осталась треть того. К лету, зажав седалище в горсть, побежали самые трусливые. Списочный состав артелей, если таковые оставались, исчерпывался межудворным деревенским вертопрахом, которому было абсолютно всё равно где не работать. В колхозе даже лучше, оставалась живой надежда. Обобществлённое имущество растащили в момент. Во многих крестьянских дворах ласково обихаживали и подкармливали демобилизованную скотину, ремонтировали побывавший в социализме инвентарь. Запустение царило только в огороженных наспех колхозных дворах, где жалобно ревел в небо голодный скот раскулаченных. Чужое имущество, удивлялись в отчётах агроко-миссары, дезертиры колхозного фронта, в отличие от преданных коммуне не тянут, вроде бы совестятся. В ответ на ропот местного начальства мужики совали в нос окружные и центральные газеты, где государство беззастенчиво объяснялось в любви к единоличнику. «Недооценка роли единоличника в севе, — писалось там, — отказ ему в помощи, в организации говорит часто о явном непонимании низовыми работниками партийных задач». Эк-куда вывело! «Не задерживайте, — призывало ставшее вдруг ласковым областное земуправление, — возвращения имущества, скота и средств производства крестьянам, вышедшим из колхоза».2 «Вырывайте хлеб из земли!» — обращался к деревне окрпро-курор Овечкин. «Советский закон, — блеял он вчерашним жертвам статьи 107-й, — не запрещает крестьянину распоряжаться своими излишками как он захочет. Каждый крестьянин волен хранить свой хлеб где он хочет, хотя бы и в земле, но не портить его... Закопавший хлеб в землю должен немедленно его выкопать, не боясь ни ответственности, ни конфискации хлеба».3 А выкапывать было нечего. Председатель Ишимского окрис-полкома Бусыгин в апреле тридцатого взывал о помощи продовольствием. «Люди пухнут от голода и бегут из пределов округа, — сообщал он в область, — необходимо 3800 тонн хлеба до нового урожая для голодающих районов». «От Советской власти можно Глава 2. Трудодень за лень 65_ убежать только за границу и в могилу!» — гордо ответил просителю областной Свердловск, в обкоме председателя обозвали паникёром. И, знаете, не зря. Голод только разбегался. Терпеть предстояло долго, до той счастливой осени тридцать седьмого, когда колхозника будут сгонять с вороха зерна во благо, чтобы не обожрался насмерть. Как ночующая в хлебах скотина. Первые итоги хозяйственного авантюризма были очевидны и страшны, многие улавливали и причину набегающей голодухи. Кое-кому не давало покоя ощущение личной вины. Но дальше ерепениться стало опасно. Вся партийная низовка была повязана преступлением против народа. Открытое возмущение вертлявостью вождя пока каралось окольно. Омерзительные типы вроде троцкистов или бухаринцев появятся на селе позднее. Обычно дело поручалось ЦКК. Укомплектованная стойкими до кретинизма большевиками-ветеранами комиссия выполняла функции внутрипартийного суда. Физическую расправу над подозреваемыми оголтелым старичкам не доверяли, не по слабости их здоровья, а из опасений за последствия спазматической ветеранской ненависти. Последнее качество оказалось незаменимым при производстве идеологических компонентов обвинения. Наложение отшлифованного хроническим склерозом марксизма-ленинизма на живую биографию и конкретный поступок давало многочисленные, если не прямо контрреволюционные, то очень подозрительные аномалии. Творцы ускоренной коллективизации, пережив страх и обиду, бросились в ещё большее раболепие. Степным палом пошла по Уралу кампания единодушной поддержки сталинской статьи. Обкомовские верхи шустро отреагировали специальным документом о борьбе с перегибами, и пошли на тайные кадровые рокировки. В апреле 1930 года Урал обком разослал секретное письмо, содержание которого не требует комментариев. «В процессе коллективизации отдельные районные работники в связи с перегибами и ошибками, допущенными в этой работе, настолько дискредитировали себя в глазах населения, что дальнейшая их работа в этих районах навряд ли возможна и целесообразна... Поэтому оргинст-рукторский отдел считал бы необходимым переместить скомпрометировавших себя работников в другие районы или округа».4 За массовым выселением крестьянства последовало кучное переселение рьяного начальства. С комиссарами обошлись просто, их отозвали с мест привычного измывательства и с укоризной во взоре переадресовали в свежие Палестины. Большая морока вышла с местными революционерами. Откровенных бандитов, всю зиму 5 Заказ 1360 66 Хроника колхозного рабства терроризировавших село пьянками, погромами, стрельбой, насилием, следовало убрать как компрматериал. Холостые и одинокие как-то смирились с вынужденным выдворением, надеясь покуражиться на новом месте. А вот семейным — хоть в петлю лезь! Семьи погромщиков напрочь отказывались ехать в чужие дали. Партийное руководство оставалось непреклонным и ставило вопрос так - или едешь в другой район партийным активистом, или дома пойдёшь под суд за перегибы. Плечо территориального сдвига зависело от груза заплечных дел. Среднеозлобленных можно было разогнать внутри района или округа, особо одарённых в бессердечии разбрасывали по области. «Окружные организации и уполномоченные, — делится опытом секретарь, усидевший на месте, с однопартийцем сдвинутым, — помогали нам колбасить с коллективизацией и раскулачиванием... Обвиняя низовку, надо обвинять и верхи, что они взялись строить куриный социализм. Колхоз нам насаждали директивно, грозили. Благо, что все такие директивы я выкурил». Судебно-карательные органы отступали, как и положено, последними. Уралобком, подобострастно твердя о борьбе с перегибами, всё же предупреждал, чтобы на местах не очень широко ставили вопрос о добровольности вступления в колхоз. Демократия демократией, а терять голову за развал колхозов никто не хотел. Прокуратура даже огрызалась. «Во всех случаях агитации за выход из колхоза и разбор обобществлённого имущества, — стращал главный уральский прокурор Пальгов, — привлекать кулаков к уголовной ответственности по статье 58-10. Лиц, не относящихся к кулакам, — по статье 90 УК... Участников самовольного разбора обобществлённого имущества — по статье 90 УК. Следствие по указанным делам проводить во внеочередном порядке, максимум в течение трёх суток».5 Статья вождя вышла накануне посевной. Пусть колхозный дезертир, легко читается между строк, единолично и старательно отсеется. В колхозе, пока по его спине не подобран кнут, работы не будет. Пусть любовно, вытягивая поштучно хвосты осота, взлелеет свою надежду. Лучше, если даже хорошо уберёт урожай. Надеяться на только что созданный колхоз было смертельно опасно. В первый же год колхоз мог шутя заморить голодом (документы говорят — заморил бы) страну. И закрыть историю российского коммунизма. Пришлось проявлять гениальное предвидение и спасать дело Ленина от одержимости провинциальных оболтусов. Признаки явной хозяйственной дебилыюсти обнаружились у колхоза с раннего возраста. Уже первая большевистская весна по- Глава 2. Трудодень за лень 67_ казала, что за зачатым в революционном хмелю детищем нужен глаз да глаз. Слабо выраженная реакция только на кнут на фоне прогрессирующего похеризма требовала сугубого государственного попечительства и строгого воспитательного режима. К теплу, когда национализированный кулацкий продукт был почти съеден, местные активисты заскучали и озлобились. Запрет на ежедневную конфискацию и заискивание Москвы перед единоличником восприняли подлым предательством интересов деревенского пролетариата, а потому насели на сбыт обобществлённого имущества. Торговали нажитым в классовых боях инвентарём в наглую, но как брокеры недавних времён рыночного романтизма -навязчиво и бестолково. Единоличники, боясь обвинений в укрывательстве и хранении кулацких вещей, требовали скидки за страх и обычно получали таковую. Оприходованное высокоимёнными артелями добро, даже занесённое в неделимые фонды, оказалось весьма текучим и, несмотря на многообразие в хозяйственном применении, нашло всеобщий натуральный эквивалент — бутылку «рыковки». При отсутствии эквивалента госразлива принимались самодеятельные суррогаты. В районах, где голод уже наступил на хвост, конвертируемым товаром было продовольствие. Первой разлетелась скопом оприходованная малоценка. Всякие там лопаты, пилы, хомуты и прочий легко укрываемый под полой инвентарь. Властям оставалось лишь констатировать врождённую порочную наклонность коммунаров. Разводить судебные тяжбы по мелким хищениям оптом награбленного тогда не решились. Дело ограничилось злыми газетными сентенциями. История неделимых фондов началась более содержательно. Реквизированное у кулаков жильё определили под сельсоветы, конторы, культовые учреждения или заселили победителями. Вскоре лучшие деревенские дома загадили до неузнаваемости. Хозяйственные постройки и поддающаяся лому фурнитура домов в первую же стужу пошли на дрова. Через год-другой сельские улицы стали щербатыми от пустырей с почерневшими и стонущими на ветру срубами, о теплящейся жизни в которых напоминали лишь многоочковые сортиры да коновязи для лошадей. Где-то тут и сформировался наш коммунальный стандарт — выбитые стёкла, осыпающаяся штукатурка, следы срочно справленной прямо с крыльца естественной потребности и иные детали невзыскательного пролетарского быта. Толкнуть на сторону конфискованную сельхозтехнику оказалось сложнее. Обвинение в эксплуатации машин сразу гарантиро- 68 Хроника колхозного рабства вало дальнюю дорогу, поэтому единоличники избегали даже разговоров на опасную тему. К радости новых собственников, отыскался неожиданный теневой рынок. Шла первая пятилетка, и в каждом околотке проходил большевистский фронт по сбору металлолома и утиля. Во имя высоких целей индустриализации сдирали оклады с икон и купола с церквей. Сдача утиля поощрялась морально и наличностью. Коммуны «Коминтерн» и «Заветы Ильича» Далматовского района выступили со щемящим душу почином — стали наголо стричь коммунарок, чтобы на сданные в утиль волосы купить трактор. Утопизм затеи обнаружился вскоре, шерстяной эквивалент «Фордзона» превышал сырьевые возможности отдельно взятой коммуны. Для его погашения надо было сотню Ьотоовец стричь ежемесячно в течение всей жизни. Конечно, эта высокая жертва не идёт ни в какое сравнение с аналогичными по форме действиями в двадцать девятом. Там кулаков кое-где стригли, чтобы подчеркнуть обратное — их социальную ущербность.6 Сознавая, что сдавать трактор или, к примеру, молотилку в натуральном виде неудобно, коммунары разбирали их до потери узнаваемости. В большом и показательном колхозе «Коминтерн» Шадринского района, сообщает типичное уголовное дело, перед посевной кто-то сдал в утиль один пуд свечей зажигания. Из-за чего 9 из 23 тракторов простояли почти всю посевную. Следствием установлено, что из сданного в утиль где-то шесть-семь килограммов свечей были вполне пригодными. Не удивляйтесь единице учёта. Она взята из отечественной метрической системы, в основе которой лежат социально выверенные эталоны — бутылка водки, трудодень и пять лет строгого режима. Непонятная дематериализация сельхозтехники продолжалась до осени, когда ЦИК, во избежание подобного с урожаем, принял постановление о создании сельских судов. Действующим на общественных началах внебрачным детям Фемиды вменялось в обязанность пресекать пороки вороватых строителей новой жизни. Пресекать до тех пор, пока у самого государства не дойдут до дела руки. В газетах постановление повсеместно прошло под холодящей интеллект шапкой — «Приблизить суд к населению!» Выведенные на поля лошади легко плавали на ветру и, пугливо подёргивая впалыми боками, восторженно-печально, как дряхлый старик, дотянувший до ещё одной весны, смотрели в парящийся горизонт. В зимние месяцы раскулачивания на Урале забили около половины скота. Осиротевшие кулацкие лошади, собранные на приспособленных под колхозный двор загонах, жут- Глава 2, Трудодень за лень 69_ ко голодали и стыли. К живой составляющей неделимых фондов коммунары относились холодновато. Скотину нельзя было продать, национализированных животных государство передало по акту и ввело для колхозов показатель выходного поголовья. Лошадь не разберёшь на реализуемые части. Кроме того, требуемый повседневно уход налагал на коммунаров неприятные хозяйственные заботы. Управляться с чужой скотиной не хотелось. В колхоз большинство вступало под кредит благой государственной идеи, что работать будет трактор. Сев начали позднее обычного. Заворожённые высокими темпами коллективизации, власти ещё зимой передали земельные наделы кулаков колхозам. Дабы споспешествовать скорому прогрессу, у единоличников отобрали лучшие и ближние к деревне наделы. Чёрный передел глухозимья исходил из того, что колхозы должны получить компактный земельный массив пашни и угодий, что единоличник если к весне не вымрет, то станет существом редкостно диким, коего можно загнать в медвежьи углы. А кулаку земельного надела совсем не положено. С первыми весенними лучами идею покоробило. Дарованную артелям землю коммунары не смогли бы вспахать до самой осени. Единоличникам впору было уходить в хутора. Ещё деликатнее обстояли дела с кулаками. Если прямо сказать — кулак есть категория настроения. Как производящая особь он вызывал скрытое уважение. Поэтому на посевной он как бы растворялся в общей крестьянской массе, и настойчивые требования партии сеять больше адресовались именно ему. Вот когда делили урожай, его омерзительный образ моментально всплывал в партийных директивах и газетной лексике. Случалось, что районные газетёнки в мае хвалили мужика за успехи в посевной, а в декабре его же чистили, только шуба заворачивалась. Когда я слышу от ностальжирующей публики, что социализм привычен России по природе нашей, внутренне соглашаюсь, но обращаю тоску не к экономике, а к биологии. Найди мы такую комбинацию хромосом, которая давала бы идеальный гибрид кулацкой трудоспособности с потребительской неприхотливостью колхозника, сейчас бы отдыхали на пеньке, поджидая отставшие цивилизованные страны. Запоздалые землеуказания оказались простыми. Приказывалось наделить землёй в первую голову колхозы, потом всех способных пахать и сеять, исключая подлежащих ссылке. Пока было велено не ущемлять интересов частника и вернуть наделы. Земли на Урале хватило всем. Проблема состояла не в дефиците земли, а 70 Хроника колхозного рабства в её избытке. Выкинуть из хозяйственного оборота осиротевшие земли сосланных было бы катастрофой. Следовало найти топкий психологический ход, чтобы закрыть зияющие бреши, увеличить посевы колхозов и единоличников. Прежде всего, колхозам установили впечатляющие планы, чем прямо-таки обескуражили свободолюбивых коммунаров. Под этот план из обобществлённого и награбленного хлеба им дали семенную ссуду. Выдавали, чтобы те не злоупотребляли государственной милостью, строго по норме высева и врастяжку, по мере засева площадей. В обмен на услугу стребовали с колхозов обязательства по хлебосдаче и контрактации. Колхозники взволновались, но голод не тётка. Согласившимся жить с властью дружно пообещали продовольственную ссуду, увязав её пропорциональной связью с планом посева. Хлеб по ссуде не выдали во избежание халявы. Получивший хлебную ссуду мог и разочароваться в колхозе. Коммунаров перевели на режим прикормышей, выдавать продукт стали почти горстями, требуя взамен привязанности и мелких услуг. Семенную и продовольственную ссуду дали под процент и отнесли на долги колхозов. Вкупе с долгами кулаков, переписанными на колхозы при передаче в неделимые фонды кулацкого имущества, сложилось огромное отрицательное сальдо. Ещё до начала производящей деятельности. Заговорили шестерни того перпетуум-мобиле, неисчерпаемый потенциал которого рождается из братской дружбы вечно убыточного податливого колхоза и безгранично щедрой советской власти. С единоличниками дела провернули виртуознее. Обобществлённое зерно им твёрдо пообещали вернуть. Под план посева, который тут же сообщили истцам. У тех глаза полезли на лоб, ои явно превышал всякие возможности. Желание властей переложить обработку земли сосланных на плечи оставшихся угадывалось с подхода. Итак, чем больше посеешь, тем больше своего хлеба вернёшь. Семенной материал выдавали опять же врастяжку и под запродажу урожая. Потом их нагрели вторично. Власть пообещала при выполнении плановых посевов остатки единоличного зерна возвратить. Когда некоторые, вытянув жилы, засеяли требуемое, дело упёрлось в новую задачу. Возвращение хлеба оговорили выполнением не индивидуальных заданий, а планов по сельсовету. Выходило так, единоличники должны были засевать ещё и колхозные поля. «Ну не даром же, — успокоили вставших па дыбы мужиков, — за деньги!» «Будут деньги!» — заверили тех, кто справедливо усомнился в платёжеспособности колхозов Глава 2. Трудодень за лень 71_ Коммунары встретили партийную инициативу с восторгом, походя побросав семена в землю, коллективно запили. Пьянствовали, по сообщениям из аграрных районов, аж до Петрова дня. Придавая информации политический аромат, уполномоченные добавляли, что коммунисты повсеместно пьют вместе с колхозниками, но подают мужикам классовые враги. «Кулаки здесь действуют главным образом в направлении ослабления трудовой дисциплины в колхозах. Они прибегают к массовому спаиванию колхозников, те пьют иногда по несколько дней».7 Взято из сообщения уполномоченного по Ирбитскому округу. Колхозников такая версия устраивала. От выпивки они ни в коем случае не отказывались. В оправданиях же прибегали к проверенной методе алкаша — клятвенно обещать жене исправиться и хулить собутыльников, совративших на пьянку. Власти нашли аргументы убедительными, они придавали абстрактному образу классового врага отвратительные и живые черты. Первый большевистский сев, в конце концов, закончился. С божьей помощью, а погода всю весну стояла благоприятная, запланированное почти забросали. Но сев затянули на две недели. Колхозники расписались совсем, и наёмные единоличники, измотавшись на своих полосах, еле добили общественный клик. Около трети колхозных посевных площадей. Последовательность хозяйственных операций смялась. Выползали с полей, когда уже закончился объявленный партией месячник животноводства. Газеты сменили гнев па восторг и не находили меры в описаниях колхозного героизма. Дефицит реального материала давал простор индивидуальному творческому воображению и заставлял находить возвышенное в рядовой деревенской дури. «Крестьяне села Ачикуль Белозерского района Колосов Егор Константинович, 77 лет, бедняк, и Меныциков Яков Филиппович, 80 лет, середняк, объявили себя ударниками на период подготовки и проведения посевной кампании. Ударники организовали три колхоза в соседних деревнях Большом и Малом Заполоях...» Поздней весной тридцатого все газеты поместили сообщение о переносе времени партийного съезда. Причиной переноса указана затяжка с севом, произошедшая якобы из-за неблагоприятных погодных условий. Несмотря на казус, съезд прошёл в высоком оптимистическом режиме. Всем было воздано должное. Из речи генерального секретаря ЦК ВКП(б), полной искренней классовой ненависти ко всему зарубежному миру и нечисти отечественной, мне больше всего понравился заключительный аккорд. 72 Хроника колхозного рабства «Я мог бы сказать, — и сказал Иосиф Виссарионович, — что мы достигли потрясающих успехов, но я не люблю пугать людей и потому скажу: мы достигли благоприятных результатов, ибо достигнутое нами лишь слабый прообраз того, что ещё увидит в ближайшие годы мир... Вы ещё узнаете, мистеры и джентльмены, какие вещи на языке большевиков называются потрясающими».8 Нарком земледелия Яковлев, развивая сталинскую угрозу мистерам и джентльменам вглубь, показал, что на языке большевиков называется благополучными результатами. Нарком начал с общего кризиса капитализма, который, к счастью, имел место быть. Тот факт, что американское сельское хозяйство переживает массовую тракторизацию и техническую революцию вообще, он отнёс к историческим случайностям и концентрировать своего внимания на том не стал. Любые реверансы в сторону Запада принимались симптомами идейного перерождения. Какой там к чёрту Запад? Робкие сторонники НЭПа уже сидели в ГПУ. Хроническими пороками американской экономики были названы частная собственность и капиталистические отношения. Первая, по мысли докладчика, делала фермера жертвой корыстного интереса и препятствовала эффективному использованию техники. В самом деле, трактору не разбежаться на фермерских наделах, и поэтому хвалёной американской технике уготована судьба простаивать большую часть времени. Делегаты от души пожалели заокеанских пролетариев и логически вышли на главное преимущество социализма. На обобществлённой шестой части суши трактор можно сутками гнать в одну сторону. «Вот почему, — укрепил правильные выводы нарком, — несмотря на то, что мы посадили на трактор малограмотного батрака, вчера ещё по 16-18 часов гнувшего спину на кулака, он, этот батрак, даёт вчетверо большую производительность трактора, чем цивилизованный американский фермер. Вот почему наш темп создания крупного хозяйства не имеет прецедентов в истории человечества, он подлинно невиданный в истории мира».9 В доказательство исторической уникальности нарком заявил, что в первую весну массового колхозного сева при меньшем, чем у американцев, числе тракторов налицо прирост площадей в двенадцать миллионов гектаров, что колхозы и совхозы по посевам заменили помещиков и кулаков. И, не давая сопартийцам выйти из оптимистического коллапса, выложил: «В машиноснабжении сельского хозяйства мы уже в будущем году не только догоним Америку, но уже и перегоним!» Зал стонал. Будучи опытным политиком и чувствуя, что нагородил лишка, Яков Аркадьевич ос- Глава 2. Трудодень за лень 73_ торожно глянул в президиум и успокоился. Через пару лет по его приказу под плуг и борону пустят крестьянскую корову. А потом впрягут и деревенскую бабу. Нарком Яков Аркадьевич Яковлев, под настоящей фамилией — Эпштейн выступать в качестве наркома земледелия было как-то неуютно, не вбил и кола в собственном подворье, но постарался вбить осиновый кол в могилу миллионов крестьянских семей. Активному соавтору программы раскулачивания были хорошо известны геологические масштабы трагедии, сделавшей легковесным предшествующий набор человеческой жестокости. Лубянка сделала из преступника жертву. Ровно через восемь лет и месяц его расстреляют на Коммунарке. А пока он врал о приросте колхозных площадей. То были единоличные посевы озимых, переписанные колхозам при раскулачивании. Туда же пошли озимые мужиков, которых спихнули с лучших земель без компенсации, и посевы кулаков третьей категории. «Допустить в отдельных областях, краях как временную меру, — распорядился накануне посевной Наркомзем, — прекращение на время сева расселения третьей категории кулачества и оставления в данном селе...»10 Последние, во всяком случае на Урале, самовольно засевали поля в надежде, что государство образумится. Умирать собираешься, а рожь сей. Треть колхозных полей, вспомним и это, засеяли по найму единоличники. Что до батрака, вчетверо превышающего выработку американского фермера, его следует отнести на голый вымысел нарком-ствующего инородца. В колхозах работников, способных хотя бы сносно управлять техникой, не осталось. Бывшие владельцы-эксплуататоры валили лес в краях северных. Свежие механизаторы-однодневки умели только заводить трактор и садились за него больше для форсу. Машинами было вспахано менее шестой части колхозных площадей. Именно поэтому сразу после посевной тридцатого тракторы у колхозов отобрали, ссылаясь на необходимость концентрации техники в руках государства. В совхозах и МТС дела обстояли не чище. Архивные тома трафаретно свидетельствуют о хамском отношении к технике и труду вообще. План посевных работ по всему хозяйству и эконо-миям сорван, привожу фрагмент донесения из самого крупного на Урале Макушинского совхоза. Причина — слабая организация работ и преступное отношение к технике. Механизаторы ленивы и технически безграмотны. За руль трактора, дробит обстановку агрокомиссар, они охотно садятся только в стадии опьянения выше средней. За посевную запороли четырнадцать тракторов. Один 74 Хроника колхозного рабства пьяный в дым тракторист-троцкист умудрился загнать «Фордзон» под паровоз. Из 36 тракторов, числящихся на балансе совхоза, условно исправны только 10-15 машин. «В момент сева, — взято из доклада по Щучанской МТС, — кулачеству удалось через подкулачника повлиять на трактористов, которые сделали забастовку. Бросив работу в самый ответственный момент, они предъявили требование — «Даёшь паёк и спецодежду!» Все сроки, намеченные планом окончания работ, МТС были сорваны. И это не смотря на то, что планы были лёгкие, преуменьшенные, с недоучётом всех возможностей, рассчитанные на показуху, пустую эффективность».11 Мимо традиционных причин — кулачества и лени сельских тружеников — назывались и сугубо местные. За год в районе сменилось пять секретарей райкома и четыре председателя райисполкома. Чертогон объяснялся просто. Щучанский район, вспомните, был выбран для срочного создания образцового агрогорода, своеобразного показательного соцрая. Москва отпустила на это деньги. Через год реальными оказались только затраты в двести тысяч рублей и несколько пухлых дел о казнокрадстве. Кадры решают всё. Когда надо заставить. Если власть финансирует создание вечного двигателя, кадры всё воруют. Многократные персональные перестановки не придали розовому миражу материальной ощутимости, и столица плюнула на затею. Вороватые щучанцы оказались недостойными раньше других вкусить от социализма, и их задвинули в общесоюзный строй.12 Изучив трудовой тонус колхозов, совхозов и МТС начала тридцатого, я понял методику сметливого наркома. Выпестовать из апатичного коммунара героя полей можно было простой арифметической операцией — разделить площадь посевов, сотворенных его классовыми антиподами, на число тракторов. Ошеломляющая производительность вчерашних батраков вытекает не из раскрывшейся при социализме одарённости оных, а из инстинктивно жуликоватой натуры агровождя. Вернёмся к докладу Яковлева на съезде. Подчеркнув то обстоятельство, что фермерам приходится работать под властью капитала и в условиях жесточайшей конкуренции, опираясь на выводы ещё более компетентного агрария — Ленина, нарком быстренько нащупал хиреющую тенденцию американского сельского хозяйства. Делегатам были приведены убедительные тому факты. Фермерские хозяйства погрязли в долгах, а сами американцы вынуждены сократить душевое потребление мяса на один процент, а хлеба даже на двадцать. Возросшее потребление овощей, фруктов Глава 2. Трудодень за лень 75 и сахара нарком отнёс на свойственные американской истории казусы. Ближняя грёза социализма покоится на твёрдых желудочных убеждениях. Социализм голодного — когда картошки от пуза! После съезда стратегия уступила место суетной тактике, вряд ли достойной высокого слога. Единоличники готовили инвентарь к страде, косили и метали сено. Тёплая до ломоты в костях работа отвлекала от грустных дум. Погода и посевы радовали. В колхозе трудились веселей. Тут развернули ударный заготовительный фронт, особый фронт борьбы с кобылкой, встретили и проводили всесоюзную силосную неделю. На рытьё траншей выходили под флагами. Правда, хозяйственные марши требовали индивидуальной побудки и настойчивого приглашения каждого коммунара. На все формы идеологической поддержки он пока не реагировал. Газеты, придавленные скучными съездовскими «кирпичами», ожили и несли мелкую политическую чушь. Поругивали папу римского, призывали комсомол к силосопоходу, выпукло подавали успехи мирового пролетариата. Для вящей убедительности последних сообщалось о появлении советских денег в освобождённом китайском городе Тун-го. С изображением Маркса и Ленина. Крупные фотографии купюр давали основания полагать, что у каждого из классиков хотя бы один из родителей был китайцем. Отечественные деньги в ту пору пережили инфляционный обморок. Весной тридцатого неожиданно из обращения исчезла мелочь. «Недостаток разменной серебряной монеты, — читаем информационную сводку ПП ОГПУ по Уралу, — начал ощущаться с апреля 1930 года. К концу мая из обращения совершенно исчезли серебряные полтинники, а в течение мая-июня назрел кризис мелкого разменного серебра... Следствием этого у обывателей и крестьянства появилось паническое настроение. Примером тому могут служить такие явления. К концу июля около магазинов Госшвеймашипа, ЦРК и Уралторга стояли громадные очереди крестьян, скупавшие всевозможные машины, вино, пудру, одеколон и другие товары, кои мало применимы в крестьянском быту, словом, покупали исключительно всё, что только можно купить, лишь бы истратить бумажные деньги... Крестьяне сбывали свои продукты за серебро в шесть-семь раз дешевле, чем за бумажные деньги. Около касс, магазинов, железнодорожных касс и других учреждений стали появляться громаднейшие очереди в ожидании мелкой разменной монеты». Дело, естественно, поручили ГПУ. Уважать советский рубль мы заставим, заверили чекисты и оказались на высоте задач. «Вследствие создавшегося кризиса с мелким разменным серебром, 7Ъ Хроника колхозного рабства — излагает гепеус-отчёт, — по области проводятся массовые операции с целью выемки серебра. Всего подвергнуто обыскам по состоянию на 30 августа 19169 человек, из них: кассиров — 1327, валютчиков — 422, торговцев-спекулянтов — 7582, служителей культа — 375, кулаков — 1025, лишенцев, домовладельцев — 8438. В результате обысков изъято мелкого разменного серебра советской чеканки на 87616 рублей, старой чеканки — 6894 рубля, золота старой чеканки — 7931 рубль, инвалюты — 660 долларов, платины — 1 фунт. Изъята масса ценностей - мануфактура, мыло, чай, сахар и другие дефицитные товары... Наблюдавшиеся очереди в июле и августе постепенно уменьшаются».13 Выемкой мы умеем заниматься лучше других. И вождями-пророками вроде не обделены. Но нет, по неисправимой людской природе слабы к чужому стороннему мнению. Что тут сорить словесами, самые амбициозные советские лидеры всегда играли на зарубежную публику и внешнее внимание ценили несравненно выше мнения родной общественности. Когда из-за кордона на нас смотрели откровенно зло или с издёвкой, приходилось онанировать чувство глубокого самоудовлетворения. В тридцатом не преминули сослаться на чужие авторитеты. Газеты густо публиковали зарубежные отклики на коллективизацию и партийный съезд. В серьёзной зарубежной прессе до наших вывертов никому дела нет. А западных юродивых, как и своих, мы часто принимаем за пророков. По весне все газеты до районок излагали точку зрения американского фермера Томаса Кемпбелли, который посетил Союз. Сомлевший от ласки и внимания со стороны высших партийных чинов, он заявил, что в ближайшие два-три года (к самой-самой голодухе) СССР станет крупнейшим производителем и продавцом хлеба на мировом рынке, а Америку ждут продовольственные трудности. «Наголодуются бедолаги!» — жалел заокеанских мужиков читающий соотечественник. С американцами нам в прошлом не пришлось повоевать, поэтому и советская власть ненавидела их меньше других. До сорок пятого. К августу число дезертиров возросло. Видя ужасающую бесхозяйственность первых колхозных месяцев, артельщики, державшие раньше единоличный двор, начали беспокоиться. С тоской сравнивали ухоженный частный скот с обобществлёнными доходягами. Особенно больно было смотреть на бывших своих коров, по привычке заходивших в родной двор. Бабы тихо ревели и упрашивали хозяина забрать отощавшую скотину из колхоза. На социалистические поля пала кобылка, луговой мотылёк и прочая антиагрономическая нечисть. Вдобавок к тому ленивые колхозные Глава 2. Трудодень за лень 77_ пастухи часто загоняли скот на поля, а ночами там же навадились пасти лошадей единоличники. Хлеб стоял на подходе, поэтому с разочаровавшимися в социализме заговорили по-иному. Газеты опять зашумели о новом подъёме и крупным шрифтом обещали «ударить по черепу оппортунистам, сдерживающим массовое колхозное движение». За что же били нас, размышляли активисты, пострадавшие за перегибы. Предателям и дезертирам, именно так называли подавших заявление, с протокольным звоном в каждой фразе разъяснили, что колхоз не проходной двор, а социалистическое предприятие. Ни о каком выделении индивидуального надела из колхоза, если даже сеял единолично, не может быть речи. Хлеб есть достояние колхоза, у последнего перед государством особые обязательства. Увод «своего» скота с общественного двора, зловеще предупреждали прокуратуры, есть уголовное преступление. Бывшая частная скотина ела колхозные корма, пила общественную воду, претерпела колхозный уход. Всё означенное делало её скотиной вполне социалистической. А неделимые фонды потому так и называются, чтобы быть священными и неприкосновенными. Первая большевистская осень оказалась не менее интересной, чем сев. Отощавшие на лебеде и свекольной ботве колхозники вышли на поля дружно. Разгадавшие причину массового энтузиазма, уполномоченные писали вверх, что коммунары государственного интереса не имут, а из первых же намолотов пекут хлеб и растаскивают зерно по домам. Сбив голодную выть и закладывая традицию, колхозники так же дружно запили. «Во многих сельсоветах как Бишкильского и Еманжелинского районов, — «строго секретно» доносит уполномоченный, — в особенности в социалистическом секторе, хлеба до 20% стоят неубранными. Сжатый же хлеб почти целиком находится в поле и в значительной мере лежит несвязанным». Основную причину задержки агрокомиссар видит в массовых пьянках. «В деревне Белоярка, — «секрет» из другого района Большого Урала — в коммуне не убрано 40% хлеба. Между тем, в день местного престольного праздника — Фрола вся деревня и все коммунисты пьянствовали четыре дня. В селе Чатлык в престольный праздник всё село и многие из близлежащих сёл гуляли пять дней. Гуляли колхозники и коммунисты. Хлеб же стоит неубран, колхоз вынужден нанимать на уборку хлеба за бешеные деньги.., платят единоличникам за уборку гектара по 16 пудов пшеницы».14 Коммунар пьёт с первых дней колхозной биографии. Здесь национальное крупно совпало с революционным. Обождём с об- 78 Хроника колхозного рабства винениями в адрес братьев-мучеников Фрола и Лавра. Заглянем в деяния святых от коммунизма. «Отмечая неудовлетворительную сдачу товарных излишков хлеба колхозами, — отчитывал Молотов секретаря Уралобкома Кабакова в секретной директиве, — считать необходимым... к задерживающим свой хлеб применять самые жёсткие меры воздействия путём закрытия кредитов, прекращения отпуска сельхозмашин, предания суду негодных руководителей колхозов, срывающих план пролетарского государства».15 На частников смотрели с инеем в глазах. Приведу один газетный абзац, дающий представление о деле. «С кулаками нам церемониться нечего, мы у них должны взять весь урожай хлеба, и кто пытается доказать, что в отношении кулака можно сделать «перегибы», тот ничего не имеет общего с интересами пролетариата, тот за кулацкое хозяйство и не хочет ликвидировать кулачество как класс. Борьба за хлеб — борьба за социализм. Эти слова Ленина надо помнить. Надо объявить самую беспощадную борьбу кулацким шпионам и тем, кто даёт поблажку кулаку, кто думает, что «кулак врастёт в социализм».16 Газета бьёт дуплетом по своим и чужим. Дело в том, что к тому времени в партии развернули травлю Бухарина и Рыкова. Какое, казалось бы, дело провинциальной газетке до московской свары? Есть, да ещё какое! Алексея Рыкова командировали на Урал для участия в партийной конференции. Обычная практика. Сопутствующую визиту экзотику на глаз не схватить. На Урал правого уклониста отправляли за тем, чтобы местная кадровая шелупень над ним хорошенько поиздевалась. В добром случае цековского гостя не знали бы чем накормить, чем изысканно напоить и какую бабу подставить. А тут голый протокол. Доклад Рыкова слушали, наливаясь ядовитыми чувствами. Науськанный Москвой секретарь Уралобкома Кабаков с первых слов начал придираться к сказанному и ломать принципиальность. Единоличники имели богатый опыт прошлых хлебозаготовок и в иллюзии не впадали. Рыкова они знали по «рыковке», то бишь хорошо знали. В России автор любой народной водки может рассчитывать на уважение, будь он даже сволочью махровой. Деятель с подчёркнуто трезвым уклоном, наоборот, очень подозрителен. На том основании, что сам Богом обижен и другим мешает жить содержательно. Если бы вместо Сталина поставили Рыкова, мечтали тогда колхозники, водка была бы дешёвая, а нас бы отпустили по домам. Мечтая о том же, единоличники скорёхонько обмолотили полосы и растащили зерпо по потайным норам. Глава 2. Трудодень за лень 79_ Колхоз был ещё юношески глуп. Коммунары с первых намолотов с воодушевлением принялись за распределение. В колхозе все должны быть сытыми. Движимые этой благой целью, подсчитали число артельных ртов, прикинули годовую потребность на каждого человека и семью. Выходило где-то по 15-20 пудов на едока. Оставалось и на хозяйственные нужды. Тихими августовскими вечерами деловито развешивали тёплое зерно по кулям и развозили. Будущее обретало книжные черты. Государственная концепция колхозного рая, однако, никак не стыковалась с деревенской утопией. Поэтому делёж по едокам, как и всякая распределительная самодеятельность, Москве жутко не понравились. Не для откорма коммунаров создавался колхоз. Идея оплаты по трудодням гуляла ещё по отделам Колхозцентра. Предвидя посягательства на обобществлённый корм, сие учреждение в июле месяце всегазетно разъяснило условия дружбы с пролетарской властью. В первую очередь колхозам предписывалось выполнить обязательные планы хлебозаготовок и покрыть сельхозналог. Потом у каждого колхоза есть перед государством долги по семенной и продссуде и просто долги. Напомнили и про зарплату единоличников на севе. Газеты выкурили не читая. Зря! Когда по осени принципы распределения довели до ума каждого, в организмах колхозника опустилось всё. Между страдой и етьбой разверзся бездонный государственный карман. Урожай не покрывал и половины требуемого. А там ещё надо создавать семенной и страховой фонд. Даже фуражный фонд, в насмешку над колхозником, следовало формировать до распределения хлеба на еду. Недельный душевный взлёт сменился шестидесятилетним остервенением. В первую большевистскую осень особо злились на государственное предательство и на единоличников, которые кротами предусмотрительно растащили провиант по тайным ямам. В такой вот меланхолии и застали строителя новой жизни слуги партийные и государственные. Понаехало их в советскую деревню видимо-невидимо. Да все с наганами и грамотами цеков-скими. Заглянем в одну из бумаженций. «Отмечаются случаи распределения хлеба по едокам, продажи на частном рынке.., раздел хлеба прямо на току. Бездействие, разгильдяйство, бесхозяйственность, правооппортунистическая ставка на самотёк - вот фон, на котором... не без агитации кулаков у отдельных колхозников появились ликвидационные настроения. Одной из усиливающихся форм кулацкой активности стала организация кулацких уголовно-политических банд».17 80 Хроника колхозного рабства Немедленно были созданы и направлены в глубинку разъездные судебно-следственные бригады для «обслуживания» на местах. К прибытию полевого суда местные власти обязывались подобрать кандидатуры и соответствующий компромат для открытых судебных процессов. Теперь пугали не домзаком. В первый колхозный год по стране прошёл ряд крупных судебных процессов с вынесением расстрельных приговоров. Они широко освещались с выражением, разумеется, воли народных масс. «Расстрел 48 контрреволюционеров есть истинная воля и желание всего пролетариата, всех трудящихся Советского Союза. Никакой пощады контрреволюционерам! Рабочие консервного завода шлют пламенный привет храброму, неутомимому стражу пролетарского государства — ОГПУ и... просят наградить его орденом Красного Знамени!»18 Общепринятая норма политических прохвостов - вещать от имени широчайших народных масс — обрела выраженную российско-коммунистическую специфику. Злые посылы прессы о делах расстрельных не давали страху переродиться из активной творческой силы социализма в пассив* ную составляющую сельского бытия. А враз назавтра работники местной пимокатни единодушно пожелают прислонить тебя к стене. Практика стукнулась лбом о факт, совершенно не предвиденный классиками марксизма. Сельский пролетарий оказался гегемоном с изъянцем. Даже самые активные поборники колхозного строя, что вчера ещё азартно раскулачивали и обобществляли, получив первый урожай, моментально выпали в скупо-оппортунизм и решительно не хотели делиться с государством. Закрывая проблему, общие собрания многих колхозов принимали решения - «в заготовки зерна не возить, а правлению дать наказ -без нашего ведома не давать никому ни фунта хлеба». Закавычено типичное по сути резюме общего собрания колхоза «Ударник» Краснополянского района. Интенсивная терапия новорождённого хозяйственного дауна открылась массовой заменой всего командного звена. Избранный по весне председательский корпус оппортунистически протух и требовал не омоложения, а выкорчёвывания. При торжественном вручении им планов хлебозаготовок, живописует отчёт Уралобко-ма ВКП (б), председатели округляли в ужасе глаза и наотрез отказывались от выполнения или, как страусы, прятали голову в грунт колхозной демократии. «Товарищи, — жаловался контуженый председатель дома, — не принять планов было нельзя — у меня дети, а выполнять, вы знаете, нечем». Пртведены прямые доводы председателя Шадрин- Глава 2. Трудодень за лень 81_ ского колхоза «Свобода». Немало нашлось и твердолобых, как Кочурин Иван, председатель одного из краснополянских колхозов, до упора стоявший на том, что «я лучше буду сидеть и отбывать принудиловку, чем вывозить хлеб и оставлять колхозников голодовать». Правления повсеместно и упрямо, как необученная скотина, шарахались от ярма заготовок. Дефицит безжалостных руководителей бросил партию в творческий поиск. Вспомнилось принятое год назад постановление о «двадцатипятитысячниках». В горкомы ВКП(б) и комсомола запустили срочные обязательные наряды на «добровольцев». Собрав искомое количество таковых, каждому вручили памятку, концентрирующую внимание на основном вопросе — как отобрать у деревни хлеб. В двух-трёх лекционных часах десант ознакомили с основами сельскохозяйственного производства. Не упустили и психологические моменты. Памятка рекомендовала «двадцатипятитысячнику» рельефно подчёркивать своё пролетарское нутро. В узкую щель сухого документа хлынула творческая инициатива мест. Питерцы обрядили своих посланцев, это естественно, в бушлаты и тельняшки, сводящие с ума наглых деревенских Лушек и заугольных Варвар. Уральские партийцы не ударили в грязь лицом. Активисты Перми, Свердловска, Тагила и Златоуста выехали в промасленных ватниках, изъятых у деповских рабочих, в котомках бренчал обязательный набор изношенного слесарного инструмента. Непонятливым внушили — так надо, едете на кормное место, там обрастёте. К идее кадрового обновления пристегнули и армию. В любой тирании армия слывёт образцом управленческого,опыта. Январём тридцатого Реввоенсовет принял специальное постановление «Об участии Красной Армии в колхозном строительстве», обещалось подготовить сто тысяч организаторов сельскохозяйственного производства. Учебная программа кратких экономико-кавалерийских курсов предусматривала изучение четырёх предметов — диамата и политэкономии, озадачивающих стратегически, политики партии и строевой подготовки, обеспечивающих необходимый уровень тактической мобильности агрокомиссара. Взятым из пехотных частей курсантам довели азы пропагандистского труда, служба в кавалерии, тут прав Антон Павлович Чехов, сразу даёт полную гарантию культурности. Аграрного прорыва в тот год не последовало. До теоретического анализа ошибок руки не дошли. Позднее Никита Хрущёв ещё раз попробовал идею на ощупь, пересадив теперь уже престарелых генералов в директорские кресла совхозов. Неудачно. 