Поиск

Навигация
  •     Архив сайта
  •     Мастерская "Провидѣніе"
  •     Добавить новость
  •     Подписка на новости
  •     Регистрация
  •     Кто нас сегодня посетил

Колонка новостей

Чат
фото

Ваше время


Православие.Ru

Видео - Медиа
фото

Статистика


Онлайн всего: 2
Гостей: 2
Пользователей: 0

Форма входа

Помощь нашему сайту!
рублей Яндекс.Деньгами
на счёт 41001400500447
( Провидѣніе )

Не оскудеет рука дающего


Главная » 2010 » Август » 25 » • Григорий Распутин: правда и ложь •
22:07
• Григорий Распутин: правда и ложь •
 

providenie.narod.ru

 
фото
  • От автора
  • Глава 1 Детство и юность
  • Глава 2 Странник
  • Глава 3 Дома
  • Глава 4 Признание сибирских старцев
  • Глава 5 Встреча с Семьей
  • Глава 6 Жизнь в Питере
  • Глава 7 Слова
  • Глава 8 Круги знакомств
  • Глава 9 Снова обвинения в хлыстовстве
  • Глава 10 Растущее противостояние
  • Глава 11 Распутин глазами современников
  • Глава 12 Распутин и Семья
  • Глава 13 Окончательная размолвка с Феофаном и Церковью
  • Глава 14 Юродство
  • Глава 15 Закулисная война
  • Глава 16 Начало большого наступления на Распутина
  • Глава 17 Позорный Собор
  • Глава 18 Илиодор
  • Глава 19 Еще одно чудо
  • Глава 20 Покушение
  • Глава 21 Война
  • Глава 22 Распутин «под колпаком»
  • Глава 23 Отчаяние
  • Глава 24 Начало конца
  • Глава 25 Открытая охота на Распутина
  • Глава 26 Заговор
  • Глава 27 Князь Юсупов
  • Глава 28 Юсуповская ночь
  • Глава 29 Весть о смерти
  • Глава 30 Похороны и глумление
  • Глава 31 Ящик Пандоры, или Меч революции
  • Глава 32 Скорбный путь Семьи
  • Глава 33 Осколки
  • Глава 34 Попытки канонизации
  • Послесловие

    «Но они издевались над посланными от Бога, и пренебрегали словами Его, и ругались над пророками Его, доколе не сошел гнев Господа на народ Его, так что не было ему спасения».

    Библия, Вторая книга Паралипоменон, 36:16

    «Вместе переживаем опять… Вспоминаю… ужасное 17-е число… и за это тоже страдает Россия, все должны страдать за то, что сделали, но никто не понимает».

    Из письма государыни императрицы Александры Федоровны своей фрейлине и ближайшей подруге Анне Вырубовой
    Странник одухотворенный
    Вышел к Богу налегке,
    Мученик Григорий Новый —
    Русский старец с посохом в руке,
    Чудотворец с посохом в руке.
    Из песни Жанны Бичевской на стихи и музыку Геннадия Пономарева

    От автора

    Мне было лет одиннадцать — двенадцать, когда я впервые прочитал о Григории Распутине. На денек-другой мне удалось одолжить книгу, вернее сшитые вместе фотографические листы самиздата, где была изложена леденящая душу история убийства Распутина в описании Феликса Юсупова. Эти несколько листочков произвели на меня сильное впечатление. Подобно большинству моих сверстников (да и тех, кто был старше меня) я тоже испытывал страх перед образом Распутина. Но неприязни этот человек во мне не вызывал. Несмотря на все усилия Юсупова изобразить Григория Распутина страшным и зловещим, тот показался мне симпатичным и необыкновенным человеком, которого не брали ни отравы, ни пули, ни ножи.

    Все это было очень интересно, и мне тогда захотелось узнать о нем больше, и я стал приставать к взрослым с расспросами, однако, к сожалению, заметил, что и взрослые мало что знали о Распутине, и даже, как мне показалось, как бы опасались углубляться в эту историю. Мне удалось выяснить, что тело убитого было через некоторое время сожжено. Помню, мне рассказывали об этом сожжении, будто Григорий сел во гробу и оглядел всех присутствовавших леденящим душу взором.

    Все это было хотя и страшно, и в то же время страшно интересно, однако дальше этого знания взрослых не простирались. Да, я узнал что-то о его смерти, но я так ничего и не узнал о его жизни.

    Со временем этот вакуум начал заполняться псевдоисторическими художественными фильмами, в которых Распутин представал не иначе как грязное чудовище. И я почти поверил, что таким он, вероятно, и был, и на долгое время забыл об этом человеке.

    Вспомнил я о нем сравнительно недавно, когда наткнулся в одном альманахе на статью, где упоминался факт, что Григорий Распутин был, пожалуй, одиноким голосом против вступления России в Первую мировую войну. В то время, когда Русская православная церковь, аристократия, правительство, промышленники и ведомые ими широкие народные массы в один голос ратовали за войну, якобы сулящую стране дальнейшее процветание, Распутин в одиночку мог убедить царя не начинать военных действий. Мне, к этому времени человеку верующему, вспомнилась история пророка Михея, который был единственным из пророков своего времени, кто выступал против войны Израиля с Ассирией. Я нашел и перечитал эту историю, записанную в Библии, в 22-й главе Третьей книги Царств. Все пророки в угоду царю прочили монарху славные победы в затеваемой войне. И лишь Михей, оставаясь верным Богу, говорил, что этой войной царь разрушит и свой дом, и страну. Пророка не послушали и бросили в грязную яму, но его слова в точности сбылись. Теперь же я узнал, что нечто похожее произошло и в жизни Григория Распутина. И задумался.

    Как историк я давно уже был убежден в том, что многие устоявшиеся мнения, касающиеся самых, казалось бы, общеизвестных событий, могут быть ложными. С обновленным интересом к личности Григория Распутина я принялся собирать и исследовать имеющиеся материалы о его жизни и судьбе. То, что я обнаружил, долгое время не могло уложиться в моем сознании. Я был настолько ошеломлен открывшимися мне сведениями, что просто не смог хранить их в себе.

    Хочу сразу оговориться: давно уже изданы книги, и таковых немало, в которых восстанавливается доброе имя Григория Ефимовича Распутина. В работах О. Платонова, А. Боханова, С. Фомина, И. Евсина, Ф. Козырева, Т. Мироновой, Н. Козлова и ряда других авторов Григорий Ефимович Распутин получил уже свою «реабилитацию». Особо потрясли меня книги Олега Платонова, где дается детальный анализ жизни Григория Распутина и где Распутин представлен святым человеком. Зачем же еще один труд?

    Вероятно, просто затем, что я эту книгу должен был, не мог не написать. Моя работа над ней продиктована прежде всего внутренней необходимостью. Она уподобилась систематическому извлечению из земли сокровища, масштаб которого я осознавал постепенно, по мере углубления в эту тему. История Григория Ефимовича Распутина-Нового — это настоящий клад для тех, кто ищет богатства правды и любви. Григорий Ефимович пишет в своем «Житии опытного странника»: «Любовь — это своего рода миллионщик духовной жизни — даже сметы нет. Вообще любовь живет в изгнанниках, которые пережили все, всяческое, а жалость у всех есть».

    Я почитаю для себя большой честью по тщательном изучении дела подать свой голос в защиту светлой памяти настоящего миллионщика русской духовной жизни Григория Ефимовича Распутина-Нового.

    Глава 1 Детство и юность

    «Ибо вот, Царствие Божие внутри вас есть».

    Евангелие от Луки, 17:21

    «Я мечтал о Боге… Душа моя рвалась в даль…»

    Г. Е. Распутин «Записки опытного странника»

    Григорий Ефимович Распутин родился 9 (по новому стилю — 21) января 1869 года в селе Покровском Тюменского уезда Тобольской губернии, в шестидесяти верстах от Тюмени. Тюменский краевед В. Л. Смирнов нашел и метрические книги слободы Покровской, «где в части первой „О родившихся“ рукой священника Николая Титова записано: „9 января 1869 года у крестьянина Слободы Покровской Ефима Яковлевича Распутина и его жены Анны Васильевны вероисповедания православного родился сын Григорий“»[1].

    В материалах переписи населения от 1 января 1887 года была обнаружена строка: «…Якова Васильева Распутина второй сын Ефим 44-х лет, дочь его Феодосия 12-ти лет, Ефима сын Григорий 17-ти лет…»[2]

    Предки Григория Ефимовича пришли в Сибирь в числе первых пионеров. Долгое время они носили фамилию Изосимовы по имени того самого Изосима, что переселился из Вологодской земли за Урал. Распутиными же стали называться два сына Насона Изосимова — Яков и Филипп и соответственно их потомки: «Двор, а в нем живет крестьянин Филипп Насонов сын Роспутин, сказал себе от роду 30 лет, у него жена Парасковья 28 лет, дети у него сыновья Митрофан 7 лет, Федосей 6 лет». Ко времени рождения Григория около половины жителей села Покровского звались Распутины.

    Автор статьи о происхождении рода Распутиных С. Князев пишет: «Версий происхождения прозвища Распута существует несколько: а) распута — беспутный, непутевый человек; б) распута, распутье — раздорожье, развилина или же перекресток, пересечка дорог; в) старинная поговорка „Пустили дурака на распутье“ наводит на мысль, что с таким именем мог быть просто нерешительный человек; г) распутица — бездорожье, осенне-весенняя грязь, а значит, ребенок, появившийся на свет в ту пору, мог получить имя Распута»[3].

    Григорию Ефимовичу действительно выпало жить на распутье исторических дорог — ему суждено было стать свидетелем и участником того трагического выбора, который был сделан на этом распутье.

    В своем капитальном труде, посвященном исследованию жизни Распутина, А. Н. Варламов пишет о семье, в которой появился на свет Григорий: «Дети Анны и Ефима умирали один за другим. Сначала в 1863 году, прожив несколько месяцев, умерла дочь Евдокия, год спустя еще одна девочка, тоже названная Евдокией. Третью дочку назвали Гликерией, но прожила она всего несколько месяцев. 17 августа 1867 года родился сын Андрей, оказавшийся, как и его сестры, не жильцом. Наконец в 1869-м родился пятый ребенок — Григорий. Имя дали по святцам в честь святителя Григория Нисского, известного своими проповедями против любодеяния, а также высказываниями о сакральной природе имени Божьего… Крестными его стали дядя Матвей Яковлевич Распутин и девица Агафья Ивановна Алемасова»[4].

    Несмотря на все имеющиеся документы, клевета о рождении Распутина продолжает дезинформировать публику. Так, например, одна ведущая кинокомпания поставила художественный фильм о Распутине, в котором говорится, что Григорий был сыном проститутки цыганки и беглого каторжника. Зритель проглотил и смотрит дальше. Это лишь один из примеров того, как ложь о Григории Распутине внедряется в сознание людей.

    Распутина часто изображают чуть ли не великаном, монстром, обладавшим железным здоровьем и способным есть стекла и гвозди. На самом деле Григорий рос слабым и болезненным ребенком. Позднее он писал о своем детстве в автобиографическом сочинении, названном им «Житие опытного странника»: «Вся жизнь моя была болезни. <…> Медицина мне не помогала, со мной ночами бывало, как с маленьким: мочился в постели»[5].

    «Всякую весну я по сорок ночей не спал. Сон будто как забытье, так и проводил все время с 15 лет до 28 лет. Вот что тем более толкнуло меня на новую жизнь»[6].

    Но при этом уже в детском возрасте все его помышления отличались от обычного хода мыслей простого обывателя. В том же «Житии» Григорий Ефимович пишет: «В 15 лет в моем селе в летнюю пору, когда солнышко тепло грело, а птицы пели райские песни, я ходил по дорожке и не смел идти по середине ее… Я мечтал о Боге… Душа моя рвалась в даль… Не раз, мечтая так, я плакал и сам не знал, откуда слезы и зачем они. Постарше, с товарищами, подолгу беседовал о Боге, о приходе, о птицах… Я верил в хорошее, в доброе… и часто сиживал я со стариками, слушая их рассказы о житии святых, о великих подвигах, о больших делах, о царе Грозном и многомилостивом… Так прошла моя юность. В каком-то созерцании, в каком-то сне… И потом, когда жизнь коснулась, дотронулась до меня, я бежал куда-нибудь в угол и тайно молился… Неудовлетворен я был. На многое ответа не находил… И грустно было… И стал я попивать…».

    С детства Григорий начал осознавать силу своей молитвы, проявившуюся в отношении как животных, так и людей. Вот как пишет об этом его дочь Матрена: «От деда я знаю о необыкновенной способности отца обращаться с домашними животными. Стоя рядом с норовистым конем, он мог, положив ему на шею ладонь, тихо произнести несколько слов, и животное тут же успокаивалось. А когда он смотрел, как доят, корова становилась совершенно смирной.

    Как-то за обедом дед сказал, что захромала лошадь, возможно, растянула сухожилие под коленом. Услыхав это, отец молча встал из-за стола и отправился на конюшню. Дед пошел следом и увидел, как сын несколько секунд постоял возле лошади в сосредоточении, потом подошел к задней ноге и положил ладонь прямо на подколенное сухожилие, хотя прежде никогда даже не слышал этого слова. Он стоял, слегка откинув назад голову, потом, словно решив, что исцеление совершилось, отступил на шаг, погладил лошадь и сказал: „Теперь тебе лучше“.

    После того случая отец стал вроде ветеринара-чудотворца и лечил всех животных в хозяйстве. Вскоре его „практика“ распространилась на всех животных Покровского. Потом он начал лечить и людей. „Бог помогал“»[7].

    Он жил в миру. Что это значит? Обратимся к его «Житию»: «…Был с миром, то есть любил мир и то, что в мире. И был справедлив, и искал утешения с мирской точки зрения. Много в обозах ходил, много ямшичил, и рыбу ловил, и пашню пахал. Действительно это все хорошо для крестьянина! Много скорбей было мне: где бы какая сделалась ошибка, будто как я, а я вовсе ни при чем. В артелях переносил разные насмешки. Пахал усердно и мало спал, а все же таки в сердце помышлял, как бы чего найти, как люди спасаются».

    «Несомненно в жизни Распутина, простого крестьянина Тобольской губернии, имело место какое-то большое и глубокое душевное переживание, совершенно изменившее его психику и заставившее обратиться ко Христу»[8], — писал следователь Чрезвычайной комиссии при Временном правительстве В. М. Руднев. В чем заключалось это переживание, и было ли это одно переживание или целый ряд — сказать на сегодняшний день сложно. Но можно довериться воспоминаниям Матрены Распутиной, которая так писала про обращение отца: «В четырнадцать лет отца захватило Святое Писание. Отца не учили читать и писать, как почти всех деревенских детей. Грамоту он не без труда освоил только взрослым, в Петербурге. Но у него была необыкновенная память, он мог цитировать огромные куски из Писания, всего один раз услышав их. Отец рассказывал мне, что первыми поразившими его словами из Писания были: „Не придет Царствие Божие приметным образом, и не скажут: вот, оно здесь, или: вот, оно там. Ибо вот, Царствие Божие внутри вас есть“.

    Слова священника так поразили отца, что он бросился в лес, опасаясь, как бы окружающие не увидели, что с ним происходит нечто невообразимое. Он рассказывал, что именно тогда почувствовал Бога. Он рассуждал: „Если Царство Божие, а стало быть, и сам Бог, находится внутри каждого существа, то и звери не лишены его? И если Царство Божие есть рай, то этот рай — внутри нас? Почему же отец Павел говорит о рае так, словно тот где-то на небе?“

    Слова эти означали — и не могли означать ничего иного: Бог — в нем, Григории Распутине. И чтобы найти его, следует обратиться внутрь себя. И правда, если Царство Божие — в человеке, то разве грешно рассуждать о нем, рассуждая о Боге? И если в церкви об этом не говорят, что ж, надо искать истину и за ее пределами.

    Отец рассказывал, что как только он понял это, покой снизошел на него. Он увидел свет. Кто-то написал бы в этом месте: „Ему показалось, что он увидел свет“. Но только не я. Я твердо знаю, что свет был. По словам отца, он молился в ту минуту с таким пылом, как никогда в жизни»[9].

    В этих простых словах заключается истина, достойная благоговейного созерцания. Григорий не мог верить во что-то наполовину. Если он верил, то верил до конца. И если любил, то любил до конца. И, поверив, что в нем находится Царствие Божие, а сам он является тем храмом, в котором обитает Святой Дух, Григорий начинает жить в соответствии с тем, во что уверовал.

    Что же касается беспутной и греховной юности Григория, сопровождавшейся конокрадством и оргиями, то это не более чем позднейшие измышления газетчиков. Алексей Николаевич Варламов пишет: «Матрена Распутина в своей книге утверждает, что отец ее с младых лет был настолько прозорлив, что несколько раз „прозревал“ чужие кражи и потому лично для себя саму возможность воровства исключал: ему казалось, что другие так же это „видят“, как и он. Сомнению подвергает достоверность свидетельских показаний о воровстве Григория и американский православный исследователь Ричард Бэттс, автор, пожалуй, самого лучшего на сегодняшний день англоязычного исследования о Распутине „Пшеница и плевелы“»[10].

    О. А. Платонов сообщает: «Позднее недобросовестные журналисты будут писать, что к этому (паломничеству. — О. Ж.) его подтолкнул случай, когда якобы он был схвачен с поличным то ли на воровстве лошадей, то ли чего-то другого. Внимательное изучение архивных документов свидетельствует, что случай этот полностью выдуман. Мы просмотрели все показания о нем, которые давались во время расследования в Тобольской консистории. Ни один, даже самый враждебно настроенный к Распутину свидетель (а их было немало) не обвинил его в воровстве или конокрадстве. Не подтверждает этого „случая“ и проведенный в июне 1991 года опрос около 40 самых пожилых людей села Покровского… Никто из них не мог вспомнить, чтобы когда-то родители им рассказывали о воровстве Распутина»[11].