6 Заказ 1360 82_ Хроника колхозного рабства Поздней осенью партия взяла за загривок собственное детище. Колхозы хоть и занимали только треть посевных площадей, сразу же отняли у руководства основную массу физических и творческих сил. Поначалу предъявили колхозам обвинения в отказе от обязательных поставок хлеба. Но адресовали их не всему коллективу даже в том случае, если решения принимались общим собранием. Уродовать юридическую рожу советского предприятия местному судебному аппарату не дозволялось, колхоз вне подозрений, грешить могут колхозники. На скамью подсудимых высадили председателей и членов правлений. На твердолобых немедленно оформлялись уголовные дела, которые столь же оперативно доводились до приговора разъездными бригадами судебно-прокурорского сервиса. Административный вакуум заполнялся привезёнными целевым назначением «двадцатипятитысячниками» и другими активистами со стороны. Их полномочия удостоверяла рекомендация райкома ВКП(б) и бумага, подписанная райколхозсоюзом. Свеженький и временный председатель выгребал амбары под метлу. Изъять колхозный хлеб, как и предвидела партия, оказалось проще. Чтобы снять психологические стрессы, возникающие у колхозников при дневном грабеже, в чью-то светлую голову пришла своевременная идея перекрёстного вывоза. Артельщики, примером, колхоза «Путь Ильича» чистят амбары «Свободы», на подводах которой, в свою очередь, вывозится хлеб из колхоза имени Чапаева. Наружно этот сдвиг по фазе объяснили необходимостью лучше использовать гужтранспорт. Перекрёстный вывоз применялся повсеместно. Его механизм хотя бы частично отвечает на вопрос, откуда в дружно живущей деревне взялась многочисленная рать безжалостных вымогателей. Достаточно было шепнуть колхозникам «Свободы», что путь-ильичёвцы вычистили их амбары до зёрнышка, и необходимый уровень пролетарского энтузиазма обеспечен. Он взлетал до остервенения, когда действие стали стимулировать материально - из сверхпланово конфискованного. Во имя социализма нищий грабил нищего. В актив антирелигиозной пропаганды занесли угасание русской традиции — справлять престольные праздники поочерёдно в той или иной деревне. Ярмарки и гулянья уступали место злой междеревенской поножовщине. Обозлённые государственным произволом, коммунары стали интенсивно растаскивать общественный хлеб. Еженощно с колхозных амбаров слетали замки, а стены украсились намалёванными дёгтем дельными советами: «Бери, а то зимой сдохнешь!», Глава 2. Трудодень за лень 83_ «Пропивай, пока не всё отобрали!» Где-то об эту пору родилось укоренившееся до привычки исключение из заповедей Христовых. Воровать из колхоза считалось не греховным, а скорее даже благим делом. Могучий русский язык обогатился ещё одним обиходным неологизмом — скоммуниздил. Украл во благо. Когда амбары опустели, колхозник и объективно, и в себе деградировал до единоличника. Пребывание в колхозе до посевной потеряло смысл, а бригады подворного шмона прощупывали личные дворы колхозников с не меньшим интересом. Хлеще того, в колхозах, не выполнивших плана заготовок, таких большинство, найденный у колхозника хлеб автоматически считался краденым, что удлиняло обвинение на пару статей УК. К Рождеству уральская деревня заголодала. Датированный январём тридцать первого отчёт обкома партии следующим образом излагает обстановку: «Работа кулака находит отражение в отдельных сельсоветах и колхозах, вследствие чего мы имеем разговоры колхозников — «хлеба не дадите, на работу не пойдём, так как мы голодные и не имеем хлеба после того, как сдали его государству. Сначала нас накормите, а потом и работу спрашивайте». Прикрываясь отсутствием хлеба и голодом, усилился забой скота, - «что угодно делайте, хоть сегодня, хоть завтра арестуйте, а скот мы бить будем и голодом сидеть не намерены». В ряде мест массовые уходы из колхоза и деревни. На свинофермах огромный падёж, корма, предназначенные для свиней, съедают колхозники».19 Картина будет вполне реалистичной, если вымарать ссылки на вездесущего кулака. «Врёт деревня, — «секретно» нашёптывали с мест самые пробивные, — есть хлеб, есть. Надо только уметь взять». Почти так дружески доносил секретарю Уралобкома Мирзояну уполномоченный по Ярково, ссылаясь на собственную практику. В сельском доме, где остановился на ночлег этот ухарь, ему со вздохом печали подали на ужин несколько картошек в мундире и пару кисло-солёных груздей. Устроившись на полатях, он демонстративно захрапел, пребывая, однако, в состоянии повышенной бдительности и принюхиваясь. Где-то за полночь в свете луны он узрел, что хозяева тайком ужинают, едят хлеб и хлебают, судя по запаху, не постные щи. Тихонько вынув из-под подушки револьвер, гость полез с полатей...20 Не надо было мужику слазить с полатей. Спал бы спокойно до утра. Через семь с небольшим лет письмо стало аргументом для мясников из НКВД. Секретаря Уралобкома отправили в преисподнюю, не отвертелся от зоркоглазых и наш герой. 6* 8£ Хроника колхозного рабства Ближе весна — крепче голод. По всему Уралу начали вспыхивать очаги организованного волнения. В качестве иллюстрации приведу типичный факт, взятый из информационной сводки ПП ОГПУ по Уралу № 17 «О поведении АСЭ в деревне». Факт, имевший место в казачьей станице. «С 6 по 12 марта в Воскресен-ке произошла уличная демонстрация, в которой приняли участие все женщины — кулачки, середнячки, беднячки и батрачки. Село находится на границе с Казакстаном, большой процент кулачества, которое занимается торговлей. Здесь жило два белогвардейских офицера и евангелисты. Всё это давало благоприятную почву для контрреволюционных действий. Брошенная райкомом бригада встретила сопротивление, начав отгрузку хлеба. Два дня подряд начинала и не смогла. Это подняло всю массу, собрались мужчины и женщины до тысячи человек, впереди беременные женщины, беднячки, красноармейки. Сразу же был мобилизован районный партактив, брошен начальник милиции, прокурор, уполномоченный ОГПУ, выехали туда секретарь райкома ВКП(б) и председатель РИКа...»21 Районный партактив, продолжаю по материалам уголовного дела, в первый же день трусливо сбежал из Воскресенки, и стал наполеоновским штабом на околице соседнего села. Деревню брали приступом вооружённые и посаженные на коней комсомольцы. Несколько раз воскресенцам пришлось разоружать парнишек и отеческими подзатыльниками выпроваживать их из деревни. Когда атакующие, размазывая сопли и слёзы, пешком добирались в расположение штаба, на бунтующую деревню вылетал очередной эскадрон юных будёновцев. Успокоилась деревня спустя неделю, услышав хором данное клятвенное обещание — хлеб не вывозить и никого деревенских не преследовать. Власть обманула. Хлеб вывезли подчистую и устроили показательную судебную расправу. Первая колхозная зима не выделила колхозника из общей массы ни трудом, ни достатком. Как и единоличник, он терпеливо дожидался непогоды, чтобы тёмной вьюжной ночью, не оставляя следов в утро, сходить в потайную яму за хлебом. В эти дерзкие ночи не спали и уполномоченные партии, выгоняя в дозоры на околицах пионерско-комсомольскую глупость. У колхозников был ещё один ресурс — общественный скот, являющий собой после годовой беспризорности не продуктивных особей, а постно-статистическое поголовье. В дни, когда голод подпирал брюхо к позвоночнику и заглушал страх перед властями, коммунары выбирали самое тощее животное. «Павшую» ско- Глава 2. Трудодень за лень 85_ тину тщательно актировали, окаменевшую тушу варварски, не ос-нимав, рубили на мёрзлые куски. Первым в голодухе было слово. И это было слово микояново. На пленуме ЦК в январе тридцать первого выступил молодой нарком по снабжению с обещанием манны колхозной. «Мясо и овощи — в повестку дня! Успешно решив в течение года зерновую проблему, обеспечить рабочих мясом и овощами!» Богатство непотопляемой наркомовской натуры будет удивлять ещё не одно поколение историков. Просидеть рядом со Сталиным ужасающие репрессии, не уронив волоса с собственной головы, десятилетиями вдыхать гремучую смесь большевистского лицемерия, грузинского феодализма, русской дикости и еврейской изворотливости, ежегодно обещать изобилие и заморить с голоду миллионы соотечественников, а после всего этого до глухой старости трясти кудрями в ареопаге развитого социализма, — тут не только ослепляющий исторический феномен, тут вся, выходящая за пределы рассудка, советская история. Уральская деревня горькой пьянкой отмечала первую годовщину раскулачивания и ссылки, когда в райкомы пришла секретная директива — постановление ЦК ВКП(б) от 20 января 1931 года, принуждающее к новому подъёму колхозного движения. Уже в преамбуле документа констатировалось, что советский крестьянин прямо-таки рвётся в колхоз, и Урал должен быть коллективизирован абсолютно к началу следующего года. На местах вектор необходимого колхозного прогресса математически вычислили делением аграрного поголовья на двенадцать месяцев. Оставалось под выведенный таким манером процент спланировать объём психических и физических репрессий. Главное психотропное средство подсказывала московская бумага. Обобщив, якобы, богатый опыт Центрально-Чернозёмной области, ЦК ВКП(б) рекомендовал использовать в колхозной агитации вербовочные и инициативные бригады. Членов бригады следовало набирать из числа ударников передовых колхозов, что свидетельствовало о незнании центральными властями реального положения дел, а скорее всего, об очередном подвохе. Колхоз-центр, щекоча смешливую идею, предписал развернуть в деревне движение двадцати- и шестидесятитысячников. Первые — те самые передовые и вкусившие от колхозных щедрот, коим надлежало заманить единоличников в обобществлённое хозяйство. Уралколхоз решил выявить и мобилизовать таковых тысячу душ. Шестидесятитысячники — наоборот, молодые неопытные колхозники, которым предстояло обогатиться опытом труда и быта пере- 86_ Хроника колхозного рабства довых артелей. Тут решили, что пяти тысяч впитавших чужой опыт хватит для построения рая вчерне. В районах и местных органах к московской затее и фантастическим цифрам математического сопровождения отнеслись с весёлой снисходительностью - дураки, но свои. Действительно, откуда взяться этакой прорве ударников, на первом году жизни гнездящихся на кулацких пепелищах колхозов? Рабский неоплаченный труд ещё не вбили в физиологическую норму. Заглянем в бумаги секретной бесхозяйственности. Вот, к примеру, отчёт Уралтруда о трудовой дисциплине и организации производства в колхозах Ле-бяжьевского района. Статистически — из средних, без экзотики. Местность ровная, как стол, лесостепь. Народ по менталитету советский — лучше недоесть, чем переработать. Датированная мартом тридцать первого бумага бесстрастно фиксирует, что трудовая дисциплина, если под таковой понимать хотя бы элементарные хозяйственные обязанности, отсутствует вообще. В артелях нет даже списка колхозников. Число коммунаров мечется в широкой амплитуде — от максимальных величин при получении продовольственной ссуды до единичных экземпляров на утренних разнарядках. Практика привлечения к работе путём подворного обхода — классика колхозной дисциплины — имела в тридцать первом ограниченный эффект. Сначала коммунары прятались по стаям и лабазам от нарочных, а потом насобачились отсыпаться под навешенным снаружи замком. В силу эпизодического участия многих в общественном хозяйстве и отсутствия всякого учёта, продолжает документ, выделить производственный актив из серой массы невозможно. Не любят работать в колхозе все и примерно одинаково. Ударников, как и способствующих ударничеству товарищеских судов, в колхозах района не обнаружено. Снующие вокруг начальства и колхозных складов особи инспекторам Уралтруда не понравились и были квалифицированы как лжеударники.22 Со вторым плечом вербовочной кампании дело обстояло ещё труднее. В желающих поглазеть на колхозный рай дефицита не было. Отсутствовал (ну ни единого экземпляра!) наглядный и методический материал. Не плодить же на селе контрреволюцию экскурсиями в жуткую колхозную бесхозяйственность. Хорошая мысля приходит опосля. Будут потом союзные, областные, районные сельхозвыставки. Будут обмен опытом и взаимопроверки с пьянками до коматозно-терминального состояния. До отруба! Будет ВДНХ, на муляжной панораме которой суждено разыграться киноклассической мелодраме пастуха кавказской национальности Глава 2. Трудодень за лень 87_ и просторусской свинарки. Будет всё. А тогда преимущества «столбового пути» приходилось вымаячивать на пальцах. Сунулись было в совхозы. Масштабы там, конечно, впечатляющие. Но сосредоточиться на поучительном куда сложнее. Судите сами, что могла идеологически девственная свинарка вынести из такой вот объективной реальности. По очень секретным данным Уралобкома ВКП(б), в тридцать первом году падёж молодняка в скотоводческих совхозах составил 32 %, молочных — 44 %, свиноводческих - 50 %, птицеводческих - 60 % поголовья. Региональный рекорд поставил Муравлёвский совхоз — 125 % падежа. Объясняю для слабых в иррациональной статистике. Пал весь советский приплод и четверть конфискованного у кулаков стада.23 Чтобы не выглядеть глупым, говаривали в древности, будь решительнее. Местное партийное руководство не раскладывало пасьянсов, а с получением директив сколотило из активистов штатные вербовочные бригады. Преимущество, понятно, отдавалось балагурам и артистически одарённым. Предстояло работать под мужика. Будучи обрамлены в лохмотья, сытые номенклатурные хари обрели неожиданную убедительную силу. Вид «передовиков» представлял колхоз учреждением невзыскательным, но сытым. Дабы не засветиться в родном районе, все бригады пустили в оборот по известному читателю перекрёстному графику. Политическое скоморошество всегда предшествовало смутным временам. В деревне легко раскусили подвох. Ответ был однозначен по сути, рассыпавшись по форме на оттенки. Жители деревни Золотое были парламентски строги, каллиграфически исполненный протокол общего собрания подписали все. «Инициативную группу не создавать. Согласны пропадать, но в колхоз не пойдём. Научились в колхозе голодовать. Засыпать семенной фонд отказываемся, можете судить. Пойдем на работу на Урал, но не в колхоз... Платить МТС не согласны, нечем. Нас теперь не обдуришь, будем сеять на своих по силе-возможности».24 Скажу прямо, чаще деревня дурила. Над «передовиками» откровенно измывались. Например, выброшенная на периферию агитэкспедиция Чашинского райкома ВКП(б) вернулась пешком в ту же ночь, а её руководитель, курсант совпартшколы Нелюбин, потея от волнения, рассказал прямо-таки жуткую историю. Во время агитобхода деревни в одном из дворов партийных посланцев встретили мужики с топорами и бабы с литовками. Грозились зарубить. А руководителя вербовочной группы хозяйка даже ударила колом поперёк хребта. Потом, весело ухая, деревенские до Хроника колхозного рабства вечерних звёзд гонялись за агитаторами по заснеженным огородам. Во время операции исчез райкомовский иноходец Карька.25 Развитие социализма вширь, понимаемое как коллективизация лесотундры, изобиловало полярной экзотикой. «Трудность работы с туземцами (остяком, самоедом), — доносил ещё осенью тридцатого уполномоченный Тобольского округа, — по существу основным ловцом на Севере, обучение и приспособление к лову завезённых нами переселенцев (земледельцев), боящихся даже сесть в лодку, канитель с ними, тяжёлые ошибки в коллективизации на Севере, повлёкшие значительный уход ловца-туземца в тундру, — всё это создало чрезвычайно тяжёлые условия работы. Всё же я считаю, что с данным нам заданием мы справимся. Иначе и не может быть, жрать ведь совершенно нечего».26 Первая волна коллективизации смыла с берегов приполярной Оби коренное население. Когда летом тридцатого спускающиеся на Север баржи со спецпереселенцами подходили к береговым стойбищам аборигенов, на песок чаще всего вылетал одуревший от одиночества и гнуса гепеушник с докладом об успешно проведённой карательной операции. Для полярного жителя альтернатива -колхоз или Север — не трагична. Конечно же, Север! Если же в стойбищах имели место быть коренные жители, их немедленно выселяли гепеушники из сопровождения. «Туземцы не выходят из тайги!» — сокрушались местные власти в ответ на требования ускорить второй вал коллективизации и отправку красных эшелонов с рыбой. Экспедиции в таёжную глухомань за основным элементом производительных сил возвращались с перепуганными туземками и детьми. Увязывая высокие задачи с местными особенностями, пришлось создавать исключительно женские тузколхозы. Сразу же было отмечено, что предельно фенимизированные коммуны имеют ряд положительных моментов если не всемирно-исторического, то хотя бы континентально-российского значения. Главное — безответная исполнительность. Удивило и то, что у туземок чувство самосохранения выражено слабее, чем у цивилизованных особей. В утлый ялик они садились безбоязненно. Тонули чаще, но молча и гордо, освобождая власти от мук совести. Перегибы с коллективизацией бесспорно были. Но вообще-то таёжный туземец оказался благодатным и податливым для идеологической ковки материалом. Это мнение вынес из командировки в Няземские юрты и уполномоченный Березовского райкома ВКП(б). Председатель — единственный мужик в артели, старый и сухопарый остяк — встретил его приветливо: «Хороший русский, Глава 2. Трудодень за лень 89_ однако, очень хороший!» Поймав взгляд гостя, хозяин совсем растаял и без тонического нажима не то спросил, не то констатировал: «Сталина — Ленина видела?!» И правой рукой быстро сотворил какой-то символический жест, среднее между пионерским салютом и крестным знамением. Расчувствовавшись, гость рассказал о севе, коллективизации на юге, решениях партсъезда, последней оппортунистической выходке Рыкова и правоуклони-стах вообще. «Правый уклон, однако, — солидно поддерживал тему председатель, ритмично раскачиваясь на заднице, — вся Обь нынче ушла в правый уклон. Моя весной говорила, что сети надо ставить справа. Не будет у левого берега рыбы, не будет». Потом хозяин доверительно сообщил, что уже заметил правый уклон в походке некоторых подчинённых. Но имён пока не назвал. Абориген тайги по природе склонен к рассудительности и компромиссу. Вот самоед или полярный остяк — дело совсем другое. С созданием северных колхозов большевики хлебнули горя. И дело не в том, что классики марксизма забыли про теорию строительства социализма в тундре. Тут вполне хватило бы постановления № 74 Тобольского комитета Севера от 1 января 1930 года. «Изменить родовую структуру органов туземного управления, — ставит задачу-минимум комтуземный манифест, — построив такую систему управления, которая, обезличивая род, укладывалась бы в рамки общей советской системы, а именно, создать тузсоветы укрупнённого типа по территориально-хозяйственному принципу. При проработке плана коллективизации Тобольского Севера взять установку на сплошную коллективизацию бедняцко-середняцких хозяйств с охватом в наиболее доступных районах Дальнего Севера и кочевых оленеводов».27 Если что-то не ясно, можно обратиться к Декрету ВЦИК и Совнаркома № 575 «Временное положение об управлении туземных народностей и племён северных окраин СССР». Чистейший образец полярного парламентаризма. Родовые советы, родовые собрания, районный туземный съезд, райтузисполком, тузсуд. Живи да радуйся! Не читал Карла Маркса? Не беда. Возьми в руки Конституцию РСФСР, найди статью 69. Там сказано, кого нельзя избирать во все тузы до самого полюса. Теория, мой друг, суха, но зеленеет жизни древо. Так вот, практика коллективизации на Севере дала совершенно неожиданные по сравнению с подобной кампанией на Большой земле ответвления. Прежде всего, сказалась темнота патриархального рассудка. Туземец он и есть туземец. Выяснилось, что он никак 90 Хроника колхозного рабства не в состоянии отказаться от родителей и родственников, чтобы называть отцом родным рябого грузина. Ну какая к чёрту Советская власть, если ты намерен уважать беспартийных родителей? Коммунизм показан только великороссам, прогрессивные экземпляры которых и поныне трясут портретами вождя-тирана. А иенец натурально и шибко любил родню, тундру да оленя. Вторая особенность заполярной колхозной зари состояла в том, что кулаков, право-левых уклонистов и всяких вредителей отсюда решительно некуда ссылать. Без раскулачки и высылки ленинский кооперативный план страдает оппортунистической грыжей «постепенного врастания кулака в социализм». Раскулач-ка была, тоже на особицу. Высветим её фрагмент протоколом оргбюро по организации Ямальского (Ненецкого) округа. В оргбюро входили: Скороспехов и Шишкин (от окружкома партии), Ко-лещук (окрмилиция), Щёголев (ОГПУ), окружной прокурор Ур-ванов, Брусницын (окружная РКИ). «Подвергнуть кулака Хораля Нарья за злостный убой оленей, — постановили лучшие представители кочевого населения, — к штрафу в размере 10-кратной стоимости убитых оленей, т.е. на сумму 11200 руб., конфисковать у него стадо оленей в количестве 5000 голов, оставив ему в пользование 250 штук... Подвергнуть кулака Охотытто Мьноги к штрафу в 10-кратном размере стоимо­ сти убитых оленей, в сумме 5600 руб., кроме того, конфисковать у него стадо оленей в количестве 2500 голов, оставив ему в личное пользование 250 штук... Конфискованных оленей передать инте­ грал союзу для распределения по колхозам бесплатно».28 Кое-где оленей честно отобрали, где «купили» за облигации, выдаваемые за новые советские деньги. Обобществлённые олени благополучно передохли в первую же зиму. За ненцем и приполярным хантом советская власть гонялась до тридцать пятого. Видимая простота тундры обманчива. Партийцы поняли это в первый месяц коллективизации, когда полярный единоличник вместе с юртой и оленями растворился в белом безмолвии. В бесплодных погонях и облавах пришёл практический опыт — олень и собачья упряжка тут не в пример лучше лошади. Очень хорошо, что не подвела революционная бдительность, — активисты коллективизации успели арестовать по ближайшим стойбищам контрреволюционный самоедский актив. По темноте племенного мировоззрения, схватывающего пошлые бытовые мелочи, а не историческую перспективу, туземцы сделали острый выпад. Повязав комиссаров осовечепных стойбищ, уволокли их в тундру. Попались и очень уполномоченные. Затем, I Глава 2. Трудодень за лень 91 добирая до паритета в заложниках, потаскали отряды погони вдоль полярного круга и, в конце концов, взяли их еле тёпленькими. В вымороженных просторах Арктики советско-самоедский конфликт затянулся на годы. Лёгкие на подъём туземцы откочевали в труднодоступное междуречье Оби и Енисея, где основали нечто похожее на приполярную Сечь. С туземным населением полярного Севера мучились не только уральские коммунисты. ЦК ВКП(б) вынужден был принимать в конце тридцать второго специальное постановление о порядке коллективизации отсталых народов. Последние газет не читали, а грамотная и кадрово-ответственная публика была бессильна. Полярная ночь страшна и контрреволюционно агрессивна. Наконец терпение лопнуло. Над секретарём Уралобкома ВКП(б) Кабаковым в Москве стали зло потешаться — герои Отто Юльевича Шмидта до самой Чукотки проложили северный морской путь, а у вас ещё и Советской власти нет! В декабре тридцать третьего в Остяко-Ненецкую Сечь обком партии направил полномочную депутацию с мирным приглашением к социалистическому переустройству труда и быта. Основным аргументом парламентёров было цековское постановление, подчёркивающее глубочайшее уважение к обычаям и традициям кочевого населения. Непререкаемым оставался один тезис — надо немедленно начинать коллективизацию. Аборигены опять заупрямились. 7 января 1934 года в Урал-обком пришла строго секретная телеграмма из Берёзово. «Только что с радиопоста Нумто получили сведения о возвращении от ненцев посланной вами делегации. Делегация возвращается без заложников, ненцы отказались освободить их раньше, чем получат арестованных кулаков, вновь подтвердили требования, отказались вести какие-то бы ни было переговоры, подтвердили, что приезжающих русских будут вязать, туземцам запретили выполнять поручения русских, угрожая арестом. Таким образом, все наши мирные мероприятия безрезультатны, наоборот, они ободряют кулачество, если учесть, что промысел Нумто ие закрыт, продукция вывозится, детей в школу берут только с соглашения родителей, в работе фактории нарушений не установлено, то остаётся только факт исключительно политического требования — освободить кулаков. В связи с этим пришли к выводу о проведении следующих мероприятий. Первое немедленно взять заложников из числа остяцких авторитетов и оставшихся в Казыме родственников бежавших в тундру, второе провести операцию по изъятию кулачества и контрреволюцион- J>2 Хроника колхозного рабства иого элемента по данным ГПУ, связанными с событиями, третье - двигаться к Нумто и далее в тундру целесообразно только при наличии права применения оружия. Ждём ваших развёрнутых указаний. Чудновский. Булатов».29 Донесение подписано начальником специального военного отряда, призванного внедрять социализм среди нацменов тундры в тех случаях, когда глубочайшее уважение к их самобытности выветривается до сухой ненависти. Окопавшийся в Остяко-Вогульске, что почти на тысячу вёрст южнее Берёзово, заведующий агитмассовым отделом обкома Сир-сон, как и полагается профессионалу, увидел в событиях более глубокую суть. «По всем данным, — телеграфировал он в Свердловск, — мы имеем дело с давно подготовленным и широко задуманным планом контрреволюционных действий со стороны кулачества и шаманов... К востоку от Оби контрреволюционно настроенные элементы собираются между верховьями рек Казыма, Надыма, Тремюгана и Пима. Наша медлительность расценивается туземной беднотой и середняком как бессилие Советской власти и используется кулачеством для привлечения колеблющихся на свою сторону. Считаю дальнейшее промедление опасным, могущим привести к широкому охвату тундры и возможному присоединению части приобских остяков к контрреволюционной части спецссылки. Моё мнение: первое — ввиду невозможности подкрепления нами отряда Булатова из-за отсутствия оружия необходимо поддержать отряд самолётами. Второе — перебросить в округ воинскую часть, 40 человек двести, для размещения их в округе...» Слепой курице всё пшеница. В потоке сообщений с мест партийцы, разогревая себя в ненависти, прибегают порой к абсурдным аргументам в пользу применения оружия против непокорных туземцев — от потенциальной возможности всетундровой контрреволюции до массового исхода кочевников на Аляску. Не менее страшная контра выкристаллизовалась на крайнем севере региона — в Ямальском (Ненецком) национальном округе. Драма началась с обычного сопротивления коллективизации. Отдавать своих оленей в руки русских большевиков аборигены наотрез отказались. «11 марта 1932 года кулак Май Солинтэр в присутствии ненцев Типчи Сыротэтто и Семёна Сыротэтто заявил уполномоченным Хэнского кооператива Витязеву и Ануфриеву, что он не признаёт постановление бедняцкого собрания о контрактации оленей... Тоже 11 марта кулак Тояндо Солиитэр заявил: Глава 2. Трудодень за лень 93_ «От контрактации оленей отказываюсь, добровольно оленей не сдам, если шибко надо, возьмите силой...» 24 апреля 1932 года кулак Май Солинтэр при вручении повестки о явке на суд за эксплуатацию батраков сказал: «Судей ваших и советскую власть не признаю, у меня свои законы». После настойчивого требования со стороны ненца Рогалёва принять повестку он набросился на Рогалёва с ножом, был обезоружен. После этого организовал 12 человек из ближайших чумов с ножами, одновременно послал гонца для дальнейшего сбора людей с ближайших стойбищ. У райуполпомоченного ГПУ т. Мурашкина, приехавшего в стойбище, кулаками были отобраны олени, он вынужден был идти пешком по тундре».31 По схеме развития катаклизма в двух углах уральской тундры можно судить о некоторых закономерностях революционного процесса в Заполярье. Потревоженные большевиками ненцы побежали в сторону полюса. Ранее разрозненные кулацко-шаманские группы, сообщалось в ЦК ВКП(б), к осени 1934 года объединились в многочисленную группу. В отчёте антисоветская группа именуется «Мандолыда», что в переводе на марксистско-русский близко к святому понятию «интернационал». Более того, приглашение к сотрудничеству — «ненцы всех стойбищ, — соединяйтесь!», с которым летали по Ямалу гонцы, щемит сердце тоской по временам революционной молодости. «Основным местом действия «Мандолыды», — читаем информационную сводку № 104 от 20 декабря 1934 года, — является почти весь Ямальский полуостров и восточное побережье Байда-рацкой губы с охватом части территории Приуральского района (вершина Байдарата, оз. Яры-то, р. Яркута). Наиболее сильное скопление чумов, входящих в организацию «Мандолыда», находится в районе оз. Яро-то, по pp. Юрибей и Яркута. Отдельные небольшие группы спускаются южнее указанных мест (Салита, Яда и другие)».32 О политических требованиях заполярного интернационала говорить даже смешно. Туземцы хотели жить по своим законам, то есть без коммунистов и советской власти, верить шаманам и пожилым, с русскими торговать на классическом условии — «то-вар-деньги-товар». Евро-русские большевики сразу догадались, что самоеды мечтают о светлом капиталистическом будущем. «Обезглавливание антисоветских групп, — советует Москве местный, из великороссов, большевик, — облегчит дальнейшую работу по разложению «Мандолы» и ускорит восстановление трёх ликвидированных национальных советов в северной части Ямала, Хроника колхозного рабства также даст нам возможность наиболее успешно провести пушные заготовки, организационно-хозяйственно укрепить, а местами и вновь восстановить простейшие производственные объединения и артели...» Событиям, разыгравшимся на Крайнем Севере Урала, не нашлось места в самой подробной партийной истории. Как и в соцреалистической литературе. Тонкой струйкой редких и случайно сохранившихся документов тает память о военных рейдах против беззащитных детей Арктики, о мечущихся в ужасе туземцах под крыльями краснозвёздной полярной авиации, о заложниках и запредельной подлости колонизаторов - обо всём, что позднее назовут ленинской национальной политикой.34 С приближением тепла события в континентальном Урале набрали прогрессирующее ускорение. Если верить статистике, к лету земляки неожиданно прозрели и прямо-таки ломанулись в колхоз. Новый подъём коллективизации, когда две трети уральских крестьян сами полезли в ярмо, имел серьезные основания. По весне в обкомовских кабинетах уже знали об очередной кампании раскулачивания и массовых выселений. Местным кадровым дали попять, что подготовка списков выселяемых, как и самой операции, должны стать мощным фактором ускоренной коллективизации. Действовать, однако, предстояло топко и изощрённо. Год назад выселение провели с сугубой секретностью. Теперь было решено держать село в постоянном страхе. Обстоятельно и гласно началось составление списков на выселение. Реестр ориентировался на предельную жестокость. Где-то средний уровень нищеты предполагаемых к выселению освобождал обвинение от утомительных экономических выкладок, оно углублялось в прошлое или цеплялось за бытовые шероховатости. К попавшим в графу социально опасных, па удивление, не вламывались по ночам с конфискацией. В большинстве районов Урала даже не отобрали землю. Власти посетила здравая мысль — будет лучше, если наделы засеют до окончательного решения о ссылке. Помнилась глупость прошлогодняя, какой глупец надумал выселять зимой. Потом тянули жилы на посевной! Контроль над выселяемыми до проведения операции, совсем смешно, возложили на самих кулаков. Их разбили на десятки и назначили для каждой группы старосту. С десятника отбиралось письменное обязательство о сотрудничестве с властями по следующим направлениям: «1. Беспрекословно исполнять распоряжения сельсовета и требовать исполнения от вверенного мне десятка граждан. Глава 2. Трудодень за лень 95_ Не допускать сборищ, самочинных митингов, антисовет­ ской агитации, учинения беспорядков и их подстрекательства, по­ бегов с постоянного места жительства, дебоша, хулиганства, кражи имущества, хранения всякого рода оружия и т.п. Доносить сельсовету и другим представителям власти обо всех нарушениях советских законов и преступлениях, совершае­ мых во вверенном мне десятке. Ответственность несу я...»35 В заключение небольшая правовая деталь — ответственность подпиралась не рядовой ссылкой. Если в действиях десятника улавливался сговор с деревенской контрой, ГПУ гарантировало ему концентрационный лагерь. Посаженным на такой карантин землякам в голову лезли прогрессивные мысли. Заявление о вступлении в колхоз могло вынести прозревшего из опасного списка. Для остальных вероятность загреметь под северное сияние, естественно, увеличивалась. Математическую связь уловили, поток желающих жить по-социалистически нарастал, если в марте власти были рады каждому подавшему заявление, то в мае месяце уже косоротились. Обуяла тревога, что под занаряженный объём ссылки не достанет контрреволюционного материала. Разнарядка, подписанная секретарём ЦК ВКП(б) Постыше-вым, поступила в Уралобком 29 мая 1931 года. Приказывалось поднять и отправить в ссылку 12 тысяч крестьянских семей, что-то около 80 тысяч человек.36 Кампания выселений тридцать первого, отмечалось в газетах, явилась не только актом пролетарского возмездия, но несла громадное созидательное начало. Повременно-премиальные историки потом перелицуют акт сотворения колхоза. Шальные мазки подревольверного страха уступят место фундаментальным и профессионально исполненным фрескам массового энтузиазма. Мы вытащим только нищий факт. Большая часть деревни стала колхозной. Потом, к зиме, когда выстуженные страхом души начнут оттаивать, мужики опять подадутся из колхоза. Несправедливо холодны мы к своей истории, ой как холодны! Спроси у прохожего о свершениях тридцать первого и устыдишься. Для одного это время сплошного, но бессубъектного энтузиазма, явные герои и вредители материализуются несколько позднее. Другой увидит в нём бестолковое выморочное пространство. Читающим советские газеты СССР казался воплощением исторически неизбежных законов И только экономически дотошному открывалась истина — махина абсурда, размазанная во времени и пространстве, покоится на примитивном трудодне. На трудодне! 96 Хроника колхозного рабства На той самой условной палочке, в замусоленной книжке бригадира, за которую десятилетиями работали миллионы колхозников. Воздадим каждому времени по заслугам. Трудодень изобрели и внедрили в тихом тридцать первом. Начало было не гениальным. За выход на работу в свежесоз-данном колхозе платили сразу. Перспектива круто и убедительно гнула в полный социализм, от нараскулаченного добра — хлеба, ликвидного металлолома, носильных и бытовых вещей — ломились амбары. Законсервированным до будущих трат виделось имущество крепких, пока не раскулаченных хозяев. Продукты питания выдавались в семьи коммунаров по едокам или шли через общественный котёл. Носильные и хозяйственные вещи распределяло правление. Для артельщиков жёсткую увязку получаемого добра с трудовым эквивалентом считали излишней. Активисты и особенно партийные сидели на льготном потребительском режиме, что не вызывало, однако, противодействия со стороны рядовых членов. Все чувствовали свой долг по отношению к партийцам и в осознании той мысли, что кулацкое имущество есть продукт эксплуатации, и в реальном раскулачивании. Явное преобладание потребительского потенциала над производительным, заложенное в протоколхознике, сказалось быстро. Общий котёл уже с мая месяца поддерживался в уральских колхозах только государственной продовольственной ссудой, к осени в уплату за труд единоличников ушли последние, побитые молью кулацкие тряпки. В голодающий интеллект лезли нехорошие контрреволюционные мысли о несовершенстве колхоза и даже самого социализма. Газеты ещё весело поносили кулаков, но на деревне было уже скучно, раскулачивать было некого. Первоначальная задумка — связать трудодень с определённым денежным эквивалентом — отпала сразу, на кругу партийном. Забраковали не по причине сложности учёта трудовых затрат, технически и в перспективе это решаемая задача. Рядом был совхоз с погрошовым госучётом. Прожект не прошёл идеологически. Отдавать распределение продукта, да ещё текущее, в руки колхозников не входило в исходные условия создания колхоза. У Маркса в «Капитале» — пролетариат! А наши, это точно, всё проедят на корню, а ещё хуже — станут государственными прикормышами. Основатели колхоза бились за предельную концентрацию сельхозпродукта в руках государства. Идея текущего денежного обеспечения трудодней, полагающая государственное кредитование деревни, с этой точки зрения казалась абсурдной. Первые же месяцы колхозной самодеятельности доказали, что каждый коммунар в душе казнокрад. Единственно приемлемой формой учёта могла быть внутриартельная затратная единица, никоим образом не посягающая на взаимоотношения с государством. Таким и положили быть трудодню. На десятилетия он стал показателем нашей самобытности — жесточайшего из феодализмов с вульгарно подштукатуренной под социализм физиономией. Да что там показателем! Если говорить объективно, трудодень - величайшее из изобретений отечественного социализма. С введением его в практику шальная идея стала самодостаточной и устойчивой. Хозяйственный строй рванувшего в сторону общества уже не нуждался в серьёзных конструктивных доработках. Экономическая мысль упёрлась в свод объективной истины и могла лишь эволюционно по нему растекаться. Гениальная простота трудодня в его адекватности колхозно-социалистической идее. Тут классика почти в переборе, Шопен в исполнении Наума Штаркмана, да ещё в Рахманиновском зале. Трудодень, это раз, есть средоточие колхозной демократии. Смотрите сами. Нормы выработки, сложность труда и расценки в трудоднях устанавливались правлением артели. Правда, с первых дней сожительства колхоза с советской властью в уши гудели, нормы должны рассчитываться по выработке передовиков. На случай наглядности в каждой отрасли культивировались высокопродуктивные пробирочные мутанты или чистые муляжи. Государству трудодень был тоже люб. Однако державные симпатии скользили мимо броской демократической видимости и концентрировались на той фазе дележа, которая предшествовала трудодню. И определяла его глубокий демократизм. Предваряющая конечное кормораспределение стадия уравновешивала всю систему, компенсируя шутовскую импровизацию трудодня уголовной ответственностью. Тут каждое хозяйственное движение было либо чревато, либо влекло за собой. Треть колхозного хлеба надлежало сдать государству по обязательной контрактации, заменённой позднее обязательными госпоставками. Чуть более того уходило на натуроплату услуг МТС, грабёж со стороны которых был виден как на гравюре, и композиционно, и в мельчайших деталях. Но отказываться от «помощи» не было предоставлено, покушение на концепцию крупного производства, усиленное контрреволюционным скупердяйством, поднимало ненависть с душевных глубин. Расклад общественного продукта продолжали долги по семенной и продовольственной ссуде, обязательные и хорошо изолированные от колхозников семенные, страховые, фуражные 7 Заказ 1360 98 Хроника колхозного рабства фонды, ну там ещё проценты по ссуде, выплаты натурой за лесо-и землеустройство, натуральные взносы по займам... На остальное —гуляй, колхозничек! Играй в демократию. Дели по совести и всеартельно. Продукт общественного животноводства, не минуя навоза, государство забирало в заготовки. Утверждение планов хлебозаготовок в том году упростили. Дебаты с упрямыми председателями посчитали излишними, а выслали на места подписанные всеми инстанциями наряды. Наказаний за самоуправство не боялись. Москва с середины лета регулярно долбила провинцию секретными прогнозами о всесоюзном недороде и приказывала в газетной и внешней информации избегать оценки будущего урожая. Именно с той уборочной данные об урожае и хлебозаготовках, урожайность и многие показатели аграрного производства стали сверхсекретными. На агрессивную массу колхозников и единоличников налегли всей силой советского страха. Повсеместные деревенские бунты, крикливые, стихийные и беспомощные, выявляли людской контрреволюционный осадок. Через день-другой появлялось ГПУ и увозило дерзких. А в деревню вползал порожний обоз, украшенный актуально звучащими транспарантами. Одни с удовлетворенной, другие с затаённой мстительностью глядели, как грузится хлеб в честь досрочно задутой магнитогорской домны. Ситуация не оставляла времени на заигрывания и реверансы. Среднеуральская урожайность - где-то около четырёх центнеров с гектара, не давала спать. Москва с самого начала уборки подсылала директивы одна строже другой. Хлеб любой ценой! В погашение поставок вывозились семенные фонды, нераспределённое продовольственное зерно, фуражные запасы. Степень выполнения плана не имела значения, наличие зерна полагало обязательную конфискацию. «Надо ставить вопрос так, — инструктировали заготовителей, — если хлеб не сдаёшь, то значит враг Советской власти». Колхозники пытались прятать хлеб, но всегда неудачно. Обязательно кто-то выдавал. Единоличников сразу придавили уголовной ответственностью. «Кулаков, не выполняющих задания, —под суд!» — газетно и в осургученной информации довели до всех. Конечно, можно было каждого запоздавшего подвести под кулацкую или антисоветскую стать, а потом волочь в суд. Волокитное дело нашло творческий выход. Уралобком ВКП(б) рекомендовал колхозам обмолачивать (и сдавать в зачёт своего плана) полосы тех единоличников, которые тянут с выполнением индивидуальных заданий и вообще классово подозрительны. Глава 2. Трудодень за лень 99_ Страдовать на чужом поле как-то веселей. Особой директивой обком всё же напомнил коммунарам, чтобы те не удовлетворялись в медвежьей радости только вершками, а описывали и конфисковали имущество должников. И не забыли отнести на них же затраты по уборке. Сельсоветы получили строжайшее указание — отбирать хлеб в первую очередь у единоличников, колхоз всё равно заставят сдать. К Рождеству жестокость кипела ключом. В Тобольском округе, судя по отчёту о ходе заготовок, не выполнивших плановых заданий сталкивали на Север. В Коми-Пермяцком округе ссылка практиковалась вперемешку с массовыми арестами и пытками, повсеместно нашли эффективным устраивать над должниками спектакли расстрелов.37 Солнце деревенского социализма оторвалось от горизонта. Колхозное утро уходило в день. Идеологический щебет о коллективном мужицком рае не гармонировал с окружающей дикой реальностью. Деревня доедала последний припрятанный кусок. В столице из списков централизованного снабжения размашисто выхеривали города и веси. Уральское руководство впало в ужас от составленного статистикой строго секретного документа «О состоянии хлебных ресурсов Урала», где сообщалось, что дефицит зерна по региону составляет около ста тысяч тонн. Приехали прямо в социализм! Два месяца в году не есть совсем. Москва успокоила паникёров обещанием и даже выдала наряды на отгрузку хлеба из Нижнего Новгорода, Воронежа, Саратова и Уфы. Но впереди был год тридцать второй, и только Бог располагал, что не вкушать землякам дарёных хлебов. Знали в областном центре и про то, что в прошедшем году пала треть скота рогатого и чуть больше трети скота лохматого. Лошади мёрли где-то тут же. Про свинью и говорить нечего, не ко двору она пришлась в колхозе, безжалостно обжирал её несознательный коммунар. Годовой хозяйственный отчёт, представленный только членам бюро обкома и самым доверенным лицам из президиума облисполкома, вытягивал ответственные морды в ужасе удивления. В микробиологическом разрезе колхоз смотрелся еще хуже. «Животные представляют из себя скелеты. Это происходит вследствие недостатка кормов и небрежного их расходования. В телятниках высокая температура, сырость. Телята заражены экземой, с больными глазами, всегда стоят мокрыми, шерсть вылезает, чешутся... Скот заражён вшами, не говоря уже о таком заболевании, как повальное воспаление лёгких...»38 7* 100 Хроника колхозного рабства Революционная жалость была радикальной. Комсомольцам и партийным шнырям вменили в обязанность конфискацию кормовых культур. Законной видимости ради во многих районах распространили на живность принципы классового распределения. Социально взвешенный годовой рацион на одну потребительскую единицу, принятый, к примеру, Талицким райкомом партии (на родине первого Президента России), выглядел так. На особи советские — взрослый едок, лошадь, корова, гусь и курица — нормировалось соответственно 2,16 ц зерна, 4,8 ц овса, 0,86 ц зерна, 0,15 ц зерна, 0,1 ц зерна. На особи классово-чуждые в том же порядке — едоку нормы нет, 2,32 ц овса, 0,4 ц зерна, 0,06 ц зерна, 0,04 ц зерна.39 Да и в самом деле! Почему социально чуждая, тем более кулацкая, скотина должна жрать больше, чем прогрессивно обобществлённое животное? Исторически справедливее сделать наоборот. Впредь стали частные дворы выметать до зёрнышка и последнего навильника соломы, а потом выдавать национализированный кормовой ресурс в соответствии с установленными нормами. Солома и отходы на двадцать лет вперед стали основным расчётным средством в отношениях с колхозником. К концу года тридцать первого колхоз в основном сформировался в хозяйствующую особь. Это было время становления, когда ярмо еще не притерлось по шее. А потому мозолило и раздражало. Скоро к нему привыкнут. Но надежд на скорое благополучие столбовой путь не навевал. «В колхозе хлеба не заработаешь», — говорили, наученные первым распределительным опытом коммунары. Бесхозность и государственный грабёж не давали возможности жить трудом. В колхозе пока можно было только воровать.

    Глава 4.
    Дедушкин указ

    орогой мой муж, Аристарх Фотеевич! Приму Ваш низкий поклон за горючими слезами. Я об Вас очень скучаю... Живу очень плохо — хлеба не дают. Не знаю, как мы проживём, может с голоду заморить хотят. Придёшь в правление, говорят — иди на лесозаготовки, там хлеб получишь. И весь разговор. А куда я пойду, когда ноги опухли, как колодки. Нам приходится помирать с голоду, больше делать нечего. Ваши детки каждый день дожидаются домой, но дождаться не могут своего отца. А я один час, одну минутку не могу, чтобы пошла и не зевала, дошла до того — где встаю, тут и валюсь. Свет в глазах теряется, наверное, Вас уже не увижу. У меня родных нет, призреть некому».1 «Добрый день, счастливая минута! Здравствуйте, дорогой мой муж Василий Ефимович от извечной твоей супруги и от родимой твоей мамоньки! Быстро спешим уведомить тебя, что мы поимели большое счастье, получив от тебя известие. Извещаем тебя, что на нас наложен какой-то налог временный 20 рублей и просят уплатить. Удостоверение, которое получили от тебя, носили в сельсовет, по льготу пока никакую не предоставляют. Просят налог выплатить и весь корм от пас увезли на ферму, а кормить у нас совершенно нечем стало. Кобыла стоит дома, на скотный двор не принимают, а ездить каждый день ездят... Скот на ферме пропадает, уже пало около 80 голов рогатого скота, лошадей пропало 40 голов... Затем прописываем, что Малаху из избы вывели, прилюдно вывели. У Немирова Кирюху и Терёху тоже из изб выгнали... Затем передай пояснение Селиверсту Васильевичу от жены его Марии Афонасьевны — она очень печалится. Налог с неё просят 28 рублей 75 копеек. Денег нет, а просят обязательно уплатить... Затем с Петра Васильевича взяли налог и ещё, наверное, из дома 102 Хроника колхозного рабства погонят. Хлеба в колхозе больше не дают. Нормы выработки очень велики, никому не выработать».2 Два письма - глас из жесточайшего тридцать второго — выловлены из солдатской переписки комиссаром 169 полка. Забота о высоком идейном и боевом духе красноармейцев подвигла начальство к изоляции служивых от событий, творящихся в деревне. Что тут придумаешь лучше сплошной фильтрации солдатских писем? Действовал принцип, доведённый до тотального правила, — лучше письма уничтожить, чем пропустить, не проверив. Корреспонденция, вылетающая в мир цивильный, особых хлопот не доставляла. Знающие обо всём красноармейцы писали складно про солдатское бытие, а про политику врали дословно, как было учено на политзанятиях. Дошлые да ушлые пытались умотать правду в намёки да метафоры, не догадываясь, что подозрительного содержания письма выбрасывались вместе с письмами дурного почерка. Корреспонденция извне несла идеологическую заразу. Почту вредительского характера высеивали и отсылали в органы О ГПУ по месту отправления. На предмет оперативного реагирования. «Органы» не занимались благодеятельностыо или поиском правды, интересовал только источник контрреволюционной крамолы. В нашем случае комиссар оградил двух подчинённых — красноармейцев Петровских Аристарха Фотеевича и Мальцева Василия Ефимовича, уроженцев Уральской области, от тлетворного влияния антисоветчины. А ОГПУ своевременно таковую пресекло, оперативного вмешательства потребовал лишь один факт. Петровских Мария до наказания не дожила. Письма из голодухи выбраны мною не потому, что они содержательно ярки, нет, они типичны для долго засекреченного пласта людского горя. Наша история далека от судеб людских. Просто письма с Урала и датированы началом тридцать второго, о событиях которого пойдёт речь. Раб в пилотке — типичный персонаж советской истории. Подождём до лучших времён, всё равно кто-нибудь доберётся до этого тёмного угла и обнажит застывшие в боли солдатские души ещё одного континентального ГУЛАГа. Все наши пятилетки великие одинаково, но омерзительна каждая по-своему. Тот год завершал первую пятилетку, встающую на горизонте прошлого резным профилем индустриальных гигантов. Скажем печальное «спасибо» рано вымершим под кнутом, но сотворившим. Даже у самого ортодоксального ценителя социалистических раритетов не повернётся язык хвалиться успехами тридцать второго. Веет могильным холодом расстрелов от одной из самых лихих годин российской истории. Глава 4. -«Дедушкин указ» 103 Малоснежная зима опять обещала засуху. События тянулись медленно, почти эволюционно, накапливая потенциал для качественного сдвига жестокости. В свою вторую годовщину колхоз огорошил советскую власть и родную партию таким пронзительным хозяйственным вандализмом, которого не придумать самому отчаянному врагу большевизма. Полтора года вполне хватило, чтобы из прогрессивного экспроприатора выковать злонамеренного и агрессивного вредителя. Планы заготовок Урал провалил. Вдогонку этому факту констатировалось резкое снижение качества сдаваемого хлеба, чувствовалось, что в огромном вытяжном механизме хлебозаготовок полно тайных щелей. Озабоченность опрокинулась в поиск. Агро-комиссаров, выкачавших из деревни, казалось бы, всё и уже собиравшихся по домам до весеннего призыва, насторожил массовый с дурными подозрениями факт — колхозники ночами стали повторно обмолачивать солому. Криминал подтвердился, коммунары спрятали часть урожая в плохо вымолоченной соломе. Первые областные директивы предписали сплошную проверку соломы, последующие — обязательный вторичный обмолот. Солому единоличного сектора приказали перемолотить только в колхозе. Особая прокурорско-судебная бумага подчёркивала, что плохой вымолот должно квалифицировать не простой халатностью, а изощрённым, осмысленным, обманом пролетарского государства. Натурально домолоченный хлеб шёл в зачёт планов, а как факт — в состав преступления. У тех, кто успел перемолотить солому до означенных директив, вымели все продовольственные запасы. Из механизма пролетарского правосудия давно выбросили буржуазный храповик, исключающий обратное действие законов, педали репрессий легко крутились в обе стороны бытия. Операция имела не столь хозяйственное, сколь воспитательное значение. Исправлять порочные устремления пришлось холодными зимними неделями, за которые трудодней, естественно, не начислялось. Уполномоченные мёрзли наравне со всеми, инструктивные материалы обязывали их контролировать вторичный обмолот с учетверённым вниманием. Судьба их, сказать к месту, отблагодарила. К моменту окончания вторичного обмолота итоги уральского хозяйственного года были Москвой закрыты. Большая часть вытрясенного пошла на спецраспределение. Второй коварный замысел деревни в ту зиму только обозначился и получил развитие во времена более поздние. В предшествующую осень коммунары интеллектуально повзрослели. За один сеанс колхозного распределения в голове до упора засело — как 104 Хроника колхозного рабства только доведёшь хлеб до ума, он вылетает в заготовки. Здравая мысль — не торопиться с подработкой зерна или красть его до того ушла по-русски в одержимую фантазию — сделать зерно вообще невывозимым. Во многих артелях осенью авансировали только отходами. Ко времени подведения итогов хозяйственного года голодали уже амбарные крысы. По трудодням шла полова да обмётки. Прямая связь благополучия с объёмом отходов схватывалась даже деревенскими дурачками. Прямо жечь зерно в буртах не давала совесть. Оправдательным аргументом признавалось только глухое ненастье. Спасительная слякоть давала возможность держать хлеб в состоянии повышенной влажности, неприемлемом для элеваторного хранения и дальней транспортировки. Когда же власти почувствовали злонамеренность деревни, было приказано сдавать хлеб на спир-товодочные заводы. Пусть даже сгниёт, но в государственном кармане. Выросшие повсеместно и в самые голодные годы спирто-водочные заводы замыкали технологическую цепь социалистической бесхозяйственности, способствуя алкоголизации народа и нейтрализуя наивную мужицкую хитрость. В радость был и другой хозяйственный казус - засорённость зерна, которой коммунары тайно и явно способствовали. Особенно засорённость трудноотделимыми взвесями. Куда до нас жуликоватым русским купцам, разбавлявшим экспортируемый в неметчину хлеб янтарным волжским песком? Ядрёный колхозный опыт вылился в сатанинскую антиагрономию вплоть до искусственного заражения зерна клещом, элеваторы шарахались в ужасе от такого продукта, а репрессивная машина билась в истерике бессилия. Но недолго. На всякий яд, солидно скажут гепеушники через полгода, есть противоядие. Бурты гнилого и заразного хлеба станут выше, а ворота лагерного архипелага распахнутся перед плотными колоннами доморощенных вредителей. Где-то с той же поры стали исподтишка морить обобществлённую скотину, свежая пропастина дважды, во вторую и третью голодуху, спасала деревенщину от голодной смерти. Самые пожилые сельские соотечественники, наверняка, помнят, как ночами, тайно, обходя дороги, волокли со скотомогильников мороженые туши. Промышляли этим на моей памяти, в голод послевоенный. Ходили ночами и обычно дети. Особенно трудно было возвращаться: с грузом, вслепую, по снежной целине. В одну из ночей не вернулась из ходки соседская девчонка Харламова, имени не помню. Утром её нашли замёрзшей в степи рядом с непосильным куском окаменевшей пропастины... Глава 4. «Дедушкин указ» 105_ «Скоро наступит весна, надо будет сеять, а у нас нет семян, лошади не ходят, коровы и лошади мрут десятками, люди чуть живы от голодного пайка. А что дальше будет — страшно подумать! Лошади, точно живые тени, бродят как скелеты, обтянутые кожей. Ну как на них будем работать, да и доживут ли, трудно сказать... Мясо, рыбу и масло, даже растительное, видишь только во сне, когда неосторожно выбранные советские работники получают и несут их на глазах у всех из закрытых распределителей... Хорошая жизнь нашему крестьянству — хуже, чем жиду во времена царских погромов. Мужик дай хлеба, мясо, рыбу, масло, яйца, отдай лошадь, корову, шерсть, успей заработать себе паёк, получи за работу тридцать копеек, а пять рублей отдай в кооперацию, отдай налог самообложения и чёрт знает ещё что, а если спросить — что мужик получает... Голодный хлебный паёк, редьку, репу и немного картошки со своего огорода. Один из многих мужиков, осмеливающихся поднять свой голос как протест против голодной смерти».3 Поступали и думали ещё по уму. С зимы тридцать второго начался интенсивный гон против «кадушечничества» — одной из деревенских разновидностей оппортунизма. Не скажу, теоретически или практически советская власть вышла на аксиому, что шкура каждой отечественной скотины, независимо от места рождения и классовой масти, являет собой общенародное достояние и подлежит обязательной сдаче государству. В свете чего вынесенная из прошлого привычка шить полушубки, тулупы и прочая выглядела если не буржуазной, то откровенно рваческой. В полушубке, готовом продукте, производственный процесс уже погас и законность прав на него уловить трудно. Объектом слежки мог стать только технологический процесс выделки. Благо, как всякий интенсивный химический процесс, он воняет. Средством классовой борьбы стало ещё одно достояние человеческой натуры — обоняние. Взятые на нюх нелегалы, называемые «кадушечниками», подпадали под уголовное преследование. Директивой облпрокуратуры от 27 августа 1932 года предписывалось «расследование по этим делам проводить в срочном порядке не позднее пяти дней с обязательным рассмотрением дел на предприятиях и в колхозах показательными процессами».4 С той забытой поры полушубок, тем более дублёнка, стали символом высокой должности. Мужику шуба при социализме не по чину. Номенклатурно дифференцированный государственный покрой с далёкого подхода выдавал секретаря райкома или просто уполномоченного. И наоборот, самодеятельно сварганенный ко- 106 Хроника колхозного рабства жушок и фасоном, и швом выдавал государственного преступника, заслуживающего двухлетнюю отсидку. Пролетарский стандарт быстро нивелировался до классической телогрейки, в гражданском варианте которой имелись два эстетических аксессуара — застегивающиеся обшлага рукавов да шибко пижонистые, внутрь прошитые косые карманы. Трехлетний гулаговский отпуск корячился и тем, которые опаливали свиные туши при забое. Только беззубый не любит пожевать хрустящую просоленную корочку сального шматка. Шкуру надо было сдать — авангарду рабочего класса требовалась выходная летняя обувь. Контроль упрощался сезонным характером забоя. Сложнее было с самодеятельным производством валенок, квалифицируемым по той же уголовной мере. Ну, право, не уследишь ведь за каждой овцой и за тем, когда её разденут. Навели, худо-бедно, порядок и здесь. Валенки, не проходящие спецодеждой, изымались в случае задолженности по закупкам шерсти. Ремесленников-частников выводили как крыс. В шестидесятых наш деревенский сосед Михаил Галкин, пимокат от Бога, брал заказы при условии изготовления штучной обуви в банях клиентов. Для солидарной ответственности. Партийно-руководящий стандарт по этой товарной группе нашёл три ярко выраженные ступени, перечислю сверху вниз: светлые бурки, отороченные красной кожей, валенки-чёсанки и пимы заводской катки. Нетрудно представить большевика тех лет визуально, добавьте к сему грязно-зеленый китель, портупею, галифе и усы в сопельку. Кожзаготовительный кодекс десятилетиями полировали в принципах и тонкостях. Наладили жёсткий учёт чужой живности, нашли действенные средства борьбы со злоумышленниками. Лиц, умыкнувших общественную шкуру, заставили возмещать её стоимость мясом. Шкура шла по рыночным ценам, а мясной эквивалент, естественно, по государственным закупочным. Ну-ну, здесь всё справедливо, ты же мог шкуру и загнать! В пассив того года, если не принимать во внимание цену исторического опыта, занесём попытку сверхрадикального решения продовольственной проблемы. В её основе, вообще-то, заложен абсолютный биологический факт. Общеизвестно, что кролики до неприличия быстро плодятся. Поразительный феномен, будучи сопряжённым с двумя аналогичными — высокими темпами индустриализации и падежа копытного скота, вывел людей, обладающих достаточно революционным мышлением, к интегрированной сути: «Кролик — основа рабочего снабжения!» Глава 4. «Дедушкин указ» 107 Чтобы идея овладела массами, запустили директивы и планы. Всегазетно и всежурнально пошли комментарии (чуть выше закавычена популярная шапка, под которой они подавались) — от свидетельств, что крольчатина в постоянном ассортименте парижских гастрономов, до научных в слоге статей о неоспоримых преимуществах зайчатины перед скотским мясом. Самым сильным аргументом идеи были графики потенциального роста поголовья, напоминавшие притчу о плате за изобретение шахмат. Начинаешь вроде бы ни с чего, а итоги — ого-го, космического масштаба. Через три месяца завалим диетическим продуктом Европу! В редких колхозах и школах не завели крольчатников... Идея быстро и бесславно ушла в грунт истории. Природа встала на пути хозяйственного экстремизма. На четвёртом-пятом помёте начался повальный мор поголовья. К тому же было замечено, но не объяснено, что у обобществлённого зайца прогрессивно падает половая активность. Жизнь на деревне скручивалась в спираль, но укладывалась в принцип, уловленный сто лет назад нашим великим сатириком. Российская действительность, говаривал он, часто подводит соотечественника к оптимистическому выводу — всё, хуже уже не может быть! Аи — нет, назавтра ещё хуже. Постановлением ЦК ВКП(б) от 6 мая 1932 года была полностью запрещена частная торговля хлебом, сей шаг объяснялся необходимостью выполнения плановых госпоставок. Торговлю закрыли на десять месяцев, а там наползла голодуха. Через две недели поделыцики — ЦИК и СНК — специальной директивой пообещали «принять меры к искоренению спекуляции, применяя к спекулянтам и перекупщикам заключение в концентрационный лагерь сроком от пяти до десяти лет без права применения амнистий».5 Что тут скажешь, солидный документ, концлагерь с первого знакомства. Темой спекуляции Советская власть спекулировала всегда, выдавая за злейшего врага пролетариата мужичонку, продавшего лишний пуд собственного хлеба. На тот раз броский демагогический пассаж отправил на голодную смерть ту часть деревенщины, которая не имела собственного посева. Государственного пайка деревне не полагалось, и осиротевшие прародители принудительно вербованных, заключенных по заготовительным делам, спецпереселенцев, отсортированные при погрузке, просто одинокие и безлошадные оказались между властью и смертью. К середине тридцать второго Совдепия загнала мужика в угол, обрезала до костей мякоиькие кусочки. Вышел земляк не в сказке, а наяву к тому вещему камню, от которого разбегались три 108 Хроника колхозного рабства опасные дороженьки — бежать из колхоза, бежать из деревни или оставаться в колхозе, но по необходимости воровать. На каждой из них мужика ожидали предусмотрительно выставленные кордоны да волчьи ямы. По оперативным данным ОГПУ, бегство из колхозов приняло массовый характер, разваливая целые хозяйства. Страх на Руси быстро приедается. Как только за горизонт уходила очередная партия выселенных, мысль о выходе из колхоза сверлила головы оставшихся. «Днём 20 июня 1932 года, — повествует докладная Кизелов-ского РУПа ГПУ, — в деревне Гулино Богоявленского сельсовета без разрешения власти и других организаций было созвано собрание колхозников и единоличников деревень — Гулино, Русскино, Патранят, Кильяново и Киселеве Кузьмы-Демьяновского сельсовета и др. На собрании было решено выйти всем из колхозов, рожь разделить по прежним владениям, лошадей развести по домам, а тем хозяевам, лошади которых пали или были проданы колхозом, помочь всем миром. С 21 числа считаться всем единоличниками... 18 и 19 июня многие не вышли на работу... Уполномоченному РИКа было предложено уйти с собрания: «Надоело нам слушать разных представителей, не нужно нам их и Советской власти, которая грабит крестьян». Дальше событие пошло в уголовный разнос. «Председателю сельсовета было сказано ещё ясней: «Дармоед, сидишь па нашей шее, выбросить его из окна, нам чужих не надо!» Экспансивная Ксения Лучникова запустила в должностное лицо при исполнении шаньгой и, задрав спереди подол, выдала: «Сидите на нашей шее, разорили, просите шерсти — нате, иди надергай!» По получении сведений, эта часть докладной менее интересна, сделан выезд на место происшествия. Арестовано 18 человек. По делу ведутся разработка и следствие. Страх бывает временами, кушать хочется всегда. Скоро партия найдёт абсолютное средство в борьбе за сплошную коллективизацию — голод. Мужики и бабы со слезами будут проситься в колхоз, а исключение из артели станет равносильно смертному приговору. Но до голода надо было ещё дожить. Первый раз громыхнуло на изломе лета с принятием постановления ЦИК и СНК СССР «О революционной законности». Бумага как бумага. В целях укрепления революционной законности статья четвёртая, к примеру, обязывала суды «привлекать к строгой ответственности должностных лиц во всех случаях нарушения прав трудящихся, особенно в случаях незаконных арестов, обысков, конфискации или изъятия имущества, причём налагать Глава 4. «Дедушкин указ» 109_ на виновных строгие меры взыскания». С чего бы так-то? Но самый густой туман гнала статья пятая. «Задача строжайшего соблюдения революционной законности в отношении колхозов и всей массы колхозников, — трактуется в ней, — является задачей особенно важной в условиях, когда большинство трудящихся и крестьян объединились в колхозы».6 Законность и колхоз — в документе они притёрты друг к другу, как кирпичи в сооружениях культуры майя, нож подозрений не просунешь ни в один паз. Можно умиляться, если не знать реальной колхозной истории. Самым дотошным лексическим анализом из документа не вышелушить сути, которая оказалась до банальности проста — защитить колхоз от колхозника. Виртуозная прелюдия к драме года звучала недолго. Через полтора месяца основная тема остудит чувства до ужаса. А пока по стране объявили месячник революционной законности. Предварительной задачей кампании виделось создание комсодов (комитетов содействия) прокуратуре. Под знамёна революции и законности, совместимые только в воспалённом мозгу, призвали номенклатуру и контрагентуру. Поскольку юная душа особенно восприимчива к идее справедливости, поощрялось коллективное участие в работе комсодов комсомольских и пионерских организаций. Вербовочная кампания стала предметом гордости уральских правозащитников. Судя по отчёту, готовность работать на прокуратуру выразили более ста тысяч человек.7 Среднестатистическая плотность — пятьсот стукачей на район — оказалась одной из самых высоких в Союзе и обещала весёлую жизнь. Однако благодарность, которую высказала Москва облпрокурору Пальгову, носила, скорее всего, характер текущего морального поощрения. В тридцать седьмом власть о пей забыла, и сам Пальгов критически, видимо, оценил свои прежние заслуги, когда, опережая последний вызов на Лубянку, пустил себе пулю в лоб. Через нищету и голодные обмороки тащилось село к новому урожаю. И вот, когда деревня уже молилась — слава Богу, нынче ещё не умрём, — на межу встала родная советская власть и защитила хлеб от... колхозника. 7 августа 1932 года вышло совместное постановление ЦИК и СНК СССР «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности». Документ, известный мировой общественности как «Закон о пяти колосках». В деревне он получил ходкое определение — «дедушкин указ». Про- 110 Хроника колхозного рабства казливо-безжалостный староста Страны Советов подписывал самые грязные бумаги. Заглянем в рафинированную жуть указа. «ЦИК и СНК СССР считают, что общественная собственность (государственная, колхозная, кооперативная) является основой советского строя, она священна и неприкосновенна, и люди, покушающиеся на общественную собственность, должны быть рассматриваемы как враги народа... Приравнять по своему значению имущество колхозов и кооперативов (урожай на полях, общественные запасы, скот, кооперативные склады и магазины и т.д.) к имуществу государственному и всемерно усилить охрану этого имущества от расхищения... Применять в качестве меры судебной репрессии за хищение (воровство) колхозного и кооперативного имущества высшую меру социальной защиты — расстрел с конфискацией всего имущества и с заменой при смягчающих обстоятельствах лишением свободы на срок не ниже 10 лет с конфискацией всего имущества. Не применять амнистии к преступникам, осуждённым по делам о хищении колхозного и кооперативного имущества... Калинин. Молотов. Енукидзе».8 Ну вот, до полного социализма добрались. Лютость довели до упора, теперь не нужно было балансировать на весах Фемиды объём имущества и срок заключения. Расстрелом карался сам факт покусительства. Обвиняемый просто вытряхивался из шкуры гражданина и становился врагом народа. Обратив гражданина в политического преступника, диктатура выносит его ногами вперёд за пределы права. Пусть даже права лакейски послушного. Для тоталитарной власти политическая нелояльность много опаснее любых уголовных преступлений. Если исходить из идеологии и нормативных документов об относительной самостоятельности колхозной собственности и демократии, самому отпетому судье, который знаком с теорией права, а не практикой ревтрибунала, не подвести бы колхозника под вышку. Шестьдесят лет советская наука вилась ужом, чтобы связать реальное бесправие колхозника с его почётным декоративным статусом. Коль недочёт в понятиях случится, их можно словом заменить. В развитом социализме чего только не наплели по сему предмету. А в тридцать втором не коверкали язык в неологизмах. «Враг народа» — да и только. Звенящий акцент на охране соцсобственности был, однако, фальшивым. Индивидуальное воровство росло медленно, но быстро деградировало в профессионализме и ассортименте; соотечественники пёрли безыскусно и самые элементарные, покрывающие Глава 4. «Дедушкин указ» 111 утробные потребности вещи. Порочные позывы голодных и пообносившихся граждан были не сравнимы с государственным грабежом и шкалой действующих судебных репрессий. За недоимки в мелких рублях отбирали дома или отправляли в лагеря. Булыжник был адресован деревне. Дело, конечно же, сводилось не к заботе о неделимых фондах, что ритмично качались между обобществлёнными и частными хозяйствами. Надоело видеть колхоз сезонным, по кампаниям высылки, предприятием. Надо было сделать деревенскую жизнь невозможной вне колхоза. Отобранные у частника коровы, посевы, сельхозинвентарь получили нимб «священных и неприкосновенных», клапан коллективизации начал работать только в одну сторону. Лепить с ходу вышку за ведро колосков было неудобно. Кого мучила совесть, и мир судей не без добрых людей, других настораживал куцый, без комментариев озлобленный документ. Ведь главное в судопроизводстве - нормативно закреплённая мера. А тут правовое пространство кривилось и плыло как в интеллекте основателя теории относительности. В самом деле, если за ведро собранных колосков стрелять, то за четыре ведра — четвертовать? А за ведро собранной мороженой картошки, которое проходит вещдоком и составом преступления по следующему делу? Дабы уберечь стеснительных служителей Фемиды от мук совести и революционной необразованности, их вызвали в райкомы на семинары. Слушателям было рекомендовано немедленно выбросить из головы буржуазную, а заодно и аристотелевскую юридическую дребедень. В ответ на непонятные и подозрительные возражения мысль фельдфебельски скорректировали. Кое-что из старого хлама использовать можно, но в полезном делу социализма направлении. Потом с суровой миной присовокупили, что логика, было бы всем известно, наука сугубо классовая. Тут не всякому авторитету надо кланяться. Вот построим мировую коммуну, напишем свою, правильную логику. Главная задача ликбеза — выбить из юристов страх за вынесение дешёвых смертных приговоров. Дожимали публику терпеливо и методично. Рекомендовалось, в первую голову, придавать процессам о хищении колхозного имущества ярко выраженный политический характер. Прокуратура тотчас же оформила ценное указание в неукоснительно соблюдаемую форму. К судьям, выводящим хищеические дела из-под дедушкиного указа, напоминала специальная директива, будут приниматься самые серьёзные меры взыскания: снимать с работы и отдавать под суд. Профессионально упрямых идейно рихтовали передовицей «Правды». «В капита- 112 Хроника колхозного рабства лизме, — вещало это средоточие периодической лжи, — безработные, из которых капиталистические хозяева выкачали все силы, прибегают к воровству, чтобы не умереть с голоду. У нас в Союзе другое положение...»9 В порядке первой практической задачи прокуратурам надлежало подобрать кандидатуры для премьерных показательных процессов. Со смертным приговором. Особо подчеркивалось, что ждать опубликования указа в местной печати и знакомства с ним населения не обязательно. Подобные документы тем и хороши, что сбивают с ног неожиданно. Предельный срок оформления по-казательно-подрасстрельных дел был установлен Уралобкомом ВКП(б) и облпрокуратурой в две недели. 20 августа все районы Большого Урала сообщили об успешном начале кампании и дали краткие характеристики первых кандидатов. После стерилизации юристов взялись за служителей прессы. С теми трясти аргументами не стоило, услужливость входила в их служебные обязанности. Акцентировано было приказано начать предварительную идеологическую обработку населения с быстрым переходом на форсаж. Через два-три дня вся печать Союза заиндевела угрозами. Материалы о хлебозаготовках и происках международного империализма, ранее украшавшие первые полосы газет, полетели в корзину. От редакционных статей до бытовой хроники громился врождённый порок колхозника. Броско, до интимных деталей, подавался компромат. Выворачивалось наизнанку прошлое и настоящее, каждому мелкому проступку объекта наэлектризованной злости придавался характер стратегической антисоветчины. От воображения следователей, ге-пеусов, идеологических звонарей и других должностных карателей, подталкивающих соотечественника к могиле, требовалась работа на предельных оборотах лжи и подлости... Николай Шармаиов сбежал в город прошлым летом. Жить в деревне стало невозможно. Продал кое-что из построек, а последнюю скотину и кур свёл на двор отца. Переехав в Карабаш, устроился там рабочим на медеплавильный завод. Предприятие то было важное, и дезертира назад не осмелились востребовать. На заводе приняли охотно, по договорам предприятий с Колхозсою-зом следовало за каждую крепостную душу платить пятерку, а тут человек достался бесплатно. Да и кого, кроме подневольной деревенщины, загонишь в медеплавильный цех? На Урале много беззащитных стареньких городков, загаженных до лунного ландшафта местными заводами времен индустриализации и ядерной гонки: Кыштым, Касли, Серов, Уфалей, Краспоуфимск, Кизел, Глава 4. «Дедушкин указ» 113 Губаха.... Украшает список Карабаш, давно позеленевший от ядовитых газов и копоти. А Николай был рад и даже советовал старшему брату Герасиму бросить единоличное хозяйство и перебраться на завод. Милая деревенская наивность! И ваш покорный слуга когда-то променял свою землянку на цивилизацию, чтобы, завербовавшись в «Сороковку», всеизвестное теперь атомное объединение «Маяк», тосковать по сельской глуши. Да вечерами, выбравшись за колючку «объекта», собирать мутированные и крупные, как в палеозое, купавки вокруг радиоактивного первого промышленного реактора, любовно названного создателями «Аннушкой». Второй приступ ностальгии сжал сердце при виде нынешних, обезлюдевших руин отработавшего на историю страны 156 объекта. Жалел Николай только отца, которому шёл седьмой десяток, и те три десятины, что остались беспризорными. Родственники в письмах избегали подробностей, ясно было одно, что его полосы остались неубранными, и деревенская нищета до самой зимы паслась па них. Отец с братом убирать не решились, Николай был обложен индивидуально, значит, всё намолоченное обязательно отберут в заготовки. В августе тридцать второго Николай приехал домой. В материалах пухлого «Дела по обвинению по закону от 7 августа 1932 года Шарманова Герасима, Шарманова Михаила (отец), Шарма-нова Николая в хищении колхозного хлеба»10 не сказано - совсем или на побывку. Скорее всего, в отпуск, потому как привёз в кармане даже кандидатскую партийную карточку. Парень он был работящий и не по-деревенски грамотный. Кулак он и есть кулак. Нехорошую усмешку президиума выдавил руководитель одного из передовых ссыльных леспромхозов, брякнувший на областном совещании: «Конечно, все они кулаки, но работают как лошади, сразу видно, что привыкли жить хорошо». Сначала убрали рожь с наделов Герасима и отца, после чего решили взглянуть на брошенные Николаем полосы. На поле, густо забитом сорняком, пробивалась падалица. Попытались там да сям покосить. Хоть выбирали места, где самосев был погуще, овчина выделки не стоила. Решили вернуться сюда после того, как управятся с основной работой. Вернуться уже не пришлось. Выезжая с полосы, напоролись на кордон, выставленный сельсоветом; за ними, оказалось, давно следили. Читателю многое будет непонятным, если не остановиться на вседеревенском детективном сюжете, предшествующем массовым судебным процессам. Оболгать человека до неузнаваемости, чтобы 8 Заказ 1360 114 Хроника колхозного рабства земляк предстал перед общественностью вполне законченным мерзавцем, для которого расстрельный приговор выглядел бы справедливым, а для народа спасительным, — дело хлопотное, но выполнимое. Для того есть советская печать и народные суды. Сложнее другое — создать на селе психологический климат, приличный обстоятельствам. Нагнать ту степень психоза, при которой нормальный рассудок начинает давать сбои. Мероприятия по охране соцхлебов открыли введением конных объездчиков. Днём и ночью по полям шастали, лепясь под песенных будёновцев, олошаженные активисты. Сытую и важную работу доверили, разумеется, самым преданным. Гарцевать с выпендрёжем на лице и револьвером на жопе много приятнее, чем, скажем, косить и молотить. О державной ответственности и говорить много не надо. Объездчик мог отправить любого под сень дедушкиного указа. Ночами на перекрестках дорог, у крупных хлебных массивов и на околицах ховались, оперативно меняя дислокацию, проверяющие каждого святого и лешего дозоры. Острый дефицит стерегущих сельсоветы удумали покрыть обязательным по графику дежурством отработавших в день колхозников. Можно, разрешила власть вышестоящая, но при обязательном условии включения в каждый наряд активистов, состоящих на особом доверии рай-управлений ГПУ. В оплате дежурства трудоднями, а ещё наглее -хлебной натурой, было решительно отказано. Бумажно подали чисто теоретический пассаж — охраняют-то своё. Фатально неизбежное — всё равно ведь нажрутся! — говорилось устно. «Привлечь к охране кроме специально выдвинутого состава, — цитирую типичный райкомовский документ тех времён, — пе­ редовых колхозников, разъяснив товарищам, выдвинутым для охраны хлебов, что в случае хищения зерна с их участков они не­ сут перед пролетарским государством строжайшую ответствен­ ность».11 Про расстрелы за недогляд не скажу, развернуть ответственность в эквивалентные сроки заключения доверили местной прокуратуре. Добро бы пугали только органы карательные. Нет, расстрелом грозил каждый на голову выше коммунара. «Предупреждаем все колхозы и колхозников, — пример политотдельской (МТС) ксивы, — что на полях района уже появились кулацкие парикмахеры, стригуны хлеба на корню и расхитители колхозной собственности. В ряде колхозов вырыты сотни гнёзд картофеля, пойманы на стрижке колосьев дети, посланные родителями... Запретить под угрозой штрафа и уголовной ответственности появление в посевах Глава 4. «Дедушкин указ» 115_ колхозов».12 «Караул! — кричали хором партийно-советские и карательные органы, — колхозники воруют колхозный хлеб!» Каждому колхознику не поставишь за спину по партработнику или гепеушнику. Мешать ведь будут. На оперативной работе в деревне самым незаменимым остаётся милиционер. Конечно, идеологически он куда слабее, не дурак выпить, но на безрыбьи и мент защитник. Областное управление рабоче-крестьянской милиции предписано местным Анискиным «немедленно и тщательно проинструктировать и дать конкретные задания всей имеющейся осведомительной сети по выявлению фактов расхищения... Форсировать развёртывание широкой осведомительной сети в деревнях, на хуторах, производственных участках, на складах, скотных дворах, на базарах».13 Сексоты засели во всех тёмных углах сельской жизни. Поскольку их деятельность строилась на общественных началах, особой эффективностью она не отличалась. Как свидетельствуют оперотчёты, осведомители из-под навоза никогда не давали информации больше, чем стукачи-горожане. Деревенская простоды-рость и частые пьянки на ограниченном пространстве не располагают к секретной деятельности. Разве это оперативная работа, ругал начальник милиции областной начальника мишкинского, всего два осведомителя на село, оба ходят под одной крышей — «Серп» и с похмелья катают доносы друг на друга. Местная оперативная инициатива сдерживалась узкой кормовой базой. Дайте немного хлеба, просил начальник Галкинского РО НКВД секретаря райкома, приходится стимулировать осведомителей за счёт пайка сидящих в КПЗ подследственных. Арестованные из-за этого голодают. Сокращайте агентурную сеть, мудро посоветовали сверху, в нашем районе давно нечего воровать. Означенные события внесли в жизнь дерзкие криминальные штрихи. Директивами райисполкомов было запрещено появление жителей на колхозных полях до самой зимы. Плакали грибочки-ягодки. Всякого шатающегося по лесам и пустошкам естественно заподозрить в злонамеренности. Поэтому объездчики гоняли таковых нещадно, пойманных с пристрастием обыскивали. Застигнутый па полосе вне хозяйственного задания колхозник вызывал самые серьёзные подозрения. Выворачивали не только карманы. Обыскивали дом подозреваемого и его родственников. Для дела хватало и того, что находили в карманах или сумке. «В период уборочной кампании, — обычный отчёт райисполкома, — совместно с комсомолом было организовано 68 вышек для охраны урожая и вовлечено в дозоры 317 пионеров и школь-*8 116 Хроника колхозного рабства ников». Про вышки и сидящих на них излагать не стоит, тут многое и дельно сказано. Выразительный элемент советского ландшафта. Деревенский патриотизм подзуживает подчеркнуть одно обстоятельство. 68 вышек на микроскопический Лебяжьевский район — это вам ничуть не жиже, чем на легендарной Колыме! Согласен — вышки пониже, публика пожиже, но зато сплошь от Бреста до пролива Лаперуза. Школа не могла стоять на обочине кампании. Сквозняком прошли директивы о привлечении детей к охране социалистической собственности. «Понято!» — нехотя ответили с мест и обломили летние каникулы. Разочарование с детских физиономий слетело мигом, когда мобилизованных разбили на отряды и взрослые дяди в портупеях поставили задачу. Игра с самого начала обещала быть страшно интересной. За каждым отрядом закрепили отдельную колхозную полосу или иной объект наблюдения. Вскоре зелёная контрагентура партии, дрожа от доверия, засела в тихих дозорах, подстерегая неосторожных в голоде соседей и родственников. И невдомёк было одинокой старухе, насобиравшей тайком полведра колосков и в вечер арестованной, что заложил ее зоркоглазый соседский пострел, которого она в недавние сытые годы потчевала куличами и крашеными пасхальными яичками. Сидеть долгими часами в дозорах томительно, больший интерес вызвала игра, вожатые называли её оперативной работой. Кто и что привёз домой с поля, о чём говорили меж собой чужие и домашние, почему скрипели ночью соседские ворота — обо всём этом следовало знать и назавтра, опережая других, рассказать. Тянулись на того парнишку, что сурово из-под ладони смотрел с плаката «Пионер, береги каждый колос!» Любопытство и мучительная детская зависть толкали на поиск. На сборе опять будут хвалить Федьку с пролетарского края, вчера вечером четвёртого вредителя взял. Так, или где-то так думал инфицированный подросток, деловито собираясь в ночную засаду. Юное стукачество поощряли. Больше морально, добрым гепе-усовским словом, заметкой в районке, иногда книжкой-игрушкой. Из самых талантливых, имеющих солидный послужной мартиролог, лепили героев времени и командировали в Артек. Тема повального детского героизма украшала печать и кинохронику. В государственном киноархиве России, что в Красногорске, нашёл интересный документальный фильм об одной из таких реальных героинь — пионерке Оле. Фамилию называть не стоит. Она сдала ОГПУ своих родителей, которых по «закону о пяти колосках» не Глава 4. «Дедушкин указ* 117 то посадили, не то расстреляли. Столь жертвенный и по-советски благородный поступок оценили. Из родной деревни Олю увезли в город, где показывали в школах на торжественных линейках, представляя живым и невинным воплощением чисто советского патриотизма, дарили цветы под пионерские салюты; ровесники, выпытывая подробности героического подвига, хором клялись быть на неё похожими. Когда с героиней познакомились все школы Казани, дело было там, девчонку скинули в детдом, где ей в одиночку предстояло осознать весь ужас содеянного. Намеренно не хочу заводить долгий разговор о классических пионерах-великомучениках — Павлике Морозове и Коле Мяготи-не, реальные прообразы которых босиком носились по уральской деревне. Не хочу, потому что детально знаком с делами, сфабрикованными грязными руками, как знаком с беллетристическим навозом, который выпрел из этой идеологической ботвы. Нынешнюю ядовитость по поводу сыновнего предательства Морозовых считаю не менее аморальной, чем прежнюю гордость. Жертвы они, жертвы в более высокой степени, чем взрослые их современники. Героями они стали потому, что «удачно», вскоре после показательных процессов над местной деревенской антисоветчиной, погибли. Способным мерзавцем надлежало быть, чтобы слепить из бытовой трагедии героический сюжет. Мальчишек морально уродовали при жизни, склоняя к измене родителям, а посмертно долгие годы восславляли предателями семьи. Фальшивой героикой малолеток закрыли гнуснейшее преступление взрослых — преступление перед их детством. В реабилитацию изуродованных коммунизмом детей приведу ещё один сюжет. Первое августа 1934 года. В Челябинске проводится областной слёт пионеров-дозорников. Слёты проводились повсеместно и даже всесоюзно. Областные журлакеи в газетах дали фотографию пионерки Дуси Аксёновой и душещипательный рассказ о её недавнем подвиге. «Прут врезался в тело девочки... Эта встреча пионерского дозора из деревни Антошкиной Шуми-хинского района произошла 12 июля. В тот день кулачка Лука-иина избила пионерку Дусю Аксёнову и приказала ей никому не говорить о ножницах и мешке. Но пионерка-героиня не испугалась угроз кулачки... На днях Луканина будет стоять перед судом, а Дуся — делегат областного слёта пионеров-дозорников».14 На слёт собрали более двухсот «героев». В президиум, по протоколу утонченной тирании, посадили тени вождей кремлевских, а натурально — секретаря Челябобкома ВКП(б) Рындина, председателя облисполкома Советникова, секретаря обкома ком- 118 Хроника колхозного рабства сомола Раскина... Украшала президиум возведённая в сан областной героини Дуся Аксёнова. Героиня изумлённо смотрела в украшенный портретами вождей и Павлика Морозова зал, на сидящих рядом очень больших начальников и старалась не забыть, в каком кармане спрятан подготовленный дяденькой журналистом текст выступления. Надо было рассказать о случившемся так, как написано в газете. Правду она почти забыла, а сожалеть по поводу того, что у посаженной соседки остались сиротами две девочки, Дуся по детскому возрасту ещё не умела. После приветствий от ЦК ВЛКСМ, оргбюро ВЦСПС (от имени 500 тысяч членов!), от обкома партии, НКВД и ещё многих друзей детства выступили сами герои. Все хвалили Дусю и обещали быть похожими на неё. Начальники пионердозоров рапортовали о числе задержанных и посаженных. После рапорта в адрес президиума отдавался пионерский салют, на который там искренне отвечали. Секретарь Челябобкома Рындин говорил последним и о самом главном. Он похвалил Дусю и рассказал, что героев, похожих на неё, в Челябинской области уже много. Примером пошла Тоня Чистова из Нязепетровска. Девочка написала в газету письмо о том, что её отец ворует с завода белое железо. Теперь отец сидит в тюрьме, а Тоня Чистова в этом зале. «Вот это новый человек! — отечески наставлял местный вождь, — вот какие у нас растут люди! Такими людьми мы хотим вас видеть!»15 Вернёмся теперь к Шармановым. Они в предзаке Аргаяшско-го райГПУ. Арестовали их в тот же день, а наутро переправили под конвоем в райцентр. И тут, ну что поделаешь, злую шутку выкинули окольные обстоятельства. Время подпирало к двадцатому числу, а кампания по внедрению «закона семь восьмых» шла в районе туго. Попадались, как на грех, убогие, мало пригодные для показательного судилища старушенции. Выбирать было не из чего, и звонок из Губернского, сообщивший о факте с подозрением па групповуху, оказался весьма кстати. Срочно выслали наряд. Надежды оправдались — во двор ввели ладно сбитых бандитов. С таким материалом можно было работать. Обвинение предъявили сразу — хищение колхозного хлеба, подпадающее под указ от 7-8-1932. Мужики, считавшие случившееся недоразумением или самодурством председателя, тут не выдержали и взбеленились: «Какой указ, какое колхозное зерно?» Взыскующим спокойно объяснили суть — расстрел или десять лет. А обвинительный гарнир подавали по мере готовности. Вчерне версия сложилась быстро. «Косили?» — спросили каждого из Глава 4. «Дедушкин указ» 119_ Шармановых на первом допросе. «Косили, — ответствовали те, — но своё». Признание давало делу ускорение, и следователи, расслабившись, ехидно улыбались при слове «своё». На следующий день стало ясно, почему. У колхозного дезертира Николая Шарманова надел, оказывается, конфисковали и передали родному колхозу «Революция». Когда выяснилось, что бумаг, подтверждающих сию метаморфозу, нет, обвинители открыли было рты, но потом изящно подложили сущее под должное. С местного начальства за халатность взыщется, успокоили обвиняемых, но есть специальное на этот случай постановление правительства. В любом случае николаевский надел давно предписано считать священным и неприкосновенным. На нашем наделе, полез в казуистику упрямый Герасим, колхоз не убирал осенью и не сеял весной, откуда же взяться колхозному хлебу. Раз земля де-юре общественная, дали понять темноте, значит каждая былинка на ней - достояние народное. Для выявления материального ущерба, нанесённого пролетарскому государству, создали комиссию: председатель колхоза, член правления и секретарь партячейки. Очень заинтересованные персоны, обладающие богатым воображением и тонким политическим чутьем, установили, что пострадал примерно один гектар с видовой урожайностью 80 пудов. На месте был оформлен иск артели к обвиняемым на двенадцать центнеров хлеба. На нынешних посевах в колхозе уродилось до пяти без малого центнеров. А тут, видишь ли, падалица выдурела! Протокол обыска солиден и красноречив, в двух дворах обнаружено почти шесть центнеров хлеба. «Рожь с братом и отцом с полей не воровал, — говорил на допросе Николай, — отец и Герасим никогда воровством не занимались, до революции отец батрачил... Откуда рожь у отца? Её дал Герасим, у него всё своё, с собственного поля». Две с лишком десятины отца и Герасима, убранные накануне и усложняющие следствие, из дела напрочь выбросили. Его бы тогда не слепить. Прикинь видовую урожайность падалицы на законно убранную площадь, — Шармановым самим впору писать заявление как потерпевшим. Сорок пудов с десятины, показанные Шармановыми, объясняли всё. Но Аннушка уже купила подсолнечное масло — ушёл рапорт в областную прокуратуру, озадачена местная печать. Следствие фатально покатилось в нужную сторону. Общественное мнение не заставило себя ждать. Первой отреагировала советская власть. «Справка дана гражданину Шарманову Николаю в том, что он действительно обложен индивидуально, 120 Хроника колхозного рабства лишён права голоса и ликвидирован как класс в 1930 году, что и удостоверяется. Губернский сельсовет. Аргаяшский район».16 Такую же под трафарет выдали остальным. Следствию документы не понравились, и власть тотчас характеристики усугубила. «Справка дана гр-ну Шарманову Николаю в том, что он в 1931 году пролез в колхоз «Революция» и вел агитацию, говоря, что колхоз не будет существовать, партия ведёт нас неправильно, что колхоз — это крепостное право. Всяческими мерами пытался разложить колхоз». «Ну вот, совсем другое дело!» — похвалили органы, такого подлеца и помимо хлеба не жалко прислонить к стене. Польщенного председателя сельсовета понесло, он моментально накатал свидетельство, обозначив в конце даже свои партийные реквизиты. «Шармановы весной 1930 года практически развалили колхоз, спекулируя статьёй тов.Сталина, в результате чего колхозники растащили скот и инвентарь по домам». А самый резвый старший брат (опять этот Герасим), следовало в доносе, говорил, что статья тов.Сталина вышла не напрасно, Сталин, мол, струсил перед крестовым походом папы римского. За это-то обязательно должны шлёпнуть, прикинул автор. Партия ненавидела папу римского всегда, в те времена аж до скрипа в челюстях. Через пару лет на нары отправят и председателя сельсовета Пряхина, но до изложения коллизий, связанных с таким печальным фактом, ещё три главы. Газета «Карабашский рабочий» в статье «Не позволим кулакам расхищать колхозное имущество!» за подписью мифического Н. Северного заклеймила позором бывшего передовика медеплавильного завода Шарманова и потребовала расстрела всех бандитов. Сволочью оказался передовичок-то, все, оказывается, это видели. Единодушное требование смертного приговора подавалось от имени рабочих, но сопоставление текста статьи с одним протоколом допроса выдает с головой автора — политинспектора Карабашского ГПУ и склонного к выпивке сторожа. Голос прогрессивной общественности загремел. На следующий день, крупным шрифтом известила газета, президиум Кузнецкого сельсовета полным составом единогласно потребовал расстрела. Президиум, забыла упомянуть газета, состоял из пяти человек. Маленькая деревенька, греющаяся под самым брюхом «Сороковки» и более известная милым названием Тютияры, так и не знает о своём вкладе в дело укрепления ревзаконности. 18 августа основные силы Аргаяшского и Карабашского ГПУ нагрянули в колхоз «Революция». Срочно приглашенных убогих и Глава 4. «Дедушкин указ» 121_ преданных, кои обнаружили себя числом в восемнадцать душ, назвали бригадным колхозным собранием и вынесли резолюцию: «С постановлением карабашских рабочих о применении к Шармано-вым высшей меры социальной защиты — расстрела солидаризироваться». Голосовали единогласно. Перед отбытием пригласили на допрос четырех соседей обвиняемых. Двое оказались покладистыми, попросив не разглашать деревенским содержание показаний. Двое отказались от сотрудничества с органами наотрез, о чём в сельсовет было дано соответствующее представление. Одного сразу же внесли в списки годных к высылке с краткой и неисправимой антисоветской характеристикой — кержак. С другим обстоятельно побеседовали — не мог, вражина, помочь родной советской власти! К середине сентября дело вызрело как огурчик. Гепеушники располагали на общеуральскую славу. Позвонили в Свердловск, но оказались, увы, дале-е-ко не первыми. Затянули с подбором кадра. Открытый процесс над Шармановыми состоялся только 28 сентября. Изложение приговора не требует комментариев. «Суд, учитывая политическую важность совершения преступления обвиняемых как особо опасных для государства и общества, решил применить к ним полностью постановление ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 года и подвергнуть к высшей мере социальной защиты — расстрелу (каждого). Применить полную конфискацию имущества. Председатель суда Максимов».17 Определением судебной коллегии Верхсуда РСФСР от 14 октября 1932 года приговор в отношении Шарманова Михаила и Николая заменен десятью годами, Герасиму оставили высшую меру. У расстрелянного хищенца помимо жизни изъято в пользу пролетарского государства: «тулуп, прорезиненный плащ, часы настенные, одеяло стёганное, шуба, пара рубашек и калош, пальто суконное, две пары пимов, сани, три колеса, дуга, самодельный точильный станок и корова пёстрая (одна)».18 Так делались показательные процессы. Их было немного, один-два на каждый из двухсот районов Уральской области. Персонажи для них подбирались очень тщательно, во избежание чувства жалости со стороны населения отбраковывали престарелых и малолеток. Подрасстрельные дела следовало утверждать в Верховном Суде, и до его окончательного решения приводить приговор в исполнение запрещалось. С делами показательных процессов в Москве поступали так. Если следствие проведено искусно и из-под шапки не торчат уши, утверждали смертный приговор всем обвиняемым. Попутно добавлю, что при подборе 122 Хроника колхозного рабства уголовного кадра предпочтение всегда отдавалось групповому хищению. «Кулацкая банда» на суде смотрелась куда выигрышнее, чем вор-одиночка. Когда же дело отдавало морёной липой, расстрел давали тому, кто лучше изъяснялся в антисоветчине. Остальных великодушно отправляли в концлагерь. К началу октября показательные процессы отгремели, и суды перешли на режим тихой провинциальной жестокости. Отлетела в прошлое волокита, не надо было ждать выездной бригады. В ряде районов решили, что авторитета облсуда вполне достаточно и, после утверждения приговоров коллегией, осуждённых шлёпнули. Так поступать нехорошо, отечески пожурила торопливых облпро-куратура, надо бы подождать решения Верховного Суда. Все хорошо понимали, что творят. Даже последняя сволочь боится суда потомков. Большевики и их праволакеи боялись особенно. «Сведения по делам, связанным с законами от 7 и 22 августа, — строго обязывает Уралпрокуратура, — должны быть зашифрованы».19 Сурово глядели в сторону тех, кто ослаблял вожжи. Прошло несколько подстегивающих директив Наркомюста, Верхсуда и Прокуратуры СССР, на основании которых сердобольных взяли в оборот. «За ряд грубейших нарушений революционной законности, — сезонная бумага той осени, — за притупление и искажение классовой линии, выразившееся в оправдании кулацких хозяйств по суду за кражу колхозного хлеба, нарсудыо Шарыка-лова с работы снять».20 Десятки судей слетели с тёплых мест. Тысячи приговоров были опротестованы. У нас таких случаев, к счастью, нет, говорил председатель Уралсуда Чудновский, но на коллегии Верхсуда приводились факты, когда судьи вместо того, чтобы вынести ВМН хищенцу, трусливо пускали пулю в себя. Провинциальные правозащитники, верные больше себе, чем закону, подняли такой вихрь подрасстрельных приговоров, что ввергли в ужас даже власть предержащих. За первые шесть месяцев работы с «законом о пяти колосках» уральские суды отправили на плаху 763 хищенца. Коллегией Версуда СССР неоднократно указывалось, что местные суды во избежание упрёков в мягкотелости просто тиражируют смертные приговоры по всякому пустяковому обвинению в краже.21 Возмущение, всего скорее, вызывала не сатанинская свирепость, а факт перекладывания ответственности на московских чиновников. Не потому ли 90% следственных дел по «дедушкиному указу», преимущественно с подрасстрельными приговорами, было уничтожено. Осторожно раздвинем мох и заглянем в позеленевшую от времени глубину тихого судебного болота. Глава 4. ■«Дедушкин указ» 123 Дело по обвинению Балтыкова Гарифзяна и Балтыковой Шамсии внешним видом, почерком и следственной манерой тянет на шедевр туземно-революционной законности. События имели место в деревне Сюзана Бардымского района (под Сарапулом) и начались несколько поэтически. Нахиба, младшенькая, играла во дворе у стен соседского амбара, который полтора года назад со ссылкой хозяев стал колхозным. Очень наблюдательная, как всякий голодный, девочка заметила, что куры, нырнувшие под него, вылазят повеселевшими, бойко отряхиваются и даже проявляют интерес к петуху. Рыть пришлось недолго, и к полудню лаз был готов. В щель между половицами тихо струилось зерно. Напото-чив карманы ржи, Нахиба вылезла и замаскировала ход. Старший брат, узнав об открытии сестрёнки, велел той молчать, а в вечер отправились на дело вдвоём. Под амбар полезла сестра, ход был узенький, брат отнёс сумку ржи домой. Договорились под амбар без надобности не ходить. Сестрица не выдержала и назавтра, жалея голодную семилетнюю подружку, прямо при ней слазила в закрома и высыпала в маленькую пригоршню горсть зерна. Та, глупая и радостная, вылетела на улицу... К Балтыковым пришли вскоре. Гарифзян начал было отнекиваться, заявил, что давно любит Советскую власть и она его тоже, в подтверждение чего показал депутатский мандат районного съезда. Мандат сунули в плоскую полевую сумку и велели собираться. У Шамсии не было ни льготных бумаг, ни жилистных нервов, и она от дурных предчувствий разрыдалась. Родителей увели, а непосредственных исполнителей акции пригласили к допросу. Протокол допроса Балтыковой Нахибы открывают анкетные данные. «Возраст — 11 лет, социальное положение — доч кулака раскулаченного, род занятий — доч кулака, имущественное положение — доч кулака, семейное положение — несовершеннолетняя». По существу дела Нахиба показала, что под пол амбара ходила с разрешения матери. Так перевел всхлипывания малолетней хищенки толмач. Тринадцатилетний брат Гафият на допросе признался, что ходил под амбар с сестрой, но пионером оказался никудышным, твёрдо заявив, что ни мать, ни отец ничего об этом не знали. Приглашенная на допрос семилетняя подружка Нахибы как только увидела дяденьку в портупеях, дала не воспроизводимого протокольно рёву. Следователю оставалось только ласково задавать вопросы, в ответ на которые не понимающая ни слова по-русски девочка испуганно кивала. Услуги толмача, подписавшего протоколы допроса старших, тут не понадобились. Можно обви- 124 Хроника колхозного рабства нить меня в вымысле деталей. Но каждый нормальный человек поймёт, что дело было именно так. Протокола допроса девчонки в материалах нет, однако обвинительное заключение опирается на её показания, как одноногий на протез. Тем временем на родителей жарился компромат. Экстренным заседанием Батырбаевского сельского Совета было установлено, что Балтыков Гарифзян до революции имел середняцкое хозяйство, в настоящее время это новый советский кулак. Из справки, поступившей вслед за этим, явствовало, что обвиняемый «разбазаривал своё имущество, а сам дизертир». За несдачу твёрдого задания в прошлом году оштрафован четырехкратно, и пришло время «через 24 часа изъять имущество и передать дело в суд для привлечения к ответственности». У нового советского кулака Балты-кова конфискованы «дом, топор, два серпа и сковоротка». Гарифзяну и Шамсие Балтыковым дали по десять лет концлагеря. Детей скинули в Сарапульский детприёмник.22 Следственное дело по обвинению Чапкасова Севостьяна Лукича, жителя Куединского района, в хищении общественного имущества совсем серенькое. Ни основной темой, ни бытовой обстановкой, в которой вызрело преступление, ни приговором, наконец, оно не выделяется. Кроме архивных реквизитов на титуле нет привычных отметок проверяющих инстанций, скорее всего после следователя его уже никто не открывал. Область и Москву дела не подрасстрельные интересовали мало. Самым заметным документом дела является, пожалуй, акт председателя артели «Броня». Бывший кладовщик мыслил конкретно и хорошо умел писать акты на списание материальных ценностей. В акте на списание Чапкасова Севостьяна было указано, что поименованный имел до революции корову, лошадь, четверть молотилки и двенадцатую часть водяной мельницы. Развёрнутое обвинение кладовщик-выдвиженец закончил изысканно: «Просим привлечь преступника и растратчика к строгой ответственности как хищника колхозного имущества». И посоветовал судьям дать бывшему кулаку расстрел. Теперь вместе со следователем послушаем обвиняемого. Ранней весной тридцать второго у Чапкасовых отобрали в колхоз двух коров, да так и не вернули. Начал было возмущаться, но в сельсовете пригрозили выслать. На Север не сослали, но под принудительную вербовку подвели. С первым же нарядом отправили в Свердловск на стройку. Летом вернулся в деревню. Под концлагерь подвели свои же кормилицы. «Бывшие мои коровы были в колхозе, — дословно по протоколу допроса, — но как-то в ию- Глава 4. «Дедушкин указ» 125_ ле открыли ворота и сами вошли во двор, а жена моя возьми да и подои их...» Приговор от 10 января 1933 года — десять лет лагерей и конфискация всего имущества: пять грядок, топор, два ведра, рукомойник, два чугунка, две подушки, одеяло, две юбки, два сарафана.23 Сам обвиняемый ходил в последнем. Как тогда говорили, что к Введеныо, то и к е..