    Тем не менее вполне возможно, что уже в ту пору Григорий испытал несправедливость и жестокость. Он пишет о том, что однажды его несправедливо обвинили в воровстве лошадей и сильно побили, но в скором времени следствие нашло виновных, которые и были высланы в Восточную Сибирь. Григория же никто не тронул и всякие обвинения с него были сняты.

    Его односельчанин Картавцев показывал на допросе, как, подозревая Григория в конокрадстве, он «ударил его колом и так сильно, что у него из носа потекла кровь ручьем… Сначала я думал, что убил его, но он стал шевелиться… И я повез его в волостное правление. Он не хотел идти… но я ударил его несколько раз кулаком по лицу, после чего он сам пошел в волость… После побоев сделался он каким-то странным и глуповатым»[12].

    «Видно, — комментирует Эдвард Радзинский, — когда удар колом грозил погубить его, когда кровь залила лицо, Григорий испытал нечто… Избитый юноша ощутил в своей душе странную радость, то, что сам он потом назовет „радостью смирения, радостью страдания, поношения“… „Поношение — душе радость“, — объяснял он через много лет Жуковской»[13].

    Возможно, что этот удар колом и явился причиной той большой шишки на голове Распутина, которую он прикрывал волосами. Возможно и то, что этот удар оказался провиденциальным, нечаянно произведшем какие-то перемены в работе мозга Григория. Подобные случаи известны. Нечто схожее произошло несколькими десятилетиями ранее в Америке с девочкой по имени Елена Хармон: один из одноклассников запустил в нее тяжелым камнем и нанес тяжелые повреждения ее мозгу. С тех пор она уже не могла учиться в школе, но ее религиозные чувства только обострились[14].

    «Это сущая неправда, что писали в газетах, будто бы мой покойный отец был за что-либо судим. Ничего подобного не было. Правда, дедушка Ефим Яковлевич был однажды арестован за несвоевременный платеж податей, как вообще это делалось в прежние времена с крестьянами. Может быть, по этому поводу и сплели газеты небылицу про отца»[15], — говорила Матрена Распутина на следствии.

    Но вернемся к будням. В молодости, когда он много болел, «очень трудно это было все перенесть, а делать нужно было, но все-таки Господь помогал работать, и никого не нанимал, трудился сам, ночи с пашней мало спал».

    И тем не менее, как справедливо замечает Варламов, одна помощница у него была — это его возлюбленная жена: «Об этой женщине почти все, кто ее знал, отзывались всегда очень хорошо. Распутин женился восемнадцати с небольшим лет 2 февраля 1887 года. Жена была старше его на три года, работяща, терпелива, покорна Богу, мужу и свекру со свекровью. Она родила семерых детей, из которых трое первых умерли, трое следующих выжили, и последняя девочка также умерла — история для своего времени типичная»[16].

    Григорий Ефимович встретил свою суженую на плясках, которые он так любил. Вот как об этом пишет Матрена Распутина: «Она была высокой и статной, любила плясать не меньше, чем он. Наблюдавшие за ними односельчане решили, что они — красивая пара. Ее русые волосы резко контрастировали с его каштановой непокорной шевелюрой, она была почти такого же высокого роста, как и он. Ее звали Прасковья Федоровна Дубровина, Параша. Моя мама…

    Мама была доброй, основательной, сейчас бы сказали — уравновешенной. На три года старше отца. Начало семейной жизни было счастливым. Отец с усердием, какое раньше замечалось за ним не всегда, работал по хозяйству. Потом пришла беда — первенец прожил всего несколько месяцев. Смерть мальчика подействовала на отца даже сильнее, чем на мать. Он воспринял потерю сына как знак, которого так долго ждал. Но не мог и предположить, что этот знак будет таким страшным.

    Его преследовала одна мысль: смерть ребенка — наказание за то, что он так безоглядно „тешил плоть“ и так мало думал о Боге. Он молился. И молитвы утешали боль. Прасковья Федоровна сделала все, что могла, чтобы смягчить горечь от смерти сына. Через год родился второй сын, Дмитрий, а потом — с промежутком в два года — дочери Матрена, или Мария, как я люблю, чтоб меня называли, и Варя. Отец затеял строительство нового дома, большего по размерам, чем дом деда, на одном дворе. Это был двухэтажный дом, самый большой в Покровском»[17].

    Глава 2 Странник

    «И всякий, кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную».

    Евангелие от Матфея, 19:29

    «Я человек — посланный брат вам и преданный Богу».

    Г. Е. Распутин

    После женитьбы на какое-то время могло показаться, что Григорий стал таким, как все. Но в скором времени он ощутит, что призван к тому, чтобы оставить свой дом и свою деревню ради Христа. Такому пониманию, считают, предшествовала встреча. Возможно, это была встреча, о которой пишет Матрена Распутина: «Как-то раз, возвращаясь с мельницы, куда отвозил зерно, отец подвез молодого человека. Разговорившись с ним, узнал, что попутчик — студент-богослов Милетий Заборовский. Спросил у него совета, что делать, рассказал о видениях. Тот просто ответил: Тебя Господь позвал. Господь позвал — ослушаться грех»[18].

    Возможно, это и был тот призыв, в котором Распутину послышался голос Божий. А может быть, это было еще одно из высказываний, которые он складывал в своем сердце как драгоценные жемчужины, пока его чаша не была преисполнена. Вот что говорила Матрена Распутина на следствии по делу отца: «В жизни моего отца, когда я была еще маленькой девочкой, что-то произошло, что изменило совершенно всю его, а впоследствии и нашу жизнь. Раньше отец жил, как все крестьяне, занимаясь хозяйством. Вдруг он оставил семью и ушел странствовать. Должно быть, что-то произошло у него в душе: он перестал пить, курить и есть мясо и ушел из дома. Я думаю, что на него так воздействовал известный в наших местах странник Дм. Иванович Печеркин, родом из деревни Куличи (верст 300 от Тобольска). По крайней мере, перед уходом отца Печеркин у нас был, и они ушли тогда вместе с отцом. Я помню, когда отец вернулся домой, мама не сразу его узнала.

    Приблизительно это было в 1905 году»[19].

    О Дмитрии Печеркине, спутнике Распутина в его паломничествах, писал и жандармский генерал А. И. Спиридович, неплохо знавший и самого Распутина, и его дочь. Дмитрий Печеркин впоследствии ушел в Афон, куда в молодые годы он ходил вместе с Григорием. Матрена Распутина пишет о том, как после ночи, проведенной в молитве, отец объявил о своем решении идти странствовать.

    «— Иду.

    Моя бедная мама видела, что с отцом что-то творится. Но понять ничего не могла. Первое, что пришло в голову, — отец разлюбил ее. Отец не делился с женой мыслями. Да и не принято было говорить с женщинами о чем-то, кроме хозяйства и детей. Поэтому когда он все-таки заговорил с ней о том, что намерен идти в монастырь, она от неожиданности онемела. Она ждала каких угодно слов, только не этих.

    Сказала:

    — Поторопись.

    Об этом мне рассказала сама мама в один из приездов в Петербург к нам с отцом. Я, совсем девочка, тогда была уверена, что мама рассказывает мне об этом, чтобы показать — она разделяла стремления отца. Мама была доброй женщиной, очень терпеливой. Она всегда уважала отца, сносила все тяготы, связанные как с жизнью вместе с ним, так и с разлукой»[20].

    Свои странствия Распутин начал в 1890-е. А. Варламов пишет: «Сначала он ходил в сибирские и уральские монастыри — Абалакский и Верхотурский, и, судя по материалам Смиттена, после возвращения из первого паломничества показался односельчанам странным. Один из них вспоминал, что „возвращался он тогда домой без шапки, с распущенными волосами и дорогой все время что-то пел и размахивал руками“»[21].

    Впрочем, сам Распутин далеко не идеализировал жизнь странника. Вот что он писал в своем «Житии опытного странника»: «Странничать нужно только по времени — месяцами, а года чтобы или многие годы, то я много обошел странноприимен — тут я нашел странников, которые не только года, а целые века все ходят, ходят и до того они бедняжки доходили, что враг в них посеял ересь — самое главное осуждение, и такие стали ленивые, нерадивые, из них мало я находил, только из сотни одного, по стопам Самого Христа. Мы — странники, все плохо можем бороться с врагом. От усталости является зло. Вот по этому поводу и не нужно странничать годами, а если странничать, то нужно иметь крепость и силу на волю и быть глухим, а иногда и немым, то есть смиренным наипаче простячком. Если все это сохранить, то неисчерпаемый тебе колодезь — источник живой воды».

    Ф. Козырев, описывая годы странничества Григория, делает интересное замечание: «Он был не только опытным, но еще и очарованным странником, скитающимся не только в поисках правды, но и красоты — дивясь божественным природы красотам, как определял этот идеал скитаний Пушкин. И вынес он из этих скитаний глубокое, опытное убеждение в том, что внимать Богу можно и не отвергая природу»[22].

    Распутин не следует слепо традиции, восхвалявшей странничество и монашескую жизнь. Он все испытывает, все различает, все оценивает духовно. Вслушайтесь в эту речь: «Много монастырей обходил я во славу Божию, но не советую вообще духовную жизнь такого рода — бросить жену и удалиться в монастырь. Много я видел там людей; они не живут, как монахи, а живут, как хотят, и жены их не сохраняют того, что обещали мужу. Вот тут-то и совершился на них ад! Нужно себя более испытывать на своем селе годами, быть испытанным и опытным, потом и совершать это дело. Чтобы опыт пересиливал букву, чтобы он был в тебе хозяин и чтобы жена была такая же опытная, как и сам, чтобы в мире еще потерпела бы все нужды и пережила все скорби. Так много, много чтобы видели оба, вот тогда совершится на них Христос в обители своей»[23].

    В отзывах Григория о монастырях не найти пустой восторженности, его наблюдения проникают в самую суть событий. Он пишет: «Если хорош ты был в миру, иди в монастырь — там испортят. Не по душе мне монастырская жизнь, там насилие над людьми».

    Григорий Ефимович исходил множество мест, считавшихся святыми, и не только на Руси. Доходил до Иерусалима, о чем подробно писал в своем «Житии»: «Я шел по 40–50 верст в день и не спрашивал ни бури, ни ветра, ни дождя. Мне редко приходилось кушать, по Тамбовской губернии — на одних картошках; не имея с собой капитала и не собирал во век: придется — Бог пошлет, с ночлегом пустят — тут и покушаю.

    Так не один раз приходил в Киев из Тобольска, не переменял белья по полугоду и не налагал руки до тела — это вериги тайные, то есть это делал для опыта и испытания, нередко шел по три дня, вкушал только самую малость. В жаркие дни налагал на себя пост: не пил квасу, а работал с поденщиками, как они; работал и убегал в кусты молиться. Не один раз пахал пашню и убегал на отдохновение на молитву. <…>

    Мне приходилось переносить нередко всякие беды и напасти; так приходилось, что убийцы предпринимали против меня, что разные были погони, но на все милость Божья! То скажут: „Одежда неладная“, то в чем-нибудь да забудутся клеветники неправды. С ночлега уходил с полночи, а враг завистлив всяким добрым делам, пошлет какого-нибудь смутителя, он познакомится, чего-нибудь у хозяина возьмет, а за мной погоня, и все это пережито мною! а виновник тот час же находится. Не один раз нападали волки, но они разбегались. Не один раз нападали хищники, хотели обобрать, я им сказывал: „Это не мое, а все Божье, вы возьмите у меня, я вам помощник, с радостью отдаю“, — им что-то особенно скажет в сердцах их, они подумают и скажут: „Откуда ты и что такое с тобой?“ „Я человек — посланный брат вам и преданный Богу“».

    Пишет о странствиях отца и Матрена. С ее слов выходит, что отец был сильно разочарован тем, что увидел в Верхотурском монастыре («Порок, гуляющий по мужским монастырям, не обошел и Верхотурье»), но встретил там старца Макария, с которым имел сокровенную беседу, и старец будто бы отговорил его оставаться при монастыре и благословил идти в мир.

    За время скитаний Григорий близко познакомился с пестрой религиозной палитрой тогдашней Руси. На протяжении столетий наряду с официальной церковью на Руси существовали подавляемые церковью и государством иные христианские течения. Наверняка общался он с разного рода диссидентами, сектантами, богоискателями. Бывал у протестантов.

    Очень хвалил поселения немецких протестантов на Волге, даже советовал русским родниться с немцами и перенимать у них опыт трудолюбия, чистоты и стремления к грамотности. Известно, что в период своего столичного влияния Григорий Ефимович будет защищать все религиозные меньшинства. Так, благодаря ему было предотвращено множество еврейских погромов. Он вступался и за староверов, и за хлыстов, и за протестантов. Например, 24 июня 1915 года Григорий Ефимович добился освобождения трехсот баптистов.

    Невозможно с определенностью сказать, что какая-то из сект или деноминаций сыграла определяющую роль в формировании религиозных воззрений Григория Ефимовича. И тем не менее делались и делаются настойчивые попытки связать Распутина в первую очередь с сектой хлыстов. Некоторые современные авторы, вторя злоязычным современникам Распутина, утверждают, что сила Распутина якобы вытекала из его знакомства с хлыстами и смешения язычества с христианством. Это старое и очень уязвимое заявление. Распутина еще при жизни неоднократно обвиняли в хлыстовстве, проводили следствие, материалы которого мы обсудим ниже. Но Распутин совершенно не похож на образ хлыста — на самом деле, многие из его высказываний и действий однозначно отвергают всякую возможность его обвинения в хлыстовстве.

    Даже считавшиеся ранее утерянными материалы следствия 13-й Комиссии[24] не поддерживают мнения, что Распутин принадлежал к секте хлыстов. Впрочем, если мерить Распутина теми мерками святости, что предлагает Православная церковь, Григорий Ефимович в эти рамки также вряд ли поместится. Это было замечено еще при жизни Григория Ефимовича, а потому многие церковники поспешили отвернуться от старца.

    Василий Розанов высказался о Распутине со свойственной ему своеобразной манерой изложения:

    «Все „с молитвою“ — ходили по рельсам.

    Вдруг Гриша пошел без рельсов.

    Все испугались…

    Не того, что „без рельсов“. Таких много. Но зачем „с молитвою“.

    „Кощунство! Злодеяние!“

    Я его видел. Ох, глаз много значит. Он есть „сам“ и „я“.

    Вдруг из „самого“ и „я“ полилась молитва. Все вздрогнули. „Позвольте, уж тысячу лет только повторяют

    И все — „по-печатному“. У него — из физиологии“»[25].

    Такие церковные идеалы, как монашество, безбрачие, удаленность от мира, для Григория Ефимовича значили несравненно меньше, чем для официальной церкви. Также ему чужды были церковная политика и вмешательство церкви в политическую жизнь государства, особенно ее настойчивые призывы к войне. Сегодня многие православные люди верят, что Григорий Ефимович Распутин был праведником и мучеником. Но официальная позиция Православной церкви о Распутине не изменилась — его считают злодеем и еретиком.

    Недостаточно благоговейно, с точки зрения критиковавших его церковников, Григорий относился и к церковным ритуалам и реликвиям. Феофан (Быстров) жаловался, что еще в то время, когда он был близок к Распутину, он замечал, как тот беспечно щелкал орехи в ту пору, как другие постились и молились, готовя себя к тому, чтобы приложиться к иконам Верхотурского монастыря. Григорий Распутин проявлял очень мало интереса ко всем условным традициям, которые тогдашним фарисеям и саддукеям казались чуть ли не сущностью христианства. Зато евангельские заповеди блаженства отражены в его жизни в полной мере.

    Григорий Ефимович никогда не обучался в семинарии, не был ни монахом, ни священником. Но в своих странствиях он научился читать и кое-как писать и смог самостоятельно изучать Священное Писание. Именно это и оказало, на наш взгляд, определяющее влияние на формирование духовного мировоззрения Григория Распутина. Слово Божие он считал эталоном, определяющим отношение к любому учению или действию. Он обрел в странствиях и опыт посреднической молитвы, и громадный духовный опыт. Возвращался домой после странствий Григорий Ефимович новым человеком.

    Глава 3 Дома

    «Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня».

    Евангелие от Матфея, 5:11

    «На Тебя, Господи, уповаю, да не постыжусь в век. Буду хвалить тебя, враги мои не дают покоя. День и ночь ищут изловить меня, куда я иду, и там слова мои перетолкуют на свой лад и не дают покоя, озверели сердца человеков и благодать далека от нас».

    Г. Е. Распутин

    В жизни Распутина прочно сплелись и домовитость, и бездомность. Он работал, как и все крестьяне, на пажити летом. А осень и зиму, которые мужики традиционно проводили в кабаках, он странствовал — богоискательствовал. Но он никогда не забывал о семье и был по-своему заботливым отцом и мужем, всегда помнил о том, что у него есть дом, и в этот дом возвращался. Этому же он учил и других.

    Григорий был счастлив в своих странствиях, хотя в пути его подстерегало немало опасностей и приключений, счастлив был и дома, где его с любовью ждали жена Прасковья и дети. Впрочем, и в родной деревне Григорий не оставлял своего богоискательства.

    «Мне недостойному пришло в голову достигнуть, взял, выкопал в конюшне вроде могилы пещерку и туда уходил между обеднями и заутренями молиться. Когда днем свободное время, то я удалялся туда и так мне было вкусно, то есть приятно, что в тесном месте не разбегается мысль, нередко и ночи все там проводил, но враг-злодей всяким страхом меня оттуда выживал — треском, даже было побоями, но я не переставал. Так продолжалось лет восемь…»[26].

    Уже тогда, как видим, Григорию доставалось за его веру. Он был не таким, как все, и этого было достаточно, чтобы травить его. Тем не менее его духовный взлет продолжался, и в скором времени слава о старце Григории из села Покровского прогремит по всей Сибири и докатится до столиц. К нему приходили за советом, за помощью, врачеванием, и всем он старался помочь, всех встречал с одинаковой любовью.