ныо. Те же десять лет концлагеря, но с глубокой благодарностью принял Васильев Ефим из деревни Хохлы Шумихинского района. Бригадир поймал его с ведром колосков. В сопроводиловке, направленной прокурору, местные власти настоятельно просили дать преступнику расстрел. В ней-то и вся изюминка. Год выдался неурожайный. Через засуху и ужасающую бесхозяйственность проглядывала голодуха. Да и «закон о пяти колосках» доказывал, что партийное руководство страны уже смирилось с неизбежностью голодомора, поэтому под страхом смерти предельно концентрировало хлебные ресурсы. Многим стало ясно — плановые заготовки никак не выполнить, значит, полетят по свежему снегу головушки холопов и ответработников. Одни безучастно уповали на судьбу, другие пытались сбросить с плеч хотя бы часть ответственности. В дело Васильева Ефима вложили полезную дополняющую информацию о том, что в колхозе имени Махова, где числился обвиняемый, за время этой уборочной потеряно от срезания колосьев около 150 пудов хлеба. Скоро сотни центнеров и пудов, якобы потерянных от хищений, стали повальной модой в делах по «указу семь восьмых». Теперь понятно, почему руководство колхозов и сельсоветы старательно отлавливали хищенцев и слёзно просили влепить им вышку. Расстрел придавал взятым с потолка потерям характер судебно зафиксированного факта. Благодаря такому манёвру удавалось вместо себя отправить на тот свет или на нары мелочного хищенца. В нашем случае полтораста пудов прозвучали убедительнее ведра колосков, и просьбу общественности уважили. 12 ноября 1932 года Ефиму Егоровичу вручили под расписку копию приговора с путёвкой на тот свет. Просидев в камере смертников ровно месяц, получил спасительное известие о замене расстрела концлагерем. Дело тут не в милосердии члена Верховного Суда РСФСР Нахимсона, подписавшего спасительную телеграмму. Просто в следственных документах не оказалось акта конфискации. Москва приняла это за халатность судей. Но акта и не могло быть. Васильев был гол как сокол с тех пор, как пришел из Красной Армии, в которой защищал новую власть от Колчака.24 126 Хроника колхозного рабства Следственное дело по обвинению Дерюшева Еремея Евлам-пиевича, жителя деревни Колюшево Сарапульского района, можно отнести к классике советского правосудия. Оно могло бы стать и классикой соцреализма, попади в мастеровые руки. События здесь развиваются в закономерном историческом векторе, антагонизм классов доведён до цвета побежалости, и финал, несмотря на трагические потки, звучит жизнеутверждающе. Характеристику обвиняемого расшифровывать не стоит. Махровый в прошлом кулак, тусклый осколок прошлого, большой семейный куст которого сослали на Север. Анкета положительного героя безупречна: «Холмогоров Иван Александрович, образование — два класса сельской школы, социальное положение — бедняк, род занятий — ученик, партийность — пионер». «После кипа иду я домой часов в двенадцать ночи, — старательно выведено мальчишкой, — смотрю — идет Дерюшев Еремей и несёт один аржаной сноп...» Далее события уходят в чистый детектив. Злоумышленник тоже увидел мальчишку, положил сноп на землю и забежал в собственный двор. Укрывшись за столбом ворот, стал ждать, когда пройдет неожиданный свидетель. Пионер пошел на оперативную хитрость, завернул за угол, но тут же присел за палисадник и продолжил наблюдение. Преступник выскочил и, боязливо озираясь, упёр сноп во двор. Из Вани Холмогорова успели выделать хорошего пионера, и он, да простит его Бог, утром рассказал всё кому надо. Хищенец варил аржаную кашу, когда за ним пришли. Обвинение по «указу о пяти колосках» и обещание расстрела он встретил совсем спокойно, как знал, что всевышний его спасёт. 20 января 1933 года, за неделю до суда, Еремей Евлампиевич умер в камере исправдома. Ему было семьдесят девять лет.23 Читателю может показаться тенденциозным подбор следственных дел. Нет, они взяты подряд из тех материалов, что сохранились в уральских архивах и имеют отношение к деревне. В тридцать втором страна катилась в бездну. Первой жертвой большевистского дурелома стала крестьянская старость. Колхозников ещё как-никак авансировали, не давая умереть с голоду. А весь несоциалистический угол деревни советская власть дедушкиным указом просто списала со счетов бытия. Мы подошли к другой тихой подлости коммунистического режима. Не воровство стало причиной безжалостного указа, а наоборот. Насильственный перевод колхозов с распределения по едокам, как-то спасавшего сельскую нищету, на строго контролируемое властью авансирование оставил всех неработающих наедине с голодной смертью. Отныне Глава 4. «Дедушкин указ» 127 всякая благотворительность со стороны артелей подпадала под хищение государственного имущества. В августе вся опухающая от голода деревенская убогость выползла на поля. Вначале смиренно собирали колоски с убранных полей. Однако кремлёвские Плюшкины, пустившие по ветру великую страну, нашли собирательство противозаконным и выперли старых с полос. Взамен нагнали школьников, найденное ими называлось пионерским вкладом в урожай. Старики в силу-необходимость, говорят у нас, стали красть. Злейшими врагами социализма объявили «парикмахеров», тайно срезавших колосья. Уголовный промысел «парикмахеров» мне хорошо знаком, могу сказать о нем довольно квалифицированно. До ночи обычно пережидали в лесу, по темноте выползали к хлебам и аккуратненько срезали колосья. Делать это надо было с толком. Если есть куда спрятать солому, режь пониже, чтобы не оставалось комельков. Когда полоса стояла на отшибе, ничего не поделаешь — резали самые вершки, но обязательно вразброс. Крайние колосья никогда не трогали, сразу заметят. Чтобы на полосе не оставалось заминов, вглубь посылали маленьких. Возвращались ночью, минуя дороги и возможные места засады, избегали дважды резать в одном месте. Документально пройдусь по «парикмахерам» только одним делом. В деревне Скоблино Юргамышского района на колхозном поле орудовала «кулацкая банда». Её спугнули. Сторож на следствии нёс что-то про плохое зрение и осечку. Молодёжной засадой поймали одного из преступников — Петра Махнина. При нём оказалось ведро проса. От взятого чисто дедуктивным методом вышли на остальных. На скамью подсудимых сели: Дудина Вера — 45 лет, Репнина Татьяна — 56 лет, Дудина Парасковья — 70 лет, Дудин Леонтий — 77 лет и известный вам Петр Махнин — 80 лет. Приговором суда от 12-12-1932 преступницы подвергнуты лишению свободы на десять лет каждая с конфискацией имущества. Мужикам удалось обмануть советское правосудие, оба умерли до суда в камере Курганского исправдома.26 Из многих дел, связанных с хищением святой и неприкосновенной, это дело будет, пожалуй, самым классическим. В нём совершенно нет криминальной экзотики и даже тех обстоятельств, которые выходили бы за рамки колхозной обыденщины. Итак, деревня Кокушки Исетского района (ныне Тюменская область), 17 ноября 1932 года. Колхоз «Коммунар», бабий более, чем на 80 %. Когда в молотилке что-то заклинило, бригадир Осколков Яков отогаал голодных женщин от вороха зерна и половы. 128 Хроника колхозного рабства Те, прячась от холода, нырнули в скирду соломы. Занятый ремонтом агрегата бригадир, тем не менее, заметил, что сначала Викулова Наталья, а затем Викулова Апросинья подбежали к ворохам и нагребли что-то в корзины, которые крадучись зарыли в солому. «Обнаружили, — читаю показания этого тридцатилетнего, но глупого мужика, — по 10 фунтов пшеницы у каждой... У Вику-ловой Апросиньи пшеницу изъяли и высыпали в ворох». Вторая, гласит протокол освидетельствования, высыпала украденное сама. По короткому ли уму, а может, по злой душе бригадир вызвал уполномоченного ГПУ. Чем, собственно, всё и решил. Женщин немедленно арестовали. Напомню, по указу не имело значение, воспользовался результатами кражи или нет. Обвиняемая Викулова Ефросинья Герасимовна, 22 лет, показала, что «действительно нагребла в колхозе мякины с дороги, а не пшеницы, пшеницы совсем не было». Вторая обвиняемая — Викулова Наталья Ефимовна, 25 лет, тоже утверждала, что нагребла мякины, а не зерно. Свидетели ничего вразумительного сказать не смогли. Куда и зачем ходили бабы, никто не знал. Видели лишь то, что одна высыпала что-то в ворох отходов. 19 ноября 1932 года народный суд Исетского района приговорил каждую из обвиняемых к десяти годам заключения. На суде бабы просто ревели, у Натальи Викуловой уходила в сиротство семимесячная дочь. Сомнительность факта кражи и просьба жителей деревни простить молодух судом во внимание не были приняты. Судьи хорошо знали политическую суть «дедушкиного указа», состоящую в том, чтобы напугать деревню до смерти. По приговору у Натальи конфисковали в пользу государства дом, амбар, конюшню, стайку и корову — всего на 530 рублей. Остальное имущество обобществили в колхоз «Коммунар». У её «подельщи-цы» отобрали имущества на 460 рублей. 30 января 1932 года уголовно-кассационная коллегия областного суда оставила приговор без изменения. Оставлено без ответа коллективное письмо жителей деревни. 4 марта 1933 года в правление колхоза пришла открытка, на рисунке веером разлетались самолёты. «Посылая письмо воздушным путём, — призывал плакат, — способствуешь мощному росту авиации СССР!» На обратной стороне открытки сообщалось, что Викулова Наталья и Викулова Ефросинья благополучно прибыли в Пермский домзак.27 Вот так — расстрелами да лагерями вбивали в нас чувство общенародной собственности. Вбили до животного страха, глубже сознания. Теперь и не ясно, то ли инстинктивный страх, то ли боль обнаженной совести, взращённой той же вседержавной бед- Глава 4. «Дедушкин указ» 129 ностыо, не дают кинуться в свору жадно приватизирующих и отхватить ломоть священной и неприкосновенной. С души тянет, слишком долго и щедро плачено судьбами за то, что сейчас так легко липнет к суетливым и очень немозолистым рукам. Если ты так умён, говорят смешливые американцы, почему такой бедный. Хмурому соотечественнику заокеанского юмора не понять. Россия навечно избрала свою нищету. Никакой видимой связи ума и труда с собственностью у нас давно нет. Интеллектуально одарённые тлеют в гордости скудобытия. Велика беда — штаны заштопаны в серёдыше! Если шагать не размашисто, то и не видно. Их отдающий нафталином багаж во времена, когда бал правят барыш и похоть, годен разве что для внутридушевного самоистязания. Эти будут смиренно копаться в себе, либо за гроши эстетизировать чужое распутство. Вернёмся к нашему историческому материалу. «С момента издания закона от 7 августа 1932 года, — читаем отчёт Уральского облсуда, — общее количество осуждённых увеличилось на 15884 человека... За период с августа 1932 года по май 1933 года осуждено 17643 человека. Нарсуды с момента издания закона к его применению относились весьма осторожно и проводили в жизнь более или менее дифференцированно. Были случаи недооценки закона и его политической сущности. За применение мягких мер социальной защиты облсудом вынесены выговора ряду судебных работников... За мягкость приговоров коллегией облсуда было отменено 1535 приговоров. С постановления Наркомюста от 10 февраля 1933 года отмечается перелом в судебной работе в сторону увеличения применения статьи 162».28 Поясню этот юридический ход. Жестокость провинциальных судов прямо-таки обескуражила Москву. Смертные приговоры подешевели, вошли в привычку и были поставлены на короткий конвейер — следственное дело, приговор, утверждение списком на коллегии областного суда и в столице. Пресса сифонила в такт репрессиям. «Общее собрание бригады № 1 колхоза «Красный броневик» к ворам колхозного хлеба требует применить высшую меру наказания!» Или: «Рабочие кожзавода требуют расстрела преступников и обязуются в ответ на классовую месть укрепить трудовую дисциплину, ряды общества содействия обороне, повысить классовую бдительность!» Как тут не уважить рабочий класс и трудовое крестьянство? Газетные заметки, старательно вшитые в дело, шли за документальное свидетельство общественности и выводили обвиняемых на плаху. 9 Заказ 1360 130 Хроника колхозного рабства «Перестреляют всех, черти!» — подумали в Кремле и Нар-комюсте. Но ругать или пугать судей не стоило. Их усердие даже радовало, работали они на износ. Верхи понимали — пошли сейчас погромную директиву, и судьи, облегченно вздохнув, завалят и революционную законность, и хлебозаготовки. Поэтому зимой тридцать третьего Наркомат юстиции осторожненько сдвинул карателей на применение статьи 162 УК, в которой расклад сроков заключения был впечатляющим, но без ВМН. По данным Уралоблпрокуратуры на май 1933 года, 763 приговора — расстрел, 961 — десять лет заключения, 305 — менее десяти лет, 165 — принудительнве работы. «Основной контингент осуждённых — трудящиеся, колхозники, середняки, бедняки — 8163 человека — 74%. В основном колхозники — 3 616 человек. Кроме того, проводились суды и по другим кампаниям. Число осуждённых по хлебозаготовкам, налогам, недоимкам и т.д. составило 27,7 тысячи человек, в том числе 171 человек к расстрелу, 11 тысяч человек — от пяти до десяти лет. Среди всех осуждённых — около 50 тысяч человек — 87% трудящиеся».29 Если кому-то приведённые цифры покажутся неубедительными, расстреляно «всего» около восьмисот человек (без шлёпнутых по другим хлебным делам), то сначала подчеркну, речь идёт о полугодовых итогах, когда суды только раскачивались. И потом скажу главное — собака зарыта в самом отчёте. Экономическое образование культивирует заложенную в человеке скупость, медицинское — мягкосердечие, а образование юридическое придаёт врождённой жуликоватости характер профессиональной изворотливости. В отчёте уральских юристов сказано, что по закону «о пяти колосках» осуждено более 17 тысяч человек, а приговоры даны на две с небольшим тысячи. Только классово однокровных трудящихся прошло по суду более восьми тысяч. Где же остальные пятнадцать тысяч преступников? Оправдали? Да за такую оппортунистическую слизь весь персонал уральского правосудия до поломоек поставили бы к стенке. Хитрее было дело, хитрее! Многие тысячи судебных дел ждали утверждения в коллегии Верховного Суда. Там тоже работали не лошади. Умножьте-ка толпу уральских осуждённых на число краёв и областей необъятного Союза. На слух выйдет где-то недельная пулемётная очередь. А ведь каждое дело нужно зарегистрировать входяще и исходяще, хотя бы для видимости полистать, написать резолюцию, оприходовать итоги... Осуждённые в сентябре ждали решения своей судьбы порой по три-четыре месяца. Глава 4. «Дедушкин указ» 131 Однако большая часть дел консервировалась в Свердловске. В обкоме партии и облсуде рисковать не любили. Прежде, чем отправлять документы на коллегию Верхсуда, жизненно важно было знать степень ожесточения карателей столичных. Не по надоям же отчитывались. За материалы показательных процессов не боялись, приговоры по ним и шли в отчёт. Не один опорный край державы, все области и веси ждали полугодовой отчёт Верховного Суда и Прокуратуры СССР, чтобы скорректировать залежавшиеся приговоры под среднесоюзный уровень уголовной культуры. Местные предзаки молили партийное руководство что-то сделать — до расстрела или концлагеря многочисленную преступную рать надо было кормить и охранять. Чёрт с ним, с питанием. «Не хватает надзирателей, — бьёт челом об обком уральское ГПУ в конце тридцать второго, — их в три раза меньше, чем того требуется». Вскоре власть примет самые радикальные меры по разгрузке мест заключения. Сложная это штука — юриспруденция, не уму она подвластна, а терпеливому осязанию. «Мне сначала дали пять, — вспоминает сосед-рыбачок про год сорок седьмой, — за ведро гороха. Отсидел два года, добавили два. Стало восемь». «Как это, — удивился я, — что-то тут с арифметикой не лезет». «Сразу видно, что не сидел, — разочарованно ответил сосед, — слабо петришь». Потом, когда закурили, дед лукаво улыбнулся и пояснил: «Коэхфи-циент два-то, а ишшо учёный!» Правда твоя, Иван, если из десяти лет вычесть два отбытых, получится где-то семь-восемь. Пятнадцать лет кряду, до указа сорок седьмого, «закон о пяти колосках» охранял от деревенщины результаты её труда. Кампании то ужесточались, то уплывали на второй план. Всё зависело от того, проваливалась ли страна в голодомор или удерживалась на плаву терпимой нужды. Особенно лютовали первые три года. «Мало расстрелов!» — возмущался нарком юстиции Крыленко в директиве от 13 ноября 1932 года. Что за порядки, если в Западной области к расстрелу присуждено только 704 человека? Судам приказывалось не применять в делах о хищениях статью 51 УК как очень слабую. В исключительных случаях, когда обвинение было фальшивым от корки до корки, разрешалось кассационным коллегиям отталкиваться ею от истцов.30 Тому же Наркомюсту, столкнувшему зимой тридцать третьего судопроизводство на применение статьи 162 УК, исключающей расстрел, Кремль скоро накрутил хвост. Тотчас на места пошли разъяснения, статья не подменяет указа «семь восьмых», а лишь 132 Хроника колхозного рабства выводит из-под него кражи, не имеющие политического значения. Пять лет за ведро колосков всё-таки справедливее расстрела. В сентябре тридцать четвёртого Верховный Суд СССР рассмотрел вопрос «Об итогах судебных органов по борьбе с хищениями социалистической собственности». «Имеющийся материал об осуждённых, — читаем в резолюции, — говорит о сильном сокращении числа осуждённых по закону от 7 августа 1932 года». На Украине, с озабоченностью констатирует документ, доля следственных дел по «закону о пяти колосках» составляет только 5% от общего судопроизводства, общесоюзный же уровень стабилен — 12-13% от всех дел.31 Наши судьи смотрели на украинских коллег с укоризной. На Урале всё было в ажуре, под указ влезало почти каждое пятое дело. Тоску участников того же 48-го пленума Верховного Суда СССР вызвало резкое сокращение числа острых форм репрессий. Так на языке юристов-большевиков образно называется вышак. Действительно, ну о какой сохранности социалистической собственности можно говорить, если по показательным процессам осенью тридцать второго к расстрелу приговорили в среднем трёх с половиной человек из пяти обвиняемых, по результатам года тридцать третьего — каждого пятого, а в первом полугодии тридцать четвёртого - только каждого сто двадцатого? Стрелять начали чаще. Но зимой тридцать пятого с голодом маленько отпустило, и постановлением Верховного Суда С-59/483 ситуацию выправили по горизонту. «Суды продолжают до сих пор применять закон от 7 августа 1932 года в случаях хищений, совершаемых трудящимися по нужде, по несознательности, при незначительности похищенного и в случаях, когда вовсе нет хищения соцсобственности».32 Уральские прокуроры и эту мысль нашли своевременной, вдруг осознав тот оскорбительный для местного социализма факт, что девять из десяти осуждённых по указу - бедняки или трудящиеся, а восемь обладают черездефисной совокупностью данных качеств. Во времена совершенно забытого голода на изломе 1936-1937 годов «закон о пяти колосках», давя ссылки на нужду, несознательность и незначительность, опять взлетел до фортиссимо. Но вскоре, ещё могилы расстрелянных не просели, стих. Год тридцать седьмой выдался урожайным. На хлеб и врагов народа. Стрелять стали больше, но по другому поводу. «Закон о пяти колосках», как норма прямого оглушающего действия, оказался инструментом универсальным, применитель-ным во всех сферах социальной жизни. Из куцей бумаженции, Глава 4. «Дедушкин указ» 133 подписанной самыми лакеистыми из вождей, со временем вырос кукушонок, вытолкнувший из советского правосудия многие слабокарательные статьи. Под «семь восьмых» попал обычный падёж скота и птицы, порча хлеба и завышение цен, неплановые перевозки и перерасход горючего, потеря и порча запчастей,... С вороватыми колхозами, как и колхозниками, расправлялись на месте. «За допущение потерь хлеба, — примерно так, — за массовое воровство, за укрывательство, за развал трудовой дисциплины, за громадный падёж скота... распустить колхоз имени Сталина Бутыринского сельсовета, колхоз имени Сталина Лихачёвского сельсовета...»33 Сначала пробовали лишать артели высоких имён, но колхозники сожаления не выразили. Власть перешла от пустых деклараций к поступкам серьёзным. Если думаете, что мужики обрадовались, выпав из коллективного ярма, то глубоко ошибаетесь. Значит, недооценили политическую сущность «дедушкиного указа». А заодно и мудрость соввласти. В конце тридцать второго инертный булыжник деревенского мировоззрения дал, наконец-то, классовые трещины. Информационные сводки ОГПУ, постоянно констатировавшие устойчивую и агрессивную неприязнь населения к большевикам, вдруг уловили обнадёживающие нотки колхозного эгоизма. Сейчас, сдадим всё, успокаивали себя колхозники, а потом будем получать ссуду. Голодом насидимся, но подохнуть не дадут. Из колхоза путь лежал не в светлое прошлое, а на погост. Задумавшим вернуться к единоличному хозяйству пролетарская власть вынула из-под мышки две кукишки. Постановлением СНК от 3 сентября предписывалось решительное совершенствование колхозного землепользования. Конкретно так — вышедшим из колхоза добровольно и исключённым земельные наделы ни в коем случае не возвращались. Так же полагалось поступать с членами распущенных артелей. Идите и просите в земельном государственном фонде, ядовито советовали челобитчикам. Немногим позднее пришла другая очень полезная бумага. «Изъятие у колхозов и колхозников проданного и переданного им имущества, лошадей и другого скота, — говорится в ней, — для возврата этого имущества единоличным крестьянским хозяйствам категорически запрещается... Возвращать суммы, указанные за проданное колхозам и колхозникам имущество..».34 Стоимость — по конвенционным ценам. Это как? А вот так — за две здоровые лошади, отобранные в колхоз, получаешь денежный эквивалент обобществлённого барана за минусом всех недоимок и сельсовет- 134 Хроника колхозного рабства ских обязательств по душевой подписке на заём завершающего года пятилетки. Бери-бери, контра, а то передумаем! Принудительно распускать колхозы резонно в конце хозяйственного года, когда подступает время пожинать плоды. Так оно и было, тем более, что пик массового воровства приходился всегда на осень. В остальное время красть было нечего. Опасное развитие юридических коллизий отводилось логикой аргументов. Раз колхоза больше нет, то извините, нет и трудодней. Урожай шёл в погашение колхозных долгов; неделимые фонды, пройдя ту же ступень, передавались под расписку другим артелям. Стоило власти два-три раза судорожно подёрнуть шкурой, и первичное право собственности растворялось без осадка. Мужику оставалось удивляться, как это его ранее единоличная кобыла Липа, отведённая уполномоченным во двор «Гегемона», успела за полтора года, погружаясь в водоворот общественной собственности, поработать в «Интернационале», «Памяти Ильича», и скоропостижно пасть в коммуне «Путь к свету». Убирали в тот год с ошпаренными нервами. «Все враждебные социализму силы всячески изворачивались и, вползая во все щели, употребляют бешеное усилие для того, чтобы дезорганизовать хлебосдачу. Остатки кулачества пытаются дать бой пролетарской диктатуре, используя отсталых колхозников, разжигая неурожайные настроения и на утайку хлеба разными способами... Путь к успешному выполнению планов хлебосдачи только один — беспощадная борьба с кулацкой провокацией, беспощадная борьба с кулацко-оппортунистическим манёвром, направленным на срыв хлебозаготовок».33 Типаж гранулированной ненависти взят из резолюции совещания секретарей партячеек. Сразу видно, что документ коллективного разума, одному человеку так не разогреться. Ссылки на абстрактное кулацкое сопротивление в сплошь обнищавшей стране постепенно выходили из моды. Безадресная злость таяла в многомерном пространстве, не оживляя его. Мысль о том, чтобы радикально обновить ассортимент отрицательных персонажей истории, раньше пришла в головы стукачей и вождей. Заглянем в два письма из осенней почты секретаря Уралоб-кома ВКП(б) Ивана Кабакова. В письмо подмётное и директивное. «Имени Вашего звания, товарищ Кабаков, — доносит бывший красный партизан Тургая, — есть совхоз, который не оправдывает Вашего звания. Забрался в него, в этот совхоз, негодный элемент — сын бывшего капиталиста и зять миллионера — некто Раваев, сам директор свинсовхоза. Этот укрывшийся элемент сумел про- Глава 4. «Дедушкин указ» 135_ лезть в паши ряды партии. За время праздника 15-ой годовщины Октября лишил рабочих пайка па весь праздник и сделал подрыв строительству, рабочие ушли и три месяца не были, рогатое поголовье гибнет от холода. Ввиду этого вредители капитала бросают в грязь лицом наших вождей генеральной линии партии. Надо укрывателей капитала жечь горячим железом и гнать прочь из рядов партии... Все враги лезут и вредят, а районное руководство занимается укрывательством. Широков Артём. Партизан Тургая. 10 ноября 1932 года».36 Донос написан под впечатлением постных праздничных дней. Но как стильно! Истины ради скажу, анализ анонимных и ответственных доносов, поступивших осенью тридцать второго в обком ВКП(б), свидетельствует о крутом вертикальном сдвиге авторского интереса к местной номенклатуре. Поклёпы на деревенскую нищету маловыразительны и мелки в теме. Второй вывод касается масштабов самодеятельного почина. Гражданское ли правосознание, уязвлённое статьёй о недоносительстве, или нарождающаяся коммунистическая мораль подвигли массы, но пузырями доносов постепенно вскипала вся общественность. На вывод о том, что кремлёвские власти осознали необходимость перемен, навела московская пресса, жарко и сердито заговорившая о вредителях с партбилетами, которые, предупреждала «Правда», много опаснее кулаков. Тут грохнуло сверху вниз. В светлые дни Октября, когда рабочие свиносовхоза имени Кабакова празднично и вместе со всей страной голодали, самому секретарю обкома вручили секретнейшую телеграмму из Москвы, которая надолго отбила настроение и аппетит. «Несмотря на предупреждение СНК и ЦК, хлебозаготовки в области продолжают снижаться. Ссылки на цифры об урожайности как причину невыполнения не могут быть приняты ЦК и СНК во внимание, так как цифры явно приуменьшены и рассчитаны на обман государства. Вы умыли руки, не сообщив ЦК и СНК о мерах, необходимых для ликвидации этой отсталости. ЦК и СНК предупреждают вас, что в случае, если в кратчайший срок не будет организован действительный перелом в хлебосдаче, они вынуждены будут прибегнуть к мерам репрессий, аналогичным репрессиям на Северном Кавказе... 8 ноября 1932 года. Молотов. Сталин».37 До того, в первые дни августа на деревню прибыли специальные комиссии по контролю над правильностью авансирования. Директивой ЦК ВКП(б) и СНК СССР раз и навсегда запрещалась любая распределительная самодеятельность. Колхозников следовало гнать в шею от намолоченного хлеба. Раз решились 136 Хроника колхозного рабства стрелять за колоски, чего церемониться с ворующими горстями. Тока и склады огородили и выставили круглосуточную охрану. Хлебное авансирование без участия государственного контролёра, своевременно предупредила прокуратура, карается уголовно. Нормы же определялись так. Для авансирования колхозников разрешалось использовать не более одной десятой намолоченного хлеба. Кормить только работающих членов артели, выполнивших минимум трудодней. Но ни грамма иждивенцам и социально подозрительным! На Урале и Приобье обошлось где-то по полкило на трудодень. Обождите есть! Это всего лишь расчётные данные. Внешне простые условия обернулись крючком в кармане. Теперь внимательнее. Раньше обмолачивали первые подошедшие полосы и выдавали натурой аванс. В дальнейшем сытые колхозники блюли традиционную последовательность страды — косили, вязали снопы, вывозили их и потом молотили. По цековской бумаге всё это летело к чёрту. Артелям до выполнения государственных заготовок категорически запрещалось создавать какие-либо зерновые фонды из опасения, что их просто съедят. Ближайшее будущее опять разваливалось на альтернативы. Либо гнать колхозника в поле голодным, сбив выть обещанием честного окончательного расчёта, либо скошенный хлеб сразу же и молотить, чтобы изъять законно отпущенную десятую долю. Выбрали, естественно, второй вариант. Уборочная пала на четыре кости и поползла вперёд на карачках. Стало ясно, голода не миновать! Погожими днями бабьего лета коммунары преступно бросали косовицу и азартно молотили вязанные вчера снопы. У токов выстраивались очереди на авансирование. С холодами все области России стали со страхом озираться на Северный Кавказ, где самый жестокий шмон творила шайка политбюро — Каганович, Микоян, Шкирятов, Гамарник, Чернов, Косарев, Ягода. «За явный срыв плана по севу и хлебозаготовкам, — шли секретно по райкомам итоги большевистского шмона, — занести на чёрную доску станицы Новорождествепскую Тихорецкого района, Медведовскую Тимашевского района... В отношении станиц, занесённых на чёрную доску, применить следующее. Немедленное прекращение подвоза товаров и полное прекращение государственной и кооперативной торговли на месте, полное запрещение колхозной торговли, как для колхозников, так и для единоличников, прекращение кредитования и досрочное взыскание кредитов, проверку и очистку колхозных, кооператив- Глава 4. «Дедушкин указ» 137 ных и государственных аппаратов, изъятие органами ОГПУ контрреволюционных элементов, организаторов саботажа. Предупредить жителей станиц, занесённых на чёрную доску, что в случае продолжения саботажа сева и хлебозаготовок будет поставлен вопрос об их выселении из пределов края в северные области... Предложить крайпрокуратуре и крайсуду в ускоренном порядке рассматривать все дела по расхищению колхозного и государственного имущества, применив все меры суровых наказаний, предусмотренных декретом, с тем, чтобы в пятидневный срок было рассмотрено не менее 20 дел с опубликованием приговоров в печати...» Вот так, поучительно и в меру сердито, складывалось дело на Северном Кавказе. Освобождённое от следственной волокиты кубанское правосудие дало Союзу пример решительного внедрения «дедушкиного указа» в жизнь, простите, в смерть. Летучий ми-кояно-кагановический отряд пролетарского гнева, сотворив революционную законность, отбыл в столицу, чтобы в свой очередной вылет поставить на колени вымирающую от голода Украину. То будет ровно через год. Северный Урал под самый новый тридцать третий год приходовал на пересыльных пунктах Соликамска, Надеждинска и Тобольска крупную партию станичников-саботажников. «Каким ты был, таким ты и остался...» — слова из этой популярной песни писал человек сведущий. За пятнадцать с лишним лет до появления лощёной соцреалистической киномелодрамы, в которой она была музыкальным гвоздём, особенность лихой казацкой стати подметили коменданты пересылки, предупреждавшие комендантов ссыльных этапов, — они хоть нрава неунывающего, но упрямы, почти как хмурые и бессловесные двоеданы. С получением сталинской депеши и угрожающих директив, спущенных вождями помельче, в деловом шуме сельскохозяйственного Урала прорезался кавказский акцент. Мало сказать, что у единоличников и колхозников отобрали всё наличное зерно. Ничего тут особенного нет. Почин нашёл себя в другом: у мужиков, не справившихся с планом хлебосдачи, стали отбирать земельные наделы и огороды. Без надела ты не крестьянин, а без огорода, известно, не жилец. Карательное подвижничество дошло до сноса бань и хозяйственных построек. Оно по-советски и понятно: стоит ли оставлять баню саботажника на общенародной земле? Про то, что крестьян за недоимки легко выбрасывали из собственных домов, мы помним с начала всей книги и этой главы. 138 Хроника колхозного рабства Очень понравился уральским партийцам намёк на возможность ссылать непокорных целыми деревнями и колхозами. Подкупала тут и высокая действенность карательной инициативы, и особое географическое устройство Урала. Север у нас под боком, реки и транспортные пути имеют удачное полярное направление. Когда провидение судьбы наложили на актуальный хозяйственный факт — эшелоны, вывозящие лес и иные продукты социалистической колонизации, идут на север порожняком, — идея материализовалась в практику. Южный Урал в данном смысле имеет неоспоримые преимущества перед Северным Кавказом. Чтобы загнать деревню на баржу и столкнуть последнюю по течению, государственного ума Кагановичей и иных жгучеглазых варягов не надо. Достанет районного дуроломства. Лидерами колхозно-ссыльного этапа на Урале стали артели «Красный партизан» и «Светлый ключ» Манчажского района, удумавшие выдать по трудодням не отходы, а зерно. Вдогонку им пустили членов артели «Любители труда» Шалинского района, коих обвинили в том же и определили для здорового увлечения в колонию ОГПУ.39 «Привет, колхознички!» — ехидно встречали земляков заматеревшие спецпереселенцы тридцатого. В душах прибывших вспыхивало осознание того, что советская власть есть продолжение нашей врождённой глухонеми. «Позор вам, изменники делу социализма, — кроют через газету коммунары-пичугинцы комму-наров-красинцев, — вы дали себя одурачить кулаку, пошли против общественных и колхозных интересов, пеняйте теперь на себя. Вам, кулацким прихвостням, подрывающим вместе с кулаками в угоду кулаку колхозный строй, пощады нет и не будет. Мы требуем от Курганского райисполкома распустить колхоз имени Красина за контрреволюционный саботаж!» Такими обращениями местная печать расцветала каждую хозяйственную кампанию. Партия натравливала село на село. Кра-синцев тогда разогнали, уж потом, после того как их пасынками включили в ближайшую артель имени Сталина, в души вернулось смирение и тихая блаженная радость. В самом деле, соседи могли ведь попросить и о расстреле. Сами пичугинцы, колхозники артели имени Пичугина, газет не читали и о своём принципиальном поступке узнали чуть ли не год спустя, во время совместно отмечаемого престольного праздника. На такое, решила деревня, из своих способны только двое -председатель сельсовета и избач, но оба подозреваемые в авторстве оказались уже далеко. Первый стал жертвой объективного Глава 4. «Дедушкин указ» 139 пасьянса событий. В тот год артельные поля начисто выела кобылка, власть осерчала, и каждому третьему-четвёртому председателю сельсовета выдала по два-три года. Избач исчез сам. В документах партийной чистки этот факт связывался с его патологической тягой к блуду с контрреволюционным извращением. Даже самая паршивая судьба хоть раз в жизни бывает пронзительно справедлива. Нашего героя из партии вычистили худосочные и политически злые комсомолки, компанию которых он вызывающе менял на сожительство с тёплым и мягким кулацким элементом. Производительная сила бесчеловечной жестокости, если изобразить её графически, похожа на кардиограмму умирающего. Последние судорожные толчки жизни вдруг трагически обрываются в безысходную прямую — всё! Крестьянскую Россию добили, а эмбрион колхоза пух от голода в жидком растворе государственного авансирования. Уральское руководство тогда высидело, что можно объяснить погодой в Кремле и дома. Что можно сказать о вечном и агрессивном враге колхозно-совхозного производства. В тридцать втором погода была удачно плохая. Советская земля — всегда зона рискованного земледелия. Партийное руководство тосковало в череде невыразительных хозяйственных лет, когда ни хлеба, ни сокрушающих ссылок на погоду. Люб был риск крайностей: урожай — все ходим в героях труда, засуха — мы герои чрезвычайных обстоятельств. Хоть херовую фуражку, да напялим набекрень! В тридцать втором, повторю, погода стояла из рук вон. Приноровились и к погоде кремлевской. Всеуральский подхалимаж материализовался в огромном, словно энциклопедический словарь, фолианте поздравительных телеграмм вождю и ЦК ВКП (б) по случаю пятнадцатилетия Октября. Каждому предприятию вчинили в обязанность изготовить приличный юбилею материальный подарок. Всякое там шитьё-литьё. Фолиант передал адресату сам Кабаков, а штучные продукты революционного вдохновения отправили в столицу специальным вагоном. Задобрили столицу и угодливой жестокостью по отношению к землякам. В сельскохозяйственные районы Урала и Приобья вылетели судебные бригады на осенний гон вредителей с партбилетами. Всей операцией руководил председатель облисполкома Ошвинцев. Состав бригад формировался строго по технологическому принципу: агроном - для определения видов хлебозаготовки, уполномоченный, придающий видам плановую жёсткость, прокурор, обеспечивающий соблюдение социалистической законности, следователь для протокольного оформления возможной 140 Хроника колхозного рабства коллизии, судья со святым уложением в виде УК и гепеушник, контролирующий всех поименованных. Через две недели Льву Захаровичу Мехлису, ещё одному гению отечественной агроэко-номики, правительственной телеграммой было сообщено, что «в каждый зерносовхоз направлена бригада из пяти человек. Производится обмолот и вывоз хлеба, очищается аппарат зерносовхозов от кулацких элементов и кулаков, происходит вторичный обмолот соломы и проветривание отходов». Информацию украшает реестр снятых и отданных под суд руководителей хозяйств.40 Кровавым закатом уходил в зимнюю ночь и историю год тридцать второй. Год расстрелов и разорения. Но в прошлом тонуло время, а не зло. Горе на Руси вброд не перейти, в нём у нас тонут поколения. Безнадёжность царила во всём, господь забыл российского мужика. Пришло и то, что должно было наступить, - вторая советская голодуха. Глава начиналась с откровений деревенщины, перехваченных в солдатской почте. Закончу открытым письмом моей землячки и крестьянки Сталину, которое было выловлено ГПУ на месте преступления. «Тов. Сталин. Я, бедная женщина-крестьянка, кругом обиженная. Наша власть на местах не выполняет твоих постановлений и приказов. Плакала я, плакала, да и решила написать к тебе, всё равно один конец. Но я надеюсь на тебя, на твою правду. Спаси меня и моих малых деток от смерти голодной. Несмотря на то, что мой муж Василий Федосеев служил в Красной Армии, был раскулачен. Мы считались на деревне самые бедные, наш дом был ветхий и никудышный. Всё у нас отняли, меня больную гоняли-гоняли и, наконец, разрешили жить на задах в худой избёнке... Мужика сослали в ссылку - станция Усоль-ская Уральской области, в 15 роту под ОГПУ. А у меня четверо детей, старшему 9 лет, а младшей 2 годика. Сама я нищая и больная. Верни мне нашего кормильца или прикажи совсем нас убить. Наши деревенские власти ничего не хотят делать по-хорошему, совсем замучили всех. Пусть убивали бы совсем, так лучше бы было, чем так мучить. Вся надежда на тебя, тов. Сталин, помоги нам, мы запопапрасну страдаем. Сколько лет мы работали Советам, а тут вдруг не нужны стали. Прости меня, бедную бабу. Великое горе и нищета пишет тебе это письмо. Крестьянка деревни Сумки Половинского района Елена Федосеева».

    Глава 5.
    Сирота Страны Советов

    тром боялись открывать. Потом долго не могли. Думали замело, что случалось нередко. Когда совсем рассвело, снаружи подошли взрослые, недолго повозились и освободили ребятню. На крыльце, как оказалось, насмерть замёрз очередной беглец с Севера. Это он с вечера бился в дверь, перепугав до слёз малолетних обитателей барака. С трудом оторвав от скобы примерзшую руку, покойника бросили за угол в сугроб, из которого каждая злая вьюга выдувала окостеневшие сизые тела умерших в зиму жителей посёлка. Хоронить было некому. Многие бараки вымерли полностью. На февральском снегу терялись даже легкие впадины от протоптанных по первозимью тропинок. В этом бараке спецпосёлка при угольных копях начала свою сиротско-детдомовскую биографию девятилетняя кулачка, чей инвентарный номер 883 по Ирбитскому детскому комбинату зафиксирован историей. Как и биография, уложившаяся в одну строчку трёхтомной, на несколько десятков тысяч человек, оборотки детдомовского поголовья Уральской области дуреломных лет. Рядом со строкой, отведённой её сестре. «Носкова Наталья Кирилловна, 9 лет, поступила в Богословский при угольных копях детдом 6 февраля 1933 года. Переведена в Ирбитский детский дом в начале 1937 года. Есть сестра. Родителей нет».1 А ещё недавно было всё... С первой мировой Кирилл Носков вернулся в медалях. Сильный и хваткий, он выбрал и жену себе под стать. Привезённую из дальнего села Евдокию Мочалову восхищённые красотой и стройностью соседи называли Вербой. К началу тридцатых семья уже твёрдо стояла на ногах. В родном Патронном, что в пятнадцати километрах от Кургана, построили крепкий дом, баню, малуху, амбар. Завели хозяйство и огород. 142 Хроника колхозного рабства Работали как двужильные. Бог помог, и сами постарались — в доме суетились пять девчонок и парень. Чуть позднее купили небольшой пай на владение Петровской мельницей. Её красного кирпича руины до сих пор тоскуют над запущенной речкой Утяк. Хозяин почуял неладное в первые месяцы принудительных заготовок. Чтобы переждать времена окаянные, уехал в Среднюю Азию на заработки, оттуда высылал с оказией необычные, но полезные вещи. Деньги копил на хозяйство. Активисты зачастили в дом Носковых. Сначала регулярно выгребали съестное. В феврале тридцатого ввалились сельской комиссией раскулачивать. Переписали все постройки и дом. Тщательно и с едкими замечаниями осматривали каждую тряпку и вещь, особенно интересовало присланное отцом из Самарканда. Ну и живёт кулачьё! Постепенно наглели и входили в азарт. Уполномоченный Яков Мельников ещё в прежние визиты положил глаз на тёплое верблюжье одеяло с азиатским орнаментом. Теперь пришло время. Он легко стряхнул малолеток с одеяла, по-хозяйски свернул и отложил в сторону. Для себя. Понятливому молодому активисту приглянулись валенки бабы Ани, 84 лет, сидевшей на печи, свесив ноги. Комсомолец рванул валенок на себя. Ветхая старушка полетела с печи. Она ползала по полу в одном валенке, стонала и беспомощно щупала пальцами воздух. Баба Аия была слепая. Свои глаза она выплакала по сыну Григорию, сложившему голову в гражданской. За красных. Рвали с людей и со стен. Еле управились к полуночи - вывезли национализированное на санях. Матери разрешили связать оставленное в узел и выставили на мороз с шестью, от года до девяти лет, детьми и престарелой свекровью. Принимать на постой раскулаченных строго запрещалось. За нарушение грозили арестом, штрафами, переселением на худшие земли, а то и раскулачиванием. По чужим баням, малухам и стайкам пришлось скитаться полгода. Кто из жалости разрешал притулиться, кто торговал последнее тряпьё. Питались чем Бог послал. Коммуняки сживали со свету. Комсомольцы пасли семейный узел, норовя обменять остатки кулацкой роскоши на самогон. Уполномоченный Мельников уже несколько раз водил мать на «расстрел». Каждый раз малолетки с рёвом висли на подоле матери Евдокии. Похотливому большевистскому кобелю нравилось загонять селян в состояние смертельного страха. Особую классовую ненависть он питал к раскулаченным молодухам. Пощёлкав вхолостую револьвером в сторону мечущейся в ужасе бабы, отходил и вкладывал революционный порыв в чисто мужское дело. Глава 5. Сирота Страны Советов 143 Кому пожалуешься? Отец уже давно сидел в тюрьме. Заслышав о деревенских погромах, поспешил было на родину. Но на вокзале станции Челябинск его арестовали. В местном отделе ГПУ его опознали как кулака в бегах и переправили в Курганский окружной домзак. Сидеть пришлось с оппортунистическими головушками из станицы Звериноголовской. Теми, что, удирая от государственного ярма, организовали самостоятельные кооперативы по пойме Тобола. Контрреволюция не прошла. Уклонистов партиями по три-пять человек ежедневно уводили на расстрел, а ночью трупы вывозили за город. Уклонистом быть очень плохо — поняла обычная бегло-кулацкая братия и была откровенно рада, когда её с очередным эшелоном ссыльных отправили на Север. Августовским утром семье Носковых приказали собираться в ссылку. На прощание с опостылевшей родиной и слёзы отвели не больше часа. Узел с пожитками бросили в телегу, на которой сидели милиционер и уполномоченная по ссылке комсомолка. Медленно выползли из родной деревни в сторону Кургана. На историческую драму, грустно вспоминает Наталья Кирилловна, ситуация никак не тянула. За телегой, утопая босыми ногами в дорожный песок, шла мать. На плечах она несла в ссылку трёхлетнего Лёню, под мышкой поленом висела сестрёнка Маня. Трое старших сестёр шествовали в ссылку сами, держась за подол матери. Младшую Фросю Бог прибрал ещё по весне, баба Аня осталась в деревне один на один с властью. Комсомолка на телеге весело болтала ногами, грызла семечки и зло шутила. Везли на Север в холодных, грязных вагонах. Было голодно, тесно и страшно. Нар не хватало, как и воды. На остановках, преодолевая стыд, оправлялись прямо у вагона. Отходить от эшелона не разрешалось, да и сами боялись отстать или потеряться. В пути многие малолетки простыли. В углу вагона, помнит Наталья Кирилловна, целые сутки умирал от тифа мужик откуда-то из-под Зверинки. Пассажиры еле удерживали плачущих и рвущихся к умирающему детей. Ведь заразный же! На одной из стоянок его вынесли и положили в степи. Местом ссылки определили Богословские угольные копи. Ныне это город Карпинск Свердловской области. Прибывшего со ссыльным эшелоном отца направили на шахту, а мать на раскорчёвку леса. За два года голодной ссылки от них остались тощие тени. Летом 1932 года отца завалило в шахте — придавило ноги. Слёг насовсем, страшно было смотреть на его распухшие и посиневшие в гангрене ноги. Через две недели он умер. Семья за уве- 144 Хроника колхозного рабства чье не получила ни копейки и села па единственный паёк работающей матери, переведённой с лесосеки на стройку. Голод стал невыносимым. Пришлось переходить на подножный корм — то, что можно найти в тайге вокруг спецпосёлка. У матери начались голодные обмороки. Она, с испугом заметили девчонки, часто замыкалась в себе, плакала и неожиданно заговаривала с отцом вслух. Будто он живой и рядом. Мать не выдержала ударной принудиловки, таяла на глазах и однажды не пришла с работы совсем. Дочери несколько дней с утра и до темноты разыскивали её на стройках. Лишь через неделю знакомая женщина сказала Наташе, отводя взгляд в сторону: «Ты, дочка, больше не ищи мать, нет её у вас». Позднее узнали, что мать почувствовала себя плохо и пошла в больницу за семь километров. Войдя в больницу, упала без сознания и к жизни не вернулась. Кем и где похоронена, никто не знает. Смертно голодающих сирот передали в детдом. Урал обязан помнить эти детдома: в Богословске и Ирбите, Тагиле и Туринске, Кизеле и Красноуфимске, далее — везде. В Уральской области их тогда было ровно сто — 83 обычных и 17 — для умственно неполноценных детей. На конец 1931 года только в уральской лесной ссылке числилось около ста тысяч детей. «Естественный» отход родителей открывал перспективу системе детских приютов. Осиротевшей поросли Носковых отвели нижние нары в фундаментальном, николаевских времён бараке, предназначавшемся при закладке под местную тюрьму и холодную. Помещение хорошо держало отрезвляющий режим, и воспитанникам приходилось почти круглосуточно жарить буржуйку. Промёрзшие стены постоянно мокли, от холодной сырости многие кашляли. У печки всегда было тесно, продрогшие во сне, никакого белья не выдавали, выходили погреться. На раскалённой спине буржуйки пекли ломтики мороженой картошки. Днём шарились по помойкам. На четыре осиротевшие души выдали две чашки и деревянную ложку. Инструмента хватало с избытком. Ссылка жутко голодала, воспитанникам давали в сутки сто граммов хлеба и горячую воду. Особенно трудно было зимой. На голый паёк без подножного корма почти не выжить. К весне самые слабые пухли с голоду и, наглотавшись абы чего, исходили в поносах. Не успев познакомиться с классовыми собратьями по бараку, Наташа слегла. Сначала были голодные обмороки и воспаление лёгких. А потом... Потом весь реестр хворей ссылки. В сплошном угаре болезни из жизни, если можно принять за таковую изложенное выше, выпало полгода. До слёз режет память только один Глава 5. Сирота Страны Советов 145 эпизод тех дней. Оживающее сознание начало различать звуки и предметы, кажется, пахло весной. «Эта, видно, снова оклемается, — внятно произнесло наклонившееся над ней лицо, — а соседку Бог прибрал, наконец-то отмучилась». Спустя немного, хватило сил повернуть голову и увидеть. На соседней койке высохшей щепкой лежала младшая сестрёнка Маня... В памяти сестрёнка навсегда осталась пятилетней. И ещё беззащитной, цепляющейся за мир слёзной просьбой: «Нянечка, не бейте меня, я ведь и так мало хлеба ем». Братишка Лёня до сознательного ощущения жизни не дотянул. В одну из зимних ночей он тихо, никого не беспокоя, умер. Его завернули в тряпицу и зарыли где-то в снегу. Первое детдомовское лето прошло в судорожных поисках еды. Воспитанники целыми днями мотались по тайге и просили милостыню в посёлке. Но кто мог подать? На то лето пришёлся пик второй советской голодухи. Боясь и рискуя, стали воровать. Как и моих сверстников, детдомовцев послевоенного времени, пойманных на краже, жестоко били. Ребята старшей группы как-то залезли в пристанционный склад и вскрыли бочку с солёными огурцами. К пойманным на месте «преступления» моментально прилетел директор детдома. Расправа была жуткой, на глазах всех он откровенно уродовал мальчишек: повалил с ног, пинал, схватил за волосы и бил головой об рельс. Воровать не перестали. Вот пострадавшие не могли. Один из них вскоре от нанесённых побоев умер, а у Володи Комаровского отнялись ноги. Он хорошо запомнился Наташе по Богословскому и Ирбитскому детдому — прислонённые к нарам самодельные костыли и отрешённый недетский взгляд. В сороковом его направили в Тагильский детдом для инвалидов и умственно неполноценных. По дороге, чтобы больше не мучился, поставили укол. Зимой тридцать седьмого двести воспитанников из Богослов-ска перевели в Ирбитский детский дом. Среди них были и сестры Носковы. В посёлке при угольных копях остались четыре родные могилы. В обожжённой горем душе осталось не только зло. Скорее, даже не оно. Наталья Кирилловна до сих пор помнит многих сверстников по Богословскому детдому, знает об их дальнейшей судьбе. Помнит потому, что ужасы ссылки и государственной безжалостности, как это ни странно, не убили в воспитанниках самого высокого человеческого начала — добра. Чем больше зверела власть, тем милосерднее они относились друг к другу. Братская солидарность была единственным спасением в мире лицемерия и безотцовщины, именуемом диктатурой пролетариата. 10 Заказ 1360 146 Хроника колхозного рабства Голодные и нищие воспитанники оставались всё-таки поколением крестьянских детей. Поколением, что помнило, как можно и нужно жить, видело мир в естественных человеческих измерениях. Это не были покорно бестолковые бройлеры советского идеологического инкубатора. И сколь бы навязчиво и многолетне ни вливали в их души мысли о родной партии, комсомоле, добром правительстве, многие из них свято хранили память об отнятом родном доме и погибших родителях. Страшные ночи раску-лачки, голод и сиротство были реальнее лозунгов. В предмайские дни тридцать седьмого случилось неожиданное. В детский дом привезли новые пальто и платья. Радости не было предела. В обновках вчерашние голодранцы казались почти красивыми, особенно девочки. Хотелось даже верить, что наконец-то восторжествует справедливость. Родителей не вернёшь, но когда-то должны уйти в прошлое проклятая, как клеймо, кличка — «дети врагов народа» и время косых взглядов. К празднику всех приодели и сфотографировали. Спустя несколько дней пришёл приказ — детей раздеть, а одежду срочно забрать. Попытку приодеть кулацких детей квалифицировали как бандитскую вылазку врагов народа. «Контрреволюционеров» от педагогики либо посадили, либо расстреляли. Репрессировали директора детдома, завуча, врача, кое-кого из областного отдела народного образования. Воспитанникам вернули лохмотья. К концу тридцатых ссыльная детдомовская братия заметно повзрослела. Мальчишек в 14-16 лет отправляли на производство. Многие предприятия Урала использовали труд малолетних, но познавших всё пацанов. 1941-й разбросал судьбы самого младшего ссыльно-детдомовского поколения — кого на фронт, кого на заводы. Наташу направили на строительство мотоциклетного завода, а немного спустя — на 707-й завод Наркомата вооружений в Кургане. Парней-сверстников — Яшу Ривьера, Сашу Герасимова, Гришу Танасова и других — сразу же отправили на фронт. До победы они не дожили и погибли никем не оплаканные. Память о них осталась невостребованной навсегда. Наталья Кирилловна после войны окончила педагогический институт, работала учителем. Всю взрослую биографию приходилось скрывать своё «контрреволюционное» прошлое. Кто знал и мог заглянуть в документы, не упускал случая оскорбить грязным словом и намёком. Плакала каждый раз — до чего же оподлел народ! К пенсии получила однокомнатную квартиру. В ответ на одну из моих статей написала письмо, подписала его фамилией матери. Для конспирации. Позднее насмелилась выложить всё и Глава 5. Сирота Страны Советов 147 была чрезвычайно рада найденным мною архивным документам, в которых реальные имена и даты свидетельствовали об её уникальной и благой памяти. Два года назад похоронила свою единственную в этой жизни радость — дочь. Качается на ветру времён одинокая былинка двух некогда сильных крестьянских родов. Замели тогда и родственников по материнской линии. Два брата с семьями, малолетками и восьмидесятилетним дедушкой были сосланы под Кемерово. В родные места никто не вернулся... * * По наделу земли было пятнадцать десятин. Отец ещё брал в аренду у татар. Они посевом занимались очень мало. Платил за землю урожаем с любой на выбор десятой полосы. Трудился отец почти круглые сутки — упадёт, поспит два-три часа и снова за работу. Начинал хозяйствовать на одной фронтовой лошади. Оренбургские казаки призывались и возвращались из армии с конём. В двадцать шестом в хозяйстве было уже восемь лошадей: две выездные и шесть стригунков. Держали пятнадцать голов скота, около сотни овец, две свиноматки, гусей, индюков, кур. Управлялись с хозяйством трое — отец, старший брат Михаил и сестра Анна. Наёмных работников не имели. Отец завёл передовую по тем временам технику — лобогрейку, сенокосилку, сноповязалку. Мечтал о тракторе. Николай, сын Афанасьев, наш главный герой, пас лошадей в ночном, а осенью двадцать шестого пошёл в первый класс. Деревня Малое Кукушкино затерялась в пологих склонах Зауралья. Удалённость от городов, до Троицка — сто пятьдесят километров, до Миасса — сто двадцать, спасала провинциальный быт и мужицкий хозяйственный резон от цивилизованного суемыслия. В зыбкой памяти деревня осталась как воспоминания о родителях, святой и красивой. С крепкими, брёвнышко к брёвнышку, домами в две улицы вдоль речки Увелки. С утренними туманами над водой и рыбалкой, октябрьскими кострами рябин в палисадниках. И ещё тёплым серебром лунных ночей, в котором пахло мёдом, и до утра вздыхала гармонь деревенской вечёрки. В большевистских отчётах такие райские уголки российского благополучия стали потом называться оплотом кулачества. Вообще вожди мирового пролетариата с подозрением относились к зажиточным районам страны, будь то Украина, Северный Кавказ или Урал, и видели в их благополучии озлобляюще неоспоримый аргумент против социализма. Когда власть впадала в лютость, 10* 148 Хроника колхозного рабства массовые репрессии, прежде всего, обрушивались на этих государственных пасынков. Уполномоченные охотно ехали в эти края непуганых кулаков. Останавливались в лучшем доме. Сняв самогонно-закусочный оброк со всей деревни и прокутив неделю-другую, посланец партии уходил в тяжёлый похмельный трясомонад, сопровождающийся обострённым революционным чутьём. Двоящиеся и троящиеся силуэты аборигенов вызывали классовое отвращение. На горничный стол вместо резных николаевских штофов и простеньких советских четвертей водружались наган с партийной директивой. Одновременно с бытовым антуражем менялся и облик главного персонажа. Морщины запоя в свете высоких задач обретали оттенок державной озабоченности и ответственности. Наступало время реализации объективных исторических закономерностей. В начале двадцать восьмого семья Кочкиных отпраздновала свадьбу. Женили старшего — Михаила. Гуляли всей деревней, катались на тройках, а молодые — на рысаке, который в городе Челябинске на бегах занял первое место и приз — пятьдесят рублей. На эти деньги тогда можно было купить две коровы. А потом всё пошло прахом. Предшествующий год выдался урожайным. Отец выполнил два заранее доведённых индивидуальных задания по продаже хлеба. Но в добрые не попал. Власти требовали ещё и ещё. Несколько раз обыскивали, выгребали подчистую. Потом приняли решение о конфискации имущества и бойкоте. Заколотили окна досками, нельзя было показываться на людях. Николая из школы выгнали, и, хотя отец обещал выучить самостоятельно, было до слёз обидно. В день торгов во дворе, где могли спокойно развернуться две тройки, собралась толпа. Урвать клок счастья от чужой беды пришли желающие из Большого Кукушкино, Варламово, Жита-рей, Большакове. Ранее упоминалось, что «раскулачивание» в форме скорых распродаж имущества широко применялось в пред-колхозную пору принудительных хлебозаготовок. Отец во время торгов отрешённо смотрел в сторону, а мать безутешно плакала. Торговали до ночи, остались голые стены и сундук снохи Татьяны, которая была из бедной семьи и росла с малых лет сиротой. Через месяц отца арестовали. Сперва дали шесть месяцев по 107-й статье, ну а потом добавили три года. Оставшись за хозяина, Михаил потерял всякий интерес — пропади оно пропадом всё — и прирезал большую часть скота. На север их смахнули зимой тридцатого в первую же кампанию. Эшелоном № 7006. Погрузили двадцать второго февраля в Глава 5. Сирота Страны Советов 149_ зарешеченные телячьи вагоны, на полу солома, в углу два ведра для туалета. Двери закрыли на щеколды и открывали на остановках, чтобы вылить из вёдер. Вагоны совсем не отапливались, и малолетки, составляющие большинство классово репрессированных, тут же безнадёжно простыли. В Тюмени переселенцев ждали десятки тысяч подвод, оперативно мобилизованных со всего Зауралья. До Тобольска добирались двадцать суток. К ужасному морозу и поголовной простуде добавился голод. Продуктов с собой брать не разрешили, не думали снабжать антисоветский элемент и в дороге. Уже где-то на полпути объявили — можно брать картошку, которую кучами сваливали у деревень прямо на снег. Стылые до звона картофелины на ночлегах варили и ели. Смерть стерегла изгоев по деревням и в пути. Покойников оставляли прямо у дороги, но уважающие революционную дисциплину огпушники не разрешали останавливаться даже подводам с родственниками умерших. Всё шло строго по кремлёвскому графику. Сани шли друг за другом в три ряда. Весь профиль дороги был глубоко выбит. В сером крошеве снега и земли сани шли туго, и лошади выбились из сил. Сворачивать на обочину не разрешалось. В тот год выпало мало снега, земля промерзла и пошла глубокими трещинами. Лошади оступались в них и, ломая ноги, падали. Не было видно ни начала, ни конца обоза, казалось, весь мир потерял рассудок и двинулся к полюсу в этом марше абсурда и смерти. Сибирский красавец Тобольск встретил «гостей» голодом и неожиданным пристанищем — тысячу ссыльных, в том числе и семью Кочкиных, поместили в старинный собор на высоком берегу. Софийский собор. С наступлением навигации переселенцев погрузили на баржи и отправили вниз по Иртышу. «Анастас Микоян» тащил три тюремные баржи — около шести тысяч человек. У пристани Самарово стояли три дня, а потом потянули вверх по Оби на Сургут. Трудоспособных в определённых местах высаживали на лесоразработки, не минул внимания и Кочкин Михаил. Старых и малых дотащили до деревни Сытомино. Она стояла на старом обмелевшем русле Оби, и пароход не мог подойти близко к берегу. Переправляли на рыбацких лодках. Подали команду - в первую очередь грузить детей. Ирина с тремя детьми и снохой попали в первую лодку. Ошалевший от голода и мытарств народ рвался на берег. Когда отвалили от «Микояна», большой рыбацкий неводник едва не черпал бортами. Беда случилась на полпути. Кто-то неосторожно засуетился, лодка качнулась и медленно пошла под волну. Крики ужаса по- 150 Хроника колхозного рабства висли над Обью. В холодной весенней воде барахтались десятки человек. Николай схватил пятилетнюю сестренку Лизу и поплыл к берегу. Семилетнего Георгия спасла Татьяна, кто-то помог выбраться на берег матери. Утонуло несколько человек. И спустя семьдесят лет не выбросишь из памяти тот день. Чёрный силуэт «Анастаса» на фоне зари, разгрузка затянулась до полуночи, снующие по воде лодки. Одни перевозят перепуганных ссыльных, другие ищут утопленников. И над всей идиллией ада страшный даже в памяти крик матерей утонувших детишек. Женщины бились в истерике у самой кромки воды, судорожно рвали руками первобытно чистый речной песок и кляли весь этот свет, на злом краю которого потеряли самое дорогое. К осени поредевшие семьи снова посадили на баржи и тем же пароходом сплавили вниз по Оби до Самарово. Выгрузили в кедрач в пяти километрах от пристани, там, где планировалось строительство нового города Остяко-Вогульска. На семью дали по лопате и приказали — стройте быстрее жильё, через два месяца зима. Лепили наспех шалаши, землянки да глинобитные печи. Ночами шалаши от костров горели свечой, унося в небо то, что не успело утонуть. В пару месяцев ссылка ушла в землю. После первого снега посёлок можно было принять за лесное кладбище, если бы не живые струйки дыма из-под горбатых накатов. Зимой стало совсем невмоготу. На обессилевших от голода людей навалились цинга и эпидемия тифа. Мёртвых хоронить было некому, их складывали штабелями на больничном дворе и присыпали снегом. Забота о семье полностью легла на плечи Николая. В мальчишке уже сидели навыки кормильца и работника. Менял на съестное самодельные корзины, подрабатывал, где удастся, ловил петлями зайцев в лесу, рыбачил. Промысел давал необходимый для выживания разоставок к хлебному пайку. Иногда случались голодные обмороки. Однажды в Самарово прямо на народе упал, потеряв сознание. Пришёл в себя только на третий день, это был сыпной тиф. Пластом пролежал в больнице сорок пять дней. Сыпняк как литовкой прошёлся по ссыльному поголовью, живыми из больницы выходили немногие. Из семи человек, лежавших с Николаем в маленькой больничной палате, шестерых покойниками снесли в штабель. Пока лежал в больнице, семью опять куда-то перевезли, попытки найти её следы оказались безуспешными. Ссылку трясли нещадно. Лёгким на подъём антисоветским элементом оперативно латали пульсирующий дефицит и заморпые прорехи планового трудообеспечения лесозаготовок, строек, заво- Глава 5. Сирота Страны Советов 151 дов и шахт. Поскольку же голод и дефицит являются врождёнными достоинствами отечественного социализма, уровень оседлости сельских контрреволюционеров определялся сложной взаимностью оных с дефицитом подвижного состава и тюремных барж. Хозяйственно окуклившиеся в вечной мерзлоте кулацкие особи власти решительно кастрировали ещё раз и сдвигали на одну природно-климатическую зону севернее. Вернёмся в будущую столицу Ханты-Мансийского национального округа. Самостоятельному Николаю жизнь в детдоме, куда его определили как беспризорника, не приглянулась. Сразу же подумал о возвращении на родину. Через неделю решил окончательно, встал рано утром, спросил у прохожих дорогу на Тобольск и подался. Было страшно, ведь до Тобольска более пятисот километров, до Тюмени ещё триста и удастся ли там сесть в вагон. Спасала и гнала вперёд тёплая детская грёза — сейчас приду в родную деревню, а вся семья уже дома и ждёт... О том, как питался, Николай Афанасьевич вспоминает нехотя и стесняясь. На обледенелых помойках подбирал рыбьи головы и картофельные очистки. Утром, пока люди не видят, обходил помойки, а потом шёл по домам просить милостыню. Все жили голодно и подавали плохо. Спросят, чей, откуда, долго не верят, что прошёл пешком сотни километров по морозу. Вынужден был рассказывать про Самарово, где есть рыбзавод, детдом и больница, где на горе строят город Остяко-Вогульск. Удивившись, садили за стол, что-нибудь совали на дорогу. За первый месяц, полный неожиданностей и происшествий, осилил более половины пути до Тобольска. Особенно донимала пурга. Она на севере такая, что деревья ломаются, а человека тащит по снегу как мячик. И за три шага ничего не видно. Если пурга застигала в пути, отсиживался в глубоких снежных выемках, что выдувало вокруг мощных кедровых стволов. На этот раз буран перехватил на подходе к Александровке. Повалил густой снег, через полчаса упали ранние зимние сумерки и подуло. Шагать стало невозможно. Вскоре понял — сбился с дороги и, чтобы не утянуться в сторону, решил заночевать. Набрал карманы молодых кедровых шишек, шелуша их, надеялся не уснуть, и устроился у огромного ствола. В голове сидело только одно - не спать. К утру прояснило, и мороз озверел. От смерти спас исключительный случай. Той ночью в деревне, до которой оказалось километра два, крупно набедокурил медведь-шатун. С рассветом хищника увидели на краю деревни, и два охотника погнались за ним в лес. Убегая от преследователей, 152 Хроника колхозного рабства зверь и вылетел к тому самому кедру, под которым сидел Николай. Обнюхав, он толкнул лапой замерзающего во сне мальчишку и поковылял дальше. Шевелящееся под деревом существо охотники едва не приняли за медведя. Удивляться было некогда, Николая вывели на дорогу, а подвернувшаяся почтовая подвода довезла до деревенского медпункта. Обморозился парень здорово. Три дня совершенно ничего не видел, перепугался, что ослепнет насовсем. Заревел в голос от боли, когда с обмороженных рук начали сходить ногти вместе с мясом, а ноги сплошь покрылись пузырями. Лечили и кормили всей деревней и долго уговаривали подождать до тепла. Но парень знал дело туго, по весне все лога и низины возьмутся водой, и тогда уж точно до дома не добраться. По теплу пришел в Тюмень. Столица ссыльной беспризор-щины кишела беглой детворой. Когда товарняк на Свердловск, загремев суставами, тронулся, Николай (будь что будет!) прыгнул на подножку пыхтящего паровоза. Рассчитывать на тёплый приём не приходилось, беспризорщина в отчаянном стремлении сбежать мухами липла на поезда. Высунувшийся в окно машинист сначала обложил пассажира последними словами и пригрозил сбросить, а потом приказал подняться наверх. Ну никак не верили, что отмахал пешком почти тыщу вёрст. Пришлось доставать из-за пазухи записную книжку, в ней Николай аккуратно карандашиком записывал все пройденные им деревни. Семьи в родных местах, конечно же, не нашёл; с нею, поредевшей наполовину, ему суждено будет встретиться только после войны, спустя пятнадцать лет. Остановился у тётки, целые сутки рассказывали друг другу о ссыльно-колхозной жизни и в переменку ревели. Дома горе было пожиже, но тоже досыта. В сельсовете, куда Николай обратился за метрикой, шёл высокий матерный разговор о севе, и потому гостя встретили неласково. Одни удивлялись, будто выходцу с того света, другие смотрели озлобленно — тут ещё не всех сослали, а этот уже припёрся обратно. За метрикой отправили в райцентр, сотня вёрст. Сбегал. С получением прав на легальную гражданскую жизнь устроился вздымщиком — собирать смолу. От радости, что позволено не подыхать в ссылке, а работать, носился как угорелый по окрестным борам с пудовыми вёдрами. Выдавал до двух норм в смену. И через полгода судьба одарила Николая ещё одним остросюжетным зигзагом. По итогам года он занял первое место среди сборщиков живицы, а посему был командирован на слёт передовиков, проходивший в Свердловске. Ударнику вручили пятьсот Глава 5. Сирота Страны Советов 153 рублей, костюм с рубахой и посадили в президиум собрания за спинами областных вождей. Дело было осенью тридцать четвёртого. По всем краям и весям шёл весёлый гон вредителей и саботажников, расплодившихся в микробном множестве. Кинь взор на советское отечество и увидишь только саботажников, ибо его законы абсурдны, как словосочетание «Русь Советская», писаны они теми, кому умственные движения противопоказаны с детства, и, как следствие, эти законы физиологически противны существу человеческому. В тридцать четвёртом брали пока вредителя крупного и визуально впечатляющего, не всматриваясь в биографические изъяны. Тщедушный передовичок не был похож па сына кулацкого и благополучно, задами да огородами — в новом костюме появляться на людях стыдился — вернулся в дом сестры. О подробностях торжественного собрания никому не рассказал. И правильно сделал. В тридцать седьмом все почётные члены президиума хором попали во враги народа, и каждый получил свой срок или пулю. Летом тридцать девятого молодых новобранцев вместе с автомашинами (Николай ушёл в армию шофёром) погрузили на железнодорожные платформы и отправили на восток. События на Халхин-Голе развивались стремительно, и уральский эшелон подоспел почти к самому шапочному разбору. Но судьба нашла своих и здесь — Николая контузило. Снаряд разорвался перед самой машиной, взрывной волной сорвало кабину, а его засыпало песком. Пока все ликовали, отлежался в полевом госпитале. На Урал возвращались с ценными подарками. По решению монгольского правительства победителям продали по очень низкой цене по паре сапог, отрезу на костюм и кожаному пальто. На финскую успел в самый раз. Снега были в метр, морозы — под сорок градусов. Не только климат, но и война была другой. Здесь нас чистили в хвост и гриву. Николай на ГАЗ-А подвозил боеприпасы с тыловых баз. Комфорт полуторок известен. Однажды на пути к передовой перехватила пурга. За трое суток машины занесло по кабину. Костров не разводили — могли накрыть финские артиллеристы. Выручил лигроиновый трактор. Пожилые читатели, наверняка, помнят этот простой, как самовар, механизм, он ещё ломиком заводился. Пока откопались и доползли на тракторной тяге до своих, страшно обморозились. Всех направили в госпиталь, а двоих, самых тяжёлых, эвакуировали самолётом в тыл. Единожды обмороженный мёрзнет всю жизнь. Николай попал в челябинский госпиталь, что располагался в клубе ЧТЗ. 154 Хроника колхозного рабства После госпиталя, форся сверкающей медалью «За отвагу», пришёл на Тракторострой. Огромный завод уже работал на полную мощность, собранную со всего Союза молодёжь направили на строительство цеха ширпотреба. Снова сутками Николай рвал гужи на своей полуторке и ревниво следил, чтобы его фамилия была первой в ежедневных сводках о выработке. В пятницу 20 июня 1941 года получил первый отпуск. Накануне добился разрешения съездить на Север к родителям и заказал билет до Тюмени. На двенадцать ноль-ноль в воскресенье. Война и судьба распорядились по-своему. В воскресный полдень он выступал на митинге тракторозаводцев, где записался добровольцем на фронт. Военкомат отправил его в школу десантников под Свердловском, учитывая увлеченность парашютным спортом. Комиссар школы оказался много бдительнее и забрасывать сына кулацкого в тыл врага посчитал делом рискованным и для себя, и для отечества. Экс-курсанта вернули на тракторный завод. Седьмого ноября сорок первого эшелон с уральскими новобранцами, в котором находился и наш герой, стоял на одной из товарных станций Москвы. Война гремела у ворот столицы, и было не до идеологической брезгливости. Утром восьмого числа, как только выползли за ближайшие пригороды, эшелон попал под массированную бомбёжку. Николай снова оказался в госпитале, опять в родном Челябинске. Теперь в госпитале, расположенном в десятой школе пятого участка ЧТЗ, в километре-полутора от места, где оживал после финской. На областной встрече бывших спецпереселенцев Николай Афанасьевич очень волновался, суетливо, по-стариковски перекладывал из кармана в карман упаковку валидола и не выпускал стакан с водой из руки с неполным комплектом пальцев... * * * Елизавета Ивановна то собирает, то веером раскладывает на столе реабилитационные справки на всех родственников, справки о сроках пребывания под надзором, выписки из личных и следственных дел. Потом бережно достаёт из пакета старинные, чудом сохранившиеся фотографии и, ласково заглянув в каждую, передаёт мне. Застывшие мгновения доабсурдного и родного прошлого. Мужественные, с бородой по пояс, хозяева деревенской России, не крепостная покорность, а достоинство во взгляде и позе, на груди, одинокая, делом добытая медаль, а то и Георгий. В женских образах та забытая по распутству души и плоти красота, что не в Глава 5. Сирота Страны Советов 155 родстве с бардачно-коммерческой сексапильностыо и высоко именуется женственностью. Где же они таких находили? Грусть и последнюю надежду испытываешь одновременно, глядя на эти фотографии. Грустно, что так внезапно оборвалась восходящая и подлинно национальная крестьянская культура. Стоит заглянуть в акты раскулачивания и убедиться - на мужицком дворе было многое из того, что определяло цивилизованное по тем временам ведение производства и психологию уверенного в себе хозяина. Реабилитированное спустя шестьдесят пять лет кулацкое отродье помнит эту культуру живой и, что вовсе поразительно, до бытовых мелочей — от дожелта выскобленных половиц церковного прихода до узора вышивки на домашних полотенцах. Как поимённо хранит в памяти всех родственников. Понятие родины имеет для бывших переселенцев глубокое первоначальное значение. С точки зрения вчерашнего советского бройлера, озабоченного утробными проблемами дня текущего, кажется смешным, или фактом умственной сдвинутости, повышенный интерес кулацкого потомства к следственным делам родителей. А тем более — стремление восстановить в памяти свою родословную. Зачем? Разве недостаточно простой всеединой любви к нашему общему Отечеству? Для многих, очень жаль, сознание по-прежнему определяет бытие — сначала быть сытыми, а потом, на досуге, поразмышлять о человеческом. Мы нищие, а потому осмысленно зрим только вбок. Спешим из ничего в никуда. Без благодарности пращурам, без надежды на светлую память потомков. Свидетельством тому заросшие могилы тихих деревенских погостов, неприбранные с войны останки отцов и развязные наши дети. Елизавете Ивановне Воробьёвой, урождённой Разуменко,2 не повезло задолго до рождения. В самый разгар столыпинской реакции, как сказал бы штатный летописец-марксист, её родители — Иван Назарович и Матрёна Павловна — побежали от украинского малоземелья на восток. С единственной целью — жить сносно. Долгими месяцами тянулись на телегах через всю Россию, пока не упёрлись в малонаселённые чернозёмы южного Зауралья. Остановились в хуторе Жохово, основанном первой волной перекатной голи с той же Украины. К зиме вдоль озера Лебединого улицей встали двадцать две хаты. После нищеты и межевых драк на родине новые места показались раем. К первому переполоху, что позднее назвали Великим Октябрём, в хозяйстве держали четырёх лошадей и десяток голов рогатого скота. Гражданская, дважды прокатившись по Зауралью, сно- 156 Хроника колхозного рабства ва загнала в нужду, но желания жить сыто не убавила. Ко второму деревенскому перевороту, вытолкнувшему на столбовой путь нищеты, скот восстановили, приобрели сельхозмашины и в складчину на несколько семей купили трактор. Хоть поработать на нём пришлось лишь один посев, Елизавета Ивановна вспоминает об этом приобретении с гордостью. В отличие от многих бывших, традиционно и испуганно, как на допросе в ОГПУ, отрицающих применение наёмного труда, Елизавета Ивановна смеётся — конечно, нанимали. И на посев, и на уборочную. Но наотрез отказывается принять политическую кличку «кулаки». Аборигены соседней деревни Лебёдки, люди неторопливые и неприхотливые, с приездом столыпинских переселенцев начали потихоньку сдавать им землю, постепенно вошли во вкус, а некоторые совсем бросили хлебопашество. Если натуральной платы не хватало, легко шли подрабатывать к разбогатевшим соседям. Великий перелом развёл судьбы соседей. Кулацкое Жохово намеривалось работать и жить по-старому, лебёдкинским пролетариям, осознавшим свою историческую миссию, хотелось чего-то новенького и прогрессивного. Морозным январём тридцатого развернулись главные события. На хутор налетели активисты, возглавляемые райуполгюмоченным. Комиссар, хоть и был трезвым, но вёл себя нарывисто и громко нёс что-то про классовую борьбу. Рядовые революционеры были «хорошими». Не умея изъясняться соответственно историческому моменту, они крыли матом скупых хохлов и требовали немедленно открыть амбары. Витиеватость сюжета заключалась в том, что отец и дед, вызывающе зажиточные, ходили в большом почёте. Они слыли первыми в районе кузнецами, умелыми работниками и рыбаками. Иван Назарович водил дружбу с начальником милиции Дегтярёвым, бывал у них даже секретарь Челябинского окружкома ВКП(б) Финковский. На таких пока лаять было опасно. Из-под следующей разнарядки на выселение, как ни ублажал отец власть, отдав лучших лошадей в коммуну, вывернуться не удалось. Кинулся было в район. Бывшие друзья, вчера ещё ласково заглядывавшие в задницу благодетеля, от встречи уклонились и спровадили Ивана на лесозаготовки. С семьёй, повисшей на плечах Матрёны Павловны — десять девчонок и двое пацанов, все от семнадцати до года, — расправились, как требовалось по партийной инструкции. Сначала дотла обобрали. Стыдно было за людей, вспоминает собеседница, когда с нас, девчонок, нацепивших на себя по два-три платья, во дворе и при- Глава 5. Сирота Страны Советов 157 людно их сдирали. При этом все нехорошо смеялись. У четырёхлетнего брата Володи случился нервный шок, и на полгода полностью отнялась речь. Следующим же днём после раскулачивания во двор вошли комсомолки и по-хозяйски стали доить национализированных коров. Не кормить пришли, а сразу доить. На одной из активисток была шаль с кистями, в которой Лиза ходила в церковь. Подаренных коммуне лошадей и часть трактора, конфискованного год назад, занесли, чтобы оттенить социальную мерзость девчонок, в акт раскулачивания. До станции Чумляк их гнали те же активисты, а напоследок, в ночь перед погрузкой в вагоны, ещё раз перетрясли и перещупали всё тряпьё в поисках кулацкого золота. Потом к этому привыкнут. На каждой ночёвке этапа и года три в ссылке их будут преследовать поголовные шмоны. Чем дальше, тем злее. В двадцатидневном переходе по тракту крестьянского горя — от Тюмени до Тобольска — девчонки потерялись. Разве упрячешь в сани такую ораву? К тому же подростки старше четырнадцати должны были топать в ссылку пешком. Летающие вдоль сплошной колонны верховые нагайками расправлялись с нарушителями. Матрёне Павловне хватало заботы с двумя годовалыми двойняшками — Валей и Соней. При всей бесчеловечности творимого она оставалась матерью и на ночёвках, уложив малышей, собирала по дворам рассыпавшуюся семью. Двойняшек только до Тобольска и довезли. В дороге пообмо-розились даже взрослые. Потом холодная сырость разрушенного Софийского собора и нары в три этажа, рубили и жгли иконы, чтобы обогреть детей. Потом стылые с забитыми окнами бараки нижнего города. Тут младшенькие и умерли. Весенними баржами крестьянскую ссылку второй волны опять спустили по Оби. По берегам бушевали голод и тиф. Партию, в которой находилась семья Разуменко, высадили в посёлке Юрты-Резаны. С коренным населением — хантами — поступили круто. Гепеушники просто выбросили их из тёплых зимних юрт в летние. Пользуйтесь нашей добротой! — широким жестом пригласила кулаков к новоселью власть. Мужиков и всех трудоспособных отправили на речку Вогулку строить посёлок Ингисоим.3 Зимой основное занятие ссылки — лесозаготовки. Мужики и взрослые женщины уходили вглубь тайги на лесоповал промышленной древесины. Девчонкам и малолетнему мужскому подгону нарядили заготовку дров. Немного спустя, когда всех иждивенцев сняли с продовольственного снабжения, все, кто держался на ногах, пошли в лес. В штатные рабочие, претендующие на получение 158 Хроника колхозного рабства мизерного суррогатного пайка, детей принимать запрещалось — социализм! Вот и оставалось одно — помогать старшим выполнить ударную норму, чтобы могли получить полный паёк. Поленья надлежало пилить не короче семидесяти пяти сантиметров. Пилить ладно, как-то с трудом великим получалось. Но вот колоть! Почти ежедневно ревели девчонки, всадив топор в узловатый и неподъёмный комель. Было от чего расстраиваться: если не выполнишь норму или приёмщик найдёт в поленнице короткие дрова — лишали пайка. Заготовленные тысячи кубометров потом никуда не вывезли, они сгнили прямо в штабелях, и много скорее, чем кости малолеток, не выдержавших ада ссылки. Летом трудоспособных и выживших перегнали на Обь. Вчерашних земледельцев сделали рыбаками. В первый ссыльный сезон идея тотального рыболовства пришла партийным властям наобум. Не то чтобы Советы испытывали острый недостаток очищающего интеллект фосфора, нет. Рыбу хорошо и в достатке ловили аборигены. Только покупай. Надо было занять огромную массу сплавляемого по северным рекам люда. На следующее лето удачный экспромт обрёл черты положительного начала в решении вечно актуальной продовольственной проблемы. Назвать матушку Обь кормилицей крестьянской ссылки — значит, почти ничего не сказать. Значит, забыть, что рыбу ловили каторжане, что были планы простые и встречные, что всё выловленное подлежало отправке красными обозами и эшелонами. Что и тут в полную юридическую силу действует «дедушкин указ». Словом, картина Репина — «Лов рыбы на Оби в неуставной ры-бартели имени ОГПУ». Нештатное население приобской и лесной ссылки с наступлением тепла тоже меняло характер трудовых увлечений. Ничто не учит так основательно, как голод. Дотянув до лета, отощавшие старики и дети выходили на сбор и заготовку подножного корма. Делать это приходилось попутно, хотя заготовительные организации уже с интересом присматривались к лесным шатунам — нельзя ли из говна квас сделать. Однако не подножный корм спасал ссыльное детство. Выжили преимущественно те, кто в суровые тридцать голодные жил с трудоспособными родителями или в крепком родственном кусте. Одиночек ссылка выжгла сразу. Потеря или увечье родителей были равносильны смертному приговору. «Ради Бога, не оставайтесь здесь, бегите домой, а то сдохнете!» — наказывал перед смертью сыновьям искалеченный на лесоповале отец. Один из них внял совету и выжил, написав про это мне. Братья остались и в Глава 5. Сирота Страны Советов 159 зиму тридцать третьего вымерли под Ныробом. Иван Разуменко почти вытащил семью из лютых лет. Почти. Той осенью с планом рыбозаготовок было особенно плохо. Потому путину затянули под самые октябрьские праздники, когда по ночам мороз уже перехватывал льдом весь просвет реки. В одну из ночей тридцатитонная баржа, на которой работал Иван Назарович, вмёрзла окончательно. Вместе со сданной промысловыми бригадами рыбой. Двое суток мокрые и злые долбили лёд у бортов плашкоута, надеясь, что подойдёт буксир и спасёт. В конце концов, реку так закоробянило, хоть до полюса на коньках беги. Дело случилось километрах в ста южнее Берёзово. Эту сотню налегке, в броднях Иван со товарищи и отмахали. Пытались двигаться по льду, прожигал насквозь даже небольшой ветер вдоль реки, и лёд местами был сильно заторошен. Пошли лесом вдоль берега, прямо по снежной целине. Когда подходили к Берёзово, Иван Назарович находился в том сумеречном состоянии здоровья, при котором, кажется, легче умереть. Утром в больнице с ужасом узнал, что жену Матрёну Павловну арестовали за какое-то вредительство и ещё вчера пригнали в Березовскую тюрьму. Бросился в ноги начальнику тюрьмы. Ссылаясь на то, что без помощи ему не дойти до дома пешком, что он передовик труда, это было чистейшей правдой, выпросил-таки жену, клятвенно пообещав — к десяти ноль-ноль утра та будет на своём месте в камере. Так и осталось неясным — человеческому состраданию или хорошему настроению начальника Березовской тюрьмы супруги Разуменко обязаны короткой и последней на этом свете встречей. Утром мать ушла в тюрьму. А отец слёг всерьёз, по ночам страшно кашлял и при каждом стуке поднимался испуганно с кровати: «За мной идут!» Боялся злой памяти Советской власти, ведь по своим хозяйственным характеристикам он вполне тянул на первую категорию, которую разом смыли в концлагерь. Могли завести дело и по факту вмерзания плашкоута, в моде ходило вредительство. Может, и дождался бы гостей вправду, доживи он до первых чисел декабря, до того свирепого постановления, по которому душами таких вот «мужиков-вредителей» расквитались за сомнительное убийство Кирова. В доме остался отец, ещё раньше свалившаяся с ног сестра Татьяна, двое младших братьев и Лиза. Две сестры работали на заготовках, двоих отправили за сто километров в Перегребное, в школу для спецпереселенцев. Стало невтерпёж. Вчера ещё уверен- 160 Хроника колхозного рабства ный в себе пятидесятилетний мужик с ужасом видел, как разваливается семья. Он знал цену ссыльного сиротства. Незаживающим шрамом памяти для каждого нормального человека остаётся взгляд умирающего родителя. В глазах отца Лиза ловила боль, вину и бессилие. «Нет на свете человека, которому сейчас хуже, чем мне», — пожаловалась она в тот день, 23 ноября, своей подружке. Нет, есть, возразила соседка-горемыка. Она ошиблась, в тот день умер Иван Назарович. Отец лежал в доме больше недели, стал нехороший. Копать могилу было некому, соседи хотели вынести тело на улицу, но Лизе было жалко отца. Потом, когда умерли с голоду соседи-переселенцы Попов и Кутько, совместно выдолбили могилу и похоронили сразу троих. Мать отпустили через три недели, вредительство не подтвердилось. Это и спасло семью. Матрёна Павловна всю дорогу до Ингисоима торопилась, будто хотела успеть к чему-то, а по посёлку, заснеженному и вымершему, пошла тише и тише, боясь взглянуть на родной дом. Дошла до крыльца и не выдержала. В дом её ввела повзрослевшая от горя дочь и хозяйка-Ссыльное детство незаметно и естественно вросло в годы рас-стрельные. Ингисоим. Лето тридцать седьмого, покос. Наши малолетние персонажи уже вошли в трудоспособный возраст, тот возраст, когда следует жить не только деятельно, но и сугубо ответственно. У каждого дня достаточно своих забот, да не всегда хватит ума осознать это. Возвращались с покосов, расположенных на другом берегу Вогулки, большой бригадой. К тому времени ссылка держала об-щественно-энкэвэдэвский скот. В неводник усаживались, шутливо толкаясь и подтрунивая друг над другом. Смех моментально стих, когда на берегу у посёлка увидели катер НКВД и четверых засупоненных сотрудников, расхаживающих по песку. Холодное предчувствие не обмануло. Прямо на берегу из бригады выдернули тринадцать молодых мужиков, а остальным приказали разойтись. В число арестованных попали родственники Иван и Александр Яковлевы, соседи по ссылке и земляки — Мальцев, Духонин, Шевелёв, Грачёв, Стариков и другие.4 В воскресенье целая депутация спецпереселенцев пошла в Берёзово выяснять причину ареста. Была среди них и Лиза. В здании НКВД играла музыка. Вышедший дежурный сотрудник сначала с глупой наивностью сказал, что и слыхом не слыхивал о таких, а потом, игриво сменив мину, угрожающе посоветовал просителям впредь ничего не узнавать, во спасение собственных Глава 5. Сирота Страны Советов 161 шкур. Больше арестованных никто не видел. На настойчивые, спустя пятьдесят семь лет, запросы Елизаветы Ивановны о родственниках Яковлевых было заявлено, что они расстреляны в октябре тридцать седьмого в Ханты-Мансийске. Старшую сестру Феню вынули из пайковой очереди за контрреволюционные разговоры про то, что жрать нечего. По причине шестимесячной беременности дали только десять лет. Вообще-то Феня тянула на полноценного врага народа с летальной мерой социальной защиты, ибо творила преступное деяние на территориях, приравненных к военным, со строгим комендантским режимом. Казус спас её от солидной дроби 58-2 УК. Четырёхлетнего больного ребёнка бабушка взяла из омской тюрьмы. Все десять лет мать ничего не знала о нём. Брат Павел погиб в Белоруссии, когда ему исполнилось девятнадцать лет. Перед отправкой на фронт ему купили первую фуфайку. «Расскажите побольше о маме», — напоследок попросила меня Елизавета Ивановна. Что ей ответить? Каждая беседа со спецпереселенцами заканчивается такой просьбой. Не остывает в душах этих прадедушек и прабабушек сыновняя любовь и благодарность. Их родители действительно святые, и за то, что выстрадали, и за то, что сотворили. Спасибо и тем, кто хранит светлую память о родителях-спецпереселенцах. Мы — дети Страны Советов, не помнящие родства. У полстраны оно с треском оборвалось в тюрьмах, лагерях и ссылках. Но мы — внуки и правнуки России! И это вселяет надежду. В нас гены великого народа, где честь и достоинство рода были надёжной гарантией служения Родине. Осознавшие или не забывшие, что единство российской истории состоит не в хронологической смене благонамеренных тиранов и реестра подвластных территорий, а в живой, не выпадающей из памяти связи поколений, даже в глухой старости торопятся оживить древо своего рода, очистить его от помоев большевизма. На какой-то стадии социальной реанимации к нам вернётся здоровое ощущение того, что история не есть набор сюжетов про интимную жизнь монархов, вождей, генсеков, про криминальные выходки временщиков, снующих в современных информационных помоях. Успокоятся до нормы плоть и половое подсознание, взбудораженное многотиражной и всеэкранпой похабщиной. Мы обречены стать нормальными людьми. Придётся сожалеть, что не нашлось желания, средств, бумаги, эфирного времени для того, чтобы выслушать исповедь принудительных строителей той цивилизации, на обломках которой так нетвердо стоим. А мы перейдём 11 Заказ 1360 162 Хроника колхозного рабства от лирики личных воспоминаний к документальной прозе в режиме объективно заданного социалистического сюрреализма. * * * Дети-спецпереселенцы. Хотя крестьянская ссылка была подана политической расправой с классовым врагом, главной жертвой стало деревенское детство. В эшелонах и обозах, конвоируемых па Север лютой зимой тридцатого, около половины репрессированных были моложе шестнадцати лет. В качестве совершенно типичных примеров даю расклад перемещённых лиц по двум районам Урала. Вечером второго марта 1930 года на станцию Лебяжье прибыла, а назавтра отправлена маршрутом на Тюмень, партия кулаков числом в пятьсот девяносто душ из средненького и серенького Мокроусовского района. Среди них 230 детей, 60 стариков, по 150 трудоспособных душ обоего пола.5 И всё это в диапазоне от года до девяноста лет. Доля кулацкой зелени в партиях, надо полагать, заранее не планировалась. Не в пионеры принимали. Относительно равный уровень по тридцати обследованным районам Урала вытекает скорее из сложившегося состава крестьянской семьи. Высшая математика ревинквизиции проглядывает в другом, разнарядки на репрессии по районам рассчитаны на каждого тридцатого. Вооружённые математико-историческои закономерностью, сунемся в мир фактов. Богатому, с 25 тысячами населения, Белозерскому району, что тянется поймой Тобола, контингент лишних можете рассчитать сами. Совершенно верно, восемьсот тридцать три и три в периоде. РайГПУ и райисполком прикинули закон на местность, у них тоже получилось 853 кулацкие единицы, 300 детей, 100 стариков, остальные в пополаме между бабами и мужиками. Украсили Белозерский этап Худяков Иван Николаевич из деревни Скопино, родившийся за две недели до акции, и дедушка Бурцев Ион из села Пушкарёво, разменявший накануне второе столетие. Пятьдесят мужиков успели дать тягу, о чём внутренние органы советской власти помнили до самой реабилитации.6 Обобщённых и точных данных о размерах и возрастной структуре крестьянской ссылки не знают даже архивы ОГПУ, основные причины этого изложены в главе о раскулачивании. Однако промежуточные документы уральских перевальных пунктов (Тобольск, Надеждинск, Соликамск) свидетельствуют о том, что в тридцатом доля малолеток во всех партиях, прибывающих из России и Украины, зашкаливала далеко за треть. В тамошних Глава 5. Сирота Страны Советов 163 партийцах змеились такие же хромосомы огородного вора, в дури рвали самые крупные и зелёные семейные кусты. Обратимся к кристально чистому авторитету. По статистике ПП ОГПУ на 1 января 1932 года, на Урале было расселено более 540 тысяч спецпереселенцев, что сделало опорный край державы лидером социалистической колонизации. Наше лидерство неоспоримо, поскольку зафиксировано в докладной записке Ягоды Сталину от 12 октября 1931 года.7 Пусть гепеусовская точность до десятка тысяч вас не обманет. Полмиллиона с лишком, приведённые в отчёте, учитывают только кулаков второй категории, пропущенных через всесоюзно организованные массовые кампании, и совершенно не принимают во внимание репрессированных по линии местной выселенческой самодеятельности. На ту же отчётную дату на кормовом балансе уральского ОГПУ числилось 484 тысячи спецпереселенцев, в том числе 170 тысяч детей и 130 тысяч стариков.8 И к этому неоспоримому факту следует принюхаться. Опять косая треть приходится на детей. Позади был полуторалетний мор. Сколько же малолеток втоптала в грунт предшествующая ссылка? Сообщения о гибели детей от холода пошли со многих комендантских пунктов. Они, правда, не имели самостоятельного информационного значения и писались в объяснение задержки с отправкой родителей. Отход детского поголовья на следующих этапах, вплоть до места постоянного проживания, не учитывался. Общепринятой учётной единицей оставалась кулацкая семья. Комендатура приходовала контрэлемент по факту. Контроль над детским населением не озаботил и комендантов спецпосёлков, если не принимать в расчёт редкие благие движения души. Каторжан постоянно перегоняли с места на место по всем 68 районам расселения. Оставалось только подождать до очередного сдвига, новый комендант опять принимал по факту, вымершие детишки растворялись в статистическом вакууме. Сейчас мы жутко милосердны! За жизнь родителей и муки собственные бывшие спецпереселенцы получили бесплатный проезд в трамвае и оскорбительно мелкие, но обременительные для местных бюджетов услуги. Трохи кощунственно, но хорошо, что уже некому платить за погубленных в ссылке детей. Бюджет не совесть — не всё выдюжит. Пошли дальше. Перед нами «Меморандум № 1» Уральского областного комендантского отдела - ОКО (инстанция по управлению крестьянской ссылкой) от 5 апреля 1931 года. Взят он из 11* 164 Хроника колхозного рабства тома с политическими обзорами и донесениями ОГПУ в адрес Уралобкома. Конспективно пробежимся по страницам. «При обследовании спецпосёлка при штольне имени Крупской в Губахе инспектором ОКО было установлено, что около 50 спецпереселенцев не получают в течение двух недель продуктов питания... При обследовании кулацкой ссылки в Кизеловском районе установлено, что спецпереселенцы промтоварами не снабжаются, вследствие чего отмечен ряд невыходов на работу за отсутствием обуви... Обследованием спецпосёлков Надеждинского района установлено, что в большинстве посёлков наблюдаются перебои в снабжении продуктами питания и зачастую на длительный период семьи переселенцев оставляются без продуктов питания... На почве необеспеченности продуктами питания в районе появилась эпидемия сыпного и брюшного тифа... В связи с необеспеченностью продуктами питания повсеместно отмечено снижение трудоспособности и увеличение заболеваний тифом и цингой... (Сосвинский и Гаринский районы). В Ивдельском районе отмечены перебои с продовольственным снабжением переселенцев и полное отсутствие промтоваров. Участились случаи побегов ссыльных и заболеваемость... В Березовском районе заболеваемость цингой приняла угрожающие размеры... Чусовской район. По причине недостаточного питания массовая заболеваемость переселенцев, особенно детей... Ныробский район. Обнаружен ряд случаев, когда ссыльные даже в мороз были совершенно разуты. Нет даже лаптей. На этой почве отмечены массовые заболевания. В районе за отсутствием муки переселенцам выдаётся хлеб с примесью 90% опилок... Чердынский район. Спецпереселенцы совершенно не обеспечены продовольствием... Тобольский округ. Массовое заболевание тифом...»9 Заканчивалась первая зима ссылки. По всему поясу социалистической колонизации полыхал голодомор. От тифа и голода вымирали целые посёлки. Ещё в конце тридцатого государство, ссылаясь на дефицит продовольствия, ссадило с обеспечения иждивенческий контингент переселенцев. Скрытое паскудство властей заключалось не только в том, что партия, не решившись прямо дать подлую директиву, приказала это сделать потребкооперации. Трудоспособные члены семей были принудительно объединены в производственные бригады и вывезены на лесозаготовки в тайгу, где безвыездно находились шесть — девять месяцев. Денег Глава 5. Сирота Страны Советов 165 им на руки не давали, зарплата уходила на погашение стоимости пайков. Что деньги, продуктов в свободной продаже не было даже в континентальном социализме. Безответные дети, старики и женщины перешли на подножный таёжный корм. Перед фактом массовой детской смертности от голода комендантам посёлков дали понять, что не стоит строго блюсти инструкцию о ссылке, запрещающую покидать место отбывания. Не нужно, проинструктировали комендантов изустно, препятствовать уходу детей (только детей!) в лес и тундру в поисках продовольствия и попытках бегства в родные края. И уходило ссыльное детство в зимнюю тайгу, чтобы, заблудившись, умереть от истощения или стать жертвой хищников. По весне местные власти северных городков всего Урала с тревогой сообщали о выходе из лесов многих тысяч голодных беспризорников. Алмазной россыпью осела в сокровищнице партийного опыта ссылка тридцатого. Следующей кампании надлежало стать бриллиантом, впаянным в ювелирное творение большевистской вразу­мительности. В тридцать первом ссылали больше, но в каждом репрессированном требовалось распознать трудоспособного или хотя бы примитивно полезного делу социализма раба. На станциях отгрузки и перевалки поставили селекционеров, способных походя и безошибочно определять общественную надобность отгружаемых. Как потом будут делать в Освенциме и других гитлеровских концлагерях. Лучше всего для селекционной работы подходил райиспол-комовский кадр, сочетающий легитимность должности с лютостью. Место, прямо скажем, ответственное. Попал селекционер сердобольный, честно отсеивающий зелёных да жухлых, в обком жаловались местные партийцы — саботирует, мол, контра классовую борьбу в деревне. Когда у вагона вставал идейно убеждённый, обкому жаловалась комендатура перевалки на то, что местные власти обманывают партию и вместо толстопузых кулаков сплавляют на Север потенциальных покойников. На Север, встречным курсом малолеткам, бегущим из ссылки, двинулись полусироты тридцать первого. Одни самостоятельно, самоходом. Это их появлению с юга удивлялись, а потом чертыхались коменданты спецпосёлков. Других доставляли к месту перековки колёсно. Заглянем в один из эшелонов тридцать первого, чтобы убить фактом все сомнения. Страна уже привыкала к глухим стонам из пролетающих теплушек, присмотрелась к снующим вдоль меридианов спецэшелонам. Бесконечные этапы, растворяющиеся в дымке горизонта, стали обычными для уральского 166 Хроника колхозного рабства зимнего ландшафта. Вагоны открывать не будем, развернём реестр душ, отправленных эшелоном из Юргамыша, скажем, в Надеж-динск. Вагонов в составе семь, 237 человек переданных по акту. Из них НО человек младше десяти лет!10 Десятки тысяч детей, оставленных ссыльными в уральских деревнях — у родственников, знакомых и просто так, в расчёте на выживание, — первыми попали под голодуху. Рядом с ними горькую судьбину хлебали дети, родителей которых причислили к кулакам третьей категории. Тут забирали только трудоспособных членов семей, а детей и стариков, чтобы не омрачать панораму индустриализации бытовой убогостью, оставили в деревне. Но государственным вниманием не обошли. Об очередном повороте их судьбы напоминает вот эта партийно-гепеусовская ксива - телефонограмма № 95 ПП ОГПУ на Урале. «Всем начальникам райуправлений ГПУ». Естественно, секретно. «В ближайшее время предстоит подъём кулацких семей... Выясните наличие трудоспособных женщин, мужчин-стариков, детей-подростков, могущих быть использованными на работе в совхозах: зерновых, скотоводческих, огороднических и на лесозаготовках...»11 Третьесортный детско-старческо-бабий трудресурс мобилизовали и передали в вечное бесплатное пользование свежеорганизованным совхозам, а также лесотрестам. Обсевки крестьянских семей из глубинки перегоняли вместе с гуртами конфискованного скота за сотни вёрст в совхозы-гиганты. Следовавшие за гуртами телеги или сани подбирали павших животных. Для учёта. За падёж скота снимали головы, лепили саботаж или вредительство. За естественный отход кулацкого поголовья не наказывали, почитая таковой необходимым следствием классовой борьбы. К зиме на тридцать второй многие уральские совхозы обросли таборами-экоиомиями национализированных детей, стариков и скота. Со ссыльными на Север мы как-то познакомились, заглянем в лица тех, кому посчастливилось отбывать ссылку на юге. По разнарядке Курганского окружкома предписывалось направить из Юргамышского района в звериноголовский совхоз «Овцевод» 450 человек из числа выселенных по третьей категории. Для подъёма общественного животноводства признали необходимым мобилизовать, к примеру, Хлызову Татьяну (Кипель-ский сельсовет), её свёкра и свекровь, которым на двоих было сто шестьдесят с гаком, семью Черепановой Натальи (Кислянский сельсовет) с дочерью 11 лет и сыновьями-погодками 1 и 2 лет, семейную бригаду Ситникова Якова Филипповича, 73 лет (Уби- Глава 5. Сирота Страны Советов 167 енский сельсовет), в составе жены 73 лет, снохи и годовалого внука, матери Екатерины Афонасьевны 92 лет. Из 437 человек, отправленных самоходом к месту отбывания, более двухсот детей младше четырнадцати лет и семьдесят стариков. И ни одного работоспособного мужика.12 Вал детской беспризорности захлестнул Урал и всю крестьянскую ссылку от Карелии до Сибири. Сиротством и нищенством расцвела колхозная деревня. В борьбе с голодом ссылка была бессильна. Скоро опустились руки и перед массовым сиротством. Поначалу комендантам спецпосёлков, особенно таёжных, не имеющих постоянной связи с внешним миром, пришло в голову создавать примитивные детские приюты на местах. Обычно в один из бараков помещали всех потерявших родителей детей. Скопление голодных и беспризорных детей провоцировало весь букет эпидемий, обычных для такой ситуации, — тиф, цинга, кишечные инфекции от употребления непотребного. Облздравотдел пытался даже остановить приютскую самодеятельность, но безуспешно. «Забирайте сирот, если вы такие милосердные», — сердито отвечали коменданты спецссылки хором с областным комендантским отделом. Обе высокие стороны хорошо знали, чья кошка мясо съела, но молчали. Забирать беспризорников некуда, партийные власти надеялись, что проблема ссыльного сиротства утрясётся как-нибудь сама и удастся сохранить раздельное воспитание обычных детдомовцев и социально опасного кулацкого помёта. Количество временных детских изоляторов, коими по существу были приюты ссылки, учёту не поддавалось. Как, впрочем, и число самих спецпосёлков. Ареал ссылки крупно дышал. С началом навигации таёжная глухомань оживала, слышались пронзительные для вековой тишины голоса робинзонов, стук топоров. Спустя два-три месяца под остывающим осенним небом вырастал очередной кулацкий скит. Весной подпирал голод, отдалённые спецпосёлки начинали вымирать, выживших перетаскивали в более крупные населённые пункты. Вместе с сиротами. Короткая память, сиволапая жизнь. Природа и та забывает про годы лихие. Плешинами мелколесья среди тайги отмечены бывшие стойбища антисоветского элемента. Прошитая лиственницей крыша барака напоминает, что зло всё-таки конечно. Даже если оплачено многими судьбами. И только вблизи, когда притронешься к полусгнившим и тёплым срубам развалин, как на род-пом пепелище осознаёшь — всё это было почти вчера. Жуть про- 168 Хроника колхозного рабства шлого перестаёт быть абстрактным историческим фактом, и в душе поднимается обычная человеческая боль. Самодеятельные комендантские приюты не сдержали напора сирот. Беспризорники, опасаясь холода, ломанулись на юг. С января по июнь тридцать первого только с улиц Свердловска сняли более десяти тысяч бездомных детей. Свыше двух тысяч подростков снято с товарняков стрелковой охраной станции. Познакомимся с типичным, под грифом «Секретно. Срочно», документом времён детского исхода, поступившим в облисполком. «Березни-ковским районо, — читаем выцветшие строки, — в силу чрезвычайно большого притока беспризорников из спецпереселенцев организован детский интернат... Приток беспризорников ежедневно продолжается. Интернат переполнен... Из-за отсутствия денег, а также пайков находимся в крайне тяжёлом положении».13 Сообщения о наплыве малолетних каторжан летели со всех районов Урала. Пришлось сожалеть, что выпустили детей из ссылки. Пусть бы уж там и мрут. Просьбы о помощи продовольствием становились лаконичнее и истеричнее. «За последнее время принято более 500 спецпереселенцев. Положение их в отношении обмундирования и обуви очень плохое, в большинстве разуты и раздеты». «Детдом переполнен, средств нет!». «Вышлите деньги на детприёмник!».14 Просьбы детдомов о помощи, набранные бисерной нонпарелью, не упрятать бы в том, подобный этому. Я взял за типичное стенания из приютов Тобольска, Очера и Нижнего Тагила. Городские и районные попечители ещё взывали. Затерянные в таёжно-тундровых углах детские приюты вымирали тихо, безо всякой надежды. Движимые отчаянием, местные просвещенцы, на которых свалилась сотворенная другими беда, решались порой на поступок. Весной тридцать первого просвещенцы Надеждинска, сформировав пробную партию в двадцать пять сирот, направили их в распоряжение областного отдела просвещения; в сопроводительных документах ссылались на то, что не могут больше переносить картины смертно голодающих детей. Младопереселенцев тотчас вернули отправителю и пожаловались в Уралобком ВКП(б) — каков сюжет, а? — на бездушное отношение к сиротам со стороны надеждинских педагогов. Под кредит искреннего возмущения удалось сварганить совместно подписанную бумагу, запрещающую перевалку детдомовцев без санкции областных контор. Документ оказался очень своевременным. С целью упреждения директиву разослали по районам, ею Глава 5. Сирота Страны Советов 169 же одарили отправленных восвояси подкидышей из Кунгура, Тагила и иных расторопных мест. Одновременно с указаниями вглубь ушла директива тех же инстанций, подкреплённая постановлением Наркомпроса от 3 февраля 1931 года и устанавливающая месячные нормы питания для детдомовцев. Отправляли её самой несекретной почтой и в ироническом расположении духа. Причитающихся воспитанникам 12 кило хлеба, 2 кило мяса и, самое смешное, 15 штук яиц в месяц не получали со времён НЭПа даже ответственные работники облпроса.15 По заборной книжке рядового совслужащего шло, при удачном направлении ветра, по 450 граммов хлеба в день, а писком гастрономического вкуса почиталась селёдка да квашеная капуста. А тут на тебе, какому-то кулачонку полкило сливочного масла в месяц! Чай не в капитализме живём. Уральские педагоги совместно с партийными организациями демонстративно-суетно провели кустовые и областные совещания с обязательной повесткой «Об очередных задачах по охране детства», на которых было сделано более четырёхсот докладов и выступлений. Разработали планы мероприятий. Планы удались. Их украшали программа коммунистического перевоспитания детдомовцев и почин об организации общества «Друг детей». От раздельного содержания социально здоровых и кулацких сирот увела обстановка. Детдомам разрешили принимать детей ссылки. На государственную милость места отреагировали естественным вопросом, — на какие средства содержать новичков? И, чтобы не попасть впросак, требовали разъяснений, — о каких спецпереселенцах идёт речь. О тех, кого выселяют, или о вселяемых. Вопрос-то серьёзный. Из всех районов Урала, кроме полярных, кулаков выселяли, а в 68 районов их вселяли. Сироты плодились по обе стороны ссылки. Хотя все детдома Урала сразу же оказались переполненными, волны беспризорности они не остановили. Домашние сироты ещё как-то бились внутри деревень, ходили по миру, скитались по родственникам и знакомым; безотцовщина ссылки, в понимании того, что в следующей зиме не выжить, по теплу подалась на родину. По всему поясу колонизации. Естественным источником жизни для неё было воровство. Горе приедается. Крикливые толпы грязных оборванных детей вызывали всё меньше сострадания, но растущее внимание со стороны известных органов. «За второй квартал 1932 года задержано 4065 детей-преступников, в третьем квартале 6274 человека. Детская преступность растёт особенно на ж.