    Церковные историки не могут простить Григорию того, что у него не было своего старца, от которого бы он набирался по традиции духовного опыта. Но мало что в жизни Григория шло согласно традиции. Тем не менее некоторыми апологетами Распутина делаются попытки рассматривать в качестве старца, у которого якобы учился Григорий, упомянутого уже Макария. Вряд ли, однако, Макарий (Михаил Васильевич Поликарпов) сыграл принципиальную роль в жизни Григория. Матрена Распутина писала: «У отца никогда не было духовного наставника. Все, что он понял, он понял самостоятельно»[27].

    И все же дружба между Григорием и Макарием была.

    Макарий, известный на Урале как Пастух Михаил, слыл юродивым и прозорливцем. С Распутиным он, вероятно, встретился впервые только в 1905 году, когда Григорий был уже духовно сформирован. О пророчествах Макария ходило много рассказов. Маргарита Сабашникова, жена поэта М. Волошина, посетила Макария в 1910 году. Вот что она пишет: «В пустой комнате с маленькими закрытыми окнами, окруженный кудахтающими и взлетающими друг на друга курами, стоял человек высокого роста, но немного сутулый. Руки его с раскрытыми ладонями были подняты кверху, как будто он ловил руками невидимые потоки. Лицо его было вне времени. Глубокие морщины свидетельствовали о тревоге, тревоге не за себя. Глаза его, по-видимому, не знали сна. Он был одет как крестьянин, только на голове у него была монашеская камилавка, время от времени он поворачивался в разных направлениях и смотрел по сторонам и наверх, как будто хотел где-то что-то лучше рассмотреть. Иногда он обращался к курам и говорил с ними. Он был серьезен и строг.

    Что-то захватывающее было в его облике, что-то, подобное присутствию, встреча взглядов. Все же он должен быть старцем, подумала я и опустилась перед ним на колени.

    Он же посмотрел на меня через плечо и тихо сказал: „Не надо становиться на колени“. Потом он подозвал двух ссорящихся кур и подошел ко мне, все еще держа руки, поднятыми кверху. „Что Вы хотите от меня?“ — спросил он. „Я прошу благословить меня“, — ответила я, смутившись, так как не была готова к разговору. „Мы не попы и не монахи, раздающие благословения“»[28].

    Интересные воспоминания о Макарии оставила подруга императрицы Александры Федоровны Романовой Юлия Александровна Ден, посетившая Верхотурье в 1916 году: «…Отшельник живет в самой глубине леса и его келью вполне можно принять за птичий двор. Он был окружен домашними птицами всех пород и размеров. Возможно, он считал птицеводство чем-то сродни миссии святого: нам предложили холодную воду и черный хлеб. Что такое кровать, отшельник не имел представления, так что нам пришлось спать на жестком глиняном полу. Должна признаться, что я несказанно обрадовалась, когда мы вернулись в Верхотурье и смогли принять ванну и лечь в мягкую постель»[29].

    Варламов признает: «Таким образом дружбу Макария и Григория можно считать фактом, но фактом является и то, что никакого влияния на Распутина в молодости Макарий не оказывал. Более того, как говорил он на следствии в 1917 году: „Я рассказал ему (Распутину) о скорбях и невзгодах моей жизни, и он мне велел молиться Богу“. Так что и в этом случае „старцем“ был Григорий, который доходил до всего своим умом и охотно руководил другими»[30].

    Благодаря Распутину Макарий дважды побывал в Петербурге, был представлен царю, в 1909 году государь лично поздравил Макария с Пасхой; сохранилась фотография, на которой изображены епископ Феофан (Быстров), Макарий и Распутин. Распутин, несмотря на свою молодость, сделался старцем для Макария. Умер верхотурский старец вскоре после Григория — в 1917 году.

    Но вернемся в Покровское, где вокруг странника Григория образовался маленький кружок учеников, куда входили и мужчины — его шурин Николай Распопов, Николай Распутин, Илья Аронов, и женщины — Катя и Дуня Печеркины, родственницы Дмитрия Ивановича Печеркина. Этот кружок понемногу расширялся, и в него стало входить все больше жителей деревни. Вместе они изучали Слово Божие, прославляли Бога в песнопениях и молитвах.

    И это сразу же бросилось в глаза местному духовенству, которое предприняло все возможные меры, чтобы разогнать эту группу, «секту», как их стали называть. Главное, что ставилось им в вину, было изучение Библии и пение каких-то нецерковных (не православных) духовных псалмов. Ничего предосудительного никто об этих людях сказать не мог — все отзывались о них только по-доброму и с уважением, как о настоящих христианах. Это еще более ожесточило местное и уездное духовенство, которое увидело в лице старца Григория себе живой упрек, если не вызов, конкуренцию.

    Матрена Распутина связывала недовольство священников с растущей популярностью ее отца среди крестьян в ущерб авторитету местного клира: «…По селу разнеслась весть, что зародился новый пророк — исцелитель, чтец мыслей, разгадыватель душевных тайн.

    Слава Распутина стала распространяться далеко за пределами села Покровского и соседних деревень. Приходили бабы, водя за собой кликуш, хромых, слепых, больных ребят.

    Священник увидел в отце врага, способного лишить его, по крайней мере, части доходов. Теперь больные шли за исцелением к отцу, а не в церковь. Те же, кто искал духовного руководства, предпочитали получать хлеб из рук отца, а не камни из рук священника. И без того разгневанный соперничеством „выскочки“, священник пришел в ярость, узнав, что отец намерен соорудить на своем подворье подземную часовню.

    Насколько я знаю, отец никогда открыто не выказывал своего отношения к покровскому батюшке. Но тот был достаточно опытен и не нуждался в непосредственных объяснениях. С точки зрения сугубо церковной, затея, подобная затее отца, не несла в себе ничего оскорбительного. От покровского служителя Господнего потребовалось бы только освятить новую часовню. Или заявить, почему он этого делать не намерен.

    Имея представление об отцовском характере, батюшка не мог отважиться на такой шаг. Отец молчать бы не стал, последовало бы разбирательство с привлечением деревенской общины (мира), многое могло бы тогда явиться на свет Божий. Отец Петр решил — не мытьем, так катаньем — допечь неугодного.

    А тем временем строительство продвигалось. Отец работал, не переставая. Нашлись и помощники. Когда уже все было закончено и собранные в странствиях моим отцом иконы расположили в нишах земляных стен, батюшка решил, что настал час действовать. И настрочил донос. В ожидании (и даже — в предвкушении) своей победы он строго-настрого запретил ходить в отцовскую часовню, предрекая кары небесные тем, кто будет продолжать потакать „пособнику дьявола“. Это не помогало. Прихожан в церкви не становилось меньше. Наоборот.

    Ответа от церковного начальства все не было, и батюшка направился в Тюмень сам. Там его принял епископ. Батюшка вылил на отца не один ушат грязи. Вплетая в уже устный донос все, что мог припомнить из сплетен, сопровождавших отца. Картина получилась страшная. Богобоязненный епископ пришел в ужас от творящихся в подведомственном ему приходе непотребствах и тут же отправился вместе с отцом Петром в Покровское положить конец безобразиям. За ними последовали ученые монахи и полицейские. Учинили целое следствие.

    Полицейские, переодетые крестьянами, несколько раз побывали на службе в часовне, монахи с суровыми лицами ходили по деревне и расспрашивали тех, кто бывал на отцовских собраниях. Через несколько дней тщательного расследования они доложили епископу, остановившемуся в доме батюшки, — не замечено ничего, что могло бы хоть в какой-то степени подтвердить обвинения. Епископ оказался человеком трезвомыслящим. К тому же за несколько дней жизни под одной крышей с батюшкой он рассмотрел его поближе и понял, с кем имеет дело.

    Священник, который был уверен, что ненавистного соперника уберут с его дороги, был поражен. Все обернулось против него самого. Деваться некуда — батюшка был вынужден признать, что оговорил отца. Священник оправдывался тем, что слухи передавали ему верные люди. Но епископ не скрывал неудовольствия. С одной стороны, на подведомственной ему территории ереси нет — и это хорошо. Но, с другой стороны, епископ понимал, что покровский батюшка не остановится и пойдет жаловаться дальше по начальству — а это уже плохо. Так и вышло»[31].

    Таким образом, первый раз духовные власти заинтересовались Распутиным еще до его странствия в Петербург. Опытный странник из Покровской слободы слишком сильно отличался от духовенства и втягивал в свою орбиту немало людей — с чем церковные власти почитали своим долгом бороться.

    М. Родзянко в своих мемуарах пишет: «Первый донос, обвиняющий Распутина в сектантстве хлыстовского толка, был сделан тобольским уездным исправником тобольскому губернатору еще в 1902 году на основании официального сообщения местного священника села Покровского. Губернатор препроводил все дело на распоряжение местного архиерея преосвященного Антония. Последний поручил сделать дознание одному из миссионеров епархии. Миссионер энергично взялся за дело. Он представил обширный доклад, изобилующий документальными данными, сделал обыск в квартире Распутина»[32].

    Ничего ни за Григорием, ни за его единомышленниками, однако, не нашли. Но гонения продолжались. При всем этом Григорий призывал всех с уважением относиться к духовенству.

    «Когда в храме священник, то нужно его почитать, — написано в его „Житии“, — если же с барышнями танцует, то напоминай себе, что это не он, а бес за него, а он где-то у Престола сам служит. А видишь, что он сладкие обеды собрал и кумушек-голубушек созвал, то это потому, что у него свояченица барышня и шурин кавалер, а жене-то батюшковой и жалко их. Он же, Христовый, все же батюшка, и не сам, а пожалел их. Так и представляй в очах картину. Ему бы надо в исправники, а он пошел в батюшки».

    Такие речи не могли оставаться безнаказанными, и Распутина вынуждают покинуть родную деревню и дом. Распутин пишет об этом так: «…И вот враг-злодей все же таки навел людей, будто оказалось место лишнее и мне пришлось переселиться в другое место…» Впрочем, переселение это было недолгим, и Григорий Ефимович смог вернуться в родное село — обвинения с него были сняты.

    Глава 4 Признание сибирских старцев

    «Вы — соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою?»

    Евангелие от Матфея, 3: 15

    «Предчувствия Божии не такие ясные, но благодатные, и голос мал, но долго звучит. Спроси себя, от Бога ли звук, и помолись, потом поверь, — сходи в храм, помолись, — продолжай тихому голосу верить».

    Г. Е. Распутин

    Еще до своего прихода в Петербург Григорий получил всеобщее признание главных духовных авторитетов Православия того времени — сибирских старцев. Его деятельность, его проницательность, его дар чудотворства и провидения не могли долгое время оставаться незамеченными. Ричард Бэттс, ссылаясь на воспоминания архиепископа Сан-Францисского Тихона (Троицкого), в молодости учившегося в Казанской духовной академии и бывшего духовным сыном старца Гавриила (Зырянова), пишет о том времени: «Раз группа студентов посетила старца Гавриила, который, по обычаю, приглашал чайку попить в 4 часа. На чае был молодой владыка Тихон и среди гостей был и Распутин. В то время он считался „allright“ и был в почете, посещал старца и очевидно был на большом счету у него. Старец Гавриил позже рассказывал владыке Тихону, что когда Распутин говорил ему, что он собирается в Петербург, то старец про себя подумал: „Пропадешь ты в Петербурге, испортишься ты в Петербурге“, — на что Распутин, прочитав его мысль, вслух сказал: „А Бог? А Бог?“»[33].

    Надо сказать, что позднее Гавриил встанет в жесткую оппозицию антивоенным убеждениям Распутина, а с этим и всей его деятельности. Он даже скажет про Распутина: «Убить его, что паука: сорок грехов простится…»[34] Но это будет несколькими годами позднее — пока еще Григорий был «allright».

    Допетербургскую добрую славу Григория, до столицы докатившуюся, подтверждает и монах-расстрига Илиодор, в миру Сергей Труфанов, сыгравший самую низкую и грязную роль в истории Распутина. Его книга «Святой черт» в целом вызывает мало доверия, но несомненно то, что Распутина Илиодор знал и о его первых шагах в столице лгать будущему вероотступнику особой нужды не было: «В конце 1902 года, в ноябре или декабре месяце, среди студентов Санкт-Петербургской духовной академии пошли слухи о том, что где-то в Сибири, в Томской и Тобольской губерниях, объявился великий пророк, прозорливый муж, чудотворец и подвижник по имени Григорий. В религиозных кружках студенческой молодежи, группировавшихся вокруг истинного аскета, тогдашнего инспектора академии — архимандрита Феофана, рассуждения о новоявленном пророке велись на разные лады.

    — И вот теперь такого мужа великого Бог воздвигает для России из далекой Сибири. Недавно оттуда был один почтенный архимандрит и говорил, что есть в Тобольской губернии, в селе Покровском, три благочестивых брата: Илья, Николай и Григорий. Старший из них — Григорий, а два первых — его ученики, еще не достигшие высокой ступени нравственного усовершенствования. Сидели как-то эти три брата в одной избе, горько печаловались о том, что Господь не посылает людям благословенного дождя на землю; потом Григорий встал из-за стола, помолился и твердо произнес: „Три месяца, до самого покрова, не будет дождя…“ Так и случилось. Дождя не было, и люди плакали от неурожая… Вот вам и Илья-пророк, заключивший небо на три года с месяцами! Господи! Господи! — глубоко вздохнувши, заключил о. Феофан.

    — А не приедет ли сюда тот старец?

    — Приедет, приедет! Один архимандрит обещал его привезти. Мы его ждем…»

    И чуть дальше: «В конце 1903 года я принял монашество — из Сергея меня обратили в Илиодора. 16 декабря я шел по темному академическому коридору, со взором, опущенным книзу, согласно учению святых отцов. Вдруг меня кто-то деликатно потрепал за плечо. Я поднял взор и увидел отца Феофана и какого-то улыбающегося мужика. „Вот и отец Григорий, из Сибири“, — застенчиво сказал Феофан, указывая на мужика, перебиравшего в это время ногами, как будто готовился пойти танцевать в галоп. „А“, — в смущении протянул я и подал мужику руку и начал с ним целоваться»[35].

    Феофан поведал 13-й Комиссии, как Распутин «…студентам Академии, которых он видел впервые, верно сказал — одному, что тот будет писателем, другому… указал на болезнь его, а третьему пояснил: „Ты простая душа, но этим злоупотребляют твои друзья…“» Уже в ту пору Феофан поверил в то, что Григорий — Божий человек.

    И тем не менее в родном селе Распутин не мог свободно говорить людям о Боге. У себя в доме учить людей Слову ему не разрешали, на приходскую церковь Распутин не претендовал. Тогда он принимает решение построить у себя на селе еще одну церковь, в которой звучало бы Слово Божие. И чтобы добиться этого, Григорий решает направиться прямо в Петербург и поговорить об этом деле либо с царем, либо с кем-либо из высшего духовенства.

    Митрополит Вениамин пишет о том, как Распутин добрался до Казани, получил рекомендательное письмо к ректору Духовной академии Сергию. На квартире у Сергия Вениамин впервые его и увидел: «Распутин сразу произвел на меня сильное впечатление как необычайной напряженностью своей личности (он был точно натянутый лук или пружина), так и острым пониманием души: например, мне он тут же строго задал вопрос: „Что же? Чиновник или монах будешь?“ Об этом моем тайном намерении знал только один о. Феофан, никто другой… О. Феофан всецело увлекся пришельцем, увидев в нем конкретный образ „раба Божия“, „святого человека“. И Распутин расположился к нему особенно.

    Начались частые свидания их. Я, как один из близких почитателей о. Феофана, тоже уверовал в него как „старца“ и был постоянным слушателем бесед его с моим инспектором. А говорил он всегда очень остроумно. И вообще, Распутин был человек совершенно незаурядный и по уму, и по религиозной направленности. Нужно было видеть его, как он молился в храме: стоит точно натянутая струна, лицом обращен к высоте, потом начнет быстро-быстро креститься и кланяться.

    И думаю, что именно в этой исключительной энергии его религиозности и заключалось главное условие влияния на верующих людей. <…> Как-то все у нас „опреснилось“, или, по выражению Спасителя, соль в нас потеряла свою силу, мы перестали быть „солью земли и светом мира“. <…> Было общее охлаждение в нас… И вдруг появляется горящий факел»[36].

    И этот горящий факел направлялся теперь в Санкт-Петербург.

    Глава 5 Встреча с Семьей

    «Он был светильник, горящий и светящий; а вы хотели малое время порадоваться при свете его».

    Евангелие от Иоанна, 5:35

    «Все ученые и знатные бояре и князья слушают от любви слово правды, потому что, если в тебе любовь есть, — ложь не приблизится».

    Г. Е. Распутин

    Матрена Распутина пишет, вспоминая то время, когда отец впервые оказался в Петербурге: «Потом слишком многие из участников событий времени появления в Петербурге отца утверждали, что это он принес несчастье двору и России. Но всякому непредвзятому человеку видно, что это совершенно не так. Он стремился помочь, но болото оказалось слишком топким. „По грехам нашим и кара“».

    Итак, бедный мужик прибывает в столицу с рекомендательным письмом, которым он вряд ли когда-то воспользовался, и с одним рублем денег. Приходит для того, чтобы получить разрешение на постройку церкви и найти деньги на ее строительство. Вот как он сам об этом пишет: «Я простой мужичок, когда вообще благодетелей искал, ехал из Тобольской губернии с одним рублем, посматривая по дороге по Каме, как господа лепешки валяли в воду, а у меня и чайку нет на закладку. Как это было пережить! Приезжаю в Петербург… выхожу из Александро-Невской лавры, спрашиваю некоего епископа духовной академии Сергия. Полиция подошла, „какой ты есть епископу друг, ты — хулиган, приятель“. По милости Божией пробежал задними воротами, разыскал швейцара с помощью привратников. Швейцар оказал мне милость, дав в шею; я стал перед ним на колени, он что-то особенное понял во мне и доложил епископу; епископ признал меня, увидел, и вот мы стали беседовать тогда. Рассказывал мне о Петербурге, знакомил с улицами и прочим, а потом с Высокопоставленными, а там дошло и до батюшки царя, который оказал мне милость, понял меня и дал денег на храм»[37].

    То, что могло показаться кому-то невозможным, осуществилось в жизни Григория. Григорий не только получил деньги и разрешение на строительство храма, но и сразу же вошел, ворвался в высшее петербургское общество — не с тем, чтобы слиться с ним, а с тем, чтобы научить его, точно так, как учил он в кружке своих последователей из Покровского.

    По-видимому, Сергий познакомил Распутина с архимандритом Феофаном, который был духовником царской семьи. Феофан с первого взгляда полюбит Распутина и признает в нем Божию искру, даже пламя. Радзинский сообщает, ссылаясь на доставшиеся ему от М. Ростроповича материалы Следственной комиссии: «Как-то он (Сергий) пригласил нас к себе пить чай и познакомил впервые меня, нескольких монахов и студентов с прибывшим к нему Божьим человеком, или „братом Григорием“, как мы тогда называли Распутина… Он поразил всех нас психологической проникновенностью. Лицо у него было бледное, глаза необыкновенно проницательные, вид постника. И впечатление производил сильное…

    В то время находилась в плавании эскадра адмирала Рождественского. Поэтому мы спросили Распутина: „Удачна ли будет его встреча с японцами?“ Распутин на это ответил: „Чувствую сердцем, утонет…“ И это предсказание впоследствии сбылось в бою при Цусиме»[38].

    Феофан уговорил Распутина переехать к нему и показывал старца как достопримечательность высшему свету, в который был вхож. Спустя несколько лет отношение Феофана к Распутину резко изменится. Произойдет это тогда, когда Феофан в великой ревности заметит, что царь с царицей более слушают Григория, чем его, Феофана. Более того, речь шла не о каких-то второстепенных вопросах, а о вопросах первостепенной государственной важности — войны и мира.

    Но в первое время Феофан, долго присматривавшийся к Распутину, вынес глубокое убеждение, что видит перед собой незаурядного представителя нашего простонародья, который достоин того, чтобы о нем услышала императрица, всегда интересовавшаяся людьми, сумевшими подняться до высоты молитвенного настроения. Митрополит Евлогий вспоминал: «Архимандриту Феофану, человеку высокой подвижнической жизни, Распутин показался религиозно значительной, духовно настроенной личностью, и он вовлек в знакомство с ним саратовского епископа Гермогена, который с ним и понежился. Архимандрит Феофан был духовником великих княгинь Милицы Николаевны и Анастасии Николаевны — „черногорок“; к ним Распутина он и привел, а они ввели его в царскую семью»[39].

    «В сферу личной жизни императрицы вошел Распутин. Она не искала его. Он был введен к ней архимандритом Феофаном, указавшим на него, как на „старца“, на котором почиет благодать Божия»[40], — вынес свое суждение саратовский губернатор П. П. Стремоухов. «Старец, на котором почиет благодать Божия» — таков был вердикт Феофана, одного из самых главных духовных пастырей России. И это был верный вердикт.

    Сам Феофан на допросе 13-й Комиссии отрицал, что это он познакомил семью с Распутиным. Скорее всего, он не лукавил — он был слишком умен, чтобы представлять Семье Распутина. Ведь он сам когда-то был приведен во дворец черногорскими принцессами, с которыми был близок и которые представили его царице чуть не как русского чудотворца. Феофан, таким образом, не мог не понимать, что если он представит царице Григория, то его роль при дворе потускнеет. Так оно впоследствии и произошло. Тогда и зародились в Феофане ревность и зависть. Но им еще предстояло вырасти в убийственную ненависть.

    Представили Распутина императрице те же черногорские принцессы, что представили ей в свое время Феофана. Это были дочери черногорского князя (позднее, в 1910 году, провозгласившего Черногорию королевством, а себя — королем) Николы Негоша — Милица Николаевна и Анастасия Николаевна. Милице было в ту пору 37 лет, она была замужем за великим князем Петром Николаевичем. Годом младшая Анастасия (Стана) была женой герцога Лейхтенбергского, имела от него детей. Интересно, что впоследствии княжны и их мужья станут убежденными врагами Распутина, хотя бы уже за то, что тот отговорит государя поддержать безумную военную инициативу их отца, амбициозного короля Черногории. Именно в Черногории начнет разгораться пожар, который затем охватит половину Европы. А пока…

    Через Феофана Распутин, видимо, вновь встретился с роковыми княжнами. Однако нельзя утверждать, что Феофан представил его княжнам. Дело в том, что судьба свела с ними Распутина раньше, еще до знакомства с Феофаном и даже до прибытия его в Петербург.

    «Милица Николаевна и Анастасия Николаевна впервые встретили Распутина ранее, в Киеве, в Киево-Печерской Лавре. Он первый заговорил с ними и поразил их своей речью, умом и благочестием. Они назвали себя и пригласили его приехать к ним в Петербург. Он приехал… Они были близки с государыней.

    Она глубоко переживала, что родившийся наследник престола болен гемофилией, перед которой современная медицина была бессильна, но верила слову одной прозорливой, что не наука, а простой, неученый человек поможет ее горю. Это было сказано государыне, когда о болезни наследника никто не знал. И государыня искала этого „простого человека“. Когда же Милица Николаевна рассказала ей о сибирском крестьянине Распутине, то убитая горем государыня с великой надеждой пожелала видеть Григория Ефимовича»[41]. Так пишет схимонах Епифаний в «Жизни святителя Феофила».

    Секретарь Распутина Арон Симанович в книге «Распутин и евреи» тоже подтверждает, что первая встреча Распутина с княжнами произошла в Киеве. «Распутин появился за девять лет до начала великой войны, и дальнейшие события я буду передавать по рассказам самого Распутина. Великая княгиня Анастасия, супруга Николая Николаевича, и ее сестра Милица отправились на богомолье в Киев. Они остановились в подворье Михайловского монастыря. Однажды утром они на дворе монастыря заметили обыкновенного странника, занятого колкой дров. Он работал для добывания себе пропитания. Это был Распутин. Он уже посетил много святых мест и монастырей и находился на обратном пути своего второго путешествия в Иерусалим. Распутин пристально посмотрел на дам и почтительно им поклонился. Они задали ему несколько вопросов, и таким образом завязался разговор. Незнакомый странник показался дамам очень интересным. <…>

    Распутин сообщил дамам, что он обладает способностью излечивать все болезни, никого не боится, может предсказать будущее и отвести предстоящее несчастье. В его рассказах было много огня и убедительности, и его серые пронизывающие глаза блестели так суггестивно, что его слушательниц охватывало какое-то восхищение перед ним. Они проявляли перед ним какое-то мистическое поклонение. Легко подвергающиеся суеверию, они были убеждены, что перед ними чудотворец, которого искали их сердца. Одна из них спросила его как-то вечером, может ли он излечить гемофилию. Ответ Распутина был утвердительным, причем он пояснил, что болезнь эта ему хорошо известна, и описал ее симптомы с изумительной точностью. Нарисованная картина болезни вполне соответствовала страданиям цесаревича. Еще большее впечатление оставило его заявление, что он уже излечил несколько лиц от этой болезни. Он называл также травы, которые для этого применялись им. Дамы были счастливы, что им представляется возможность оказать царской чете громадную услугу излечением ее сына»[42].

    Отвлечемся, чтобы сказать несколько слов о болезни молодого царевича. Вот что писал великий князь Александр Михайлович в своих воспоминаниях: «Трех лет от роду, играя в парке, цесаревич Алексей упал и получил ранение, вызвавшее кровотечение. Вызвали придворного хирурга, который применил все известные медицине средства для того, чтобы остановить кровотечение, но они не дали результата. Царица упала в обморок. Ей не нужно было слышать мнения специалистов, чтобы знать, что означало это кровотечение: это была ужасная гемофилия — наследственная болезнь мужского поколения ее рода в течение трех столетий. Здоровая кровь Романовых не могла победить больной крови Гессен-Дармштадтских, и невинный ребенок должен был страдать от той небрежности, которую проявил русский двор в выборе невесты Николая II.

    За одну ночь государь состарился на десять лет. Он не мог перенести мысли, что его единственный сын, его любимый Алексей был обречен медициной на преждевременную смерть или же на прозябание инвалида.

    — Неужели в Европе нет специалиста, который может вылечить моего сына? Пусть он потребует что угодно, пусть он даже на всю жизнь остается во дворце. Но Алексей должен быть спасен!

    Доктора молчали. Они могли дать только отрицательный ответ. Они не могли вводить императора в заблуждение. Они должны были ответить, что даже самые известные мировые специалисты не в состоянии бороться против подтачивающей силы наследника гемофилии.

    — Ваше Величество должны быть осведомлены, — сказал один из лейб-хирургов, — что наследник цесаревич никогда не поправится от своей болезни. Припадки гемофилии будут время от времени повторяться. Необходимо принять самые строгие меры, чтобы предохранить Его Высочество от падений, порезов и даже царапин, потому что каждое незначительное кровотечение может для людей, страдающих гемофилией, оказаться роковым.

    Громадный матрос получил приказание следить за безопасностью Алексея Николаевича и носить его на руках во всех случаях, когда мальчику предстояло оставаться продолжительное время на ногах.

    Для его царственных родителей жизнь потеряла всякий смысл. Мы боялись улыбнуться в их присутствии. Посещая их величества, мы вели себя во дворце, как в доме, в котором кто-то умер. Император старался найти забвение в неустанном труде, но императрица не захотела подчиниться судьбе. Она непрестанно говорила о невежестве врачей, отдавая явное предпочтение шарлатанам. Все свои помыслы обратила она в сторону религии, и ее религиозность получила истерический характер.

    Таким образом почва для появления чудотворца была подготовлена, и вот обе „черногорские княгини“ без особого труда убедили императрицу принять Распутина.

    — Это удивительный человек. Святой. Он исцеляет все болезни. Это простой сибирский мужик, но ты ведь знаешь, Аликс, что Бог никогда не наделяет способностями творить чудеса детей цивилизации»[43].

    Из дневника Николая II за 1905 год: «1 ноября… В 4 часа поехали в Сергеевку. Пили чай с Милицей и Станой. Познакомились с человеком Божьим Григорием из Тобольской губернии… Вечером укладывался, много занимался, провел вечер с Аликс».

    Это было первое знакомство Распутина с царской семьей. Вряд ли во время этой встречи разговор заходил о здоровье царевича. Но Распутин произвел сильное впечатление на царскую чету. Отныне они будут о нем думать, и в скором времени он снова приедет во дворец.

    Почему так произошло? Только ли болезнь наследника была причиной сближения Распутина с семьей российского императора? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно понять, что представляла собой царская семья, и прежде всего царь и царица — или «цари», как называл их Распутин.

    Князь Жевахов пишет: «Что представлял собою государь император? Это был, прежде всего, богоискатель, человек, вручивший себя безраздельно воле Божией, глубоко верующий христианин высокого духовного настроения, стоявший неизмеримо выше тех, кто окружал его и с которыми государь находился в общении. Только безграничное смирение и трогательная деликатность, о которых единодушно свидетельствовали даже враги, не позволяли государю подчеркивать своих нравственных преимуществ пред другими… Только невежество, духовная слепота или злой умысел могли приписывать государю все то, что впоследствии вылилось в форму злостной клеветы, имевшей своей целью опорочить его, поистине, священное имя. А что это имя было действительно священным, об этом свидетельствует между прочим и тот факт, что один из социалистов-революционеров, еврей, которому было поручено обследование деятельности царя, после Февральской революции, с недоумением и тревогою в голосе, сказал члену Чрезвычайной следственной комиссии А. Ф. Романову: „Что мне делать! Я начинаю любить царя“»[44].

    Симанович вспоминал: «В сущности, я Николая Второго всегда жалел. Без сомнения, он был глубоко несчастный человек. Он никому не мог импонировать, и его личность не вызывала ни страха, ни почтения. Он был заурядным человеком. Но справедливость все-таки требует подтвердить, что при первой встрече он оставлял глубоко обаятельное впечатление.

    Он был прост и легко доступен, а в его присутствии совершенно забывался царь. В своей личной жизни он был чрезвычайно мало требователен. Но его характер был противоречив. Он страдал от двух недостатков, которые в конце концов его погубили: слишком слабая воля и непостоянство. Он никому не верил и подозревал каждого. Распутин передавал мне как-то следующее выражение царя: „Для меня существуют честные люди только до двух годов. Как только они достигают трехгодичного возраста, их родители уже радуются, что они умеют лгать. Все люди лгуны“. Николай жил в убеждении, что все его обманывают, стараются перехитрить и никто не приходит к нему с правдой. Это был трагизм его жизни. В сознании, что он ненавидим собственною матерью и родственниками, он жил в постоянной боязни от двора императрицы-матери, то есть так называемого старого двора. Он считал даже свою жизнь в опасности. Привидение дворцового переворота постоянно носилось перед его глазами. Он часто высказывал опасение, что его ожидает судьба сербского короля Александра, которого убили вместе с женой и трупы выбросили через окно на улицу. Видно было, что убийство сербского короля произвело на него особое впечатление и наполняло его душу содроганием»[45]

    Он будто предчувствовал, что и его ожидает сходная судьба.

    Глава 6 Жизнь в Питере

    «Господь сказал: Если бы вы имели веру с зерно горчичное и сказали смоковнице сей: „исторгнись и пересадись в море“, то она послушалась бы вас».

    Евангелие от Луки, 17:6

    «Несколько дней назад я принял крестьянина из Тобольской губернии… Он произвел на Ее Величество и на меня замечательно сильное впечатление…»

    Из письма государя, 16 октября 1906 года

    Вот как сам Григорий Ефимович писал о первых годах своего пребывания в Питере: «Много, много я кое-где был, бывал у сановников и офицеров и князей даже, пришлось Романовское поколение видеть и быть в покоях батюшки царя. Везде нужна подготовка и смирение, и любовь. Вот и я ценю, что в любви пребывает Христос, то есть неотходно есть на тебя благодать — только бы не искоренилась любовь, а она никогда не искоренится, если ставить себя невысоко, а любить побольше. Все ученые и знатные бояре и князья слушают от любви слово правды, потому что, если в тебе любовь есть, — ложь не приблизится»[46].

    Круг питерских знакомств Распутина стремительно расширяется. Буквально через два дня после первой встречи с Семьей Григорий получает приглашение от хозяйки модного салона Ольги Лохтиной. Впоследствии она станет первым человеком, начавшим собирать и записывать высказывания старца. На допросе она показывала, что увидела Распутина первый раз 3 ноября 1905 года. Она говорит о том, что была в ту пору тяжело больна, но с момента появления в доме отца Григория сразу почувствовала себя здоровой и с тех пор освободилась от недуга[47].

    Муж Лохтиной предложил Григорию переехать к ним в дом, и ему это предложение понравилось. Дело в том, что, живя у Феофана, он был сильно ограничен: Феофан не мог согласиться на то, чтобы его дом наполняли толпы людей, приходивших за помощью к Григорию. Сам Феофан редко кого принимал. Да к нему на прием и мало кто просился.

    А вот к Григорию Ефимовичу люди валили толпами. Особенно Феофана смущало, что Григорий принимал равно всех — и мужчин, и женщин. Женщин в своем доме монах Феофан потерпеть не мог. В доме Владимира Лохтина Распутину было проще.

    Говорить о какой-либо сексуальной связи между Ольгой Лохтиной и Распутиным не осмеливаются теперь даже критики Распутина. Да и в ту пору никаких поводов для подозрения не существовало. «Это был прекрасный семейный дом. Сама Лохтина была красивая светская женщина и имела очаровательную дочку»[48], — показывал на следствии полковник Ломан, друг Лохтиных.

    Появление Распутина навсегда и коренным образом изменило жизнь Ольги Лохтиной. Теперь весь ее прежде светский пыл будет направлен на сострадательную любовь к несчастным. Следуя завету Христа «Если хочешь быть совершенным, пойди и продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною», Лохтина так и поступила. Сколько могла, она тратила деньги на благотворительность, пока ее родственники не лишили ее прав на состояние — даже родная дочь отреклась от нее. Ее расточительность, говорили все, граничила с безумием. Впрочем, пройдет совсем немного времени, и все богатые люди России потеряют свои состояния, а многие из них лишатся и жизни. Лохтину же видели в 20-х годах живущей все тою же жизнью странницы, питающейся милостыней. Она «пустила хлеб свой по водам» — и по прошествии многих дней он вернулся к ней.

    В избранность Распутина она поверила сразу. «Он очень интересно рассказывал о своей страннической жизни, а в разговоре подсказывал грехи слушателей и заставлял говорить их совесть», — показывала Лохтина на следствии. Через несколько дней после знакомства с Григорием она отправляется с ним в его село Покровское. Это не было спонтанное решение экзальтированной поклонницы — это было здоровое любопытство и желание узнать больше как о Боге, так и о жизни человека Божия.

    «По его приглашению я отправилась к нему в гости в Покровское, где я пробыла с 15 ноября по 8 декабря 1905 года… Ехать с Распутиным большое удовольствие, ибо он давал жизнь духу… Дорогою он предсказал забастовку и все говорил: „Только бы доехать“. Как только доехали, она началась»[49].

    В Покровском Лохтина познакомилась с бытом простой искренне верующей крестьянской семьи Григория: «Уклад его жизни мне очень понравился. Жена, встретив мужа, упала ему в ноги… Смирение его жены меня удивило. Когда я бываю права, я никому не сделаю уступки. И вот как-то жена Распутина в споре с мужем уступила ему, хотя было ясно — права она, а не он. На высказанное мной… удивление Распутина сказала: „Мужу и жене надо жить одним сердцем — где ты уступи, где тебе уступят“… Спали мы где придется, очень часто в одной комнате, но спали очень мало, слушая духовные беседы отца Григория, который как бы приучал нас к ночному бодрствованию. Утром, если я вставала рано, то молилась с отцом Григорием… Молитва с ним отрывала от земли… Дома проводили время в пении церковных псалмов и песнопений…»[50].

    Следователи 13-й Комиссии пытались добиться от Лохтиной каких-либо признаний в сексуальной связи с Распутиным. Вот ее ответ: «Да, он имел обыкновение целоваться при встречах и даже обнимать, но это только у людей дурных появляются дурные и грязные мысли… Совершенно справедливо также, что при одном из посещений села Покровского я мылась в бане с Распутиным и его семьею — женою и двумя дочерями. При отсутствии дурных мыслей это никому из нас не казалось ни неприличным, ни странным… Что Распутин был действительно старец, убеждает меня и мое исцеление, и те предсказания, которые мне пришлось услышать и которые оправдались»[51].