д. станциях... От мел- 170 Хроника колхозного рабства кого воровства, хулиганства детская преступность заметно переходит к контрреволюционной деятельности под руководством классово враждебных контрреволюционных элементов»16 Для ГПУ, цитировался текущий отчёт одной из его уральских структур, беспризорники сразу стали преступниками. Партия же поступила адекватно своему нутру и выдала очередной кульбит абсурда и лицемерия. Была объявлена беспощадная борьба с беспризорностью, поданная как отеческая забота о детстве. Не более, не менее. Отеческая забота о тех, кого сделала сиротами и пустила по миру. По отношению к сироте естественно сострадание и стремление помочь. Когда человеколюбие треплется в лозунгах визгливой политической кампании, любви и состраданию места нет. Натуральность чувств выветривается. В ходу холодное лицемерие да вульгарная показуха поступков. Почти одновременно с разрешением принимать беспризорников ссылки детдома перевели на новую методику отчётов. Формуляр текущего отчёта требовал строгого деления воспитанников по социальному происхождению, национальности и партийности. В показательных столичных детдомах почти против каждой фамилии — «СВР, пионер». С такими отчётами можно взывать о помощи. Положительный эмоциональный фон усиливали еврейские и латышские фамилии воспитанников. А где же взять «Сирот Борцов Революции» в уральской Тмутаракани? От крупных неприятностей спасала сама ситуация, многие дети поступали в приюты без документов и в таком истощении, что определить визуально кулацкую сущность не представлялось возможным. Поэтому по графе «социальное происхождение» многие проходили как неизвестные. Потерявшим самих себя предоставляли возможность начать новую жизнь. Тем, кто был постарше и волчонком смотрел в жизнь, советская власть навсегда осталась злой мачехой. По графе «партийность» обычно все подходящие по возрасту заносились в пионеры или октябрята. Безымянным малолеткам выправляли новые метрики, записывали день рождения на красные даты и давали достойные эпохи имена — Звездииы, Энгельсины, Гиганты, Темпы. Памятуя об основной цели борьбы с беспризорностью — не выпустить ссыльных малолеток из региона, власти создали мобильные пристанционные команды по отлову беглых. В местах наибольшего скопления беспризорников — Чердыни, Перми, На-деждинске, Свердловске, Ирбите, Тобольске и других городах — открыли стационарные детприёмники временного содержания. По инструкции отловленные дети должны содержаться в таковых Глава 5. Сирота Страны Советов 171 не более двух месяцев. Для снятия со станций бегущих с Севера малолеток закольцевали маршруты вагонов-детприёмников. Вдоль всего пояса колонизации формировалась санитарная зона, появление в которой беспризорных детей и взрослых беглецов поднимало в ружьё местные карательные органы. Чтобы не рассыпаться в деталях и эпизодах, пройдём вместе с сиротой кулацкой тернистый путь от того момента, когда её содрали с тамбура товарняка, до путёвки в большую самостоятельную жизнь. Взятые облавой под охраной препровождались в детколлек-тор. Сии учреждения рождены партийно-педагогической фантазией для чернового этапа коммунистического воспитания. Обычно детприёмник, называемый коллектором, размещался в местном домзаке на правах детского филиала камеры предварительного заключения. Порой ввести детучреждеиие под одну крышу с дом-заком или тюрьмой не позволяли площади, тогда подбирался какой-либо барак, одинокое заброшенное строение. Лучше всего для комвоспитания подходили церковно-культовые сооружения, особенно отдалённые от глаз мирских бывшие монастыри. Представлялось, что зарешеченные окна и надёжная внешняя охрана пресекут попытки к бегству, создадут благоприятный оазисный климат идейной перековки. Самые фундаментальные сооружения достались детколониям усиленного режима и воспитательным учреждениям ОГПУ, тяготеющим к спокойствию и внутреннему порядку. Детприёмникам, как самым ветреным учреждениям, достались объедки. «В комнате 12 кв. метров находятся 30 мальчиков, — живописует документ будни Надеждинского детприёмника, — на 38 детей 7 коек, на которых спят дети-рецидивисты. Двое восемнадцатилетних обитателей изнасиловали техничку, ограбили магазин, пьют вместе с завхозом, сторожиха скупает краденое».17 «Дети сидят на грязных койках, — из быта свердловского детприёмника имени Луначарского, — играют в карты, которые нарезаны из портретов вождей, дерутся, курят, ломают решётки па окнах и долбят стены с целью побега. На обед их выводят строго по счёту и под охраной». Недостаток питания, отмеченный попутно комиссией, компенсировали духовным продуктом. Воспитанникам выдали газеты с материалами очередного съезда Советов.18 «Детприёмник переполнен, — секретно сообщали на другой веси, — вместо полагаемого двухмесячного проживания дети здесь находятся до шести месяцев и дольше. Детдома для детей из приёмника закрыли двери. Вагон-приёмник, не считаясь с положением дел, везёт к нам детей с улицы безо всяких разговоров...»19 172 Хроника колхозного рабства Вскоре отношения между детдомами и коллекторами совсем испортились. Беспризорщина прибывала. Вагоны-приёмники на крупных железнодорожных узлах, имеющих стационарные приюты, быстренько освобождались от сиротского балласта и передавали его, чтобы не ругаться в затяг с местными педвластями, на попечительство дорожным отделам ГПУ. С гепеусами боялись конфликтовать, и те перегоняли детей в приюты. Областной нарпрос утонул в заявках на размещение детей. Начался мерзостный сиротский биллиард. По разнарядкам, выданным облпарпросом, приёмники навалились отгружать надоевших клиентов в провинциальные детдома преимущественно южной полосы Урала. Провинция от детей наотрез отказалась. По причине отсутствия средств и богатого наличия местной беспри-зорщины. Дозрели те, что были оставлены ссыльными на селе. Часть прибывших воспитанников возвращали, не приходуя. Не знаю, как там в остальной России, а на Урале избыток сирот усугубляло ещё одно обстоятельство. Ознакомимся с директивой Наркомпроса №1299/с. «Всем Край и Облоно. Секретно. Управление ГУЛАГа ОГПУ обратилось в Наркомпрос по вопросу о размещении в детдомах соцвоса детей заключённых. Учитывая, что: по положению о лагерях ОГПУ в них дети находиться не могут (исключая младенцев на период кормления), за последнее время значительно участились случаи остав­ ления приезжающими на свидание с заключёнными их детей и подбрасывания у ворот лагерей детей-малолеток, в распоряжении лагеря никаких возможностей для органи­ зации и содержания детдомов нет... Наркомпрос предлагает Вам размещать вышеуказанный контингент ребят в местных детдомах...»20 Отныне разнарядки на детей из лаготделений ВишЛАГа, что повис севернее над опорным краем державы, подлежали немедленному удовлетворению. Взаимополезный опыт сотрудничества двух основных воспитательных структур — ГУЛАГа и Наркомпроса — позднее оформился в замкнутый технологический цикл. Репрессии со стороны ОГПУ и позднее НКВД, дробившие семью до элементарных составляющих, поставляли исходный воспитуе-мый сырец — зеков и беспризорщину. Щедрые сроки заключения передавали детей осуждённых в монопольное владение соцвоса. Только незабытые имя и фамилия выделяли ребёнка из массы подопытной комвоспитаиием молоди. Отсаженные от груди Глава 5. Сирота Страны Советов 173 малолетки ГУЛАГа порой обкрадывались и тут. Если рождённого в лагере, тюрьме или заключённого в грудном возрасте ребёнка не забирали родственники, он скидывался в детдом. Срок заключения матери полностью определял его человеческие реквизиты. Шла она, скажем, по закону «о пяти колосках» или серьёзной дробь пятьдесят восьмой, пуповину, связующую младенца с уголовной роднёй, резали. Передавая грудничка в детдом, рекомендовали оформить документы на вымышленную фамилию. Из ребёнка делали совершенно советского человека. Матери взывали к родственникам и знакомым — если не забрать детей на воспитание, то хотя бы проследить их судьбу до отбывания срока наказания. О подлой фантазии властей многие не догадывались. По выходе из заключения оказывалось, что ребёнок освободившейся вообще не поступал в детдомовскую сеть Урала. В редких случаях, когда удавалось проследить мытарства младенцев под чужой фамилией, материнство нельзя было доказать по суду. Мы взглянули только на одну сторону взаимоотношений ГУЛАГа и детдомов, на постоянную подпитку последних беспризорниками. В реальности связь была более продуктивной. Соцвос-питание в массовом порядке готовило свежие кадры для системы ГУЛАГа, воспитанники детдомов и детколоний скоро станут украшением и старожилами взрослой лагерной жизни. Под напором беспризорщины вся детдомовская система Уральской области затрещала по швам и морщинам. Нужда заставила творить. Помимо дополнительных обычных детдомов срочно открывались детгородки, детские колонии и коммуны, детколхозы и другие суррогаты родительского попечения. Воспитательную экзотику оставим на потом, сначала познаем типичное, побывав в некоторых детдомах обычного режима. Итак, Ялуторовский детский дом, декабрь 1931 года. Время детского исхода. «Доски с коек изрублены на дрова, — бегло полистаем акт областной комиссии, — металлические остатки выброшены во двор; ребята спят на полу как беспризорные, обувь у воспитанников отсутствует. Никакой обстановки в комнатах нет — «всё равно сожгут, на них не напасёшься». Воды не бывает по несколько дней. Питаются плохо, кроме воды и картошки на обед ничего не получают. Посуды нет, едят из ковшиков. На 140 человек одна чашка, ложки отсутствуют, приходится есть по очереди и руками. Освещения нет, имеется одна лампа на весь детдом, но и она без керосина».21 Здесь всё нормально. Перемахнём из ныне Тюменской в ныне Курганскую область прежде единого Урала. «На 47 человек 8 174 Хроника колхозного рабства коек, — излагает акт обследования Далматовского детдома, — спят на полу. Мальчики и девочки спят в одной комнате. При большой скученности всюду грязь. Воздух тяжёлый. С питанием очень плохо, утром вода и 100 граммов хлеба, в обед каша или суп из картошки, вечером 100 граммов хлеба».22 «Состояние весьма тяжёлое», — таким прологом открывается отчет комиссии, проверяющий Еткульский детдом Челябинской области. «Топлива не подвезено ни одного кубометра. Одеждой и обувью, исключая пальто, дети не обеспечены. В настоящее время все дети разуты — нет ни одной пары годной к носке обуви, для мальчиков нет костюмов, нет платьев для девочек. Не хватает постельного белья и нательного... Скученность размещения детей привела к вшивости, множеству клопов. Дети имеют запущенный вид — грязные руки и ноги, неумытые лица, одежда на них рваная. Дети не имеют самых элементарных навыков культурного поведения — грубы в обращении со старшими и между собой. Воспитатели тоже грубы — дают детям курить, рассказывают им похабные анекдоты».23 Датированное осенью тридцать восьмого сообщение из Спор-новского детдома высвечивает самую обратную сторону государственного милосердия. «Пошив обуви для воспитанников не производится — хром растранжирили на куртки директору и жене, сапоги — всем сотрудникам. Воруют десятками метров мануфактуру. Детдом превратился в отдел социального обеспечения за счёт детского пайка... В вермишели, выданной на кухню, 20% мышиного кала... Ночная няня ведёт среди детей контрреволюционную агитацию разговорами о том, что детям плохо живётся, и воспоминаниями о семье».24 В семи отчётах из десяти зафиксированы факты хронического объедания и обкрадывания малолеток. Можно цитировать акты обследования почти всех открытых детдомов той поры. Они в архивах сохранились. Но вульгарный материализм нищеты приедается. Скажу о самом лучшем в жизни наших персонажей — о духовном. Известно, что нравственное богатство личности тождественно коммунистическому мировоззрению. Надо быть с детства похожим на дедушку Ленина. Всё, что выпирает за, или буржуазная труха, или антисоветская агитация. Патологическое казнокрадство активистов капиталистического обновления России делает иронию обоюдоострой. Но к документально обоснованному юмору в адрес современности путь лежит, вероятнее всего, через очередной переполох. Если вывернемся из хомута наследной номенклатурной мафии. Пока же вернёмся к нашему окаменевшему историческому материалу. Глава 5. Сирота Страны Советов 175_ Генеральной задачей совприютов, подчёркивалось во всех директивах, является коммунистическое воспитание. В обычной семье идеологическая инфекция нейтрализуется наставлениями и образом действий родителей. Ребёнок к десяти-двенадцати годам хорошо усваивает, что нужно врать в школе и где вести себя естественно. Таким образом, между идеологией и рассудком провисает спасительный мостик диалектического двуличия. Детдомовщина совершенно беззащитна, поэтому стала объектом самых безрассудных идеологических экспериментов. «По программе коммунистического воспитания вступили в МОПР, собрали шесть рублей в помощь китайским детям, разработан внутренний комсомольский устав по военному делу, стали членами ОСО, имеется план «Декада обороны СССР», план пятилетки, план антирелигиозных кампаний. Состоят членами сберкассы, подписались на заём «Пятилетка в четыре года» на 15 рублей».25 Фантазии читателя не хватит угадать, где так кипела общественная жизнь. Дело было в Оханском детском доме нормального типа. Воспитуемый контингент — девочки от 10 до 12 лет. Интенсивность идеологической дрессировки целиком зависела от сопротивляемости подопытных. Чем тщедушнее клиент, тем лошадиннее доза. Из девчоночьих душ вили тенёта. В режиме педагогического истязания держали убогих и больных. Приюты, переведённые позднее под крыло собеса, обязывались, согласно директиве облоно и благодетеля, организовать кружки по изучению истории революции и партии, политсуды над папой римским и ему подобными, викторины на темы политической жизни, по-литбои, лотереи в пользу сирот революции. Документы помнят многое. Директор наркомздравовского детдома на методической конференции хвалился, что в подведомственном заведении силами педагогов имитирован шалаш Ильича в Разливе. Всё один в один, даже головешки в костре натуральные. Воспитанники ежевечерне и по полчаса режимно благоговеют перед святыней. Похвалить бы мужика надо. Всякая закономерность начинается с казуса, а гениев плодит провинция. Столица их начисто обкрадывает. Вскоре по инициативе ЦК комсомола музеи с «натуральными» кострами, шалашами, ленинскими ботинками, кепками и простреленными пальто появились во многих городах Союза. Бумага предписывала всячески избегать вопросов о подлинности экспонатов. В праздники детей строем выводили к святыням. Работать с буйными и жизнь познавшими труднее. Сунься-ка в такой вот вертеп с предложением, к примеру, подписаться на 176 Хроника колхозного рабства заём. «Днём 62 человека не пошли в школу, всё перебили и грозили убить замдиректора Пудова, которого называют очковым пуделем. Бегали с ножами за воспитателями, все стены изрисованы похабными карикатурами».26 Похабные рисунки — ладно! Как и испражняться в высоту с кроватей. Но зачем бросать камни в портреты Сталина и маршалов? С воспитанниками Спорновского детдома, о них шла речь, провели беседу о жизни детей раньше и теперь, у нас и за границей. Вы хоть и сволочи, звучало в ней, но пока ещё маленькие и, к сожалению, наши. «Детей в порядке наказания, — излагает бумага, поступившая в облоно из Поленовского детдома, — раздевают донага и выставляют на глазах всех воспитанников, что даёт положительный эффект. Педагог стукнула мальчика головой об стену, тот истекал кровью на глазах у всех... Политико-воспитательная работа с детьми поставлена очень плохо. Детям не разъясняется о коварных методах работы врагов народа в Челябинской области, а также не разъясняют о шпионско-диверсионных методах работы иностранной разведки и тем самым не вооружают детей на борьбу с врагами народа и их отребьем...»27 О судьбах проверяющих не скажу, директора вскоре посадили, а детям прочитали лекцию о самодурстве царского строя. Каждый акт обследования касается и медико-санитарного состояния. В последнем примере установлено заражение чесоткой большей части воспитанников. В приюте ежедневного общения с тенью Ильича зарегистрировано на момент проверки два костнотуберкулёзных больных, два случая сифилиса в третичной стадии, четыре факта глубокой умственной отсталости, из общего состава в 66 человек 31 серьёзно болен. И, наконец, об Оханском девчоночьем приюте, где ковали малолетних политических акселераток. При факте налаженной идеологической работы медотчёт констатирует, что из пятидесяти человек большинство больны чахоткой, треть ревматики и все малокровные. За предшествующий квартал 18 воспитанниц переболели тифом и трое умерло.28 Зафиксировали норму будней обычного детского дома? Душу согреем посещением заведения с весёленьким названием — «детго-родок». Сказочные ёлки-волки на стенах, песочницы, пухлые карапузы под грибками-мухоморами, ласковые няни... «Оборудование убогое, пи столов, ни стульев. На раскладушках спят по несколько человек. Помещение страшно загажено, из 100 человек 35 болеют трахомой. Большинство спят вповалку на полу. Дети заявляют, что голодные и хлеба им не хватает».29 Это Шадринский детдом для сирот-дошколышков, середина послего- Глава 5. Сирота Страны Советов 177 лодного, но не сытого тридцать пятого. То были последыши, угодившие на Север до или вскоре после рождения. Первые пять лет ссылка собственных браков и детей не имела. Малышей, не унаследовавших элементарных навыков нормальной жизни, ожидали бесконечные мытарства по трахомным, чахоточным, дебильнопри-ютским заведениям. Если кому-то выпало выжить, война добила их «самоотверженной» принудиловкой во имя победы. Идея детгородков схвачена не с ветра. В отличие от детдомов, существовавших ранее, детские городки обязаны возникновением исключительно ссылке. Тут приоритет абсолютно наш, как в изобретении сорокаградусной. Сбившаяся на железнодорожных узлах и в центрах ссылки вороватая масса беспризорщины стала бичом для местного населения. Отчёты милиции запестрели фактами диких, в ответ, расправ над беспризорниками. Детдома были забиты до такой степени, что невозможно разместить воспитанников для сна. Разношёрстную и разновозрастную публику загнали под одну крышу. Университеты беспризорщины вместили всё — от злонамеренного рецидивиста до сопливого ясельного контингента. «Нас кормят плохо, хлеба не дают, обуви нет, у всех, кто ходит босиком, все ноги иссеклись. Мальчишки лезут к нам, дерутся, воруют, ломают окна, чтобы пролезать к нам, бросают камнями, проламывают головы... Ловят девчонок, чтобы испортить. Девчонки бегут на улицу, чтобы не испортиться, и ждут, когда нас проводит милиционер...» Письмо воспитанниц Чердыпского детгородка в адрес обл-нарпроса похоже на девчоночью истерику. Акт проверки приюта не столь эмоционален. Видно, он составлен не женщиной, а совпе-дом. «Дети окончательно разложились без присмотра. Мальчики с девочками занимаются половой связью. Как ночь, нежелающие девочки убегают из детдома, а мальчики ломятся в двери, не глядя на устраиваемые баррикады». При осмотре первых же воспитанниц пятеро признались, что изнасилованы неоднократно...30 Свою историю детгородки отшумели погромами, злой поножовщиной, сплошным насилием. В кампанию типизации, с её задачами мы познакомимся, перепуганных и замордованных воспитанников разбросали по приютам и колониям. «Прошу Вас, увезите меня отсюда, — умоляла работников облоно воспитанница Нюра Магафонова, — а то меня забьют и не кормят!»31 Умоляли многие, это письмо шеф облоно Перель зачитал на расширенном педсовете; сорвавшийся с девчоночьей души крик боли цитировался в докладах и выступлениях. Про Нюру забыли. В самом деле, на Луну её отправлять, что ли? Везде так, и все привыкают. 12 Заказ 1360 178 Хроника колхозного рабства Историческую ретроспективу в эту сторону закрою пейзажем Югорского деткомбината. «Кухня детдома находится в безобразнейшем состоянии, плита и печки развалены, дым выходит прямо в помещения, в результате чего все продукты и посуда буквально подвергаются копчению... Ежедневно в пище обнаруживаются гвозди, подошвы, тряпьё и другой хлам. Повар систематически занимается хищением продуктов, состав воспитателей засорён. Дети предпочитают есть снег, а не пить грязную воду». Ладно, с детгородками у нас как-то не получилось. Чужие дети растут поразительно быстро. Тщедушненький подкидыш за три-четыре года если и не вырастал телесно, то душой остывал до инея во взоре. Большинство мальчиков, замечено всеми комиссиями, к двенадцати-тринадцати годам становятся нервными и злыми, не поддаются никаким мерам педагогического воздействия. Взрослея, они превращаются в приютских тиранов. Чтобы остановить разлагающее влияние собственного уголовного элемента, была создана сеть особых учреждений, плавно выводящих криминальных подростков в большую уголовно-советскую жизнь. Наиболее распространёнными были детские колонии и колхозы. Деткоммунами и ребячьими республиками мы восхищены с детства. По книгам и фильмам. У нас на Урале всё получилось как-то комом. Почитаем сухой, не эстетизированный творческим воображением и цензурой документ. «Колония расположена в бывшем монастыре, здание разрушено. На площади пола около 240 кв. метров живут 115 человек... Матрасы отобраны воспитателями потому, что если их отдать воспитанникам, то они их сожгут или продадут. Воруют всё, что попадёт под руку... Обилие вшей. Много грызунов мелких и крупных. Все дети ходят грязные, оборванные, большинство босые... Для отправления естественных потребностей пользуются сараями и всякими тёмными углами... Питание детей за последнюю неделю состоит из хлеба, сахара и воды, получаемых три раза в день. Обеда не варится... На складе мука хранится вместе с невыделанными кожами... Отношение населения к ДТК недоброжелательное. Это объясняется тем, что детдом занимает бывший монастырь, но главным образом хулиганством и вредительством воспитанников...»32 Колчеданская коммуна ничем не выделялась из подобных заведений. Может, единственным ярким пятном на биографии был погром тридцать пятого. С поножовщиной и баррикадами. Но и то как-то скучно. Возня, слабое подражание январскому бунту в Глава 5. Сирота Страны Советов 179 Тагильской ДТК, где завинтернатом сразу посадили на перо, а милиция штурмовала здание целые сутки. Умом Урала не понять, чего кидаться на Россию? Каким общим аршином измерить страдание сирот, фарс государственного милосердия или святотатственное пайкокрадство? Приюты гражданские гноились на виду. Про их обитателей можно что-то узнать в оборотках детдомовского контингента Уральской области. Тут на каждом листе вся география Союза, всех республик свободных осироченные дети. К числу важных педагогических экспериментов отнесём возню с организацией крупных деткомбинатов. Где-то к тридцать шестому в столице нашли, что сирот полезнее воспитывать в большой куче. Идею двинули в жизнь и тысячи воспитанников перетрясли снова. Десятки интернатов объединяли в один укрупнённый деткомбинат. На Урале появились города с преимущественно сиротским населением. В Верхотурье, сообщал директор тамошнего заведения, мы занимаем чуть не половину посёлка. В деткомбинат вошли 18 интернатов и прочая мелочь, население — более тысячи сирот. На воспитанника приходится по 1,8 кв. метра жилья и 0,3 кровати. «В результате поголовного осмотра девочек в вендиспансере обнаружено 40 девочек больных гонореей, в большинстве случаев хронического и субхронического характера, люисники не обнаружены. Лаборатория при центральной амбулатории будет производить реакцию Вассермана всем детям, но в месяц она может обслужить только 150-200 человек, необходимо дать задание Обл-здравотделу каким-то образом ускорить это дело, так как возможно, что по внешнему виду здоровые дети могут быть больны сифилисом».33 История образования закрытых детских колоний, ставших во второй половине тридцатых образцом коммунистического воспитания, просто замечательна. С началом ссыльной беспризорщины Наркомат просвещения обратился в Наркомат юстиции и ОГПУ с предложением организовать совершенно изолированные детские колонии для самых непослушных. В ЦК ВКП(б) идея ушла как соображение на троих. Вверху она вызвала восторг. Вскоре, к обложной радости всех, закрытые трудовые колонии для несовершеннолетних появились на Урале. В плоскости практического применения идей интересы авторов пошли в разбег. Наркомпрос получил возможность освободить детдома от несовершеннолетних преступников. Блюдя закон, Нар-комюст разрешил карательным органам скидывать туда же мало-12* 180 Хроника колхозного рабства летних обитателей тюрем и домзаков. Естественный вопрос, кем станут новосёлы отхожих мест, так же натурально пришёл в головы просвещенцев. «В связи с организацией по постановлению обкома закрытых трудовых колоний для несовершеннолетних, — возмущался шеф Уральского облоно Перель в январе тридцать второго, — считаю необходимым настаивать на оставлении в домах заключения подростков до 15 лет». Предупреждение о возможности полной криминализации воспитанников детколоний направили в Наркомюст и УралоблИТУ. Адресаты посмеялись над учительским слабодушием, они-то знали — в колониях воспитанников уже нет, в колониях есть только преступники. В слабеющих упрёках и обидах прошло два года. Партийным органам это надоело, учреждения передали в ведение инстанции, одержимой единственной и правильной целью — как можно больше садить. Речь про зоркое око пролетарской диктатуры, про ОГПУ-НКВД. Детколоний ОГПУ сразу доказали преимущества лагерного содержания детей. Недолгого пребывания в гепеусовском заведении хватало, чтобы из самого буйного беспризорника сделать угрюмого и демонстративно послушного зека, автоматически забрасывающего руки на задницу при ходьбе. Вообще сводки ОГПУ свидетельствуют об уникальных возможностях лагерной методики, сравнимой с деяниями Христа. «Воспитанница Огонь-Догановская, кличка по воле Колокол и Звенит гора, — заглянем в отчёт образцовой Кунгурской колонии, — ворует семь лет, четырежды судима, но за год интенсивного воспитания перекована в секретаря учебной части». Другой воспитанник с неприличной кличкой, что-то близкое к долболюбу, в свои неполные шестнадцать лет судимый двадцать раз за грабежи и убийство, дорос до завхоза колонии.34 Всё хорошо у того, кто может врать безответственно. Комиссии, третировавшие гражданские приюты, в детколоний ГПУ не пускались и на порог. Проверять чекистов? — ну уж это наглость. В архивах документов ОГПУ-НКВД почти нет, включая материалы по детколониям. Вот если бы таковые можно было толкнуть, да за валюту! Сейчас бы пароходами отгружали. А за так — ничего, простите, нет, и завтра не будет. На нет и суда нет, говорят на Руси, а есть Особое совещание. Про особое потом. Раз нельзя заглянуть за колючий аргумент детколоний, поверим на слово жертвам чудотворного исцеления. «Мы присланы делегацией из Кунгурской деткоммуны в числе семи человек. Мы бывшие правонарушители с очень большим уголовным прошлым на сегодня являемся участниками великой Глава 5. Сирота Страны Советов 181_ социалистической стройки. Среди нас три товарища являются членами ВЛКСМ... Один из них с громаднейшим уголовным прошлым — десять раз судился, был в Соловках, теперь член ВЛКСМ... И сегодня мы, товарищи, имеем счастье отметить такое, что нет слов сказать, какое значение для нашего дела, в частности для нас, что мы Вам передаём от нашей коммуны пламенный привет. Оправдаем Ваше доверие и придём к 17 партийному съезду с большими достижениями и доведём наш коллектив до полутора тысяч человек!»35 В зале, всё происходило на областной партийной конференции, долго, услужливо и стоя аплодировали. На финальную глупость забывшего текст юного зека никто не обратил внимания, хлопали согласно ритуалу. Ведущий конференцию, что было знаком для всех делегатов, даже встал. «Товарищи, — забалдевший жиган поймал заученный абзац, — разрешите от имени семисот человек бывших воров, грабителей, ныне возвращающихся снова в свой родной рабочий класс, переделывающихся в Кунгурской трудкоммуне, передать пламенный коммунарский привет!» Гепеушники ликовали и гордо смотрели на гражданских. Тем нечем было крыть, детдомовцев, даже предварительно помытых и приодетых, редко приглашали на торжества. Благодарить вождя и партию за счастливое детство обычно поручали розовощёким отпрыскам номенклатуры, а от категории перековываемых лучше смотрелись остроманерные и хитрые зека. Вспомоществованием занимались все государственные и общественные организации. Каждая из них вносила свою толику. Партия, власть и ОШУ обратили детей в воспитанников, потому считали себя главными родителями. Послушаем совет приходящей няни. Циркуляром облпрокуратуры от 8 января 1934 года каждому детдому предписали: образцово организовать подсобное хозяйство, создать крепкую и образцовую дисциплину, обеспечить и укрепить мастерские, связать детдома с рабочими предприятий, колхозами и совхозами, поднять на новую высоту шефство, обеспечить стопроцентный охват воспитанников пионердвижением... Каждый помогал чем мог. Приюты опеленали обязательствами вплоть до контрольных цифр по сбору костей и золы. А самый главный уральский папаша хвалился всесоюзному дедушке: «Под руководством областного комитета партии, неукоснительно проводя директивы партии и правительства, на основе одержанных побед на фронте социалистической стройки Урал-Кузбасс, детская беспризорность на Урале в основном ликвидирована».36 По высокому слогу телеграммы, отправленной Калинину и председателю 182 Хроника колхозного рабства деткомиссии ВЦИК Семашко, по тонкому знанию эрогенных зон советского патриотизма угадывается совместное творчество партийных и педагогических кадров. Меж тем, во всех углах советской жизни беспризорщина наглее и чаще трясла вшивыми лохмотьями. Её полку прибыло от указа «семь восьмых», приговоры, помните, гарантировали безотцовщину либо навсегда, либо до совершеннолетия. Потом голод тридцать третьего и последующих лет, чертогон борьбы с вредителями и саботажниками. С тридцать седьмого пошли дети герман-ско-троцкистско-японских шпионов и прочей нечисти. Отруби классового помола оседали в системе соцвоса. Шлейф беспризор-щины, оставленный каждой репрессивной кампанией, превышал возможности всех наличных приютов. Где-то количество мерзости переходит в качество. Подперло к горлу в тридцать четвёртом. Если говорить о переходе мерзости в подлость, надо вспомнить типизацию детдомов, их разгрузку и патронирование. Начнём с типизации. Смысл сводился к тому, чтобы распределить воспитанников по специализированным детдомам, которые, якобы, смогут лучше обставить жизнь. Специализированные по полу, возрасту, состоянию здоровья и психики воспитанников приюты следовало передать под контроль ряду Наркоматов, ослабить бремя соцвоса. Кампания инициировалась постановлением ЦК ВКП(б) от 31 мая 1935 года «О ликвидации детской беспризорности» и имела прямой смысл — за счёт перетряски приютского поголовья высвободить часть мест. Значительное число нормальных детдомов осталось в ведении просвещенцев тех областей, которые выделились из Большого Урала. Мизерный бюджет гарантировал воспитанникам тонкое сочетание скудного пайка с идеологическим истязанием. Однако, благодаря перетряске в Свердловской области, удалось вытолкнуть из соцвоса только за один 1934 год более 14 тысяч детей. По региону выходило где-то тысяч под сорок. Самые компетентные органы стали опекунами десятка закрытых детских колоний, более тридцати детприёмников и ряда других детско-воспитательных заведений с решётками на окнах и колючкой по периметру. Делая чекистов владельцами юных душ, обкомы партии отечески подметили, что те ещё слабо вошли в роль родителей и отправляют в нормальные детдома беспризорников больных, социально опасных и даже умственно помятых. Что за порядки? В Оханский детдом Пермский детприёмник сдал 17 детей, из них 6 больные, в том числе двое сифилисом. Свердловский детприёмник имени Луначарского отправил в Тагильский детдом ребят Глава 5. Сирота Страны Советов 183 больных конъюнктивитом, где они заразили всех хозяев.37 С органов стребовали честное чекистское слово быть милосерднее. В ведение Наркомздрава отошли Сысертский дом для туберкулёзников, Верхотурский детско-венерический, Невьянский трахомный и ещё пятнадцать специализированных приютов. Собесу достались детские дома для калек и слабоумных. Денег под постановление никому не дали, возмутившимся было ответили категорически — проводите в жизнь лозунг Сталина — «Кадры решают всё!» На готовенькие деньги и дурак всё сделает. Селекция детей по возрасту, состоянию здоровья и темпераменту в клочья разнесла остатки крестьянских семей. В массовом переселении по специализированным приютам наши герои потеряли своих сестёр и братьев. Сработала тайно заложенная в мероприятие мина. Детдома сразу же попытались вытолкнуть за ворота непослушных воспитанников. Не имело значения, в какую сторону, в уголовники или дебилы. Отечественная психотерапия обогатилась радикальным средством борьбы с мировоззренческими аномалиями в раннем возрасте. Оформляя документы на выживаемых, их неординарным поступкам приписывали характер устойчивой патологии с подозрением на дурную наследственность. Диагноз подпирали идейно, вписывая в графу «социальное происхождение» — «из кулаков». Такому одна дорога — в собесовские дурдома, где он со временем становился адекватным окружению. Если же воспитанник на дебила не тянул и проявлял явную сообразительность, аномалиям тут же придавался характер благоприобретённых в кулацком быту пороков, не поддающихся исправлению режимом нормального детдома. Этих направляли в колонии. Не брезговали подделкой метрик, чтобы выбросить постылых за контингент по возрасту. В голодуху проявления юного возраста маловыразительны. Тощие смотрятся старыми. Директор Аргаяшского детдома жаловался на конференции, что по типизации к ним поступил воспитанник — малолетка Ис-ламутдинов с очень хорошей характеристикой. Маленький рост приёмыша исключал сомнения. Оказалось, что он пьёт, курит, ворует, ходит в девичьи комнаты без штанов, сквернословит при всех педагогах, а одну из них ударил кирпичом по голове. Выяснилось, что он злостный рецидивист соцвоса, ему четырнадцать лет и при такой одарённости не может вспомнить число мест воспитания за семилетний стаж детдомовца. Сплошную идиотизацию сирот или превращение их в преступников приостановили лишь два года спустя. Инструкция от 184 Хроника колхозного рабства 16 августа 1937 года о комплектовании детдомов с особым режимом считает достаточным для выдворения из нормального детдома: систематическое нарушение порядка, оскорбление педагогов, злостную порчу имущества, выраженную сексуальность, условное осуждение. Дети до 12 лет, которые совершили проступки, подпадающие под указ «семь четвёртых» тридцать пятого года, тоже заслуживали режимного содержания. Дети старше 12 лет за эти же деяния направлялись в закрытые колонии НКВД.38 Постановление ЦИК и СНК от 7 апреля 1935 года, «семь четвёртых», гласило: «В целях быстрейшей ликвидации преступности среди несовершеннолетних, начиная с двенадцатилетнего возраста, уличённых в совершении краж, ... в убийствах или попытках к убийству, привлекать к уголовному суду с применением всех мер уголовного наказания». Собес с Накромздравом и просвещением совместно подготовили методичку-дуромер. За критерий нормальности принято марксистское мировоззрение. Вся суета с перемещением душ работала на основную тему окольно. Ну, растолкали по дурдомам и колониям самых бойких. Там они не пикнут. Но в детдомах-то ещё туго, за две ходки ва-гонзака-приёмника утрамбуется пуще прежнего. Надо решаться... «В ближайшее будущее время ожидается декрет о поголовном массовом изъятии детей с улицы. Детские дома переполнены на 30-40%. Количество изъятых с улицы беспризорных детей ожидается более 3000. Выход — перегрузка детдомовского населения».39 Подобные директивы весной тридцать пятого прошили насквозь Союз. Цитировалась секретная директива Челябинского облоно. Оценив критически ситуацию, власти нашли-таки внутренние резервы. Надо просто вытолкнуть из детдомов сирот спецссылки. На Урале их доля в приютском поголовье была много выше общесоюзной. Идея становится силой, когда попадает в руки НКВД. «Обязать НКВД найти родственников беспризорников и отправить им детей!» — повелел старший партийный брат чекистов Свердловской области. «Завести уголовные дела на родственников, уклоняющихся от приёма детдомовцев!» — был ещё категоричнее Челябинский обком ВКП(б). Не стоит лукавить дальше, их и всех других навело на идею и родственников постановление ЦК ВКП(б) о борьбе с беспризорностью.40 Меж пытками и политзанятиями оперсотрудники тщательно выписали данные на деревенских в прошлом детдомовцев. При дефиците письменной информации ласково гладили сирот по головке и выспрашивали про папу-маму. В райотделы НКВД срочно и секретно ушли запросы — остались ли у поименованных Глава 5. Сирота Страны Советов 185 какие-то родственники. Благотворящие органы оказались на высоте, вскоре на деревню дедушкам и бабушкам, дяденькам и тётушкам пошли живые подарки от Советской власти с угрозой судебной расправы в случае отказа от усыновления. Следственная работа по розыску родственников, легко догадаться, товар штучный и для массовых мероприятий мало пригоден. Оперативный кадр расточительно отвлекается от главной задачи — борьбы с вредителями и шпионами. Удручали затраты денег и сил по доставке сирот в частном порядке к месту усыновления. Хотелось живой работы с массами. Не знаю, кому в голову пришла идея принудительного советского патронирования. Я бы дал её автору Нобелевскую премию. За лицемерие и выдающуюся подлость. Суть — здесь всё как у Малевича, просто, но не доходчиво. Глядя в «Чёрный квадрат», насилуешь воображение. Чтобы понять излагаемое ниже, надо вытереть чуни о мораль. Итак, масса безродных детских душ делится на число административно-территориальных единиц. На последовательных ступенях таковыми могут быть районы, сельсоветы. Разрабатываются разнарядки на принудительное родство, доводятся планы, а затем любыми средствами достигается их выполнение. Немножко бесчеловечно? Если читатель задаётся этим вопросом, надо открывать книгу сначала. Когда листаешь тома с планами распределения сирот по чужим дворам, знакомишься с документами, удивительно похожими на ведомости-оборотки молодняка (тут про крупный рогатый скот), берёт оторопь национального стыда. Из отчёта Свердловского облоно секретарю обкома Кабакову. Май 1935 года. «В настоящее время в детдомах области имеется 5419 человек, изъятых из спецпосёлков. Осталось ещё около 3000 детей, которые находятся в тяжёлых условиях. Устроить их нет никакой возможности. Надо отдать их на патронирование. За 1934 год на патронирование отдано 7976 детей, кроме того, возвращено родственникам ссыльных 6844 ребёнка. За четыре месяца 1935 года отдано на патронирование 935 человек, отправлено родственникам 1092 человека».41 Шёл, напоминаю, тридцать пятый. Уже два года не практиковали массовых кампаний выселения. Постановлением ЦК ВКП(б) от 26 ноября 1934 года сократили сферу карточного распределения продуктов. А ссылка продолжала вымирать, о чём свидетельствовали ручейки беспризорщины, струящиеся с высоких широт, и страшная сиротско-секретная бухгалтерия облпарпросов. Особо скверное положение наблюдалось в Чердыпи, в Красновишерском, 186 Хроника колхозного рабства Ныробском, Чусовском, Сосьвинском, Гаринском, Ивдельском, Березовском районах, Коми-Пермяцком округе, где «естественный» (смерть и побеги) отход детского населения превысил две трети.42 Северный Урал и Приобье стали братской могилой безгрешных иноков России, кладбищем её будущего и малой частью неоплаченного счёта моей родины к коммунистическому режиму. Согласно планам трёх областей Урала, на тридцать пятый год предполагалось осчастливить принудительным патронированием более двадцати тысяч сирот. На следующий год запланировали в полтора раза больше. Размах ограничивал дефицитный родитель. В первом творческом озарении мыслилось создать повсеместно дома колхозных ребят и в ораве обобществлённой нищеты растворить надоевших всем беспризорников. Колхозникам идея непорочного зачатия совсем не понравилась. Но отбросили её в сторону не в согласие с их взглядами. Беспризорников было очень много и прятать надлежало срочно. Пришлось работать с детьми в розницу. Планы патронирования разбросили по районам, которые разверстали цифры по сельсоветам. Тем предписывалось обеспечить поступающих детей родителями. Разрешалось обещать согласившимся на усыновление разовую денежную помощь 200 рублей, что эквивалентно затратам на месячное содержание ребёнка. Партийные органы, впадая в предельный маразм, советовали передавать сирот передовикам производства. Самые толковые из номенклатурных работали на стыке политики и подлости. По постановлению ЦК ВКП(б) шла борьба с бескоровностыо колхозников. Наделение молодняком местами осторожненько связали с согласием принять на воспитание пару-одного детдомовца. В голодающей деревне сердобольных оказалось всё-таки недостаточно. Соотечественника вроде бы не укоришь черстводушием. Но к тому времени голодом обморозило многие семьи, подсушило старых и малых. Брать приёмышей, чтобы пережить боль потерь сызнова, никто не решался. Сразу скажу, что никакой разницы между усыновлением, связанным с изменением фамилии детдомовца, и патронированием, обязательством воспитывать в течение оговорённого срока, не было. Власть врала во все тяжкие, дабы поскорее сбыть беспризорников. Принимать детей по окончании срока патронирования не собирались, мифом отлетели в историю и те двести рублей, обещанные опекуну при сделке. «Средств на патронирование не выделено, — жалуется провинциальный подвижник областному, — опекуны согласно заключённым договорам предъявляют к нам Глава 5. Сирота Страны Советов 187 требование об уплате по 200 рублей на человека. Не все пока требуют выполнения этого пункта договоров, по сейчас нужно срочно 600 рублей. В дальнейшем нужно иметь резервные средства на патронирование».43 От патронированных часто отказывались или сводили их пребывание в семье к простому батрачеству. Сменив две-три семьи, подростки возвращались в подзаборный режим абстрактных сирот Страны Советов, жили в банях, на скотных дворах, при колхозных конторах. Эта записка нервно прыгающими каракулями смахивает на те, перед которыми благоговеют академики-лакеи. На последние наставления умственно помятого вождя мирового пролетариата. Исторической ценности письмо крестьянки Ольги Кручининой не имеет. Так, иллюстрация второго плана. «Наша семья бедная, по социальному происхождению бедняки, но нам дана девушка беспризорная Лидия Паршина семи лет из детдома на наше воспитание. Но мы её прокормить не можем, ни воспитывать, ни одевать не в силах... Поэтому прошу Вас девушку Лидию Паршину взять с моих рук и передать её в детдом или на воспитание другим, так как мы её воспитывать не в силах...»44 О судьбе несчастной девочки история больше не вспоминает. Справка сельского Совета удостоверяет абсолютную нищету принудительно назначенной мамаши. Идея может быть бедна, но к совершенству путь богаче. Искательно заглядывать в колхозников очи никто не стал. Под руку подвернулось коллективное патронирование. Нашли папашу с побитой юридической физиономией. Вытолкнутых из соцвоса детей сдавали по договору колхозам. Чтобы те не увернулись от принудительного благодеяния, коллективное патронирование выделили особой и главной статьёй планового детораспределения. К моменту принятия конституции победившего социализма в уральском сиротообороте царило строгое совершенство. Кулачат комплектовали в группы по месту высылки и садили в вагон. У конвоира в кармане френча покоился вид на будущее — «При сем направляются для устройства сироты Вашей области». Областные отделы просвещения тотчас же расписывали и оказией расталкивали гостей по районам. В сопроводительных документах дважды ссыльные именовались «сиротами Вашего района». В плече от райцентра до родного сельсовета их сиротский статус ещё раз конкретизировался. Если родственный куст был вырублен полностью, ребёнок становился колхозным приёмышем. Сядем и мы в голубой вагон с сиротами Страны Советов. Отложим до лучших минут взятую в киоске пресс-порнуху дней 188 Хроника колхозного рабства нынешних и вглядимся в светлое прошлое. Чердынский район отправляет в Еловский район сирот-спецпереселенцев из штата переполненных детских домов. «Вместо октября месяца, — читаем о прелюдии событий, — дети в числе 101 человека из Красной Вишеры были отправлены лишь 15 декабря 1934 года. Причём Еловский район детей не принял, так как план патронирования по ним был выполнен за счёт других районов. Тогда по распоряжению Облоно дети были распределены так: 59 человек в Воткинск, а 42 человека в Алапаевск». Поехали. «Организация переброски детей в числе 101 человека, в возрасте от 3 до 6 лет (до 11 лет было только 10 человек) поставлена исключительно безобразно. Дети за всё время пути находились в чрезвычайно плохих условиях: 1) из Вишеры дети были доставлены на станцию Соликамск 15 декабря 1934 года, при отправлении их из детдома воспитательнице Селезнёвой (член ВЛКСМ), сопровождавшей детей, не было дано денег для покупки билетов...». Ребятишки три дня сидели на вокзале голодом, после всю сотню погрузили в один вагон. «При отъезде из Вишеры дети не были снабжены одеждой, 50% были полураздеты настолько, что у них выглядывало голое тело, а остальная часть имела ветхую оборванную одежду. Запасного белья на дорогу выдано не было, и дети в течение двух недель ехали в грязном несменяемом белье. В вагоне дети не имели посуды для кушания и питья, на 101 человека было только три кружки. В пути следования дети не имели горячей пищи, хлеба было мало и даже ввиду отсутствия посуды водой снабжались недостаточно... В Воткинске встреча детей не была организована...». Опять два дня сидели на вокзале голодом. Полсотни детишек попытались устроить в холодном, заброшенном и без стёкол доме. Воспитатель Селезнёва категорически отказалась оставлять детей на морозе и привела их в городской комитет ВКП(б). Остальная часть сиротской партии продолжила круиз и 27 декабря прибыла в город Свердловск. Через пару дней их погрузили в поезд на Алапаевск.45 Один этап на пути к принудительному усыновлению сироты благополучно преодолели. История ничего не говорит о том, как они добирались до деревень, попали ли они к добрым людям или отчимом стал колхоз... Почти весь этот детский балласт социализма, прошлёпавший босыми сердцами путь от сироты Страны Советов до сироты колхоза, вымер в войну и обрамляющих её голодухах. Только самые Глава 5. Сирота Страны Советов 189 памятливые соотечественники могут вспомнить размытые временем лики Вапь Патронированных, Митек Приёмышей, Федь Беспризорных, других властью пришибленных и составляющих небогатую экзотику деревенского детства. Путь из детдомовцев в энтузиасты начинался в четырнадцать лет, а то и раньше, если тебя угораздило вымахать крупнее сверстников. По нормативным документам, достигшие трудовой зрелости подлежали немедленной отправке на промышленное производство. Детдомам таковые, как перестарки, оскверняли отчёты и отягощали бюджет, предприятия тоже не распахивали в радости объятий. Трудресурс был мелкий, нервный и анархичный, к тому же разутый-раздетый и без жилья. Всё уладила партийная директива, обязывающая областные отделы народного просвещения и облпромсоветы заключить договоры на поставку воспитанников детдомов в возрасте 14-16 лет. Высокие договаривающиеся стороны жульничали каждая по-своему. Приюты завышали возраст выталкиваемых в люди, предприятия, ссылаясь на отсутствие рабочих мест и жилья, уныло разводили руками и возвращали подростков при первом же нарушении трудовой дисциплины. Невыполнение планов трудоустройства, имелись и такие, объяснялось ещё проще. «В горсовет прибыл представитель Свердловского облоно, — сюжет из героической Магнитки, — с требованием трудоустроить в цехах комбината имени Сталина 100 человек детей из детдомов Свердловской области. В Магнитогорске имеется три детдома и один детприёмник-распределитель, из которых надо вывести и трудоустроить детей... Горсовет не может принять детей из Свердловской области. Кроме детей, находящихся в детдомах и приём-пиках, в городе имеются дети-сироты. Горсовет не может устроить даже своих детей...»46 Малолетки, раскидываемые по предприятиям безжалостной рукой государства-отчима, плохо вживались в ядрёную советскую действительность и, в конце концов, основали ту часть класса-гегемона, жизненные интересы которой легко замыкались на куске хлеба насущного. Его самую забитую и безответную часть. Смутные инстинктивные позывы к самостоятельности — обычно пьяный кураж, в той степени осоловелости, когда условные идеологические рефлексы оглушались алкоголем, сменялись по трезвости ещё большей покорностью, смешанной с чувством вины. Времена и родину не выбирают, из них можно только при случае выбраться. Воспитанники приютов вместе с путёвкой в большую жизнь получили и героическую юность, начавшуюся с 190 Хроника колхозного рабства режима ежовых рукавиц. Указ Верховного Совета СССР от 2 октября 1940 года обязал «ежегодно выделять в порядке призыва (мобилизации) по два человека молодёжи мужского пола в возрасте 14-15 лет в ремесленные и железнодорожные училища и 16-17 лет в школы фабрично-заводского обучения на каждые 100 членов колхозов...»47 Всю систему детдомов и детских реформаториев, так приучали называть колонии для малолетних, прошили директивы о мобилизации воспитанников в государственные трудовые резервы. Вчерашний людской мусор оказался мясом индустриализации. Но о деталях детского трудового героизма разговор впереди. Закончу главу письмом классической сироты. Варвары Степановны Сидоровой, высланной ребёнком из деревни Баженове Лебяжьевского района. «Поздней осенью свалили нас в телегу и отвезли на станцию Лебяжье, там, на полу, голодные и раздетые, ждали эшелон. Нас охраняли с винтовкой, даже детей без охраны не выпускали по нужде. Один маленький ребёнок у нас умер в то время. Погрузили нас в товарные, телячьи, вагоны, как скотину, и повезли неизвестно куда. Везли на верную гибель, на Север, на лесозаготовки. Где строился Беломорканал имени Сталина. Разгрузились около тайги в снег... Многое помню, и пока сердце бьётся, не забуду всех этих пыток и страданий, которые достались на нашу семью. Отец через месяц умер, мама заболела тифом, ревматизмом и дистрофией... Мы выжили только потому, что убегали просить Христа ради, нам подавали корочки, спали и прятались на кирпичном заводе, где калят кирпичи. За 10 километров относили корочки маме и брату, он работал на лесозаготовках, ему было 18 лет. Он пил солёную воду, говорил, не так хочется есть. От голода, холода, работы и солёной воды он опухал. А мы, четверо малолеток (14, 10, 7 и 5 лет), убегали и прятались. Маму садили в холодную за то, что мы убегали. А из холодной её выносили на носилках... Уже нет давно в живых наших родителей и старших братьев, но до сих пор болит душа за всё пережитое...». Позднее Варваре Степановне и двум её старшим братьям пришлось ещё повоевать на фронтах Великой Отечественной. За Советскую Родину. Братья вернулись инвалидами и, как большинство окопных фронтовиков, а не артистов, штабистов и особистов, протянули не долго.

    Глава 6.