    В октябре 1906 года Распутин вновь приезжает в Питер. Он отправил государю телеграмму с просьбой принять его. И это после одной-единственной встречи! И государь его с радостью принял. Видимо тогда Распутин и увидел впервые мальчика, наследника престола. И тогда же исцелил его. Пришел, увидел, исцелил! Об этом можно предположить хотя бы уже из того письма, которое государь отправил 16 октября Петру Столыпину, пережившему в тот день покушение.

    В доме Столыпина взорвалась бомба, и хотя сам он не пострадал, его дочь получила сильные ранения и ожоги. Столыпин сам вынес ее на руках из горящего дома. Теперь она при смерти лежала в больнице. Вот текст письма государя: «16 октября 1906 года… Несколько дней назад я принял крестьянина из Тобольской губернии… Он произвел на Ее Величество и на меня замечательно сильное впечатление… и вместо пяти минут разговор с ним длился более часа. Он в скором времени уезжает на родину. У него есть сильное желание повидать Вас и благословить Вашу больную дочь…»[52].

    Столыпин не посмел ослушаться государя и вызвал Распутина к дочери. Тот помолился над нею, и она сразу пошла на поправку и в скором времени совершенно выздоровела. Для царя и царицы это было еще одним подтверждением того, что Григорий обладает даром чудотворства.

    Сам же Столыпин так никогда и не поверил Распутину, за что в итоге и поплатился жизнью, когда пренебрег настоятельными увещеваниями старца не ехать в Киев на торжества. Григорий открыто говорил Столыпину, что его убьют, если он поедет, увещевал, но гордый премьер пренебрег словами необразованного крестьянина, которого всеми силами стремился удалить от государя.

    Великая княгиня Ольга Александровна, которая не раз была свидетельницей молитв Распутина, хотя и не была в комнате царевича во время его первой встречи с Распутиным (ее представили Григорию только осенью 1907 года), интересно описывает последующие встречи, свидетелем которых она была. «Я сама не раз наблюдала чудесные результаты, которых он добивался, — рассказывала спустя много лет великая княгиня Ольга Александровна канадскому журналисту Ворресу. — Мне также известно, что самые знаменитые врачи того времени были вынуждены это признать. Профессор Федоров, самый знаменитый хирург, пациентом которого был Алексей, сам не раз говорил мне об этом. <…>

    Какие только мысли не приходили, должно быть, Алики в голову — а ведь это был первый кризис из многих, которые затем происходили. Бедное дитя так страдало, вокруг глаз были темные круги, тельце его как-то съежилось, ножка до неузнаваемости распухла. От докторов не было совершенно никакого проку. Перепуганные больше нас, они все время перешептывались. По-видимому, они просто не могли ничего сделать. Прошло уже много часов, и они оставили всякую надежду. Было уже поздно, и меня уговорили пойти к себе в покои. Тогда Алики отправила в Петербург телеграмму Распутину. Он приехал во дворец около полуночи, если не позднее. К тому времени я была уже в своих апартаментах, а поутру Алики позвала меня в комнату Алексея.

    Я глазам своим не поверила. Малыш был не только жив, но и здоров. Он сидел на постели, жар словно рукой сняло, от опухоли на ножке не осталось и следа, глаза ясные, светлые. Ужас вчерашнего вечера казался невероятным далеким кошмаром. Позднее я узнала от Аликс, что Распутин даже не прикоснулся к ребенку, он только стоял в ногах постели и молился. Разумеется, нашлись люди, которые сразу же принялись утверждать, будто молитвы Распутина просто совпали с выздоровлением моего племянника.

    Во-первых, любой доктор может вам подтвердить, что на такой стадии недуг невозможно вылечить за какие-то считанные часы.

    Во-вторых, такое совпадение может произойти раз-другой, но я даже не могу припомнить, сколько раз это случалось!»[53]

    В дальнейшем царь и царица хотели вновь и вновь видеть Распутина. Но они были невольниками в собственном доме: они знали, что злые языки непременно заметят эту неравную дружбу и начнут жалить, хотя в ту пору еще ни царь, ни царица не могли себе представить, каким жестоким может оказаться это жало. Тем не менее Распутин снова и снова появляется во дворце, но обычно вместе с Феофаном, в скромной роли его ученика.

    Царской семье пришелся по сердцу этот крестьянин, с которым так интересно было говорить о Боге, который принес в их дом и мир, и радость, и врачевание. Семья действительно обретала друга. Григорий Распутин привнес свежую струю в жизнь царской семьи и в жизнь сотен других людей, с которыми пересекался в Питере. Ему непонятны и неприязненны были вкусы и разговоры тогдашнего петербургского общества, и вместо того, чтобы приспосабливаться, он оставался самим собой. Впервые за много лет в самых высших кругах заговорили не о модных французских романах, не о новой, отрицающей Бога, школе немецкого богословия, не об английском оккультизме, а о Боге и Его Слове. Светские сплетни в присутствии Григория Ефимовича как-то сами собой умирали. Из далекой Сибири Григорий принес дух богоискательства в самое сердце России.

    Несмотря на гостеприимность Лохтиных, Григорий не хотел обременять их своим долгим проживанием в их квартире. Он был очень беспокойный квартирант: ежедневно десятки и даже сотни людей приходили к нему со всевозможными просьбами. Но Григорий был человеком чутким и не хотел надолго причинять неудобство никакой семье, а потому долгое время скитался по друзьям. Но бóльшую часть времени он проводит в Покровском, где продолжает заниматься крестьянским трудом — ведь на нем заботы о поле, о доме, о семье. В Питер он приезжает снова и снова по просьбе Семьи. Императрица оплачивала Григорию дорогу, но никаких денег или подарков (кроме вышитых ее рукою рубашек) Григорий от нее не принимал. Да она, наверное, и не предлагала. По словам самого Григория, императрица была «скупа». Распутин не раз должен был одалживать у кого-нибудь из друзей несколько копеек, чтобы взять извозчика и доехать до дворца.

    Одним из таких друзей, которому не раз придется одалживать Григорию по двадцать пять копеек, был Алексей Филиппов — банкир и издатель собственной газеты. Филиппов на момент знакомства с Распутиным уже много слышал о нем — в основном плохое — из газет, которые поливали старца грязью. (Интересно, что Филиппов отмечает: Распутин всегда возвращал взятые в долг деньги.)

    Отвечая на вопросы Чрезвычайной комиссии в 1917 году, Филиппов говорил: «В 1912 году я поехал в Троице-Сергиеву Лавру. Когда… я садился в поезд, то увидел в вагоне какого-то мужика в поддевке с… поражающей внешностью — с глубоко лежащими в глазных впадинах мистическими глазами, с орбитами, окруженными коричневыми пятнами. Его провожала… дородная женщина в черном (оказалось потом его секретарша Акулина Лаптинская). В вагоне… он с детской наивной любовью рассматривал новый огромный кожаный кошелек, очевидно, только что кем-то подаренный.

    Я спросил: „Откуда у вас этот кошелек?“ Этим вопросом началось мое знакомство с Распутиным… По какому-то чутью мне показалось, что мой знакомый — сектант… принадлежит к секте хлыстов… Он говорил образно, афоризмами на самые разные темы… в особенности меня поразили в нем глубокая вера в русский народ и разумное, не холопское отношение к самодержавной власти… причем он стоял за единение царя с народом без посредства бюрократии… Я особенно чутко отнесся к нему, потому что еще недавно был… приговорен к году крепости за то, что осмелился указать представителю верховной власти на то, что он не понимает сущность самодержавия…

    Невольно поэтому у меня вырвалось: „Вот если бы такой человек, как ты, попал к царю…“ Тогда он вышел в коридор, поманил меня таинственно за собой и сказал: „Ты не говори им… я ведь Распутин, которого ругают в газетах…“»

    Беседа продолжилась.

    «Его интерес к живописи побудил меня предложить ему поехать в Москву. На это он согласился с юношеской восторженностью, не свойственной его возрасту… В Москве Распутина никто не встречал, и он поехал к Николаю Ивановичу Решетникову, бывшему нотариусу, а потом его секретарю. Но уже в тот же день аккуратно явился в Кремлевское подворье… Необыкновенным было внимание, с которым он слушал мои часовые лекции, например, о Василии Блаженном…

    Мы пробыли в Москве двое суток, наполняя свое время посещением церквей. Вот в это время я сблизился с Распутиным до степени дружбы, и по возвращении в Петроград, где я редактировал газету „Дым Отечества“, стал я его посещать… Виделись мы тогда ежедневно, и меня поразило… что Распутин занимал маленькую, очень убогую комнатку, не соответствовавшую представлениям о нем… властном фаворите императорской семьи… Распутин сам не пил вина и других удерживал…

    Пришедший в восторг от моих разговоров на тему об управлении государством, воскликнул: „Хочешь быть губернатором? Я смогу это сделать…“ Жил он просто и даже бедно, о дворе и своих отношениях ко двору говорил скупо и неохотно. На мой однажды заданный вопрос, неужели ему государыня ничего не дает, он ответил: „Скупа… страсть как скупа…“

    Вскоре в редакции „Дым Отечества“ я застал беседу издателя этой газеты Александра Львовича Гарязина… с юрисконсультом Морского министерства Иваном Баженовым, который рассказывал со слов какого-то придворного о половых безобразиях Распутина с государыней и говорил, что нужно составить заговор, чтобы убить „такую собаку“. Я возразил, что я только что с ним познакомился, совершенно им очарован и поделился своими впечатлениями… Я предложил Гарязину прокатить Распутина куда-нибудь на автомобиле».

    Гарязин с энтузиазмом согласился, и Филиппов поведал об этой поездке: «От посещения музея… Распутин отказался… находя, что картины — чепуха… жизнь гораздо лучше… Гарязин предложил Воспитательный дом, Распутин, к величайшему удивлению, согласился… В Доме он преобразился… брал на руки каждого ребенка, взвешивал, расспрашивал, чем его кормят… В автомобиле он сказал, что следовало бы деревенских девушек возить сюда со всей России, тогда бы они научились крепко рожать и крепко младенца держать… Впечатления… он передал государыне, которая неожиданно приехала в Воспитательный дом, бегло осмотрела его и занялась мыслями об устройстве института охраны материнства…»[54].

    Филиппов тогда же опубликовал первую статью в защиту доброго имени Распутина, но она потонула в море фельетонов и эротических пасквилей, которыми начинали упиваться газетчики.

    Спустя годы, уже после покушения на Распутина, друзья Григория снимут для него квартиру на Гороховой улице (на той самой, где жил небезызвестный персонаж Гончарова Обломов). От еще одного переезда мало что изменилось в жизни старца. Вспоминает дочь Распутина Матрена, которую отец привез с собой в Питер: «Наша квартира состояла из 5 комнат. Роскоши никакой у нас не было. Все это вранье, что писалось тогда в газетах про нас. Комнаты наши и обстановка их были самые простые. В столовой стоял у нас стол, обыкновенные венские стулья и оттоманка, самая роскошная вещь из всей обстановки, подарок какого-то Волынского, освобожденного из тюрьмы по ходатайству отца; в спальне отца — кровать железная, американский стол, в котором хранились у отца под замком многочисленные прошения различных лиц, гардероб и умывальник; в кабинете отца — письменный стол, на котором ничего не было, кресло и диван; в приемной были одни стулья»[55].

    Вот еще статья некоего В. Алексеева «Час в гостях у Григория Ефимовича Распутина», опубликованная в «Петербургском курьере»: «Сели за стол. Секретарша Распутина Акулина Никитична заметила при этом:

    — Вот, говорили, у отца Григория изысканные кушанья подаются. Вы сами видите, что это неправда. Сиг и икра — это для гостей, а сам он черный хлеб кушает! Только газеты всячески врут про него, что он живет на широкую ногу. На днях напечатали, что он священником собирается стать.

    — А я и не думал, — подхватил Распутин. — К чему мне это? Жену свою люблю и разводиться с ней не собираюсь. Мало ли, что про меня пишут»[56].

    Матрена честно и подробно описывала и повседневную жизнь Григория Ефимовича: «Он ходил в русской рубашке, русских шароварах, заправляя их в сапоги, и в поддевках. Мяса он не ел до самой своей смерти. Его обед всегда состоял из одной ухи. Кроме того, он еще употреблял редиску и любил квас с огурцами и луком. Больше этих кушаний он ничего дома не ел. Вставал он всегда рано и шел обязательно к ранней обедне. После этого он приходил домой и пил чай с черными сухарями или кренделями. Тут же после чая приходили просители, и на них уходил целый день отца.

    Правильного распорядка дня не было. Собственно, весь день уходил на просителей, и он принимал всех и всегда… К нему обращались очень многие с очень разнообразными просьбами: его просили о местах, о помиловании разных лиц, сидевших в тюрьмах. Вот, главным образом, с такого рода просьбами и обращались к нему. Ему разные лица давали деньги, но очень многие и просили у него денег. Никогда никому в денежных просьбах не отказывал. Он действительно одной рукой брал, а другой раздавал. Обращались к нему и за духовной помощью: просили совета, жаловались на тяжелую душевную жизнь. Он давал советы, старался помочь душевно, как мог»[57].

    Е. Джанумова вспоминала: «В квартире с утра до вечера толкутся представители всех слоев населения. Крестьяне, ходоки в валенках и дубленых полушубках просят помочь миру в какой-то вражде с помещиком. Дама в глубоком трауре, с заплаканными глазами, хватает за руки „отца“ и, всхлипывая, просит о чем-то. Военный в блестящем мундире одного из гвардейских полков скромно ждет своей очереди. Вот какой-то человек с обрюзгшим лицом входит в переднюю в сопровождении лакея в меховой пелерине. Это какой-то банкир по спешному делу. Его принимают без очереди. Какие-то польские беженки, студенты, монашки с котомками и фрейлины императрицы. Салопницы и дамы в костюмах Пакена и Дусе. Истерически плачет какая-то женщина, звучит телефон. То здесь, то там появляется высокая фигура в мягких сапогах и шелковой косоворотке. Пронизывающе смотрят глубоко сидящие глаза. <…>

    Шелка, темное сукно, соболь и шиншиля, горят бриллианты самой чистой воды, сверкают и колышутся тонкие эгретки в волосах, и тут же рядом вытертый старомодный чемоданчик какой-то старушки в затрапезном платье, старомодная наколка мещанки, белая косынка сестры милосердия. Просто сервированный стол со сборным чайным сервизом утопает в цветах»[58].

    «Кто бывал? — показывала на следствии Вера Ивановна Баркова, дочь Манасевича-Мануйлова. — Я видела генералов в полной форме, с орденами, приезжавших к нему на поклон. Бывали студенты, курсистки, просившие денежной помощи. Шли офицерские, чиновничьи жены, просившие по разным поводам за своих мужей. Вся эта публика была сплошь столичная, провинциальной не было. Он всех принимал и всем обещал. В деньгах он никому не отказывал: вынимал из кармана и давал»[59].

    Но все это будет позднее, когда Григорий станет самым, наверное, обсуждаемым персонажем на Руси.

    Глава 7 Слова

    «Как новорожденные младенцы, возлюбите чистое словесное молоко, дабы от него возрасти вам во спасение».

    Первое послание апостола Петра, 2:2

    Враги Распутина при жизни называли его Книгой — их так раздражало, что все, исходящее из уст старца, как бы вытекает из Евангелия, из слов Христа. Мне же доставляет огромное удовольствие слышать его простой и в то же время удивительно красивый и богатый русский язык. «Самое выдающееся его качество — его речь: простая, но образная мужичья речь»[60]. Так говорила о распутинском слоге хорошо знавшая его и не привыкшая никому льстить В. И. Баркова. Слова Распутина отзываются в сердце русского человека. Читая их, следует обратить внимание как на их духовную, так и художественную ценность, на благозвучное, благообразное звучание. Вот несколько отрывков из книги Распутина «Мои мысли и размышления», написанной им во время его второго путешествия в Иерусалим.

    «Что могу сказать о своей тишине? Как только отправился из Одессы по Черному морю — тишина на море, и душа с морем ликует и спит тишиной, видно блистают маленькие валочки, как златница, и нечего более искать. Вот пример Божий: насколько душа человека драгоценна, разве она не жемчужина? Что и море для нее?

    Без всякого усилия утешает море. Когда утром встанешь, и волны говорят и плещут, и радуют. И солнце на море блистает, словно тихо, тихо поднимается, и в то время душа человека забывает все человечество и смотрит на блеск солнца, и радость у человека возгорается, и в душе ощущается книга жизни — неописуемая красота! Море пробуждает от сна сует, очень много думается, само по себе, безо всякого усилия.

    Море пространно, а ум еще более пространен. Человеческой премудрости нет конца. Невместима всем философам.

    Еще величайшая красота, когда солнце падает на море и закатывается, и лучи его сияют. Кто может оценить светозарные лучи, они греют и ласкают душу и целебно утешают. Солнце по минутам уходит за горы, душа человека немного поскорбит о его дивных светозарных лучах…

    Смеркается… О, какая становится тишина… Нет даже звука птицы, и от раздумья человек начинает ходить по палубе, невольно вспоминает детство и всю суету и сравнивает ту свою тишину с суетным миром, и тихо беседует с собой и желает с кем-нибудь отвести душу (скуку), нагнанную на него от его врагов…

    Тихая ночь на море, и заснем спокойно от разного раздумья, от глубоких впечатлений… Христово море. На тебе дивные чудеса. Самим Богом посещено и чудесами сотворено.

    Виднеются берега и блистают деревца, как не порадоваться? Где не видно было ни кустика, ни листочка, там вдруг виднеются берега, и подъезжаем и смотрим на природу Божию и хвалим Господа за Его Создание и красоту природы, которую не описать человеческим умом и философией.

    Забили волны на море — сделалась тревога в душе. Человек потеряет образ сознания, ходит, как в тумане… Боже, дай тишину душевную!

    На море временная болезнь, на берегу же всегда такая волна.

    На море всем видна болезнь, а на берегу никому неизвестна — бес душу смущает.

    Совесть — волна, но какие бы ни были на море волны, они утихнут, а совесть только от доброго дела погаснет.

    О, какой обман, беда — скажут ей и взглянут и увидят… Совесть всем без языка говорит про свой недостаток, всем надо поглядеть на нее, тут никакой грех не утаим и в землю не закопаем. А всякий грех все равно что пушечный выстрел — все узнают…».

    Чтобы понять, что привлекло царскую семью в Распутине, достаточно хотя бы прислушаться к его словам. Как я уже писал выше, враги Распутина еще при жизни дали ему прозвище, которым и именовали его в своих письмах, — Книга. Прозвали они его так (скорее всего, это сделала проницательная Зинаида Юсупова) за его особенную манеру как будто говорить словом из Священного Писания. Немногие из его слов сохранились, но все же осталось немало записей, сделанных императрицей или людьми из близкого окружения Распутина. Подлинность этих записей не вызывает сомнений.

    В феврале 1911 года царица завела особую тетрадь в темно-синем переплете, в которую она своим изящным почерком записывала слова Григория Ефимовича, сказанные им во время их встреч. Тем самым она продолжила традицию Ольги Лохтиной. Большая часть изречений Распутина — о гонениях и пользе гонений для души праведника. Эту тетрадь царица сохранит до своего конца. Вот некоторые фрагменты из этой тетради:

    «Любовь — большая цифра. Пророчества прекратятся и знания умолкнут, а любовь никогда».

    «А добиваться любви до крайности нельзя! А какую Бог дал, такая пусть и будет!».

    «Все мы беседуем о любви, но только слыхали о ней, сами же далеко отстоим от любви».

    «О любви даже трудно беседовать, нужно с опытным. А кто на опыте не бывал, тот перевернет ее всячески».

    «Любовь живет в изгнанниках, которые пережили все, всяческое, а жалость у всех есть».

    «Любовь — миллионщик духовной жизни, даже сметы нет».

    «Нужны только унижение и любовь — в том и радость заключается».

    Говоря о духовно богатых людях, исполненных любви, Григорий Ефимович восклицал:

    «А почему у них всего более? Потому что подают милостыню, и дающая рука, да не оскудеет вовек.

    А почему они веселые? А потому их утешает Ангел и умудряет Бог, в них всегда книга жизни премудрости.

    А почему в них премудрость? Потому что не говорят праздно, и вот у них ум в Боге, Бог — в них».

    А вот еще некоторые цитаты из Записной книжки императрицы Александры Федоровны с высказываниями Григория Распутина (1907–1916):

    О единении духовном. «Духовное единение — почему глас Господень?.. У них всегда в сердцах их Библия и Новый Завет. И находятся мир и премудрость: и враги им без цены, потому в них живет дух святыни. И у них материнския сердца: мать никогда не покажет детям озлобленного сердца и проявит ласку детскую».

    О труде. «И духовные любят трудиться, помнят слова Апостола Павла: „Кто не трудится, да не ешь“. У них труд, да людям непонятен, потому они с Богом, у них успех удачный. И труд — не суета и не работа вражья, ими Бог руководит, а потому что благословясь… и наполнены братолюбия, посреди них Бог — Помощник». (Написано в Покровском в сентябре 1910 года.)

    О самооценке. «Люди духовные себя не ценят, чем святее, тем себя становят грешнее. Чем более молятся, кажутся себе грешнее, потому что все видать, от всех малостей является страх в душе, и все мало молитвы, и невольно спасение получают.

    Себя не унижают и хвалить забыли, потому в молитве, в привычке. Они не судят, почему? А потому что заняты молитвой, им некогда. А почему им везде хорошо? А потому что они в размышлении с Богом». (Написано в Покровском в сентябре 1910 года.)

    О покое. «Им (духовным) некогда разбираться и они хотели бы, но на всяком месте Владычество Его. Поэтому и покой живет в них. А не покой — суета сует, неблажен человек. Хотя и молится, и Бога любит, и аскет, а не покойный… в нем есть черта непокорности и осуждения — глава греха, — прелесть своего рода. Или дух власти, беснованье, и не дает покоя… А Божий человек — ему и во хлеве рай». (Написано в Покровском в сентябре 1910 года.)

    А вот еще другие слова Григория Ефимовича о покое и беспокойстве: «Все спасение в том, чтобы быть осторожным и простым, и любви иметь без конца — тихой и покойной. А покоя нет — это прелесть, хуже пьяницы, пьяница на виду, а прелесть увидит только человек опытный и угодный Богу». (Декабрь 1910 года, СПб.)

    Григорий Ефимович не раз давал практические советы по поводу того, как научиться находить и удерживать покой.

    «В том у странников благочестие, — пишет он, например, в „Житии опытного странника“, — что не нужно им на погоду роптать, потому что дурная и хорошая погода — все от Престола Божия». Научившись не роптать на погоду, а с благодарением принимать ее, Григорий Ефимович научился тому же покою и в других житейских обстоятельствах — в счастливых и несчастных.

    О милостыне. «Кто подает, тот сам много испытал на себе, что дающая рука не оскудеет, и много получал. Дивные явления чудес за милостыню. Видишь, бедный едет на твоей лошадке, с отрадой и с сияющим светом. Что ж есть дороже? Отрады и покоя — помочь ближнему».

    «Кто подает, тот все нужды поймет человека, потому что входит в дела бедности. А кто бедности не понимает, тот и далек от чужого горя… Его никакие слова не убедят, и Евангелие чуждое от него, поэтому далек от чужой напасти… Царство Божие не даром дается, и кресты разного рода, а милостыня выше всех добрых дел». (Написано в Покровском в сентябре 1910 года.)

    Венец мученика. «На Тебя, Господи, уповаю, да не постыжусь в век. Буду хвалить тебя, враги мои не дают покоя. День и ночь ищут изловить меня, куда я иду, и там слова мои перетолкуют на свой лад и не дают покоя, озверели сердца человеков и благодать далека от нас. Скажу в душе моей, Боже, будь мне Творец и Покровитель, а враги следят и ставят облаву и пускают стрелы в душу и проникают сквозь своим хитрым взглядом и хотят отнять истину, но это не ими дано, не они и возьмут, а только навредят моим юношам. Но всем больны гоненья. Пока злые языки клевещут, даже много умерло от скорби: но это венец мученика.

    И Христос страдал, и при кресте тяжела была минута. И крест Его остался на любящих Его и повседнесь пребывает, кто терпит за Христа. И враги посейчас есть и ловят и распинают истинных Христиан. Господи, тысячами ополчились на меня (Пс 93:3): „Доколе, нечестивые торжествовать будут, покажи птенцов Божиих. Скоро запугаешь, а духовно не отнять. Помните, юноши, как нас учит храм: слуха зла не убоимся, избавь меня, Господи, от человека злого, сохрани меня от притеснителя! О, как ополчились враги мои!..“»

    Псалом 88 стих 51. «Господи поруганье рабов Твоих, которое я ношу в недре моем от всех сильных народов. Как поносят враги Твои, Господи, как бесславят слезы Помазанника Твоего. О, горе! Скажите нам, мы убили праведника: он не злословил нас, пойдем — покаемся, солнце померкло, и света уж нет! Поздно!.. А праведник от гонения цветет, и Бог его учит и славит красотой премудрости. Не скучай, душа, что поносят, крепись!.. Теперь копьями не мучат, а словами — больнее стрелы. И все стрелы слов больнее меча. Боже! Храни Своих!» (4 декабря 1910 года, СПб.)

    О церковной власти. «В монашестве же нет спокойствия, а есть борьба: то с собственным телом, то с мирским духом. Разве это праведники, что в клобуках состязаются из-за Патриаршего Престола?.. Антоний Волынский, Сергий Финляндский!.. Разве этого нужно им искать и указывать? Нужно, чтобы Духом прониклись все и сами указали на человека: вот Патриарх. А такого нет, и его не выдумаешь. Подобрать можно по росту, по красноречию, так чтобы подходил к правительству, но чтобы Патриарх своим духом покрывал весь народ и чтобы в него и православные, и иноверцы поверили, — для этого нужно родиться и тихо, незаметно вырасти»[61].

    В этой же беседе Распутин изложил свою программу: «А ты спасай самого себя. И как только ты почувствуешь, что ты в себе, как река в берегах, до краев — вот тогда все покажется ненужным: и слава, и деньги, и карьера. Советую ни на кого не обращать внимания. Никого не наставляй, но никого за ошибки не карай — и думай о спокойствии души. И тогда все вокруг тебя станет спокойно и ясно, и все прояснятся. Меня как поносили, чего только не писали обо мне, и врагов у меня все-таки нет; кто не знает меня, тот враг. Никому ничего худого не делаю, ни на кого не питаю злобы и весь на виду. Вот, как облака, проходит и злоба на меня, я не боюсь ее; поступай так и ты, и другой, и третий. Вот тебе и спасение в самом миpy…

    Болтают обо мне зря, пишут неизвестно что, и больше худое. Но и помочь им я не могу. Слепые света видеть не могут, и Царствие Божие открывается только тем, кто подходит друг к другу, как дети. Другой заповеди я не имею и не ношу. А чтобы тебе было ясно, кто я, я скажу: я — Распутин»[62].

    О прощении. «Как дыроватый мешок не сохранит в себе жита, так и мы ежели не будем друг друга прощать, а будем замечать в другом ошибки, сами же находиться к нему во злобе, то есть судить. Нам бы надо со смирением за ним заметить ошибки, да уласкать его, как мать сердитое дитя: она все примеря приберет и всяким обманом и ласками не даст ему кричать.

    Хорошо бы и нам найти пример с этой матери. Найти и обласкать падшего, а наипаче быть самому осторожным и прошедши все опыты быть близко к Богу и показать свой пример и не от одной буквы, а быть на деле самому» (из «Жития опытного странника»).

    Духовная сила и светлый ум. «Светлый ум — потому уметь Бога любить. Любовь Его целомудренная и ровныя, как весы! О! Часто изменяются весы — назвать прелесть. Прелесть така тонка, что о ней и слов не найдешь, — более чем паденье, искушение сейчас на виду всем, и сам увидишь и раскаешься. Но прелесть не увидишь, как в сору — мак, так и прелесть. Прелесть — покушал две ложки, а третья прелесть, то есть чувствует человек сыт, и довольно, а мы — еще — вот и прелесть в малой форме. Прелесть: помыслил — гульнул. Прелесть — не поговорил с братом, — прелесть в большой форме. Прелесть, когда охота молиться, а не молишься, и когда неохота не приневолишь себя — прелесть. Когда не получил просимого, — это прелесть своего рода. Прелесть людей считать грешными. Душа скрыта от грешных, а читают подвижники, и то за это впадают в грех, потому что не всегда в любви. А знание умолкнет и пророчество укротится, но истинная любовь никогда…»

    «А вся прелесть от осуждения: как осудил и попал, — его же грех повторил со сладостью — это в большой форме прелесть, а зайдет в обманчивость, не будешь помнить, что делаешь. Прелесть всегда кажется новой, что и бывает». (Декабрь 1910 года, СПб.)

    Об обретении мудрого мышления и слушании голоса Божия. «Первым мыслям давать значение — прелесть в большой форме, потому что бес всегда старается уловить на первых мыслях необдуманно. Обдумать нужно, но мудрить нельзя — прелесть в большой форме. Бойся разного предчувствия, потому более от лукавого, бойся всего — вот прелесть.

    Предчувствия Божии не такие ясные, но благодатные, и голос мал, но долго звучит. Спроси себя, от Бога ли звук, и помолись, потом поверь, — сходи в храм, помолись, — продолжай тихому голосу верить. А от беса голос звучный и радостный, но беспокойный, и Бога будто слышишь, ясно, но мучительно, — это знай, бес». (Декабрь 1910 года, СПб.)

    Бóльшая часть изречений Распутина — о гонениях и пользе гонений для души праведника:

    «Господи, как умножились враги мои!.. Многие восстают на меня… В гоненьях Твой путь, Ты нам показал крест Твой за радость… Дай терпение и загради уста врагам…».

    «Творец! Научи меня любить! Тогда мне и раны в любви нипочем, и страдания будут приятны».

    «Боже, я — Твой, а Ты — мой, не отними меня от любви Твоей!».

    Князь Жевахов оставил в своих воспоминаниях запись одной из проповедей Распутина:

    «„Чтобы спасти свои души, надоть вести богоугодную жизнь“, — говорят нам с амвонов церковных священники да архиереи… Это справедливо… Но как же это сделать?.. „Бери ‘Четьи-Минеи’, жития святых, читай себе, вот и будешь знать, как“, — отвечают. Вот я и взял „Четьи-Минеи“ и жития святых и начал их разбирать, и увидел, что разные святые только спасались, но все они покидали мир и спасение свое соделывали то в монастырях, то в пустынях… А потом я увидел, что „Четьи-Минеи“ описывают жизнь подвижников с той поры, когда уже они поделались святыми… Я себе и подумал — здесь, верно, что-то не ладно… Ты мне покажи не то, какую жизнь проводили подвижники, сделавшись святыми, а то, как они достигли святости… Тогда и меня чему-нибудь научишь.

    Ведь между ними были великие грешники, разбойники и злодеи, а про то, глянь, опередили собою и праведников… Как же они опередили, чем действовали, с какого места поворотили к Богу, как достигли разумения и, купаясь в греховной грязи, жестокие, озлобленные, вдруг вспомнили о Боге да пошли к Нему?! Вот что ты мне покажи… А то, как жили святые люди, то не резон; разные святые разно жили, а грешнику невозможно подражать жизни святых. Увидел я в „Четьи-Минеи“ и еще, чего не взял себе в толк. Что ни подвижник, то монах… Ну, а с мирскими-то как? Ведь и они хотят спасти души, нужно и им помочь и руку протянуть. Значит, нужно прийти на помощь и мирянам, чтобы научить их спасать в миру свои души. Вот, примерно, министр царский, али генерал, али княгиня какая, захотели бы подумать о душе, чтобы, значит, спасти ее… Что же, разве им тоже бежать в пустыню или монастырь?! А как же служба царская, а как же присяга, а как же семья, дети?!

    Нет, бежать из мира таким людям не резон. Им нужно другое, а что нужно, того никто не скажет, а все говорят: „Ходи в храм Божий, соблюдай закон, читай себе Евангелие и веди богоугодную жизнь, вот и спасешься“. И так и делают, и в храм ходят, и Евангелие читают, а грехов, что ни день, то больше, а зло все растет, и люди превращаются в зверей… А почему?.. Потому, что еще мало сказать: „Веди богоугодную жизнь“, — а нужно сказать, как начать ее, как оскотинившемуся человеку, с его звериными привычками, вылезть из той ямы греховной, в которой он сидит; как ему найти ту тропинку, какая выведет его на чистый воздух, на Божий свет. Такая тропинка есть. Нужно только показать ее. Вот я ее и покажу.

    Спасение в Боге… Без Бога и шагу не ступишь… А увидишь ты Бога тогда, когда ничего вокруг себя не будешь видеть…

    Потому и зло, потому и грех, что все заслоняет Бога и ты Его не видишь. И комната, в которой ты сидишь, и дело, какое ты делаешь, и люди, какими окружен, — все это заслоняет от тебя Бога, потому что ты и живешь не по-Божьему, и думаешь не по-Божьему. Значит, что-то да нужно сделать, чтобы хотя бы увидеть Бога… Что же ты должен сделать?..

    После службы церковной, помолясь Богу, выйди в воскресный или праздничный день за город, в чистое поле… Иди и иди все вперед, пока позади себя не увидишь черную тучу от фабричных труб, висящую над Петербургом, а впереди прозрачную синеву горизонта… Стань тогда и помысли о себе… Каким ты покажешься себе маленьким, да ничтожным, да беспомощным, а вся столица в какой муравейник преобразится перед твоим мысленным взором, а люди — муравьями, копошащимися в нем!.. И куда денется тогда твоя гордыня, самолюбие, сознание своей власти, прав, положения?.. И жалким, и никому не нужным, и всеми покинутым осознаешь ты себя… И вскинешь ты глаза свои на небо, и увидишь Бога, и почувствуешь тогда всем сердцем своим, что один только у тебя Отец — Господь Бог, что только одному Богу нужна твоя душа, и Ему одному ты захочешь тогда отдать ее. Он один заступится за тебя и поможет тебе. И найдет на тебя тогда умиление… Это первый шаг на пути к Богу.

    Можешь дальше и не идти, а возвращайся назад в мир и становись на свое прежнее дело, храня, как зеницу ока, то, что принес с собою. Бога ты принес с собою в душе своей, умиление при встрече с Ним стяжал и береги его, и пропускай через него всякое дело, какое ты будешь делать в миру. Тогда всякое земное дело превратишь в Божье дело, и не подвигами, а трудом своим во славу Божию спасешься. А иначе труд во славу собственную, во славу твоим страстям, не спасет тебя. Вот это и есть то, что сказал Спаситель: „Царство Божие внутри вас“. Найди Бога и живи в Нем и с Ним и хотя бы в каждый праздник, или воскресенье, хотя бы мысленно отрывайся от своих дел и занятий и вместо того, чтобы ездить в гости или театры, езди в чистое поле, к Богу»[63].

    Вот еще одна проповедь Григория Ефимовича: «Любовь есть идеал чистоты ангельской, и все мы братья и сестры во Христе, не нужно избирать, потому что ровные все мужчины и женщины, и любовь должна быть ровная, бесстрастная ко всем, без прелести, и тот человек совершенно может любить, который находился вообще спасающийся без всякой прелести и ровный во спасении и без больших порывов не предавался никаким видениям бесовским, ни к сребролюбию, то эти люди могут любить не избираемые: ни молодости девы и ни старости семидесяти лет. У них одинаковая картина мягкого прелестного сердца: должны любить одинаково не более и не менее, ту и другую, тогда истинно любители во Христе. А будем избирать лица, а не души — это бездна ада совершится на тех любителях, которые так ищут. Вообще те могут любить, у которых идеал любви с детства еще и всякое послушание кажется не в силу и невмоготу, с этими людями вообще Бог не предстоит: хотя Он всегда от нас не отходит, но когда послушание кажется противным и невмоготу, в это время Бога в нас нет, а любви окажется с женщинами убийца, себя убьешь и погубишь вовек.