    Ребячье мясо

    России натуральным результатом любого общественного переполоха, называемого революцией, перестройкой или реформой, всегда был голод. Независимо от вектора событий и расклада сил, ибо расточительные счета отечественных реформаторов неизменно оплачивались деревней. Были продовольственные кризисы и по причине неурожая, но последние не ломали тенденции, а усугубляли её. Вернее сказать, что скупость земли проистекала чаще не из природного зла, а из основной стати национального менталитета - чудотворной бесшабашности. Николай Бердяев прав отчасти, мы не только ждём чуда. Упорным стремлением сначала отчудить, а потом надеяться на положительное чудо россияне обязаны, вероятно, неудачному сцеплению социальных хромосом. К следствиям того отнесём народную мудрость про бедность, что не порок, работу, которая не волк, привычку к голоду либо тяжёлому перееданию, пока Бог подает. Попытки найти иную, не жгущую самолюбия, версию нищеты сбегаются в политико-агрономическую демагогию о зоне рискованного земледелия. Пусть кому-то смешно, но на собственный рассудок действует успокоительно. Полупатриот отыщет здесь махровую самобытность, патриота полного даже вздует национальная гордость — и отчаянный же мы народ, однако! Взять первую советскую голодуху. Большевики «дали» крестьянину землю. «Право частной собственности на землю, — так в «Декрете о земле», — отменяется навсегда... Вся земля обращается во всенародное достояние». За высоким слогом большевистских тезисов обычно кроется гольная ложь. Более половины пахотных земель страны, находившихся в частно-трудовой собственности, выстраданных в послереформенных коллизиях и столыпинских переселениях, было реквизировано. 192 Хроника колхозного рабства Крупные хозяйства стали жертвой первых революционных агроувлечений. Преобразованные наспех в госхозы, они дали густые всходы бесхозяйственности. Державные батраки затосковали, барин хоть и спрашивал работу, но кормил лучше. Распределенные между безземельной и малоземельной деревенской нищетой наделы, что большевики ставили себе в особую заслугу, благосостояния нации не повысили. Жлоб паровоза не сгондобит, говаривал один из умных персонажей Андрея Платонова. Ублажённые сельские пролетарии скорёхонько проели в коммунах национализированный харч и эволюционировали в пропагандистов. Поля пришли в запустение, трудолюбия и хозяйственного опыта недоставало. А до продуктивного влияния марксизма на агротехнику ни академики штатные, ни академики народные ещё не добрались. Земельный кодекс РСФСР, принятый в 1922 году, допускал какую-либо возню только вокруг форм землепользования. Что-то в идее землевладения Ильич позаимствовал у гениальных предшественников, что-то у эсеров, но главное взял из личного житейского опыта. Краткосрочная ссылка неприятно озадачила его — уважающая частную собственность и свободный труд Сибирь плодила «крестьян сытых, крепких, не склонных к социализму». Для воплощения революционных идей требовался мужик голодный, квёлый, трусоватый и хорошо отзывающийся на кнут. Выходом из первой советской голодухи мы обязаны отнюдь не замене разверстки продналогом, озарившей вождя метастазом в ум. Государственной милостью можно лишь варьировать пропорции между голодным очень и просто голодным. Извечная проблема России, заметил как-то великий сатирик, производство, а не распределение. Распределят и съедят те, кому съесть положено. В мае 1922 года власти под давлением голода продали святыни — разрешили аренду земли и наёмный труд. Уже на следующий год заброшенные было земли пошли в активный хозяйственный оборот частного предпринимателя. Кулака, по большевистской терминологии. Условия аренды и частного найма значительно упростили. Деревня задышала. Опухший от голода и безделья сельский революционный сухостой нашёл себя полезным в батрачестве, ел честный трудовой кусок и не догадывался, что власть готовит ему новую историческую миссию. Голод в России особенно неприятен потому, что наступает как-то скоро. Даже тогда, когда его вроде бы ждёшь. В этом смысле вторая советская голодуха показательна. Ещё в Рождество двадцать девятого ели до упора, в феврале тридцатого убоина шла вместо хлеба. Предчувствия дурные, правда, были. Документы Глава 6. Ребячье мясо 193 ОГПУ свидетельствуют — у всех! «Теперь пролетариат обречён на смертельную голодовку, — устало поведала сестричке станционный врач Шагалова, — голодная смерть самая страшная, люди будут пухнуть и умирать. Надежды на колхозы нет, ибо там одни лентяи. В скором времени все колхозы развалятся, если не всех, то часть кулаков возвратят к месту прежнего жительства и разрешат им свободно развивать хозяйство».1 Эскулапу эскулапово. Когда врач несёт про политику, его надо сразу же садить. За бесстыдную правду. Садить надо было многих. Тома с информационными сводками ОГПУ тридцать голодных забиты откровениями соотечественников, свидетельствующих об антисоветском, то бишь здравом состоянии рассудка. Да как хорошо думали! Много лучше нас. «Порядка нет, — сокрушался почти про себя макушинский стрелочник, перекладывая балансир, — придётся, как в древней Руси, поехать к варягам и сказать: земля наша велика и обильна, приходите и княжьте нами». Кому знать, что у его подслеповатого напарника был отменный слух. За контрреволюционный эпос автору цитаты сразу дано три года безусловно.2 С нормирования жратвы начинается всякий социализм. На строгую диету уральские горожане пересели в двадцать девятом, в едином строю со всем Союзом. Первыми заголодали северные провинциальные городки и деревня. Ареал весенней голодухи определяли не погодные условия, положили зубы на полку районы, особо отличившиеся в зимних хлебозаготовках. Вчерашние передовики обивали пороги областных контор с просьбой и тоской. Кто же везёт хлеб в деревню? — делали круглые глаза в области. Городская мещанская братия страдала по иной причине. Запрет на частную торговлю хлебом загнал в гроб региональный рынок. Напрасно каменных да железных дел мастера всматривались в горизонт, хлебные и мясные обозы стёрлись с него навсегда. Тридцатый год. Конфискованный уральский продукт поплыл за границу, поэтому местная распределительная инициатива вылилась в поиск «внутренних резервов» и выяснение исторического вопроса — кого стоит кормить. Выполняющим норму работникам самых важных предприятий положили по 850 граммов хлеба в день и полтора кило мяса в месяц. Драму зимних выселений Бог компенсировал хорошим урожаем. Но, как у нас водится, не в коня овёс. Чем выше урожай, тем меньше паёк. «Ход заготовок на Урале, — телеграфировал в ноябре месяце Микоян, — дает возможность, если не ослаблять хода заготовок, перевыполнить годовой план на 8-9 миллионов 13 Заказ 1360 194 Хроника колхозного рабства пудов в порядке организации встречных планов в районах и колхозах. Прошу принять все меры к недопущению ослабления темпов заготовок».3 Указания Анастаса Ивановича выполнили. Колхозам вздёрнули планы. Хлеб, розданный колхозникам по натуроплате, заставили тут же вернуть, обвинив правления в буржуазном самоедстве. В газеты запустили жирную идеологическую утку о страстной тяге колхозников к встречным планам. В марте тридцать первого Уралсовет принимает решение о полном учёте городского населения с целью выдачи единых заборных книжек на продовольствие. Одновременно в Москву, тому же Микояну, направляется пулемётная очередь телеграфных прошений. «Фактически отпущенный Наркомснабом фонд не покрывает на 19 тысяч тонн установленного контингента. Создаётся совершенно нетерпимое положение на заводах и стройках». С точки зрения кормовой статистики это означает, что более 50 тысяч уральцев-горожан не должны есть в течение года. За три месяца до того Наркомснаб разработал списки городов и социальные категории для нормированного распределения продуктов. В первый список внесли крупные промышленные города. На Урале — Свердловск, Челябинск, Нижний Тагил, Надеждинск, Златоуст, Пермь (только Мотовилиха). Во втором эшелоне хлебной очереди стояли промышленные города поменьше. Замыкало очередь тихое захолустье, выпавшее из планов индустриализации. Те Кунгуры, Шадрински, Троицки, которые привыкли жить божьей милостью. Витрине социалистического мира — Москве и Ленинграду — установили особо льготный товарный режим. В силу удачного географического положения Уралу разрешили выделить четвёртую категорию — для районов преимущественно туземного населения. Эти могли рассчитывать на помои да случайный кусок, пролетевший мимо четырёх миллионов голодных ртов. Социальные категории формировали строго по классовому признаку. Самый высокий паёк полагался индустриальным рабочим крупнейших предприятий и строек. Отнесённые ко второй категории работники небольших заводов имели укороченный паёк. В третью соцкатегорию высеивалась прочая советская публика, исключая деревенщину и классово чуждых. На Урале под государственное обеспечение попало 2,3 миллиона человек. Из них полмиллиона рабочих первой категории, 240 тысяч — второй и полтора миллиона служащих и иждивенцев.4 Примерно в ту же пору секретарь Уралобкома ВКП(б), анализируя централизованные наряды на продукты, уловил в них Глава 6. Ребячье мясо 195 рост доли серого зернофуража, о чём, как бы наивно, испросил разъяснений. Хотя всем известно, что ржа пролетарского организма не берёт, а наоборот, создает большее в сравнении с хлебом пшеничным ощущение сытости и продуктивной работы желудка. И то, что в ржаном хлебе воды намного больше, никому рассказывать не надо. Ежегодно дублируемые директивы предписывали отоваривать ржаниной карточки нижних категорий, а в городки, приближённые к деревне, завоз пшеничного хлеба запретить. Ареал условно сытых быстро таял. Первыми отлетели от государственной кормухи слабые — иждивенцы третьей категории, в решающем году пятилетки паёк урезали до пронзительного стыда, а в завершающем сняли со снабжения совсем. Судьбу иждивенцев разделили провинциальные интеллигенты, и этим на прощание посоветовали бить челом в местные органы советской власти. Жалобы обречённых, снегом осыпавшиеся на все областные конторы и канцелярии московских вождей, сразу отправляли в мусор. Постановление ЦК ВКП(б) о работе с письмами трудящихся выйдет несколько позднее, при облсоветах создадут отделы жалоб, и те выдадут на-гора многотомье окаменевших слез. Но история великодушно сохранила редкие, художественной ценности письма заголодавших первыми. Такие, как коллективное письмо пятерых детишек кыштымского учителя Семёна Кичина дедушке Калинину с приложением очаровательных рисунков от каждого из соавторов. Или изящного старославянского слога прошение в тот же адрес от дьякона Свято-Троицкой церкви с заманчивым предложением — спасти душу всесоюзного старосты в обмен на заборную книжку. Интриговать не буду, Михаил Иванович состоял в воинствующих атеистах и сентиментальной жалостью к детишкам не был ущемлён.5 Скинув с централизованного снабжения около миллиона человек, уральские власти от головной боли не избавились. Телеграмма из Шадринска. Молния. Уралобкому ВКП(б). Апрель 1931 года. «На складах нет муки. За вторую половину марта и апрель выдачи пайков нет. Срывается рабочее снабжение. Положение с мукой катастрофическое. Хлебозавод остановлен». «Положение с продовольствием в колхозах, — валится в ноги секретарь Бродо-колмакского райкома, — катастрофическое. Из-за отсутствия хлеба срывается сенокошение, борьба с вредителями, прополка, вспашка пара. В случае певысылки хлеба ставите в прямую угрозу срыва всех работ». Голод, колхозники бегут с полей — вот содержание сотен телеграмм из аграрных районов.6 13* 1% Хроника колхозного рабства Чёрт с ними, с колхозниками и интеллигентами. На их вопли можно не отвечать. В холодный пот вгоняли гиганты индустрии, заканчивалась первая пятилетка, и за срыв планов могли сорвать голову. «Положение катастрофическое, — трафаретно стучит телеграмма из легендарной Магнитки, — работы сорвались. Рабочие расходятся». Более детальный отчет констатирует массовые забастовки на стройке, недовольство плохим питанием и нечеловеческими условиями труда. «Люди устали и болеют. Не хватает даже лаптей. Земляные работы зимой проводятся вручную кирками и клиньями, причем на 15 рабочих приходится только один клин».7 «Заставьте дать хлеб на сплав, — взывают с лесозаготовок сначала к тресту «Ураллес», — вода уйдёт и лес останется. На наши телеграммы молчат. Преступление делаем перед партией остановкой экспортного леса». Трест ни гу-гу. «В «Ураллесе» есть вредители, — телеграфирует через неделю проситель, теперь в обком ВКП(б), и, пытаясь взять на испуг и этих, заканчивает, — ответа не будет — телеграфирую выше!»8 Чего выть на луну? Замолчали все, ибо делить было нечего. Онемела красно-престольная. «Недоснабжение городов и посёлков Урала поставками Наркомснаба, — жаловался Микояну председатель Уралсовета Ошвинцев, — достигает 60-20%. В итоге систематическое недообеспечение хлебом целых регионов. Сокращается снабжение рабочего населения Урала и фабрично-заводской продукцией. Просьба улучшить снабжение Урала».9 В наркоматах печальные депеши с мест использовали утилитарно. Москва слезам не верит, а любит тех, кто голодает втихаря. Местная власть клянчила не дать, она клянчила оставить часть вывозимого за границу хлеба. За три предшествующих голодных года страна экспортировала его 12 миллионов тонн. Вторая советская голодуха началась обычно — с пленума ЦК ВКП(б), который вошел в партисторию под титулом «январский». За ним последовал первый всесоюзный съезд колхозников-ударников. Всеобщее уныние отменили, и эмоциональный Toiryc общественной жизни подскочил до нервотряса. Газеты, вчера ещё давившие саботажников и хищенцев, пошли радужными пятнами восторга. На пленуме было отмечено, что, как и завещал нам великий Ленин, деревня провалилась в социализм. Производство по всем товарным группам сократилось в раз, раз и раза. Можно бы привести статистические данные, но я не верю ни одной официально опубликованной советской цифре. По данным статсборника тех лет, из которого академическая наука черпает истину вёдрами, поголовье скота, к примеру, за Глава 6. Ребячье мясо 197 первую пятилетку сократилось всего в полтора раза. Достаточно лёгкого знакомства с низовыми документами начала тридцатых, чтобы заглянуть в пропасть между туфтой и истиной. С двадцать восьмого вся сельхозотчётность приказала долго жить. Государство интересовало лишь одно — масса содранного с деревни продукта и денег. Что говорить про Союз и области, районы совершенно не знали наличного поголовья скота! Массовый падёж и замаскированный под него забой ничьей колхозной скотины делали всякую отчётность и условной, и изысканно фальшивой. Дабы не подставлять шею под топор за бесхозяйственность, вошло в моду принудительно переписывать частный скот в колхоз. Коровушка жила и питалась дома, но статистически пребывала о двух головах — колхозной и единоличной. Противоречие материализовалось в конфуз весной тридцать третьего, когда четыреста тысяч уральских коров мобилизовали на посевную. На поля удалось выгнать лишь (поверим на слово секретарю Уралоб-кома Кабакову) сто шестьдесят тысяч. Занаряженного скота не оказалось. Отчётно он имел место быть. Но не заведёшь же в ярмо статистическую тень коровы, которая уже боронит. В великий пост зрелого социализма, когда праздником шёл добытый по талонам и в драку кусок варёной колбасы, отчётно мы обжирались, как в купеческом клубе. Валовое производство скоромного рассчитывалось по методике привесов, освоенной самым тупым скотником — взвешиванием опоенной, как верблюд, скотины. Потом скотина ссала, потела и вымерзала, к весне тощала на тухлом силосе до арматуры; отчётный пузырь благополучия утешал тех, кто верил больше газетам, чем собственному брюху. Тому партийному пленуму Россия обязана изобретением политотделов. Отметив успехи исторического масштаба: все стало нашим, деревня получила колхоз, а почти каждая деревенская баба по колхознику в дом, партийцы сошлись в едином тактическом мнении, что коммунары мало работают и много жрут. Потому нуждаются в мерах активного воспитательного воздействия. При МТС создали спецорганы с неограниченными педагогическими средствами — политотделы. Деревенскому варианту ЧК поручили присматривать за поведением коммунаров. Начальник политотдела назначался ЦК партии, одновременно являлся заместителем директора МТС, имел личное оружие и право расправы. Местным райкомам он не подчинялся, отчего полуторагодовалая история политотделов вылилась в собачью склоку с райкомовской братией. В штат политотдела входили ещё два заместителя по работе с партийной и комсомольской клиентурой, 198 Хроника колхозного рабства женорг и редактор многотиражки. Трое из них в любой комбинации могли при надобности стать политотдельским судом. Помимо заготовок, в задачу политотделов входило искусственное культивирование коммунизма в деревне. Местные активисты суетились инстинктивно, больше ради дешёвого гонора и лёгкого куска хлеба. Истинные большевики, способные озлобляться на почве мыслительной диалектики, попадались редко. «В какой партии состоите? — В партии политиканов. — Какую работу ведёшь с колхозниками? — Когда начнёшь говорить с колхозниками, дак они говорят — ты лучше молчи. — Партучёбой занимаешься? — Нет, потому что огня никогда нет. — Что ты делал во время уборочной кампании в бригаде? — Ничего не делал. Что делаешь на ферме? — Ничего не делаю, сколько ни говорю меня никто не слушает».10 Легендарным типажам коллективи­ зации так говорить не пристало, приведены показания типичного, но реального лица — Чаусова Якова, колхозника артели имени Сталина Бродоколмакского района. Большевика-одиночки эпохи палеолита. Из такого оковалка не слепить поучительного образа даже гению соцреализма. Может, где-то была другая советская власть, из сотен дел по чистке 1933—1934 годов я не нашел ничего хотя бы контурно героического. Экзотика была, но без подвига. «Антонов (секретарь ячейки) пытался вначале изнасиловать Голикову (член бюро ячейки) на глазах её сестры Горбуновой, а потом пытался изнасиловать Тихонову (кандидат в члены партии)... Пьяный ломился к колхознице Чернышовой Дарье и Тем-никовой Дарье...» Дело происходило в Чесменском сельсовете Троицкого района, где коллективные пьянки и дебоши местного триумвирата вкупе с рядовыми партии криминально оживили застывшее в голоде село. Было разобрано на дрова и пропито 50 домов выселенных, после раскулачки дров в зиму не заготовляли, тащили со складов реализуемое и внутрь потребляемое, списывали с колхозников до половины трудодней. В ответ на возмущение коммунаров председатель «Красного партизана» говорил: «Привыкли траву жрать, жрите и дальше!»11 Событий глухой, но славозвучпой веси хватило бы на полносюжетный исторический роман. С глубоким жизнеутверждающим финалом, ибо тот же секретарь, отвечая на вопрос Партследовате-ля: «Почему ВКП(б) является вождём всех угнетённых пролетариев-трудящихся?», — оказался идейно непорочным: «Она опора рабочего класса по освобождению своих подчинённых!» А на выходе из чистилища пообещал сделать колхоз большевистским, зажиточным и в ближайшее время перестроиться. Глава 6. Ребячье мясо 199 Тут неграмотному Макару Нагульнову, по-уральски говоря, делать вообще не хер. Лихой вышел бы роман. Правда, одухотворить тугой переплёт жестокости, блуда и казнокрадства до поучительных образов под силу только очень талантливому человеку. Здесь Уралу, увы, не подфартило. Документы безучастно фиксируют и судьбы тех, память о которых теплит сердце искренней жалостью. Колхоз «Октябрь» опять Бродоколмакского района, скотница и случаем член партии Бабыкина Хеврония. «Детей пять человек, — из её ответа партсле-дователю, — самому большому тринадцать лет, самому малому полтора годика. Не могу их обеспечить, паёк дают по полфунта мякины... Живу одна, муж осуждён за то, что был животноводом и падал скот, дали десять лет, сидит в Димитрове». Кто такие Карл Маркс и Троцкий полувдова не знала. Колхозники в голос показали, что баба почти круглые сутки вертится на работе, оставив детей на соседей. Да, о хорошем. У каждого на счастье свой аршин. Пятеро детей — не только забота, это и радость. Вытянула ли их Хеврония Васильевна? Впереди детей ждали две голодухи и война посередине.12 Правление колхоза наградило ударницу тремя метрами ситца. Из-за отсутствия мануфактуры на складе Хевронию премировали пимами, содранными с колхозника, отказавшегося ехать на лесозаготовки. После пленума и съезда ударников все сразу озаботились посевной. Контуры той кампании, самой, по-моему, колхозной в истории, двоились в любом трезвом уме - чем пахать землю и что в неё бросать. Засыпать семенные фонды по осени не дали. Власти готовы были живьём жарить всякого, тормозящего заготовки. Тот, кто засыпает семена в марте, должен молотить не снопы, а колхозника. И инструментом обладать соответствующим. Областной суд и прокуратура во исполнение директив трёх правозащитных союзных организаций (Наркомюста, Верхсуда и Прокуратуры СССР) издают приказ. «Для усиления работы органов юстиции по вопросам борьбы за сбор семян, ремонт тракторов и своевременную подготовку к весенней посевной кампании, командировать в районы судебные бригады...»13 Аграрный массив Урала разбили на три больших угла и запустили в каждый по комплексной бригаде. Отсутствовал в них только палач в буквальном смысле слова. Руководили три самых отпетых юриста, двое через четыре года получат вышку, а третий успеет застрелиться до вызова на Лубянку. Сеять надумали много, чтобы выйти к изобилию в обход колхозной бесхозяйственности. Значит, и семян нужна прорва. План 200 Хроника колхозного рабства предусмотрел рост посевных площадей почти в полтора раза, на треть в сельхозрайонах плюс земли таёжные. Холодным душем пролились на деревенских земляков плановые клинья. «В Красно-полянском районе, — ходовой документ эпохи, — некоторые низовые партработники возражали против немыслимого увеличения посевных площадей. Но проходивший в это время пленум райкома, разбив пораженческие настроения, вынес решение...»14 Пораженцев повылазило — в каждом районе! Низовому кадру приказали поднять актив в поход за пшеницу (буде рожь — тоже брать!), а массы пусть изучают, как травить проклятую кобылку и до распутицы вывозят на поля удобрение. В кружки агроминимума записали всех неглухих, до каждого двора по всем полезным компонентам — навозу, птичьему помёту и золе — довели задания. Обомшелым камнем лежит на дне отечественной истории самородок первой советской целины. Все высокие слова и память достались той кампании начала пятидесятых, что разворотила тёплые казахстанские степи. Какой разговор, трудно было, по потом боль мышц сменилась золотухой брежневской «Целины». В натуре, что за легенда под треск ДТ или НАТИка? Скука, круиз с женой по ленинским местам. Если бы бабам вручную корчевать пни, да потом боронить по хрустящим апрельским лужам, да под храп усталых туберкулёзных коров, — это была бы легенда. Она и была за двадцать лет до целины всеизвестной. Мы рождены, чтоб сказку сделать былью. Весной тридцать третьего запланировали широко развернуть производство зерновых там, где даже господь такого не полагал. В местах таёжных. Чутошный слой подзола вкупе с суровым климатом уравновешивался богатым, вроде бы, славянским опытом подсечного земледелия — выжили ведь! Решающим стал довод классовый — кулак он и здесь, стервец, прорастет. Сквозные директивы призвали «пересмотреть расположение вновь завозимых спецпереселенцев, исходя из интересов сельхоз-производства с тем, чтобы уменьшить долю их для Казахстана и увеличить долю для Севера, концентрируя их на Северном Урале не только по Тоболу и Оби, но и по Каме, и в районах между этими реками». По черновым расчетам, каторжный яровой клин уложился между 58 и 61 параллелями северной широты.15 С планированием тундровой озими дело отложили до осени. Комендатуры ссылки получили план сева в разрезе площадей и культур. Социализм по-чёрному тут оформили в неуставные артели. Тот же материковый колхоз, но безо всяких демократических декораций. Колхоз в чём мать родила. Коллективизация бывших Глава 6. Ребячье мясо 201 кулаков прошла без осложнений. Основной ссыльный кадр как валил лес, так и продолжал валить. При комендатурах посёлков создали подсобные хозяйства, использующие маломощный иждивенческий корпус. Ползала, к примеру, бабуля в тайгу за грибами. Ползай, милая, дальше и чаще, но по плану и в общий котёл. Социализм, мамаша, это прежде всего учёт! Третье направление посевного фронта в том году развернуть не удалось. Долго думали, стоит ли искушать класс-гегемон частным интересом. Летом, однако, пригородные и придорожные пустоши зазеленели лоскутами самодеятельных посадок. Нелегальная картошка горожан зацвела вдоль и поперёк Союза. Так бы со всеми проблемами, подумали вожди и, пропустив вперёд директиву про обязательные поставки овощей, издали уже в декабре месяце разрешающее постановление. «Идя навстречу пожеланиям рабочих, — говорится в нём, — обзавестись небольшими огородами для работы на них собственным трудом в свободное от производства время...»16 Идеологически директива безупречна до последней точки. С пяти соток много вероятнее нажить грыжу, чем захворать капитализмом. Выделялось полтора миллиона участков. Урал авторитетом края опорно-голодного выпросил 250 тысяч. После озадачивания уполномоченные по семенам вылетели к местам промысла, не успев погладить галифе. Над уральской деревней заклубилась пыль очередного шмона. Пятидневные информации ОГПУ отстукивали предельный пульс. Познакомимся с засекреченной сутью одной из них. «Москва. ОГПУ. Ягоде. Прокофьеву. 5 марта 1933 года. ...Областной план засыпки семян по состоянию на 3 марта выполнен на 50%. Ишимский и Троицкий районы заявляют об отсутствии семян. Продолжаем вскрывать факты хищений и укрытия хлеба. За последнюю пятидневку по четырём районам найдено индивидуально похищенного хлеба 2500 пудов, скрыто в колхозах пяти райрнов 12800 пудов... По всем фактам виновные привлечены к ответственности...» Сводку подписал начальник ПП ОГПУ на Урале Раппопорт.17 Я продолжаю утверждать, что материалы ОГПУ являются наиболее достоверным источником экономической информации. Тогда откуда же сотни тысяч пудов уворованного индивидуально хлеба? Где же суды со страшным указом «семь восьмых»? Соображать надо! — было сказано юристам народным. Гепеушники держались в манерах блатного перед младшим, впервые и неудачно укравшим братом, — «Колосочки-горсточки!» Тут в самом деле надо шляпу спять и тонко внять. По директивам, регулирующим делёж урожая, засыпка семян предшествует 202 Хроника колхозного рабства натуроплате по трудодням. При этом не имеет значения то, когда директива писана. Категорический императив социализма - колхозник должен есть последним. Прибывая к месту засыпки, опергруппа ГПУ интересовалась в первую очередь наличием семенного фонда. Таковых у большинства колхозов не было. При подобном раскладе всё имеющееся у колхозников зерно легко квалифицировалось как похищенное, а владелец становился хищепцем. Заглянем в будни великого. «12 марта в 4 часа утра явились к колхознице Сухогуловой (слепая). Зайдя в дом, члены бригады закричали: «Чего долго дрыхнешь? Одевайся, ты направлена на лесозаготовки!» При обыске всё съестное в доме было взято, после чего стали издеваться над хозяйкой, пускали дым в глаза, подносили горящую папиросу и тыкали пальцем в глаза, смеясь: «А она ведь мигает!» Так издевались до двух часов дня».18 Ужас погромов тридцатого вернулся на деревенские улицы. Ночные повальные обыски снова вошли в моду, жизнь научила и колхозника прятать кусок, припасённый даже на утро. Если жива душа, представьте состояние многодетной крестьянской матери в тот момент, когда налётчики раздражённо рассыпали по полу последние фунты травяной муки, намятой во спасение от голода самими ребятишками. После обыска бабы порой лезли в петлю. На угрозу немедленного ареста и ссылки с конфискацией был уполномочен каждый врывающийся в чужой дом. От себя добавляли обещание поставить к стенке. Саботажников семфронта кое-где вычищали из колхоза без возвращения имущества и скота, в других углах распускали колхозы совсем, но много чаще раскулачивали (колхозников!) и распродавали имущество в погашение задолженности по семенам. Райкомы и райисполкомы щекотали нервы директивными шедеврами. «Принимая во внимание наличие противодействия против мероприятий Партии и Правительства, выразившееся в категорическом отказе от засыпки семенного материала и агитации отсталой части населения колхозников и единоличников против засыпки семян, лишить земельных приусадебных угодий...».19 Под многоточием разумеется список крестьян Петуховского района, у которых по завалинку обрезали огороды. У каждого погромщика, выступал ли он пьяной рожей деревенского активиста или в качестве трезвого юридического лица, имелось документально оформленное право на произвол, выданное той же народной властью. Да, имеется в виду подворный обязательный план выброски семян. До его выполнения любая подлость в отношении хозяина не мутила советской совести. Чуть Глава 6. Ребячье мясо 203 позднее контрольная комиссия ВКП(б) по Уралу признает — «в целом ряде районов при даче заданий по самообязательствам колхозников в семейной фонд допущены левацкого порядка перегибы, размер обязательств был во многих колхозах выше, чем колхозники получили из урожая 1932 года по заработанным трудодням».20 Вас не умиляет «дача заданий по самообязательствам»? Ничего, это вещь очень топкого вкуса. «Что такое социализм в деревне?» — часто спрашивали школьников тридцатых. «Колхоз плюс трактор!» — бойко отвечали пять из пяти. Отечественные тракторы появились не в той пропорции, с которой вымирала лошадь. Поэтому с каждой полевой кампанией деревня проваливалась в неожиданную щель между постылым прошлым и механизированным раем будущего. Перед посевной секретарь Уралобкома ВКП(б) обратился к Сталину. «При наличии благоприятных условий в 1932 году сев продолжался с 25 апреля по 20 июня. Он тем более может затянуться в 1933 году, если не будет пополнен тягловой силой... Уралобком просит отпустить к весне 1933 года дополнительно 2548 тракторов». В письме Сталину от 7 декабря 1932 года Кабаков, ссылаясь па высокую загрузку лошадей, попросил 8 тысяч тракторов.21 Тонкие цифры заявки создают впечатление тщательного расчёта. Прикинем и мы. По принятой тогда пропорции пересчёта тракторной тяги в лошадиную (1:15) выходило, что у вождя просится эквивалент 150 тысяч лошадей. Как раз того табуна, что издох на лесозаготовках и в колхозах. Развернутых тракторных колонн, присно памятных по кинематографу художественному и документальному, уральцы не дождались. Вместо них на исторический горизонт по всей картушке компаса выползли супряги тощей коровы и унылой бабы. Наркомземовские бумаги, перепевая директивы партийные, приказывали выгнать на посевную всё коровье поголовье. В бой кинули последний ресурс социализма. Колхозным бурёнкам по высокому статусу обобществлённой особи надлежало быть авангардом, частные коровы колхозников и единоличников попали под мобилизацию. Я не творю макрополитической истории, моё дело -не высохшие лавровые венки вчерашних кумиров, а идущая кубометрами серая житейская труха, потому вполне довольствуюсь скромным букетом дуростоя провинциального. «С 10 мая привлечь к посевным работам весь рогатый скот, находящийся в единоличном пользовании и у колхозников... Имея ввиду, что ещё значительная часть коммунистов и комсомольцев не обучила своих коров, чем помогают кулацким сабо- 204 Хроника колхозного рабства тажникам сева, райком ВКП(б) постановил: к невыполняющим настоящего постановления принимать меры колхозного воздействия согласно колхозного устава, а кулацких дезорганизаторов предавать суду».22 Продукт двойной руководящей тяги Петуховского райкома и райисполкома. Истина конкретна, судьба колхозника тех романтических вёсен напрямую определялась интеллектуальными способностями его скотины. Если аромат отдельного факта не даёт ощущения истории, можно сложить десятки подобных директив всех местных учреждений, имеющих право помыкать чужой коровой и бабой (в архивах они сохранились), умножить на сотню сельских районов Большого Урала и приплюсовать директивы областные. Получим шлакоблок концентрированной листовой дури, способной воспроизвести кайф раннего социализма. Общие масштабы уральской скотомобилизации подсчитать нетрудно. Умножим 150 тысяч издохших в том году лошадей на четыре. Согласно методике перерасчёта лошадиной тяги в коровью, утверждённой Наркомземом. Получилось 600 тысяч коров! Эта цифра и была первоначально размазана по районным разнарядкам. Колхозную скотину вдели в ярмо сразу по получении директив. Бурёнки то изумлённо глазели в неожившую жёлтую степь, то инстинктивно дёргались к клочкам вымороженной прошлогодней травы. Под провисшей на холках шкурой четверти лошадиной мощи не угадывалось. Частный скот выглядел справнее, но мороки хватили с ним досыта. Упирающихся колхозников сломали об устав. Мало сказать, что коммунар, которому своя скотина ближе социализма, есть нарушитель устава, он кулацкий саботажник. Сей блестящий силлогизм я уворовал из памятки, вручаемой каждому выезжающему на скотомобилизацию. Саботажников следовало отдавать в руки правосудия. Суд не суд, но на страх взяли каждого. Кто не струсил, из колхоза вышибали, а скот переписывали в неделимые фонды. Нет худа без добра. Вместе с частной скотиной на поля, чего никак не ожидали пролетарские власти, вышла вся женская рать, включая бабьё единоличное. Ну какая хозяйка отдаст свою кормилицу в похабные колхозные рученьки? Деревенский житель знает, что весна — время растёла, что ставить в ярмо сырую или стельную корову бесчеловечно. Отчёты с мест стали похожими на зооветеринарные анализы. «По колхозу «Новая жизнь», — доносит уполномоченный Куртамышского райкома, — до сих пор коровы единоличного сектора не используются. Причина в следующем. Есть корова у пред- Глава 6. Ребячье мясо 205 седателя сельсовета, его корова не работает в поле. Против работы коровы он говорит, что корова стельная и начинает выменеть. На самом деле корова не выменеет, потому что пустая. Это подтверждают ряд колхозников и единоличников. У секретаря сельсовета Силина корова также не работает в поле, а сельсовет в ус не дует по последней мобилизации, считая авторитет секретаря выше всей посевной кампании в колхозе».23 Ссылки на стельность коров из райкомов и исполкомов приказали считать оппортунистическими уловками. Уполномоченных, с другой стороны, научили визуально, осмотром подхвостки, определять состояние скотины. Надобность в мужицких консилиумах отпала, теперь посланец партии мог, заглянув куда надо, принять объективное и принципиальное решение. «В Зауралье ещё слабо дело с дисциплиной в колхозах, — писал Сталину и Кагановичу секретарь Уралобкома партии, — с поголовным вовлечением в производственную работу колхозного актива. Производим сильный нажим... Проводим жёсткую линию по привлечению коров, привлекаем колхозниц к работе на своих коровах... По Зауралью выведено на посевную 120 тысяч коров».24 Саботажников взяли за седалище. Директивой наркома земледелия всей деревенской России было предписано: «1. Мобилизовать всех работников против снижения темпов сева. При всех условиях пахать и даже сеять вручную. 2. Заставить райкомы отчитаться в репрессиях против лодырей. 3. Отобрать подписки от председателей колхозов, а последним от бригадиров, в том, что полную норму они будут выдавать тем, кто выполняет полностью норму работы, полнормы — за полнормы работы и не выдавать ничего тем, кто выполняет меньше полнормы»-.25 Партийные и комсомольские уполномоченные, гепеушники и судебно-прокурорские каратели, сельсоветчики и временщики-председатели привычной всенощной пыткой давили хозяина. Обещали немедленно отправить в тюрьму и в придачу разорить дотла, если к утру не выведет корову на боронование. Председатель Уралоблсуда Чудновский в тридцать седьмом, за две недели до расстрела, скажет, что в Ишимском районе он выгнал на поля две тысячи коров, которые после работы доились кровью. С подачи агрономов-марксистов сев был объявлен сверхранним, что обещало невиданные при капитализме урожаи. Давя копытами апрельский ледок, лошади скоблили подтаявшую грязь полей, после чего на сверхраннюю пашню выползали коровы. Картина, если отвлечься от географических широт и температур, напоминала фрески о хозяйственном быте времен Рамсеса Второ- 206 Хроника колхозного рабства го. С той лишь уничижающей отечество разницей, что парокоро-выо борону следовало не только сопровождать, но и тянуть. Тому причиной цепь историко-анекдотических событий. Лошадь очень умное животное. Русская кобыла, к примеру, и борозду хорошо держит, и дорогу домой по ночи найдёт. Лошадь казахской национальности вообще универсальна: хоть над ковылём лететь, хоть доиться. Корова же умом слаба от природы, при попытке научить её чему-нибудь путному стоически терпит побои с матом, однако интеллекта не морщит. Развёрнутая тогда кампания срочного коровьего всеобуча биологии не отменила. А грызло Марте в пасть не вставишь, зубы у них не так растут. Самые дошлые из коммунаров, отметив внешнее сходство коровьего хребта с рулевой тягой первых «Универсалов», когда та идёт по капоту, намерились было придавать тяглу нужный вектор движения скручиванием хвоста в ту или иную сторону. Тягло не вняло. После обязательных краткосрочных курсов редкая особь могла тянуть борону самостоятельно - на пару со своей хозяйкой. Неволя заставила менять технологию, одна баба супряжь тянула, другая погоняла. В целях экономии баб впрягать стали по две коровы, установив двойную норму. Счетверённый агрегат исторически себя не оправдал. Математических выкладок дать не смогу, но косвенными доказательствами мысль подопру. В реестре ударниц тридцать третьего много колхозниц, боронивших в одну коровью силу. И совсем нет ударниц среди работавших в супряге. Да и всеуральский рекорд о чём-то говорит. Он установлен бригадой из 8 делегаток в артели «Смерть Капиталу» Варнепского района. На собственных коровах они боронили по полтора гектара в день.26 Спустя четыре года использование коров на посевной найдут злостным вредительством. Обвинение в высоком юридическом смысле чего-нибудь стоит, если опирается на безупречную логику криминальных фактов. А факты, вскрытые летом тридцать седьмого, таковы. У двух коров восемь ног, у двух баб ещё четыре. Итого двенадцать ног. А у бороны, таскаемой этим агрегатом, всего девять зубьев! Выходило, что топтали больше, чем боронили. Изощрённое вредительство поставили в заслугу германо-японской разведке и в вину её местным агентам. В тридцать третьем ног не считали. Тут светило сесть за не использование живого тягла. И садили некоторых. Но только за дело! Почему в Ишимском районе под ярмом ходили даже глупые тёлки, а в Троицком, к примеру, — из четырёх тысяч пожилых коров боронили только шестьсот? Глава 6. Ребячье мясо 207 Сев из сверхранних как-то незаметно перешёл в сверхпозд-пий. Первых авангардных коровёнок, избитых и обессилевших, вывели с полос под слёзы жалости. В глазах скотины висел туман. Раньше бы сказали, что она впала в охоту, теперь они туманились от неохоты жить. Сострадание мерцало даже в лицах местных активистов. Хилым душой большевики раскиснуть не дали. «Колхозы, окончившие сев, несмотря на категорическое запрещение, всё же продолжают устраивать после сева отдых лошадям, тракторам, коровам. Этими вредными оппортунистическими настроениями в первую очередь заражены сами руководители колхозов, сельсоветов, работники МТС и отдельные районные работники... Немедленно переключить всех освободившихся коров, лошадей и тракторы на борьбу за большевистские темпы подъёма зяби».27 Людское тягло жалели ещё меньше. Колхозной бабе — самому живучему из существ — единственно опасны соболезнования. Взглянув на себя со стороны, она может разреветься или закатить истерику. Потому не мировоззрения ей нужны, а сплошная работа. Как тогда говаривали, — днём под ярмом, а ночью под уполномоченным. От великого до смешного один шаг. Сказал бы кто-нибудь гениальный, сколько шагать назад - от смешного до великого. От юмора, к примеру, такого. Баба с лошадью, обе мобилизованные, ходят в плуге и одновременно на сносях. Как, допустим, в колхозе «Красный Север» Кишертского района. На пермском «Севере» кобыла не выдержала и ожеребилась досрочно, прямо в борозде. А бабе хоть бы хны, опросталась благополучно и в срок. Какими огородами бежать отсель до светлого будущего?28 «Переключить бороньбу с коров на женщин!» - запестрело в директивах районов, где сев стал совсем поздним. Перестроились. Ярмо заменили удобными сыромятными ремнями. По мощности, в переводе на мягкую пахоту, баба шла за полскотины или осьмушку лошади. Так как в одиночку борону не уволочь и крепкому мужику, боронили агрегатом в четыре души. Дневная норма выползала за гектар. Тем, кто слаб в кривой геометрии, объясню в примитиве. За трудодень надо было пробежать под бороной 12 километров. Где-то так, за основу я взял расценки серенького Куединского района. Москва использование женщин в качестве тягла запретила. Но в тридцать четвертом коров стало меньше, на дикость стали смотреть сквозь пальцы и требовали лишь одного, чтобы лямку тянули бабы социально чуждые. Таковые сразу оказались в дефиците, поэтому по требованию колхозной общественности в ярмо вдели колхозниц, вошедших в артель без скота. Инициативу в 208 Хроника колхозного рабства райкомах не поддержали, объяснив бестолковым, что по марксизму-ленинизму, чем человек беднее, тем он прогрессивнее. Чистый пролетариат, мол, начинаете эксплуатировать! Слезу вышибает кадр послевоенной хроники, где ребёнок идёт за бороной, которую волокут женщины. Слезу искреннюю. Женщин, боронивших задолго до войны, в кино не снимали. Да и чего тут реветь? Беда от собственной дикости — не беда, а всего лишь золотой исторический опыт. В большинстве уральских колхозов сеяли «пятирядкой», вручную. Так приказал нарком Яков Эпштейн. Приказал сердито, но не очень обдуманно. На местах живо сообразили, что значит отдавать мешок зерна голодному мужику, уходящему за горизонт. Наверняка он кинет горсть-другую себе в пасть. Ещё хуже — унесёт домой. Поэтому в севачей отбирали как на партийный съезд, в их среду внедряли доверенных до способности донести. И всё-таки ошиблись. Колхозник оказался много хуже. В сельскохозяйственной зоне Урала, сообщал в ЦК ВКП(б) секретарь Уралобкома, совершенно не взошли посевы на трети посевных площадей. Низкую всхожесть он объяснял засухой. Дома знали истину другую. Невиданное трудолюбие севачей сразу насторожило, те готовы были работать от зари до зари. Гепеушни-ки и члены судебных опербригад не верили театрально широким порывам мужицких душ, стерегли коммунаров на пути домой, налетали с внезапными проверками. Полуистлевшие папки уголовных дел того времени помнят многое... Рельефные силуэты севачей, уходящих на закат босыми и в тлене одежд, смотрелись библейски. В придорожных кущах пели райские птицы. Казалось, над полями юргамышской артели «Переходная жизнь» бытие снова смыкается с красотой и истиной... Разъезд ГПУ, вызванный бригадиром Колтышевым, разворотил идиллию до мерзости. Эпические сеятели, выяснено проверкой, занимались трудовым извращением и разводили пустыми горстями. По факту изощрённого хищения тут же завели дело.29 «На одну полосу сеяли пшеницу, всходов не оказалось, давай сеять просо. Когда сеяли, выборонили мешок пшеницы в борозде. Сеял вручную старик. Нашли его, сказал, что не сеял, а хотел съесть, но забыл, где спрятал...» Дедушка получил десятку за злокачественный склероз.30 Дело обычное, но в данном случае речь о Бродоколмакском районе. На пленуме и съезде ударников было твёрдо решено — в течение года путём расширения посевных площадей скинуть с плеч зерновую проблему. Пропагандистские хлеба вылетели в дудку, Глава 6. Ребячье мясо 209 когда по полям ещё носилась вьюга. Под будущее изобилие Урал-облисполком составил план ускоренного развития общественного питания. Общий котёл, общий стол и одинаковой ёмкости ложки, словом общепит, со времен тихо сдвинутых утопистов считался идеалом справедливости. Планом предусматривалось строительство сотен хлебозаводов, фабрик-кухонь. Обещалось в 1933 году обеспечить всех земляков печёным хлебом промышленной технологии, а через три года накормить всех через общепит. Спрогнозировали необходимое количество детских и взрослых обедов, распределили их по цене, умственно сбалансировали по калорийности. Чтобы убедить себя и остальных, на заводах разместили заказы на миллионы тарелок, кастрюль и ложек.31 Похлебать вволю казённых щей не привелось. Вместо сытого общепита получился общеголод. Под шум и гам посевной кампании централизованный паёк Уралу урезали ещё на 40%. Списки на хлебообеспечение пошли в раскрой. По категориям и городам. С визгом отлетели провинциальные городишки, получив на прощание спасительный совет, заняться самоснабжением. За ними пошли коллективы малозначительных предприятий. На деревню, как вороны на падаль, слетелись заготовители из разных ЗРК (закрытых рабочих кооперативов) и пребывающих в посту городских учреждений. Сами снискать хлеб насущный они не могли, поэтому услужливо ассистировали партийным уполномоченным, умеющим профессионально бить деревню по осердю. Взволновалась снятая с пайка городская провинция. Прибоем жалоб и просьб ударилась она о стены обкомовские. И брызгами боли застыла в перевязанных тесёмками архивных томах строго секретной голодухи. Начнём с бумаг деловых. «Недопоставки» зерна за первый квартал 1933 года, телеграфировал секретарь Троицкого райкома ВКП(б), составили 120 тысяч пудов, район превращается в зону повального голода». Двоемыслие «недопоставок» станет ясным, если сказать, что было занаряжено 180 тысяч пудов. Вместо полкило на человека в день, ещё доступнее, по сто пятьдесят граммов. С каждым днём, сообщается далее, увеличивается прилив детей-беспризорников из сельской местности в город, особенно из прилегающих районов Киркрая.32 Так тогда называли Казахстан. «Положение со снабжением нашего завода за третий и четвёртый квартал 1932 года и начало 1933 года, — впадал в тоску секретарь Молотовского горкома, — чрезвычайно катастрофическое». В адрес обкома ежедневно поступал мешок взывающих к 14 Заказ 1360 210 Хроника колхозного рабства милосердию телеграмм от местных партийных органов. Надо было что-то предпринимать. Паникёров собрали на специальное инструктивное совещание и зло предупредили, чтобы те впредь кадилом не размахивали, а больше занимались поиском внутренних резервов. В ЦК ВКП(б) и Уралобкоме, мол, всё знают, по трагедии не ломают. Люди мрут везде, но надо сделать так, чтобы первым отходил к Богу социально чуждый элемент. Забивать деловую переписку сообщениями про обычный голод запретили, поручив это дело ОГПУ и прокуратуре. Вверх разрешалось обращаться только по фактам вопиющей голодухи, чтобы последние можно было подвести под внимание указанных органов. «Разве это голод, — успокаивал моих земляков в тридцать первом опытный «двадцатипятитысячник» с Поволжья, — вы ещё ребячьего мяса не ели». Голод настоящий стоял на пороге, а пророков у нас через раз. Да вот он — первый. Петя Хромцов, избач колхоза им. Сталина Ординского района. «Чем больше вас сдохнет, тем скорее мы построим социализм!» Тут всё сразу: и марксизм-ленинизм, и комсомольский рационализм. Райпросы и работники культуры интеллигентненько плакали в платочек и пытались разжалобить кротостью. Ладно врачи, тем и большевик, и буржуй анатомически равны. Но учитель-то всегда был в авангарде пролетарской культуры. От понятого при раскулачивании до последнего защитника ценностей социализма в нынешней школе. У кормухи он привык быть предпоследним. В затылок ему дышал лишь представитель чистой культуры. В школах Висима, доносит заинтересованное лицо, дети на уроках часто спорят, доказывают, что при царе жизнь была лучше. Тут же ходит подозрительный разговор. Раньше был царь Нико-лашка — мяса бери хоть ляжку, пришёл Ленин — стало всего мене, пришёл Сталин — давать ничего не стали! К отчёту автор приложил четыре страницы антисоветских анекдотов. Обкомовские, закрывшись в кабинетах, хватались за брюхо. В ГПУ, куда поступила копия отчёта, полагалось не смеяться, а бдить. Анекдоты про Семён Михалыча и Михал Иваныча отдавали хорошим одесским вкусом, и это значило, что составлены они умным старорежимным человеком. По линии дознания делу дали ход, сфокусировав внимание на пожилых составляющих педколлектива. Методическая помощь обернулась обязательным конферированием уроков. Всё гениальное просто. Если глядеть с задницы, наша простодырость местами гениальна. Педагогическое открытие, называемое конферированием, заключалось в присутствии на уроках местных пролетариев. Гегемон мог материться даже Глава 6. Ребячье мясо 211 ро сне, быть ни разу не грамотным, существенное значение имела его классовая первородность. «В связи со снятием со снабжения городского контингента города Чердыни, — сообщал заместитель ПП ОШУ Тучков, — имеют место волынки. 8 января учителя не вышли на конференцию, требуя накормить. Служащие, пожарники, учителя толпами с детьми ходят в районные организации с требованием хлеба... Для ликвидации этих непорядков по нашей линии указания даны».33 События в Чердыни не назовёшь забастовкой, так — слабо выраженная истерика таёжного интеллигента. Ни тут, ни в Уфалее, Златоусте и иных городах, где голодные просвещенцы как-то шевелились, особых усилий не понадобилось. Отечественный интеллигент духовно тонкошкур как июльская картошка. Он помнит деда крепостным, если сам не ходил в юности под кнутом. Рявкни на такой первоцвет осивушенным матом, и он облезет до пролетарского нутра или тихо двинется умом. Зачинщиков голодного ропота обязали глубоко и письменно раскаиваться, а основная педагогическая масса поняла, что лучше голодовать дома, чем сидя, Крестные ходы во власть большевиков, тем не менее, ярили. Пугал не голод, пугала возможность организованных выступлений. Боялись даже тогда, когда народ согнали с улиц. В письмах второй голодухи старательно вылавливались те моменты, где угадывался хоть какой-то намёк на предумышленную организацию. Всенародный голод - социализм. Это истина молчаливого потребления, прилюдные разговоры о нищете нашей есть контрреволюционная агитация, пресекаемая статьей 58-10. А если затевать что-то коллективное, мера пресечения сдвигается под дробь 58-7. Лагерь, но с запахом вышки. Храбрость даётся нам на краю могилы, и потом она называется героизмом. Жил — юлил, а в петле взял да и дёрнулся! Весной тридцать третьего угроза голодной смерти затмила земные страхи. «Послано три письма с ходатайством о хлебном пайке, — доставали Уралобком воткинские пенсионеры, — ответа нет. Знаем, что Советская власть не может оставить тысячу четыреста пенсионеров голодом. В «Уральском рабочем» говорили, что не должно быть ни одного обиженного. Мы обречены на голодную смерть». Что тут говорить, жутко. Вчера ещё ветерана усаживали в президиум торжеств, грели восторженными взглядами. Вызубренные воспоминания о революционном прошлом, казалось, обеспечат почётную сытую старость. Начал было уважать себя. Реальная биография пасынком слонялась по задворкам памяти. «Просим 14* 212 Хроника колхозного рабства расследовать, — взывали идейные, — какие враги народа устраивают вопиющее безобразие и дать им по заслугам. За февраль и январь не получили ничего. 