    Ах, как надо осторожно, изо всех прелестей это вам и прелесть, а любить надо, если их не полюбишь, то несовершенный человек, не имеет славы духа, а нужно совершенному и совершенствоваться, это необходимо, и не обманывать себя, что совершенный, и во всем далеко отстоим. Так нужно быть совершенным, чтобы молодые девы, старые, взрослые и в преклонных летах, не находились в струпьях или разных болезнях, так любить, как своих родных и маленьких детей, приветство во Христе, зло и рана не приблизятся вовек, и всякий яд не повредит спасающему. Этот дар приходит не в один год, а дожидаются много лет идеала любви»[64].

    А вот отрывки из писем Григория Ефимовича домой (1909):

    «Тишина у Бога — мы любим Бога, и любовь кроткая».

    «Сладкие детки! Вечером гуляйте, а днем будьте пай и слушайтесь. Послушанье — небо, а непослушанье — земля».

    «О(льга), молись, чтобы свет воссиял над вашим домом и порадовал».

    «Милые нищие и радость их неизмерная. Мы все нищета, а кто себя не считает нищим, тот мучитель и себе купил ад земной. Еще не умер, а купил ад на земле».

    «Доброта на нас, храни ее. И всегда радость о Боге и кротость».

    «Любовь есть свет, и ей нет конца, а свет не утонет, и любовь евангельская не устанет».

    «Боженька у нас и в нас, а мы не видим, вот скоро рады, а Боженька с нами будет, а когда мы не пай, то скучны, и Боженька запрячется.

    Люби рассуждать премудро, и Бог любит. Незнакомый язык люди не поймут, а разумеют потом. Молись, куда едешь, или идешь, везде подумай. Вот это и молитва».

    — «Сладкие детки, вот наступает весна, и цветочки цветут, и то же время наши души растут, т. е. приятно вы станете гулять и Боженька на вас с высоты веселеньким глазком будет взирать. А вы Боженьки не видите, а Боженька с вами на прогулке, потому и приятно, и маленькие ангелки хранят вас. И с Мамой вашей Боженька на кровати. Ей весело, а нам больно, п.т. мы смотрим не по-Божьему, а по-своему. А Мама лежит с ангелками, она и радуется, а нам горе. Папочка не скучай! Маме приятно, а потом она долголетняя, еще маленько то совершенно здоровая.

    Золотые детки, я ведь по вас заскучился. Как вы по горам ходите? Ну да, и Бог ходил по горам с учениками. Ан: очень пай, и М. и Ал. Я накупил вам всего веселого у Боженьки, много, и вот расскажу вам. В пещере были. Как вам показалось? Правда хорошо (Массандра), только мало молились. Надо кому-нибудь молиться. Ну да после кого-нибудь Бог укажет своего избранника. Т. как тебе природа хороша. Да, очень вам приятно ходить у моря.

    Дорогусеньки, радуйтесь во Господи, как вы здесь радуетесь. Я ценил, уже не могу цены дать вашему месту. Помните все ценности природы. Это ваш покой. Еще есть увлеченья, это мука, а бороть сил нет, а любовь покроет все».

    «…Деточки, ласковые мои! Неужели мы скоро увидимся? Да наступит рай весны и будем видеть свое назиданье. Где мы были с вами в (…) сладко видеть Духа Божьего. Когда душа рада, Дух с нами. Но Дух на искреннюю беседу Бог к нам сходит и умудряет и Ангелы радуют несомненно я с вами. В том месте и против этого места даже на небе луч вашего дворца бывает, часто где беседую и люди чувствуют себя на облаках. Деткам на память и в успокоенье. Маленькому на спокойство и на сон, на здоровье ножке не болеть. Достойная есть с тобой».

    * * *

    Из «Жития опытного странника». «Так нужно быть на все приготовленным и не в научном настроении духа. Если не будешь искать корысти нигде и стремиться, как бы утешить, призовешь Господа душевно, то и бесы вострепещут от тебя, и больные выздоровеют, только бы все делать не от гнусной корысти. А будешь искать каких-нибудь случаев для брюха, для славы, для сребролюбия, то не получишь ни здесь, ни там, то есть ни небесного, ни земного, а будешь стараться, действительно Господь даст, в чем нуждаешься, и получишь, что тебе надо. Враг же сатана всегда ждет и ищет случая, как бы искусить, и говорит, побеседуй погромче для своей славы и покрасноречь для брюха! И ах — сатана как лиса, сверток много, много. Все это пережито мною! Нет, не нужно просить и беседовать для славы своей — это будет только беспокойство — не дадут и не получишь, не приобретешь ни в земное наслаждение, ни в небесную радость.

    Если будешь себе приобретать, то не украсишь ни храм, ни себя, а будешь живой мертвец, как в Евангелии говорится. Вот ученость для благочестия — ничего! То есть я не критикую букву — учиться надо, но к Богу взывать ученому не приходится. Он все на букве прошел и не приходится ему к Богу взывать. Буква запутала ему голову и свила ноги, и не может он по стопам Спасителя ходить. Действительно есть и ходят по стопам Спасителя, но только очень помешало им настоящее время. Спутана вся Россия и не признает в ней паства своего пастыря, то есть на родине надо любить родину и в ней поставленного батюшку-царя — помазанника Божия.

    В святых Житиях сказано: нужно себя везде и повсюду проверять и исследовать. Действительно, нужно всегда себя проверять, я с этим согласен, только в середину точки зрения, а не до крайностей. От крайностей человек помышляет, например, что в нем нет любви истинной. Я люблю не от сердца, а вижу у человека недостаток в чем-нибудь и жалею, а любовь далеко от меня отстоит, я недостоин любить и Бог не дал мне любви, как брат, например, любит. Что же получается? А выходит, что на Бога приносят хулу, что Он не дал любви. После этого отражается, что человек считает себя действительно недостойным. В таком случае не нужно думать о себе, что во мне любви нет, а просить наипаче Всевышнего, чтобы Он наказал мне любовь истинную и научил. Так Он научит!

    Можно и помышлять иногда, что не отбери у меня, Господи, любовь чистую, и люблю довольно, и пускай она, любовь, во мне торжествует во славу Христа и уповать на Высшие Силы. А больше добиваться любви до крайности нельзя! А какую Бог дал, такая пусть и будет! И так нельзя никому советовать, что „люби более“, на все надо присматриваться строго, потому что человек любит искренней душою, а враг хитрый по этому поводу и представит картину: „ты еще не учился любить, не достоин грешник, любят не так, а ты люби одного Бога, ходи с поникшей головой, не радуйся!“

    Нет, Бог веселых от рая не отказал, а наипаче их возлюбил, но только веселиться нужно во Господа. Вот еще враг хитрый задает такие фразы и научает: „пустынники молились и постились, и Сам Господь 40-дневный пост нес, а ты что за человек, за молитвенник и за постник, попостуй и соединись с Господом“. Вот мы и начинаем пестовать и молиться недели, не спрося ни у какого старца, а сами от себя. Что же получится?

    Получится самомнение и в глазах картина, что из подвижников подвижник и будет видение и голос от иконы и потом что же? Враг так сумеет подойти с божественной стороны, что и срисовать никак невозможно. С большого поста, от физической усталости заболевает спина и нервы расстраиваются, и не хочет человек разговаривать ни с кем. Все кажутся в очах его из грешников, нередко голова кружится, от слабости падают на пол и часто становятся ненормальными. Вот где нас добил враг, где нам поставил сети: в посте, в молитве доспел нас чудотворцами и явилась у нас на все прелесть. Тут-то мы и забыли и дни, и часы, и Евангельское слово отстоит далеко от нас. Нужно брать пример самый легкий, с животных, с лошадей. Посмотри: если на сытой лошади поедешь, она не убьет; на голодной — устанет; держись середины, тогда не убьет, не пристанет, а как раз добежит до станка. Так и молиться надо немного, а думать побольше, наипаче в Великий Пост помышлять: „помяни мя, Господи, во Царствии Твоем“».

    После смерти Григория Ефимовича к великому разочарованию его врагов и газетчиков оказалось, что он не оставил после себя ни копейки денег. Однако осталось нечто более ценное — слова, записи, мысли и размышления, способные сделать человека не просто миллионщиком, но, как говорил Григорий Ефимович, миллионщиком духовной жизни.

    Незадолго до расстрела семьи император и Александра Федоровна попросили доктора Деревенко незаметно от стражи вынести шкатулку, в которой находится «самое ценное для них». Доктор Деревенко выполнил просьбу царской четы. Передавая шкатулку Николаю Александровичу, доктор спросил о ее содержимом, полагая, что там находятся редчайшие драгоценности. «Здесь самое ценное для нас: письма Григория», — ответил царь.

    Глава 8 Круги знакомств

    «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю».

    Евангелие от Матфея, 5:5

    «Нет, не нужно просить и беседовать для славы своей — это будет только беспокойство — не дадут и не получишь, не приобретешь ни в земное наслаждение, ни в небесную радость».

    Г. Е. Распутин

    Следуя примеру своего Спасителя, Распутин помогал многим, но немногие обладали даром благодарности. Государыня же прославляла Бога за то, что Он послал в их жизнь Григория. Известен случай, когда Распутин шел по петергофскому парку, а навстречу ему ехала императрица. Завидев его, она приказала остановить лошадей, кинулась навстречу старцу и на виду у всех присутствовавших в парке поцеловала у него руку.

    «Христос, омывающий ноги ученикам, и цари, целующие руку простого крестьянина, которая, по словам Распутина, „всех вас кормит“, — все это было так понятно религиозной царской семье»[65], — делает справедливое замечание Радзинский. Впрочем, в этот ранний период Распутина уважают, боятся, ищут знакомства и дружбы с ним. Список имен таких людей занял бы несколько страниц.

    Вообще, удивительно, скольких людей Распутин знал лично и довольно близко! Через Лохтиных Григорий знакомится с семьей Георгия Петровича Сазонова — почтенного либерала, автора множества экономических исследований, издателя прогрессивных журналов. Сазонов сразу же углядел в Григории человека необыкновенного и стал его горячим почитателем. Он даже пригласил Григория переехать к нему, на что Григорий согласился (в ту пору он все еще жил в квартире Лохтиных).

    С Распутиным ищет знакомства Владимир Бонч-Бруевич, известный знаток русского сектантства, автор множества работ по церковной истории, и в то же время активный член подпольной партии большевиков. Он был ближайшим сподвижником Ленина, и, несомненно, Ленин получал информацию о Распутине через него.

    Через Феофана, который в ту пору еще благоволил к Распутину, Григорий познакомился с саратовским епископом Гермогеном, одним из крупнейших церковных политиков, ратовавших за восстановление патриаршества, конечно же, с тем, чтобы самому стать патриархом. Естественно, он рассматривал Григория как инструмент, с помощью которого ему удастся внушить эту идею царю.

    Большинство «друзей» отвернется от Распутина, когда начнет свою работу пропагандистская машина. И только горстка преданных, в основном женщин, никогда не предаст Григория Ефимовича. А если кто усматривает в этом что-то подозрительное или вульгарное, я советую посмотреть на последние дни и часы жизни Иисуса Христа, когда Его оставили ученики и даже Петр отрекся от Него. И только женщины шли за ним по пятам, пока не спеленали Его тело и не положили во гроб.

    В 1910 году Ольга Лохтина лишилась своего огромного состояния и с котомкой ушла из дома (к тому времени ее домашние были настроены резко отрицательно против Распутина). Блестящая светская дама решает скорее лишиться всего, чем предать человека, в котором, как она знала, жил Божий Дух.

    В том же 1910 году еще одна замечательная женщина («чистейшая девушка», как звал ее ненавидевший Распутина князь Юсупов), Мария Головина (или «Муня», как все ее называли), впервые увидела Распутина и сразу же узнала в нем Божьего человека. Вместе с ней к такому же выводу пришла половина ее семьи — мать, двоюродный брат и его жена. В то время, когда Муня встретила Распутина, она переживала тягчайшую трагедию: незадолго до этого на дуэли погиб старший брат Феликса Юсупова — Николай. Муня была тайно влюблена в него и сохранила эту любовь на всю жизнь. Погибший Николай навсегда связал ее с Феликсом и с семьей Юсуповых. А ее вера в Бога на всю жизнь соединила Муню с богоискателем Распутиным. Вот так эта девушка и оказалась меж двух огней. Ненароком она станет инструментом в руках коварного князя Феликса Юсупова против Распутина, которого она любила больше жизни.

    Другой верной спутницей Распутина стала Юлия Александровна фон Ден, жена капитана первого ранга Карла фон Дена. На 13-й Комиссии она показывала: «Он приехал вместе с Лохтиной… Поражали его глаза. Не только их взгляд был пронизывающим, но строение их было особенным — они глубоко лежали в глазной впадине и на белке их было какое-то возвышение. Первое чувство, которое я испытала, когда он вошел, это было чувство страха… оно прошло, когда он очень просто заговорил со мной. Я его провела в детскую, где спал мой больной мальчик. Распутин помолился над спящим и затем стал тормошить его, желая разбудить. Я испугалась, потому что… боялась, что вид незнакомого мужчины его испугает. Но, к моему удивлению, он… проснувшись, со словами „дядя“ потянулся к Распутину… Распутин довольно долго держал его на руках, гладил, ласкал, говорил так, как говорят с детьми, и затем опять уложил в кровать… На другой день после этого визита мальчику стало лучше. Это произвело на меня впечатление… Я стала бывать у него 2–3 раза в неделю — то у него, то у Головиных, то у Сазоновых»[66].

    Весной 1907 года Распутин знакомится с Анной Александровной Танеевой (в замужестве Вырубовой), фрейлиной и ближайшей подругой императрицы.

    «С ним познакомилась у великой княгини Милицы Николаевны и Николая Николаевича… — рассказывала Вырубова на следствии 1917 года о своей первой встрече с Распутиным. — Они меня позвали познакомиться с ним в 1907 г., в год моей свадьбы… Милица Николаевна позвала меня с ним познакомиться… Она сказала, что ей как-то епископ Феофан привел очень интересного странника, который ясновидящий. Мне это было очень интересно, и я пошла посмотреть его… Она мне говорила, что он апостол…»[67].

    «Вошел Григорий Ефимович, худой, с бледным, изможденным лицом, в черной сибирке; глаза его, необыкновенно проницательные, сразу меня поразили и напомнили глаза о. Иоанна Кронштадтского. „Попросите, чтобы он помолился о чем-нибудь в особенности“, — сказала великая княгиня по-французски. Я попросила его помолиться, чтобы я всю жизнь могла положить на служение Их Величествам. „Так и будет“, — ответил он, и я ушла домой. Через месяц я написала великой княгине, прося ее спросить Распутина о моей свадьбе. Она ответила мне, что Распутин сказал, что я выйду замуж, но счастья в моей жизни не будет. Особенного внимания на это письмо я не обратила»[68].

    «Когда начались гонения на Распутина и в обществе стали возмущаться его мнимым влиянием, все отреклись от меня и кричали, что я познакомила его с их величествами. Легко было свалить вину на беззащитную женщину, которая не смела и не могла выразить неудовольствия… Они же, сильные мира сего, спрятались за спину этой женщины, закрывая глаза и уши всем на тот факт, что не я, а великие князья Николай Николаевич и Петр Николаевич с их женами и привели во дворец сибирского странника. Не будь этого, он жил бы, никому не мешая, в своей далекой родине»[69].

    Вероятно, поскольку довольно рано знакомство с Распутиным начинало вызывать зависть по отношению к нему и критику в адрес царской семьи, дом Вырубовой стал местом нечастых, но радостных встреч старца с семьей. Николай II писал в своем дневнике:

    «6 ноября… Покатались и заехали к Ане В. Видели Григория и долго разговаривали».

    «27 декабря… Поехали к Ане В., где видели Григория. Зажгли вместе ее елку. Было очень хорошо — вернулись в 12.15»[70].

    Мнения о фрейлине государыни резко разнились среди современников. С. Ю. Витте, например, в своих воспоминаниях писал о Вырубовой как о «самой обыкновенной, глупой петербургской барышне, влюбившейся в императрицу и вечно смотрящей на нее влюбленными медовыми глазами со вздохами: „ах, ах!“» и что «сама Аня Танеева некрасива, похожа на пузырь от сдобного теста»[71].

    Но были и другие отзывы: «Внешне она была очень красивой женщиной, невысокого роста золотистой блондинкой с великолепным цветом лица и поразительно красивыми васильковыми синими глазами, сразу располагавшими к себе», — описывал Вырубову С. Марков[72].

    А вот фрагмент из воспоминаний князя Жевахова: «Жизнь А. А. Вырубовой была поистине жизнью мученицы, и нужно знать хотя бы одну страницу этой жизни, чтобы понять психологию ее глубокой веры в Бога и то, почему только в общении с Богом А. А. Вырубова находила смысл и содержание своей глубоко несчастной жизни.

    И когда я слышу осуждения А. А. Вырубовой со стороны тех, кто, не зная ее, повторяет гнусную клевету, созданную даже не личными ее врагами, а врагами России и христианства, лучшей представительницей которого была А. А. Вырубова, то я удивляюсь не столько человеческой злобе, сколько человеческому недомыслию…

    И когда императрица ознакомилась с духовным обликом А. А. Вырубовой, когда узнала, с каким мужеством она переносила свои страдания, скрывая их даже от родителей; когда увидела ее одинокую борьбу с человеческой злобой и пороком, то между нею и А. А. Вырубовой возникла та духовная связь, которая становилась тем большей, чем больше А. А. Вырубова выделялась на общем фоне самодовольной, чопорной, ни во что не веровавшей знати.