2 марта 1933 года».34 Мучительная агония событий, называемых голодом, ускорилась по теплу. С государственного пайка скинули иждивенцев, теперь всех. Старики и дети третьей потребительской категории давно жили на режиме известной и выносливой цыганской лошади, которой, к сожалению, Бог не дал веку. Добежала очередь до пролетарского отродья. «Моя семья сидит голодом вот уже восемь суток, — пишет рабочий одного из заводов Уфалея Хромушин, — детишки просят хлеба, а его нет. И вот сегодня я начал было их душить, но руки опускаются... Решил обратиться к вам, если не дадите, то видимо придётся умирать с голоду».35 «По имеющимся у нас сведениям, — спокойно реагирует на обстановку сытое ГПУ, — рабочим ряда предприятий Уфалея на 15 апреля совершенно не выдаётся паёк». Понятно, лояльно подыхающих пролетариев, вроде токаря Хромушина и восьми его иждивенцев, в актив агентурной работы не впишешь. Иное дело события такого плана. «Зарегистрированы факты настроений отдельных коммунистов о выходе из партии, роспуск различных провокационных слухов, а также резкие отрицательные настроения среди беспартийных рабочих». «До чего мы докатились, люди едят кошек и собак... Вот до чего народ довели. Хлеба кругом завались, урожай был хороший, а кто виноват — не поймёшь». Любознательные да приметливые — подручный для дознания контингент! «Всех правил Советского Союза, — под сапогами иной раз хрустели самородки антисоветчины, — надо давно расстрелять за то, что всех рабочих заморили голодом, дойдём до того, что будем есть друг друга. Заморили всю Россию с голода, придётся браться за оружие... Всё равно жизни не будет».36 Ляпнувший такое стрелочник пустил под откос свою судьбу. Это у них профессиональное. Под стук колёс тянет на высокое. А в ту сторону думать вредно, с ума соскочишь, либо срок схлопочешь. Ситуация мало изменилась и после того, как у пролетариата отрубили иждивенческий хвост. Хлеба всё равно не хватало. Нужно было рубить другие конечности. В начале марта сбросили со снабжения все подсобные цеха и заводы великих строек. От голода взвыли любимцы. В обзоре снабжения чёрной металлургии Урала констатировалось: рабочие в отрасли обеспечены пайками только на 60% и почти все иждивенцы занятых не получают продовольственных карточек. «За апрель месяц Отдел подсобных предприятий... остался без пайков. Тысячи детей и иждивенцев Глава 6. Ребячье мясо 213 рабочих остались голодом... Москва урезала контингент снабжения по Пермской железной дороге на 51 тысячу пайков, поэтому второстепенным предприятиям в снабжении отказано. На 15 апреля с предприятий ушло до 40% рабочих». «Ещё раз ставлю Вас в известность, — жалуется руководитель треста «Уралтальк», — что питание рабочих угрожающе плохое. В последнее время на руднике имеются случаи, что рабочие падают на работе от голодного истощения и даже умирают... Если не будут приняты меры к нормальному и полному снабжению наших рабочих, не будет увеличена норма иждивенцев, то в недалёком будущем рудник останется без рабочей силы».37 Промышленный Урал застывал в голоде. Маленькие предприятия и городские учреждения усохли до юридического скелета. Работники разбегались по деревням в поисках случайного куска. Великие стройки надсадно дышали, перемалывая в прах остатки подневольных энтузиастов — спецпереселенцев и заключённых. Бунты и очереди по бесполезности сошли на нет. Опорный край державы впал в коматозное состояние, когда есть советская власть и плюс больше ничего. Голый социализм. Если не сыт класс-гегемон, думать о социально чуждых неуместно. Спецссылка заголодала сразу. От кулацких замашек отвыкли ещё на пути к месту идейного выздоровления. Обобранные активистами попутных мест и охраной, ссыльные эшелоны с первых дней пребывания на Севере сели на подножный корм. В континентальном социализме голод улавливался только интуитивно, а Обь-Иртышский ареал ссылки уже практически голодал. Тому способствовали два случайных обстоятельства. Первое — чисто организационное. В карательной политике коммунистов до последнего патрона просчитан начальный эффект. За ним следует обычная социалистическая неразбериха, усугубляемая национальным авось. Всесоюзная ссылка тридцатого была спланирована централизованно только до основных перевальных пунктов, Соликамск, Надеждинск, Тобольск. Далее полагались на демографический и хозяйственный экспромт. Баржи первых переселенческих партий долго и медленно мотались по бассейну средней и северной Оби, Сосьвы, Камы. Не хватало, как всегда, плавсредств, топлива, охраны и прочего. Смешно, что ссыльных не знали куда деть. Мужиков отдавали случайным просителям дармового тягла, основной кулацкий массив размазывали по редким посёлкам и туземным стойбищам. Лесотресты пока разнарядок не имели, поэтому важную политическую кампанию в голову не брали. Когда получили наспех 214 Хроника колхозного рабства сработанные планы трудоустройства, ссыльных стали снимать с берегов и теми же баржами вывозить в места обетованные. Тюремные струги подходили к унылым осенним берегам, и Сусанины из ОГПУ уводили классово чуждых вглубь тайги. Печальные экспедиции остановили заморозки, посёлки приказали строить там, где прихватила поздняя осень. «Пункты для постоянного поселения и устройства посёлков, — читаем жалобу на Бога уральского ОГПУ, — выбирались и намечались наспех, ориентировочно, без действительного учёта сырьевой базы, обеспечивающей работу спецпереселенцев на длительный срок. Места под застройку посёлками заняты неудобные, болотистые...»38 Позднее выяснилось, что некоторые посёлки совершенно не имеют питьевой воды, другие весной были смыты паводком. Большая часть спецпосёлков приобской ссылки ушла в зимовку безо всякой транспортной связи с внешним миром. Это было не обстоятельством, а приговором. Потоки спецпереселенцев документально прослеживаются только со второй волны, с карательной операции 1931 года. Отсутствие информации о каторжанах-первопроходцах косвенно свидетельствует о том, что власти не знали географии расселения и полагались исключительно па волю исторических закономерностей. Второе обстоятельство, раздувшее пожар приобской ссыльной голодухи, можно отнести в вину капризной северной погоде. К сентябрю месяцу власти составили план снабжения, в котором каждому работающему каторжанину обещалось по 800 граммов хлеба в сутки и половина того всякому иждивенцу. До грамма рассчитанные нормы суточного потребления масла, овощей, рыбы и иных деликатесов советского стола способны сбить с крыла доверчивого историка. Убедить его в вере, что партия пребывала в заботе и делала всё возможное. Слезу умиления выжмет не нищета, пять граммов масла в сутки — что съесть муху во щах, средне-мизерная доза пронзит душу справедливостью дележа. Планы снабжения каторжан просто перекинули на кормовой баланс лесотрестов. Те сразу полезли в пузырь, продовольственных фондов не хватало вербованным полурабам. Лесная и интегральная (приполярная) кооперация делила съестное покусочно. Хлеб отпускался в тайгу строго под план лесозаготовок, под кубометры. Большая же половина ссыльных, старые да малые, к лесоповалу была мало пригодна. Многие из них вымрут, грустно прикидывало руководство, но сколько до того успеют съесть. Подлость и жестокость для вождей, принимавших решения под бой курантов, есть политика. Для прозябающих внизу жесто- Глава 6. Ребячье мясо 215 кость всегда остаётся жестокостью. Полагаясь на то, что уж кого-кого, а ребятишек пролетарская власть не кинет на голодную смерть, администрация лесозаготовок (не советская, а хозяйственная) разрешила хлебообеспечение и работающих, и убогих. К новому году, аккурат в самый разгар лесоповала, хлебные фонды съели. Хуже того, заметно вгрызлись в фонды следующего года. Советская власть отреагировала моментально. Постановлением Уралсовета от 28 января 1931 года выдача нетрудоспособным членам семей продуктов за счёт лесозаготовительного фонда была запрещена, и содержание их относилось за счёт пайка, получаемого за свою работу трудоспособными членами семьи. Тут следует вспомнить, что трудоспособные каторжане были вывезены из посёлков в тайгу на весь лесозаготовительный сезон, и помочь оставшимся не могли. Директивой Уралсовета ссылку перевели на полноголодный режим. Повальная смертность и детский исход стали первым её итогом. После выхода директивы руководителей лесотрестов вздули за перерасход хлебных ресурсов. Куда это годно, в Петропавловском, например, леспромхозе умудрились поставить на довольствие около двадцати тысяч дополнительных душ. Не пролетарская диктатура, а какой-то сплошной собес! Моральные нюни растратчиков отметались с зубов. А в ответ на каверзные упрёки — не с неба, мол, свалились тысячи голодных и оборванных переселенцев — власть представляющие многозначительно скрипели зубами. «Вы только приезжайте, — приглашал письменно членов политбюро ВКП(б) каторжанин Федосий Лобода, — и посмотрите на переселенческие посёлки. 75% оставшихся (многие удрали и многие умерли) пухлые, а причина основная — голод. Можно видеть картину: подросток идёт раздобыть где-то кусок хлеба или даже украсть, ибо голод не свой брат, по дороге падает и умирает и, кроме того, валяется несколько дней как бревно... Виноватых нет. Вы запросите комендатуру, пусть она даст сведения, сколько у них имеется налицо, сколько сбежало и сколько умерло. Она даст, но сведения не будут отражать действительность. Когда меня сюда привезли, здесь было очень много людей... Я не обращаюсь к коменданту, ибо большинство из них только способно говорить: «захочу — посажу, с голоду заморю». Теперь слушаем ту же арию в исполнении профессионального дуэта — оперуполномоченного ПП ОГПУ на Урале Кирюхина и начальника областного комендантского отдела Баранова. «Наступивший продовольственный кризис окончательно ослабил мускульную силу спецпереселенцев, в особенности же на дальних 216 Хроника колхозного рабства посёлках, в связи с наступлением весны и бездорожья, оторванных от какого-либо общения с ближайшими населёнными пунктами, вследствие чего переселенцы буквально голодали, потребляя в пищу мясо павших животных, мох, берёзовые листья и другие лиственные суррогаты, не имея возможности приобрести продукты питания... Не получая медицинской помощи, надлежащего питания и нормальных условий, к концу лесозаготовок они окончательно стали нетрудоспособны, в большинстве своём инвалиды».40 Напомню, цитировался отчёт главных руководителей уральской ссылки, которым должно шкурой отвечать за содеянное. В марте тридцать первого Уралсовет принимает ещё один шедевр лицемерия — постановление о самообеспечении ссылки. Подумать только, самоснабжение стариков и детей в тайге да ещё в самый лютый период года. Нет, в Уралсовете осознавали подлость, но куда важней колебаний души был инстинкт самосохранения, хотелось документально отмазаться от голодухи. Продукты, обещанные иждивенцам ссылки, так и не поступили. Но винить в том Советскую власть запрещалось. Комендантам спецпосёлков рекомендовали с подчёркнутой печалью убеждать голодающих, что хлеб де был отгружен, но где-то далеко в пути баржи вмёрзли в лёд. А буде тому вера, говорить, что и совсем затонули. Инстинкт сомнения — «а были ли баржи-то?» - отдаёт классикой, но бессодержателен, как вопрос врача из старого еврейского анекдота: «Потел ли покойный перед смертью?» На начало 1932 года на кормовом балансе уральской ссылки числилось 484679 человек. Тут арифметика ложна до оснований. Документы ОКО и ПП ОГПУ отмечали постоянное несовпадение между отчётным населением ссылки и дислокационными данными. Излишек выявлялся не бухгалтерской сверкой документов. Хлеб отпускался под отчётный контингент, выпавшие из него спецпосёлки заявляли о себе голодным воем. Если таковой неприятно впечатлял, ПП ОГПУ обращалось с ходатайством о выделении хлебных фондов к старшему брату — Главному управлению лагерей (ГУЛАГу). Не ищите милосердия во взгляде Сатаны. Всё дело в режимных тонкостях советского бытия: отобрать пайку у заключённого проще, чем у каторжанина на поселении. «Отношение к спецпереселенцам, — время частностей, — в течение всего 1932 года было действительно варварским и преступным. Уже тот факт, что за 1932 год было 10 тысяч смертей и 6,5 тысяч дезертирства, говорит об этом достаточно ярко. Систематический недовоз продуктов питания во второй половине 1932 Глава 6. Ребячье мясо 217 года привёл к значительному истощению людей».41 Рядовое сообщение из Надеждинска. «Отмечается значительное ухудшение снабжения продовольствием повсеместно, — стон из Кизела, — резкое обострение цинготных заболеваний, принимающих тяжёлый характер с трансформацией, делающей нетрудоспособными на значительный отрезок времени и стойкую нетрудоспособность».42 «Говорили, что к концу пятилетки дети будут кушать конфетки, оказалось, что с картошки протянули ножки». Повсеместного хода антисоветские афоризмы не объяснить лишь инерцией озлобления. Государство и в завершающем тридцать втором играло в прятки со ссыльными стариками и детишками. Хлебные фонды на зимний лесозаготовительный сезон долго, с 73 до 59 тысяч тонн, уточнялись Наркомснабом и конторой «Уралхлеб». Когда фонды выбрали и до нового года успели съесть, СНК СССР огорошил телеграммой, что 16 тысяч тонн иждивенческого хлеба входят в общие фонды. Так что, голубчики, будьте добры и докармливайте чем хотите кулацкий сухостой. Лесная кооперация голосила о дополнительных поставках, но получала в ответ директивы о том, как правильно разделить давно съеденное. «Питание спецпереселенцев недостаточно по количеству и качеству. Родилось за год 87 человек, умерло 347... Констатируются факты обнаружения больных с отёками и изъязвлениями роговой оболочки с последующим выпадением радужной оболочки глаза и слепоты, часто встречается аменорея (отсутствие месячных у женщин), изложенное квалифицируется как недостаток питания... Особенно скверно с питанием переселенцев на лесозаготовках. Полное отсутствие мяса и жиров...»43 Россыпью частных фактов искрятся секретные документы ОГПУ, сводных данных нет ни по умершим от истощения, ни по покойникам эпидемическим. Данных и не было, никто не знал числа живым, сводки ОГПУ и леспромхозов по одному и тому же контингенту разбегаются в 30-50 тысяч душ. Следственные дела тридцать седьмого дают понять, что большинство высших партийных работников Урала только с голодомором осознало масштабы трагедии. Уходящие в небо упрёки и холодный страх улавливаются во всех донесениях о голоде. Когда хлеба не хватает даже на пайки работающим, есть ещё один эффектный выход. Поставь задачу корректно, то есть математически бездушно, и решение найдёт мало-мальски грамотный человек. Правильно! Надо сократить число работающих. Тут можно работать по известному в кругах проектантов методу усечения древа. На лесоповале главный тот, кто дёргает пилу. Остальная 218 Хроника колхозного рабства суетливая публика фонирует — обрубает ветки, катает-кантует, относит-подносит. Словом, по чипу обязана первой и не есть. Нельзя сказать, что в тридцатых до этого добрались своим умом. Больше ума — больше скорби. Повторюсь в практических целях. Выверните известный афоризм наизнанку, дабы понять, что суе-умие наше от вечной скорби живота рождено. Первоначально годовой план заготовок для Ивдельского леспромхоза утвердили в миллион фест-метров. Под план, исходя из дневной нормы выработки, полагалось рассчитать снабжение. В тайгу завезли тысячи пил, топоров, поворотных крючьев и необходимый сплавочный такелаж, по лесомассивам выстроили 99 бараков и куреней. Однако трест «Уралсевлес» неожиданно стал корректировать задание в сторону снижения и в самую лютую пору февраля программу Ивдельского ЛПХ закрыл совсем. «Большинство трудоспособных переселенцев в связи с сокращением, а впоследствии и снятием производственного задания, оказались без работы». Часть трудоспособных каторжан вырвали из семей и перегнали в другие леспромхозы и тресты. «В результате неиспользования такого огромного количества трудоспособных спецпереселенцев, — гневно бичует Бога, ни за что не догадаетесь, — начальник ПП ОГПУ на Урале Раппопорт, — начиная с января месяца, резко ухудшилось и материальное положение всей ссылки района... Даже при наличии продовольствия на складах многие спецпереселенцы были поставлены в условия полуголодного существования: ели древесную кору, разные суррогаты, павших лошадей и т.д. Есть случаи, когда отдельные из них ели даже убитых лошадей, болевших сапом. Многие занимаются нищенством...»44 В аксиомах грешно сомневаться. Сосредоточимся на попутных обстоятельствах, благодаря которым в отечестве мутировалась уникальная социальная особь - безработный каторжанин. В первую ссыльную зиму по всему диколесыо Урала квадратились штабеля лесоматериала. И требующей мужицкого пота деловой древесины, и наколотых детскими руками дров. Летом вывезти заготовленное не сумели. Как свидетельствуют документы секретной бесхозяйственности, проблемы навалились ко времени весеннего сплава. То выяснилось, что реки текут не в ту сторону, то до них не добраться, то совершенно неожиданно передохли лошади. Штабелями занялся короед, и дальнейшая заготовка леса на самых отдалённых участках потеряла всякий смысл. Леспромхозам разрешили вести работы под возможный объём вывозки. Фонды Глава 6. Ребячье мясо 219 продовольствия, понятно, пристегнули к кубам вывезенным. Оставшись без работы и хлеба, каторжане могли спокойно умирать. Комендатуры спецпосёлков, отправляя за околицу очередной этап кормильцев, молили во избежание голодной эпидемии забрать и остальных. Жгла жуть остаться крайним. Для руководства леспромхозов кулацкая миграция обернулась хронической головной болью, все вопросы бытоустройства дважды и трижды сосланных власть великодушно доверила местным хозорганам. Шальной ветер нынешних перемен ободрал до сруба ещё один замечательный советский феномен, который в местах и летах ссыльных получил если не рождение, то крещение-то наверняка. Я говорю про общепит. Впадая в материалистическую схоластику, можно утверждать, что индивидуальный гастрономический вкус есть предтеча расшатанности мировоззрения. Позывы желудка первичнее шороха мысли. Сие безо всяких зигзагов выводит на идеологический императив — чтобы все одинаково думали, надо их одинаково кормить. Убить биологические аномалии в человеческой особи трудно. На что Полиграф Шариков, скороспелый человеческий полуфабрикат, и тот явно предпочитал харчеваться с профессорского стола. Чарльз Дарвин открыл теорию биологической эволюции, по наверняка не догадывался, что ее можно легко развернуть взад. Привести мысли в текучее состояние, желчно вещал когда-то Гегель, много труднее, чем бытие. Массовое внедрение общественных кормух в ссылке опередило чистую теорию и возникло из соображений суетных. При индивидуальном распределении каждый трудоспособный, получив паёк, нёс его домой. Морально здоровый человек догадается, кто в семье ел первым. Тут-то и зарыта собака. «Из месяца в месяц всё возрастает смертность, и кривая её идёт вверх. Если в 1932-ом исключительно преобладающими причинами смертности были заболевания простудного сезонного порядка и лёгочные, то в 1933 году на смену является новая причина смертности - истощение. После уменьшения нормы пайка иждивенцам с 8 до 5 килограммов (в месяц — А.Б.) последние стали обузой работающим и поедали в значительной мере его паёк, уменьшая тем самым его паёк и ведя к постепенному истощению... Более того, в феврале было выдано только от 3 до 1 килограмма».45 Попавший в семью кусок съедали лица, не имеющие прямого отношения к строительству светлого будущего. Иждивенцев отстегнули от работающих системой общественного питания. Паёк погнали через общий котёл, распределение стало абсолютно социалистическим. 220 Хроника колхозного рабства Общепит даёт не сытость, а временное отвращение к еде. Поэтому качественных характеристик своей работы не имеет. Он хорош именно тем, что в общий котёл можно загнать всё даже визуально тошнотворное. Обзоры о снабжении ссылки с лёгкой укоризной говорят о том, что обычно называется свинством. Гнилые перемороженные овощи, крупы с мышиным калом, антисанитария и варварские условия приготовления, рассчитанные на пролетарскую грубость потребности, — тут и метод превращения продукта в средне-государственную баланду, и моральная мука тех, кто привык сносно жить, благодаря святому отношению к хлебу. «Столовая Капитальная 2, — натюрморт с натуры Кизелов-ского района, — обслуживает до 1000 человек. Вокруг столовой грязь, очереди за получением громадные. Спецпереселенец должен простоять 3-5 часов для того, чтобы получить обед, тогда как перерыв предоставляется только один час. Посуды в столовой нет, получают в банки из-под консервов, в кружки и т.д., помещение столовой настолько маленькое, что есть можно только на улице.».46 Если подумаете, что в Кизеловском районе жить было страшно, ошибётесь. Когда такие отчёты поступали в отдел спецссылки ОГПУ, там радовались. Хоть в подвале, лишь бы дали. Роль общего котла исторически неоценима в культивировании социалистической дисциплины и ударничества. С похлёбки можно было ссадить за невыполнение завышенной нормы и неважное качество труда, за работу на субботнике (он же ленинский, то бишь бесплатный), за каторгу сверхурочную, где паёк и не запланирован, в порядке текущего штрафа и просто за косой взгляд на десятника. Общепит породил целый класс пышнотелых трутней, роящихся подле котла общественного. Лишённые элементарных моральных инстинктов, они озоровали на всех ступенях похлёбочной технологии — от раскладки пищересурсов до поганого ведра. Смело, не озираясь на Бога, крали из котлов детдомовских, детсадовских и школьных, изощрённо — из котлов заводских, студенческих и общих столовых, с лакейской изворотливостью тянули со стола номенклатурного. «Чтобы рационализировать питание, — сообщается о котло-новаторах Ныробского района, — есть детская столовая. Качество питания из-за отсутствия жиров и мяса низкое. Паёк делится на три варки, вследствие чего получается разжиженный суп с низкой калорийностью. Более взрослым детям данное питание недостаточно, и они дополняют его кореньями и травой в лесу». Глава 6. Ребячье мясо 221 Массовый переход соотечественников на подножный корм и падаль по советским стандартам голодом не назовёшь, необходимое, скажем мягко, дополнение к пайку. Если говорить о голоде возвышенно, то таковой наступил в тридцать третьем. «На первый квартал центральными организациями фонды для членов семейств спецпереселенцев специально не выделены — обезличены в общих фондах, выделенных лесоорганизациям. Наркомлес же выделил фонды организациям только 1 апреля и все ранее выделенные фонды в 3 и 4 кварталах для членов семейств засчитаны полностью в покрытие общей потребности заготовительных организаций... У лесоорганизаций нет заботы о необходимости обеспечения членов семейств в счёт полученных и имеющихся фондов, последние распределяются лесоорганизациями в первую очередь с учётом производственной программы... В настоящее время снабжение семейств переселенцев поставлено под полную угрозу срыва».47 Ни хрена не понятно? Тут нужна привычка к слогу и поступи советской власти. Под план лесозаготовок и сплава в 1933 году Наркомлесом Уралу было занаряжено 79 тысяч тонн муки. По кило в день на каторжанина. Наркомснаб нашёл паёк оскорбительным для пролетарского государства и урезал весь годовой фонд до 66 тысяч тонн, до семисот граммов в день на классово чуждую душу. Позднее опять телеграфно уведомили, что спецфонды для иждивенцев входят в общую сумму поставки. Власть в третий раз сэкономила на стариках и детях ссылки. Сделано это было привычно подло. Предприятия получали фонды, не покрывающие даже производственную программу. Как только хлеб съедали, Москва закатывала истерику — обожрали, мол, детей! Объёмы централизованного снабжения уже обеспечивали надёжный голод. Но сермяжная правда истории заключается в том, что и плановых хлебов каторжане не получали. Хлеб, большие тысячи тонн, надо было завозить сразу, по зимним дорогам. С апреля по ноябрь таёжные посёлки оторваны от материкового социализма бездорожьем. Вся страна к тому времени тлела по принципу — день прошёл — и слава Богу. Ни такой прорвы хлеба, ни транспорта не было. В конце марта лесопредприятия и кооперация умоляли до распутицы отгрузить хлеба хотя бы по 5-6 килограммов на иждивенца в месяц. Просили не на год, до травы, чтобы не все передохли! «Из-за недостаточности нормы иждивенческого пайка в особенности нетрудоспособные спецпереселенцы в действительности употребляют разные суррогаты, подмешивая к ним сено, травы, мох. Наблюдается катастрофическое сокращение рождаемости при 222 Хроника колхозного рабства полном отсутствии браков». «Во многих трудпосёлках создались весьма тяжёлые материальные условия, налицо бегство, заболевания, нищенство, истощение на почве голода. В целом по системе «Западолеса» убыль ссылки за время её существования за счёт смертности и побегов составляет 56%».48 Читать эти сообщения с открытым сердцем страшно, без сердца — скучно. Сведения тщательно просеивались даже в секретной внутренней переписке. Все боялись осложнений со свирепым покровителем ссылки — ОГПУ. Отсюда осторожные и тонко подобранные фразы о перегибах, перебоях в снабжении, имеющихся случаях эпидемий и смертности. Пастельные разводы секретных сообщений сгущаются до эскизных очертаний бытовой советской голодухи в бумагах строго секретных. «На кладбище, — доносит в Уралобком ВКП(б) и транзитом в Москву областной прокурор Виноградов (2 апреля 1933 года), — лежат на поверхности два гроба с умершими, причём при осмотре установлено, что у одного трупа отрезаны голова и ноги, а туловище похищено, у второго трупа отрезана мягкая часть ягодицы. Спецпереселенка... (Бог её простит) похитила труп, перерезала его на части с целью употребления в пищу. Группа спецпереселенцев 12 марта ночью с кладбища похитили труп человека, изрубили его на части и употребили в пищу».49 Так было в Сосьвинском леспромхозе. В Петропавловском леспромхозе один старик зарубил второго и приказал жене варить суп из «барана». Ссыльный Урал, констатируют отчёты выездных комиссий облпрокуратуры, вспыхнул пятнами каннибализма. Заметно, что большая часть впавших в поистине «вопиющую» стадию голодухи, приходилась на людей пожилых. Каннибализм обычно расцветал в тех таёжных посёлках, на которые советская власть плюнула, выкачав трудоспособных. Голод был настоящим - ели и детей. В обзорах о голоде, направляемых в обком и прокуратуру РСФСР, приводятся многочисленные факты убийства детей с целью употребления в пищу. На этом фоне выигрышно смотрятся приводимые факты убийства детишек из духовных побуждений. Во имя спасения их от мук голода. Путь от абстрактно-всеобщей и документально пожелтевшей истины до чувств закончу свидетельством Павла Андреевича Чернова. Свидетель хорошо помнит себя с тех далёких пор, в коих он шестилетним Павлушкой боронил вместе с отцом своё поле. Вместе — это когда отец садил его на Карьку и подвязывал ноги под брюхо лошади, чтобы помощник не свалился на полосу. А на пен- Глава 6. Ребячье мясо 223 сию Павел Андреевич ушёл с дирижёрского пульта известного в Челябинске оркестра Дома культуры металлургов.50 В свои неполные семь лет будущий маэстро стал полноценным врагом нации, и верно потому засёк в памяти, как их семью раскулачили и волокли на Север баржей по чарующе красивой Сосьве. Зима прижала их этап в Гаринском районе. Во второе ссыльное зимовье умер отец. Про ссыльную классику — повальный мор и травоед — вчерашний маэстро излагает с печальной гордостью: «Род наш старинный и чисто крестьянский, а голодовать и видеть, как едят своих детей, пришлось только мне...» По какой, трудно вспомнить, надобности мать зашла в соседний двор, где ютилась вдова-переселенка из Белоруссии. Дело было весной тридцать третьего, когда посёлки уже замирали и вдовели. Хозяйки дома не оказалось, но в углу Татьяна Чернова увидела деревянную бочку, из которой торчали детские ноги. Тело ребёнка было разделано и частью съедено. Вызвали коменданта и понятых. В убитом малолетний Павел признал своего четырехлетнего соседа Конку, Конон полное имя. Мать-убийца сразу же призналась, что сделала это в полном уме, и показала следователю, где закопала под дёрном внутренности. Поселковые бабы не голосили, к покойникам тут давно привыкли, но в глазах соседок висел немой ужас — как ты могла!? «Смогла, — ответила та, которой выпало решать непосильный для матери вопрос, — думала сберечь хоть старшенького, ела сама и его кормила. Троим бы нам не выжить, наложи руки на себя — оба сына умрут». Логика ссыльной матери замыкала в единый круг святость и святотатство. В самом деле, тут важно, в какую сторону бежать. Если справедлива власть, презренна детоубийца, если свято материнство, то в корне преступна власть. У соседей не хватило сил осуждать мать Полесья за страшный выбор. Лицемерный приговор ей вынесло пролетарское государство. Павел Андреевич не знал, что людей жрали и на его родине — в некогда процветающем Полтавском районе. Юг нынешней Челябинской области. Но то была голодуха кумачовая, голодуха колхозная, к изложению исторических вех которой и приступаю. Нашу историю лучше схватывать не образно, а системно. Варварство и грабежи, вырванные из контекста социалистического строительства, тянут на уродливую копию какой-нибудь английской Реформации. Эти же события в пересвете сумасбродных идей, жесточайшей принудиловки, каннибализма и вредительства обретают самоценность национального достояния. Другим так жить нельзя! На берегах Альбиона Реформация выродилась в пре- 224 Хроника колхозного рабства сный парламентаризм. Мы дали миру уникальную общественную особь — колхозника. Особь, черты которой визуально или при недолгом общении улавливаются в каждом соотечественнике — от первого лица до последнего. «Очень скверно с продовольствием, — жалуется в Уралобком активист колхоза имени Сталина Бродоколмакского района, — колхозникам дают хлеб изо ржи и суррогатов, за выработку нормы — 800 граммов. Но норму никто не выполняет. Лошади слабые, а коровы в плугу и бороне ходят плохо. Получая в среднем 300 граммов в сутки, колхозник думает ещё и о семье. Она ничего не получает, питаются всякими суррогатами вплоть до падали. Смертность велика, за первую неделю мая умерло 12 человек... Кражи — хоть не выходи из дома на работу...»51 «Петуховский, Щучанский, Шумихинский районы, — гласит сводка ПП ОГПУ, — сигнализируют об отказах от работы на почве продовольственных затруднений, о массовом хождении колхозников в поле с целью сбора колосьев, употребления падали, полевых крыс. На этой же почве антисоветский элемент пытается сорвать сев».52 Хорошо голодать в тайге, там природа политически нейтральна, а в подножном корме, всякие там грузди-ягоды, даже благосклонна. Голодуха в советской деревне — вещь классическая, колхозник вынужден голодать в геополитическом пространстве социализма, где натура священна и неприкосновенна. После апрельских семенных погромов и коровьей мобилизации земляки подснежниками высыпали на поля. Осторожно ступая босыми ногами по проталинам, картина до боли знакомая, собирали гнилую картошку, отсыревшие редкие колоски. Научились выливать сусликов, крыс, хомяков и прочую съедобную живность. Органы подозрения стали срочно запрашивать область — надо ли судить и садить полевых бродяг. С колосками и картошкой вроде бы ясно — неприкосновенные, но как быть с хищением грызунов и падали. Директивой наркома земледелия Якова Эпштейна было растолковано, что праздно шатающихся надо гнать не с полей, а на работу. Упорно снискующих етьбу па обочине столбового пути велено было гнать из колхоза. От Наркомюста разъяснений вовремя не поступило, посему преследование хищенцев строилось на принципе местной революционной целесообразности. Скотомогильники залили известью и отравой до непотребности. Грызунов губить не возбранялось с той лишь ссылкой, что этим делом лучше заняться нетрудоспособной молодёжи. Выловленные крысы и хомяки в поштучном измерении Глава 6. Ребячье мясо 225 вошли в актив борьбы с вредителями сельского хозяйства. Как пионерский вклад в сталинский поход за урожай. Чтобы избежать подозрений в предвзятости, пробегусь по карте региона сверху вниз. «Значительное количество колхозников, — акварельный пейзаж из Слободо-Туринского района, — питается суррогатами (льняная, конопляная и гречневая мякина, корни и стебли подсолнуха, рогоза и др.). Едят крыс и форменным образом воруют и растаскивают трупы павших животных, выкапывают на скотских кладбищах и могильниках. На почве систематического недоедания отмечаются заболевания, есть смертные случаи. Катастрофически сокращается посещаемость школ учащимися по мотивам отсутствия питания».53 Теперь сползём на благодатный уральский юг. Полтавский район, родина Павла Андреевича Чернова. По отчёту комиссии, возглавляемой областным прокурором Тумориным, весной тридцать третьего зарегистрировано более 100 случаев смерти от истощения, главным образом среди казахов-нацменов. Варненский район — более 50 случаев голодной смерти. Бре-динский район. «По ряду предприятий проведено большое сокращение рабочих. В совхозе «Овцевод» — 700 человек, по угольным копям — 400 человек. Сокращённые одновременно были сняты с продовольственного снабжения... Значительная часть сокращённых и членов их семей были вынуждены пережить острые продовольственные затруднения... Начинают учащаться случаи заболеваний, особенно среди казахов-нацмен (из которых состоит большинство сокращённых). По непроверенным данным отмечено до 50 случаев смерти от голода».54 Я проверил эти факты исключительно для того, чтобы определить степень математической достоверности партийных документов. В материалах партийной чистки по делу секретаря Брединского РК ВКП(б) Рожина Александра чёрным по белому записано следующее: «В конце 1932 и начале 1933 года в совхозе «Овцевод» произошло массовое сокращение около тысячи рабо-чих-нацмен, у которых в течение двух суток отняли продовольственные карточки, не произвели с ними расчёт и выбросили на мороз, в результате чего часть рабочих погибла... С наступлением оттепели было собрано и сброшено в шахту 200-250 трупов».55 Неспокойно было по всей границе Большого Урала с Казахстаном. Не скажу, как это должно быть, но, видимо, есть более вопиющая стадия голода, если в ядрёно голодающую Россию напролом рванулись тысячные толпы казахов. Ещё по осени тридцать второго в сводках ОГПУ отмечалось, что в приграничных 15 Заказ 1360 226 Хроника колхозного рабства станицах нередко вспыхивают ужасные по зверству самосуды. Жестокостью местное население пыталось остановить волну беженцев из вымирающей республики. «По имеющимся в нашем распоряжении сведениям от Звериноголовского раиаппарата ГПУ, — сообщал Кабакову главный чекист области, — за последнее время наблюдается усиленное бегство казахов-киргизов на территорию Урала. По неточному учёту, в один Звериноголовский район прибыло 252 семьи, из которых 150 семей вступили в члены колхозов названного района. В граничащем с нами Мендыгарин-ском районе Казахстана ряд колхозов и аулов целиком побросали места жительства и, забрав скот, группами перешли в районы Урала. Забранный скот из колхозов Казахстана нашим колхозам не сдавался, а реализовывался на частном рынке». В тридцать третьем вдоль границ были выставлены военные кордоны. Пролетарский интернационализм натощак — вещь никчёмная. У казахов выбора не было, сотнями они умирали прямо перед военными кордонами. Про казахов ладно, они теперь чужие. Вернемся к строго секретному. «Прокурору РСФСР, обкому ВКП(б), облисполкому. 10 июля 1933 года. 13 июня в деревне Усть-Турке вскрыто убийство мальчика четырёх лет с целью употребления в пищу своим отцом. Днём отец послал свою жену в поле за травой для супа и сказал, что будет варить краденого барана. В отсутствие жены он зарезал сына перочинным ножом, отрезал голову и конечности, остальное тело заложил в котёл и варил... При осмотре тело мальчика было обнаружено варёным и, как видно, уже употреблённым в пищу... До того было съедено более 100 кошек и две собаки... За три месяца по Карьянскому сельсовету было зарегистрировано от голода 111 смертей. По заключению врачей, большинство смертей от истощения. В пищу употребляется разный суррогат (берёзовое и липовое дерево, ржаная и гороховая солома, крапива, пиканы и другая трава), многочисленны факты поедания кошек, собак, крыс...» 6 Цитировался фрагмент донесения облпрокурора Уральской области Леймана в прокуратуру РСФСР. Документ просто ошарашивает многочисленными примерами каннибализма, где жертвой являются дети. Мною выбран факт, оригинальный лишь тем, что детоубийство совершено отцом. «Следствием установлено, — резюмирует прокурор, — убийства произведены исключительно из-за продовольственных трудностей». Хронология событий тридцать третьего убеждает, что вторая советская голодуха выросла не на засухе. Голод крепчал по мере Глава 6. Ребячье мясо 227 вымирания единоличника. «Ты ешь траву, а я хлеб!» — мог говорить сельский хозяин колхознику ещё ранней осенью тридцать второго. После погромных заготовок и семенного шмона на траву сели все. Кулак, за которого в последнее время принимали любого единоличника, исчез, нырнул в вечность и как класс, и как деревенский индивид. «Инструкцией всем партийно-советским работникам и всем органам ОГПУ, суда и прокуратуры» весной 1933 года кампании массовых выселений закрыли. «Теперь, — под этими словами стоит подпись Сталина, — задача состоит в том, чтобы пойти навстречу растущей тяге единоличных трудящихся крестьян в колхозы и помочь им войти в колхоз, где только они и могут сберечь себя от опасности обнищания и голода. ЦК и СНК считают, что все эти обстоятельства создают в деревне новую благоприятную обстановку, дающую возможность прекратить, как правило, применение массовых выселений и острых форм репрессий в деревне...»57 Насилие открыло столбовой путь, голодуха создала «новую благоприятную обстановку» и «растущую тягу» к колхозу. Исторический процесс перековки человека в колхозника пошёл. Не хрен ждать милостей от природы. В антропогенезе восточных славян большевизм вызвал судороги, породив тип существ не только общественно прогрессивных, но и с более выразительной телесной организацией. Существ политически озабоченных, даже озлобленных, унылых от образа прозябания, приземистых от непосильного труда и пузатых от хронического травоядия. Вид на жительство в деревне получал только колхозник. Как типаж где-то предсоциа-листический он переводился на строжайше нормируемый паёк. Предвидя то, что тяга к пайку будет несоразмерной, партия сразу же сосредоточила теоретическую подозрительность на фундаментальных категориях — колхоз и колхозник. После углубленного научного анализа хозяйствам категорически рекомендовали переходить на устав артели. Коммуну, в которой к общему столу лезет без спроса и сопливый, и дряхлый, возненавидели. Другое дело артель. Здесь в штате только внесший пай и постоянно работающий. Вся остальная мелочь — иждивенцы, которые вправе просить, но не требовать. Проблемы возникли с бабой. Казалось бы, классический типаж, свая колхозного строя. Думаете, её прямо с набегу взяли в артель? Ничего подобного! Долгое время она оставалась внештатной тягловой единицей, подлежащей мобилизации по зову партии. Заработанные бабой трудодни записывались родителю или мужу. Вот пайка ей не полагалось, потому как не член. Потом, когда 15* 228 Хроника колхозного рабства коммунаров-самцов замордуют и пересадят, она получит высокое звание колхозницы. Как наследный хомут и неоплатный патриотический, исторический, всякий другой долг. После формального закрытия массовых выселений вызрел судьбоносный вопрос — «кого теперь?» Вождь провозгласил тезис о крутом нарастании классовой борьбы, особенно в деревне. Слово вождя сильнее факта. Чем суше голод, тем классово злее массы. Ядро диалектического противоречия обнаружилось в нутре самого колхозника. В режиме должного, как деревенскому гегемону, коммунару прилична прогрессивная самоотверженность. Как живая особь он вороват, ленив и не дурак поесть. В щель между должным и сущим следовало вогнать раскалённый клин классовой борьбы. Расщепить колхозника на ударника и вредителя. Пришла беда — отворяй ворота. В тот год её привалило, хоть в зарод мечи. Голод, классовая борьба, кобылка, засуха. Ранним летом на деревенский Урал навалилась эпидемия ещё невиданной болезни. Начиналась она с кашля и подозрительной сыпи, потом слабость, понос и затем резкое изменение состава крови. Чаще всего дело заканчивалось смертью. Первой диагноз поставила партия - кулацкий террор. В ружьё подняли всё уральское ГПУ и споспешествующие ему органы. «По имеющимся в областной прокуратуре сведениям, — читаем очень секретный документ от 1 августа, — за последнее время в области наблюдается большое количество падежа скота на почве отравления, а также и случаи массового отравления людей, особенно в колхозах и коммунах... Внутренности павших животных направляются для исследования в областную судебно-медицинскую лабораторию, причём при лабораторных исследованиях до 40% дают положительный результат на мышьяк... Всё это даёт основания полагать наличие умышленных вредительских действий, притом действий организованных, а не случайных и единичных».58 Логика подозрений безупречна. В самом деле, эпидемия в основном косила скот и народ, идущий по столбовому пути. Кулацкий вариант версии напрашивался сам собой. Как и то, что террористы могли успешно действовать только через колодцы и водопои. В профилактических и оперативных целях там выставили дозоры. Ежедневно, морщась и зеленея от страха, пробовали воду на вкус. Сельсоветы получили строжайшую директиву — подозрительных в деревню не пускать, а если объявятся, немедленно арестовывать и препровождать куда следует. Пионерский резерв сидел ночами у колодцев, сквозь сон мечтая о подвиге. Глава 6. Ребячье мясо 229 Деревенщина, между тем, продолжала отходить в вечность по изложенной выше технологии. К приятному удивлению властей обнаружилось, что Бог подбирает самых убогих. Начисто вымерло несколько посёлков. Местные медработники в ответ на озлобленные взгляды чекистов сокрушённо разводили руками. Кто-то из них догадался о причине эпидемии, но молчал. Связывать заболевание с голодом категорически запрещалось. Тому примером частный факт из жизни Ярковского района. «Масла подлил в огонь фельдшер, который приходящим к нему на приём колхозникам давал заключение, что они болеют от недоедания и голода, и давал предписания правлениям улучшить питание. Он привозил в районную больницу образец хлеба и спрашивал — можно ли с такого хлеба работать. После осмотра 50 человек колхозников он сделал заключение, что они от недоедания и голода имеют старческий вид... За такие заключения, а также за другие поступки, направленные в помощь кулаку и против коллективизации и хлебозаготовок, сбора семян и лесозаготовок, этот фельдшер отдаётся под суд».59 Дальше — больше. В порядке следственного эксперимента закрыли в карантине несколько сёл. Не помогло, трудящиеся дохли и там. Если не работают местные причины, подумали партийно-советские лидеры Урала, не свалить ли всё на международный империализм. «Здесь налицо диверсионный акт, — категоричен секретарь Уралобкома ВКП(б) Кабаков в письме Сталину, — и Урал выбран как «опытное поле» для применения бактериологической диверсии».60 Далее он предупреждал вождя о возможности более широких бактериологических провокаций. Прямой вины международного империализма установить, к сожалению, не удалось. Срочно выброшенные в районы эпидемии медицинские бригады из Москвы и Свердловска нашли, что население пострадало от чрезвычайно редкой в практике септической ангины, вызываемой употреблением в пищу перезимовавших колосьев. Опасную болезнь вызывают накапливающиеся в зёрнах токсины. Весной тридцать третьего вся заголодавшая деревня промышляла сбором колосков и гнилой картошки. Научно болезнь зовётся элементарно септической алейкией, в народе её обозвали колхозным диатезом. Вот гнилая картошка, хочу сказать как человек опытный и переболевший септической ангиной в послевоенное детство, продукт абсолютно полезный. Положительного мнения не изменит даже пикантный момент приготовления картовных лепёшек. Червей, которые попытаются из них выбраться при нагреве сковороды, следует брезгливо, или не 230 Хроника колхозного рабства привлекая внимания со стороны, смахнуть. А всё остальное — как при живом продукте. Побочным результатом работы медкомиссий стал круглогодичный запрет на собирательную деятельность. С полей теперь выгоняли и под звон весенних вод. Жестокость указа «семь восьмых», таким образом, игриво переплелась с высоким гуманистическим порывом. Рухнула первоначальная версия однопричишгости падежа скота и колхозников. Скотомор объяснялся банальным обстоятельством. Кормить бы его надо, осторожно посоветовали выездные ветеринарные комиссии. Создатель, к тому же, не полагал, что на коровах будут пахать. Осень обещала быть сердитой. И убирать особливо нечего, но государственный взгляд наливался подозрительностью. К концу августа межрайонные комиссии были обязаны дать сведения о видовой урожайности по всем районам. Прессе запретили хотя бы окольно говорить о видах на урожай. Под дых ударила другая нечисть — кобылка. С агрономической стороны штурмовой вариант решения зерновой проблемы выглядел авантюрой. Вся мыслимая и немыслимая этимологическая мерзость вылезла на беспризорные колхозные поля. Борьба с кобылкой приняла чрезвычайные советские формы. Первыми вытолкнули из окопов журналистов и пропагандистов. Потом пошла гвардия уполномоченных. Все человекообразные враги социализма, не исключая даже папу римского, в июле месяце получили передышку. Соввласть обрушилась на насекомых. Выгореть бы саранче дотла, умей она читать газеты. Местная печать потемнела гневными призывами, зрительное впечатление от которых усиливалось крупными некрологическими шрифтами. На деревне ввели всеобщее агроминимальное образование, повсеместно создали кружки по изучению вредителей сельскохозяйственных культур. Местных активистов обязали сдавать агро-экзамен. Какой ты к чёрту коммунист, если не отличишь овса ото ржи или, скажем, вошь обыкновенную от более вредных общему благу насекомых. В смысле реальной борьбы с саранчой надо бы грустно вспомнить про поголовно мобилизованных баб, героически травивших кобылку и себя, так как работали безо всяких средств химзащиты. Они падали в обмороки, блевали и корчились от отравлений, но кобылку заморили. Быть бы второй советской голодухе серым пятном на биографии покойного Союза, не окажись тридцать третий к тому же и годом перестроечным. Всякое реконструктивное начало придаёт соотечественнику ощущение крупной зыби и живой криминально- Глава 6. Ребячье мясо 231 сти бытия. Объектом реформирования стала система заготовок сельхозпродуктов, которая, по партийным директивам, отстала от злобы дня. Раньше продукт выжимался из деревни путём принудительной контрактации, то есть оформлением фиктивных договоров на кабальных условиях, диктуемых государством. Система была несовершенной, оставляя за мужиком, да и колхозом, право на юридическую волокиту. Та перестройка нагрянула в конце тридцать второго. Директивой СНК СССР и ЦК ВКП(б) существующую контрактационную систему, исключая пока зерно, отменили. Власть повелела отныне установить для колхозов и единоличных хозяйств имеющие силу закона твёрдые обязательства по сдаче мяса, молока и других продуктов. Цены назначало государство. Единоличный двор, имеющий 30 соток земли и независимо от имущественного положения, должен был сдать государству 45 кг мяса, 280 литров молока, 540 кг картошки и там всякие шерсть-яйцо. Колхозникам, имеющим хозяйство, оброк установили с некоторым послаблением — 29 кг мяса, 220 литров молока соответственно.61 В январе 1933 года постановлением — «Об обязательных поставках зерна государству колхозами и единоличными хозяйствами» устанавливались областные нормы сдачи зерновых с гектара посевных площадей. По Большому Уралу норму сдачи определили в два центнера с гектара. В июне село достали постановлением «Об оплате колхозами натурой работ, произведённых машинно-тракторными станциями по договорам с колхозами». «Натуральная оплата колхозами услуг МТС, — говорится в бумаге, — имеет важнейшее значение как для содержания и усиления существующих МТС, так и для покрытия расходов государства по созданию новых МТС».62 Оброк взимался с урожайности, потому власть бдила видовую урожайность зорче колхозника. «Колхозы, не выполнившие своих обязательств по сдаче хлеба государству в установленные... календарные сроки, подвергаются через сельские Советы денежному штрафу в размере рыночной стоимости невыполненной части обязательства, и сверх того к этим колхозам предъявляется требование о досрочном взыскании всего годового обязательства, подлежащего взысканию в бесспорном порядке... Колхозная торговля хлебом будет разрешаться только после выполнения установленного плана хлебозаготовок в целом по республике, краю, области и полной засыпки после выполнения плана хлебозаготовок семенных фондов...». Единоличникам при осложнении событий гарантировался срок по статье 61. 232 Хроника колхозного рабства «Предоставить машинно-тракторным станциям... право бесспорного взыскания натуроплаты с колхозов, задерживающих оплату натурой произведённых МТС работ... Причитающееся машинно-тракторным станциям от колхозов зерно по натуроплате за произведённые МТС в колхозе работы должно быть сдано машинно-тракторным станциям полностью и безоговорочно...».63 Теперь взглянем на общую картину системы хлебозаготовок, сложившуюся после безоговорочной капитуляции деревни. Итак, области, исходя из фактических площадей, устанавливается годовой план поставок. Если фактически засеянные площади меньше плановых, расчёт поставок идёт по последним. Доведённый до районов и хозяйств объём госпоставок загонялся в строгий календарный план по пятидневкам. Обычно он укладывался в первый месяц уборочной кампании. К плану жёстко привязывался график необходимых работ — кошение, обмолот и вывозка хлеба. Его соблюдение носило характер закона и отражало бездонную глубину государственного резона. Темп сдачи должен быть предельно высоким. Если косовица и обмолот, к примеру, опережают план поставок, колхозники, весьма вероятно, почнут хлеб жрать. В равной мере преступно, что съедят в колосьях, что в чистом зерне. Пустобрюхий колхозник вкупе с мизерной урожайностью делают ситуацию криминальной. Коммунаров в этом случае надо авансировать. Пусть едят своё. Подозрения на буржуазное потребительство рождает иная ситуация, когда темп хлебосдачи отстаёт от планового. Даже при нормальном ходе работ. ЦК ВКП(б) мудро предусмотрел наивную мужицкую уловку. У хозяйств, вспомним цитируемую часть постановления, отстающих от пятидневного графика хлебосдачи, подлежало выгребать всё до последнего зерна в зачёт досрочного погашения годового плана. И сверх того облагать штрафами. Вопреки декларируемой хозяйственной самостоятельности колхозы сидели на солидарной ответственности. Если артель не могла вытянуть план, в тот год у трети хозяйств Большого Урала погектарная норма поставок превышала урожайность, хлеб изымался у более удачливых соседей. В порядке взаимного межколхозного кредита. Баланс сальдировался заоблачными долгами. Если раньше за гневными упрёками коммунаров одного колхоза к другому обычно скрывалась пропагандистская газетная провокация, теперь межартельная ненависть подпиралась экономически Единоличник в заготовительных делах рисковал собственной шкурой и имуществом. Летом тридцать третьего было замечено, что индивидуалы и колхозники прибегают к тайным посевам. Глава 6. Ребячье мясо 233 Особенно в глухих углах. Хлебные заначки немедленно изымались, а хлеборобам давали десять лет по «дедушкиному указу». Вторая часть первоочередных платежей - натуроплата за услуги МТС. У нас давно сложилось восторженное восприятие исторической роли этих заведений. Как же, техническая основа крупного механизированного производства! Впечатление настолько сильное, что порой толкает к недоумению как же в европах-то обошлись без них? Если читать секретные документы, а не газеты, выясняется, что МТС являются не продуктом организационной и технической мысли, а изощренным мошенничеством. Сейчас бы это назвали лохотроном. МТС колхозного детства существовали больше на бумаге. Их штат исчерпывался руководящим звеном - директором, механиком, агрономом и бухгалтером. Трое последних сразу же главные. Штатное расписание, как и персонажи его заполняющие, утверждались Москвой. В основные фонды МТС записали сельхозору-дия, которые были конфискованы при раскулачке или отобраны у колхозов в порядке централизации тракторного парка. Своих рабочих не было. В качестве механизаторов привлекались колхозники. Сбитые таким манером тракторные бригады и работали в услугу. Всё как прежде: колхозный трактор с колхозником за рычагами, но теперь за это удовольствие надо было отдавать больше трети урожая дяде, который именовался МТС. Четыре эмтээсовские кадровые души давали государству около половины заготовок. Вот это технический прогресс! Натуроплата рассчитывалась так. На все виды работ, при этом право выбирать их оставалось за старшим братом колхоза, устанавливалась жёсткая норма отчислений в натуральном измерении, в килограммах. Стоит ли обвинять МТС в том, что они любили хлеб убирать и лытали от посевных работ. Нормы завязывались на урожайности. С повышением её росли и ставки натуроплаты. Кроме того, МТС забирали 9% намолоченного зерна уже независимо от урожая. При обычных 7-8 центнерах услуги МТС стоили трети урожая. Помимо этого, артель несла затраты по обслуживанию тракторных бригад: оборудование полевого стана, подвозка горючего и запчастей. На халяву душа нараспашку. Нар-комзем в тридцать третьем установил расценки для механизаторов не менее 2,5 рублей деньгами и 3 килограммов зерна на трудодень. Откуда такие хлеба и деньги у колхоза? Рядовых работников МТС обвинять в грабеже деревни не стоит. Хлеб, намолоченный натуроплатой, пролетал мимо их рта и подлежал немедленной сдаче на пункты заготзерно. На всё про 234 Хроника колхозного рабства всё механизаторам оставляли 5% хлеба при условии полного расчёта колхозов по натуроплате. Некорректное условие делало механизаторов заложниками колхозной нищеты. В конце концов, МТС разрешили засевать небольшие площади для себя. Таким образом, спаренный агрегат госпоставки-натуроплата обеспечивал полное ограбление деревни при любых климатических условиях. Засуха и плохой урожай — хлеб изымается через госпоставки (с площадей), хороший урожай — колхоз стригут натуроплатой. В любом варианте вымолачивалось две трети урожая. Быть бы колхознику ископаемым существом, живи он па один трудодень. На него можно лишь краткосрочно голодать. С потерей зернового семейного дохода сельский мужик присел на личное хозяйство. На первых порах крестьянский двор раздражал власть идеологически, как эмбрион капитализма. С ростом колхозной бесхозяйственности злость усугублялась. Частная корова необычно долго жила и доилась, а картошка на своих огородах вовремя цвела. Терпение лопнуло в тридцать третьем. Государство все-таки достало частника декретом о поставках продукции личных хозяйств. Каждому двору первоначально прописали сдать 280 литров молока. Вскоре оброк подкинули до 415 литров. Эти бы литры да холёной европейской корове. Пустяк! Колхозная же корова