    Бесконечно добрая, детски доверчивая, чистая, не знающая ни хитрости, ни лукавства, поражающая своею чрезвычайною искренностью, кротостью и смирением, нигде и ни в чем не подозревающая умысла, считая себя обязанной идти навстречу каждой просьбе, А. А. Вырубова, подобно императрице, делила свое время между Церковью и подвигами любви к ближнему, далекая от мысли, что может сделаться жертвою обмана и злобы дурных людей… Вот почему, когда пронесся слух о появлении „старца“ Распутина, А. А. Вырубова встрепенулась и была одною из первых, побежавших ему навстречу»[73].

    Она побежала ему навстречу, потому что она легко узнала, какого он был Духа. Рыбак рыбака… Так, в свое время, побежал за пророком Ильей землепашец Елисей. Так собрались ученики у Иоанна Крестителя. Так потянулись женщины к Иисусу из Назарета. Так притягивал к себе своих учеников апостол Павел из Тарса. Это было то тайное, сокровенное обаяние Божиего помазанника, которое, как магнитом, влечет к себе всех тех, кто движим тем же Духом. Притяжение помазанника Божья — будь то пророк, царь, священник, пастух, крестьянин или рыбак — неощутимо воочию, не привлекает видом или величием, оставляет равнодушным или даже раздражает скептиков. Тема помазанников Божьих — людей, которых Бог наделил особой мудростью и силой, наполнив их Святым Духом, — проходит через Священное Писание красной нитью. Именно через таких людей Бог и избрал согласно Библии общаться с грешным человечеством. Фактически никто из пророков Библии не был принят современниками, а многие были оболганы, изгнаны, избиты и даже умерщвлены. Не многие прислушивались к ним. Зато люди, истинно верующие, не ищущие своего, не знающие лукавства, эти люди так же сильно были притянуты к Божьему человеку, как земля к солнцу. Овцы, по словам Иисуса, узнают голос своего пастыря и следуют за ним. Елисей почитал для себя честью служить Илье, поливать воду на его руки, помогать в обыденных делах. У Григория Ефимовича было множество «секретарей», как он сам называл их — добровольцев, желавших ему послужить. Некоторые делали это искренне, другие же с корыстными, а иногда и враждебными к Григорию Ефимовичу намерениями. Он же, в свою очередь, допускал к себе как Петров и Магдалин, так и Иуд. Впрочем, в лице Ани Вырубовой Григорий Ефимович нашел женщину, которой суждено было стать его самой верной соратницей.

    Аня Вырубова берется организовывать для Семьи встречи с Григорием во дворце. Царю, о котором кричали как о кровожадном тиране, трудно было даже пригласить к себе крестьянского мужика для молитвы о сыне, чтобы не вызвать взрыва негодования и осуждения со стороны сначала родственников, а потом и всей страны. И Аня Вырубова брала удар на себя, общаясь с Распутиным, приглашая его во дворец от своего имени, а потом уже проводя его в спаленку больного царевича.

    Глава 9 Снова обвинения в хлыстовстве

    «Вот, Я поставил тебя ныне укрепленным городом и железным столбом и медною стеною на всей этой земле, против царей Иуды, против князей его, против священников его и против народа земли сей. Они будут ратовать против тебя, но не превозмогут тебя; ибо Я с тобою, говорит Господь, чтобы избавлять тебя».

    Книга пророка Иеремии, 1:18–19

    «Вот сколь враг силен яму копать человеку и добрые дела в ничто ставить, обвиняют меня как поборника самых низких и грязных сект, и архиерей всячески восстает. Куда трудно любовь разобрать. Как человек не был на опыте».

    Г. Е. Распутин

    Когда петербургский круг знакомств Григория Ефимовича начал стремительно расширяться, Тобольской консисторией неожиданно было возбуждено дело о принадлежности Г. Е. Распутина к секте хлыстов. По всей видимости расследование о принадлежности Распутина к хлыстовской секте было инициативой «черногорок» — Анастасии и Милицы, а также их мужей, стремившихся любыми путями остановить восхождение того, кого сами же они привели во дворец, надеясь проводить через него свою политику. Но теперь они видели, что Распутин — не тот человек, которого можно держать на коротком поводке.

    Кроме того, вокруг Распутина начала разворачиваться история, напоминающая историю гибели Иоанна Крестителя. Как известно, Иоанн обличал тетрарха Галилеи Ирода Антипу, который отнял у своего брата Ирода Филиппа жену (и одновременно племянницу обоих) Иродиаду и женился на ней, грубо нарушив еврейский обычай. За эти обличения Иоанн был заключен тетрархом в тюрьму, а позднее обезглавлен.

    В случае с Распутиным в роли тетрарха Ирода выступал сам «страшный дядя», великий князь Николай Николаевич, который еще с 1905 года рвался скинуть Николая с трона. Помимо этого, Николай Николаевич оказался в центре придворного скандала, с громким разводом и с нарушением разных церковных правил, включая запрет двум братьям жениться на двух сестрах.

    В ту пору, когда это происходило, Распутин еще не был достаточно близок к царской семье, чтобы высказывать свое мнение по многим вопросам. Но позднее он, наверняка, мог заявить, что брак этот был беззаконным. Вероятно, Распутин сам и сказал это и «черногоркам», и самому Николаю Николаевичу. В ту пору он еще регулярно встречался с ними и считался другом семьи. Именно поэтому он не мог не смолчать и не выразить своего неодобрения этому браку. Этого было вполне достаточно, чтобы вызвать ярость Николая Николаевича. А когда царица стала реже появляться во дворце «черногорок», Милица возненавидела Григория. Начал созревать план по типу «я тебя породил, я тебя и убью». Надо сказать, что впоследствии «черногорки» и их сиятельные мужья внесут немалый вклад в убийство Распутина. Но прежде чем убивать его физически, они замыслили убить его репутацию. Это было куда важнее.

    О. А. Платонов считает великого князя Николая Николаевича лидером оппозиции Распутину и царской семье. Он, в частности, пишет: «После размолвки с великим князем Николаем Николаевичем и его кругом, к которому принадлежали, в частности, и епископы Феофан и Гермоген, Распутин начинает ощущать давление недоброжелательных сил». И чуть дальше: «…Совершенно очевидно, что снизу инициатива идти не могла, ибо серьезных фактов для начала такого дела не было. А когда же сверху поступил „социальный заказ“, непроверенные доносы начинают представляться как реальные факты»[74].

    Обвинявшие Распутина в хлыстовстве полагали, что они не попадут пальцем в небо. Хлыстовство было действительно на подъеме в ту пору, и многие представители русской интеллигенции всерьез интересовались этим движением и даже одно время жили в общинах с хлыстами. Среди таковых следует отметить Александра Блока, Алексея Ремизова, Константина Бальмонта, Андрея Белого, Николая Клюева, Дмитрия Мережковского, Зинаиду Гиппиус.

    Расследование, инициированное с самого верха, ставило своей целью собрать или подогнать какой-либо компромат против Распутина. Его обвиняли в принадлежности к секте хлыстов, говорили о его участии в их оргиях, но ничего из этого не подтвердилось. Даже крайне предвзятая комиссия, что работала над делом, не смогла ничего найти против Григория и вынуждена была оставить его в покое.

    Однако государь тоже сделал некоторые выводы относительно Николая Николаевича. Вспоминая об охлаждении царя к Николаю Николаевичу, царскосельский комендант В. Воейков писал: «Произошло оно на почве испортившихся отношений между императрицей Александрой Федоровной и великой княгиней Анастасией Николаевной (супругой великого князя), с которой она раньше состояла в большой дружбе, имевшей, между прочим, последствием и появление во дворце „старца“ Распутина. Пока существовало благорасположение государыни к великой княгине Анастасии, Распутина во дворце великого князя называли „Божьим человеком“. Но как только произошло изменение в отношениях, великий князь Николай Николаевич под влиянием супруги и великой княгини Милицы Николаевны задумал удалить „старца“ от их величеств. Когда эти старания не увенчались успехом, во дворе великого князя началась открытая интрига против императрицы, которой стали вменять в вину посещение двора Распутиным»[75].

    Николай Николаевич не мог не понимать, что в лице Распутина он столкнулся с сильным противником. «Вы знаете, это человек действительно удивительный, — говорил он обер-прокурору Синода А. Д. Самарину летом 1915 года. — Я сам находился под его влиянием, я изучил все его учение и мог бы в Синоде разъяснить это хлыстовство. Особенно сильна в этом моя belle soeur (т. е. Милица Николаевна). Она может очень скоро познакомить вас с этим учением. Но я раскусил, что это за человек, и от него отвернулся»[76].

    После того как будет затеяно нелепое дело по обвинению Григория в хлыстовстве (а в то время хлыстовство рассматривалось как уголовное преступление), о котором государь и государыня узнают скорее всего от вернувшейся в Питер из Покровского и бывшей свидетельницей всего произошедшего Лохтиной, царская семья дистанцировала себя от «черногорок». Но великому князю Николаю Николаевичу некого было в этом винить, кроме себя самого, — ведь, продвигая Распутина ближе к государю, он надеялся сделать старца марионеткой для своих целей. Задуманное сорвалось, и вскоре после того, как осенью 1907 года Распутин вернулся в Покровское, на него обрушились гонения: «Батюшка царь… оказал мне милость, понял меня и дал денег на храм. Я с радостью поехал домой и обратился к священникам о постройке нового храма. Враг же, как ненавистник добрых дел, еще не успел я доехать, всех соблазнил. Я сам оказываю помощь в постройке храма; а они ищут меня в пагубной ереси обвинить и такую чушь порют, даже нельзя высказать и на ум не придет. Вот сколь враг силен яму копать человеку и добрые дела в ничто ставить, обвиняют меня как поборника самых низких и грязных сект, и архиерей всячески восстает. Куда трудно любовь разобрать. Как человек не был на опыте»[77].

    Документ датирован маем 1907 года — временем, когда против Григория было затеяно следствие. А в самом начале 1908 года в Покровское нагрянули незваные гости.

    «10 января 1908 года, „на Григория“, собрались у Распутиных гости из Петербурга и местные, пришли оба батюшки, получены были поздравительные телеграммы, в том числе от П. А. Столыпина, а в ту же ночь тюменским миссионером Глуховцевым по епископскому постановлению был у Распутина произведен обыск. Глуховцев в присутствии урядника и в сопровождении Остроумова и Чемагина, только что „гулявших“ на именинах, облазил весь дом, искал „кадку“, вокруг которой происходят „хлыстовские радения“, но ничего не нашел»[78].

    Вот некоторые выдержки из материалов следствия, которые приводит в своей книге О. А. Платонов: «Поздними вечерами бывают особенные молитвенные собрания его последовательниц и последователей (родственников Распутина). На этих собраниях он надевает полумонашеский черный подрясник и золотой наперсный крест, там поют хорошо разученные песнопения из малоизвестных рукописных сборников и некоторых печатных, например из сборника „Сионская весть“, и других. Собрания эти иногда оканчиваются поздно…

    Некоторые передавали Его Преосвященству, что лично видели снятые в Екатеринбурге фотографические карточки, на которых Распутин изображен в черном подряснике в рост вместе со стоящими по бокам его двумя черничками, которые поддерживают над головой его развернутую бумажную ленту с надписью: „Искатель Горняго Иерусалима“ (или что-то в этом роде). Последовательницы и последователи обвиняемого в лжеучении, близком к хлыстовству, и ныне запрещенного в священнослужении и сосланного по указу Святейшего Синода на Валаам священника Иакова Барбарина, при своем паломничестве в Абалакский монастырь постоянно посещают дом Распутина, участвуют там в ночных собраниях и в песнопениях по сектантским сборникам…

    В религиозном отношении его и весь его дом можно назвать примерным: строго соблюдаются посты, посещают храм часто и так далее. Но между жителями всего прихода он пользуется репутацией непорядочного человека, как изменившего-де своей вере православной; ставят в вину постоянное проживание в его доме женщин и непринужденное с ними обращение, а также смущаются и частыми его поездками»[79].

    Опрашивали соседей. Крестьянин из села Покровское Михаил Зырянов, отвечая на вопросы полиции, говорил: «Слышал из дома обвиняемого церковное пение. Видел, что живущие у Распутина девицы ведут все его хозяйство, но не замечал, чтобы он ходил под ручку с приезжими женщинами и чтобы ласкал их»[80].

    Другие односельчане и гости Покровского заявляли, что знакомство с Распутиным было для них «новой эрой» и что он учил их «святым таинствам» — не ясно, каким именно. Дело затем было передано тобольскому епископу Антонию для «доследования»[81].

    На основе собранных показаний свидетелей протоиерей Дмитрий Смирнов подготавливает рапорт епископу Антонию. Вот ключевые фрагменты из этого рапорта: «Внимательно исследуя материал, имеющийся в деле об учении и деятельности крестьянина слободы Покровской Григория Распутина-Нового, нельзя не прийти к выводу, что пред нами группа лиц, объединившихся в особое общество со своеобразным религиозно-нравственным укладом жизни, отличным от православного. Что это так, видно из целого ряда заявлений как лиц, посторонних упомянутой группе, так и самих ее членов. Из этих заявлений усматривается, например, что Распутин — „непорядочный человек, изменивший своей вере православной“, что он — „не православен“, составляет с постоянными и временными насельниками (квартирантами. — О.Ж.) своего дома общество каких-то „духовных богомольцев“, наставляет лучше и выше, чем православный священник, составляет собрания, на которые „посторонних не пускают“.

    Центром этого общества, его основателем в слободе Покровской, главой и руководителем является, по-видимому, сам Григорий Распутин. По отзывам сторонних наблюдателей, эта личность „странная“, не совсем нормальная, увлекающаяся ролью искусного духовного старца, если не сектант, то, во всяком случае, — человек, впавший в какую-то демонскую прелесть. Напротив, по отзывам лиц, состоящих, по-видимому, членами основанного Распутиным общества, это — человек „необыкновенный“, „чище и прекраснее которого трудно встретить“, человек, которого „Бог полюбил“, „пророк“, „прозорливец“, „спаситель и руководитель заблудших“, „обладающий удивительным знанием жизни и могущий разрешить все жизненные вопросы ответами из Евангелия“, — человек „беспредельной любви“, „бездны любви“, к которому барыни, задыхающиеся от разврата столиц, кинулись, „как мухи к меду“…

    Возможно, наконец, что под словами: „Здесь (в учении о Пресвятой Троице) надо прежде всего говорить о Духе, о Духе прежде всего“ разумеется 12-я заповедь хлыстовства „Святому Духу верьте“.

    Может быть, под выражением „сменяла черное с белым“ скрывается обычный взгляд хлыстов на православных, как на „черный, злой, неверный народ“, а на свой „корабль“ — как на общество „белых чистых братьев и сестер“»[82].

    Платонов далее пишет: «Может быть, — продолжает повторять „может быть“ Березкин, — это единодушие, это дружелюбное отношение между Распутиным и его присными, эта манера называть друг друга ласковыми уменьшительными именами — не что иное, как хлыстовское единодушие, хлыстовская дружба, хлыстовская манера, в ознаменование соединяющего их „душевного братства“ так именовать друг друга. Может быть, это воздержание от мяса, вина, табака, пения мирских песен — хлыстовское воздержание, в основе которого лежит 5 и 8 заповеди знаменитого Данилы Филипповича.

    Вот на таких „может быть“ основано все дело по обвинению Распутина в принадлежности к секте хлыстовства. Но „может быть“, епископ Тобольский, прочитав этот явный оговор, скажет свое веское слово? „Может быть“, он возмутится этому навету и накажет виновных? Но в том-то и суть, что инициатива дела идет от него самого, а за его спиной стоят люди из окружения великого князя Николая Николаевича. <…> Тобольский епископ Антоний не только утверждает это сфабрикованное дело, но и назначает новое расследование, которое поручает противосектантскому миссионеру, уже известному нам Дмитрию Михайловичу Березкину. Последний разворачивает негласное наблюдение за Распутиным, которое будет продолжаться практически всю его оставшуюся жизнь.

    Новых фактов, компрометировавших Распутина, Березкин, несмотря на все старания, не нашел. Но и старое сфабрикованное дело опровергнуть, естественно, не захотел. А вокруг этого сфабрикованного дела распускались разные слухи, обраставшие самыми невероятными подробностями. Именно оно лежало в основе всех обвинений Распутина в хлыстовстве»[83].

    После Февральской революции к материалам следствия вернется учрежденная для изучения деятельности уже на то время мертвого Григория 13-я Комиссия. Вот что писал следователь В. Руднев: «Ввиду сведений, что Распутин в Сибири мылся в бане вместе с женщинами, родилось предположение о его принадлежности к секте хлыстов.

    С целью прояснить этот вопрос Верховной Следственной Комиссией был приглашен профессор по кафедре сектантства Московской Духовной Академии Громогласов; последний ознакомился со всем следственным материалом и, считаясь с тем, что совместное мытье мужчин с женщинами в банях является в некоторых местах Сибири общепринятым обычаем, не нашел никаких указаний на принадлежность его к хлыстам. Вместе с тем, изучив все написанное Распутиным по религиозным вопросам, Громогласов также не усмотрел никаких признаков хлыстовства»[84].

    Впрочем, не только внешние доказательства отвергают принадлежность Григория к секте хлыстов. Существуют и внутренние глубокие несоответствия между взглядами хлыстов и теми, которых придерживался Григорий. Хлысты, например, брезгливо относились к акту рождения. А между тем Витте писал в воспоминаниях: «Распутин предложил тогда в беседе со мною очень оригинальные и интересные взгляды; так, например, он сказал, что толпа вечно жаждет чуда. А между тем она совершенно не замечает величайшего из чудес, ежечасно совершающегося на наших глазах, — рождения человека»[85].

    Фалеев пишет: «Не стоит забывать, что в то время слово „хлыст“ считалось нарицательным и обозначало в устах православных миссионеров ругательство, по остроумному замечанию правозащитника и публициста А. Амальрика, имевшее тот же смысл, что впоследствии слово „фашист“ у коммунистов. Обвинение в хлыстовстве, следовательно, можно считать также и проявлением политического недоверия…

    Не будет слишком большой натяжкой предположить, что, странствуя и скитаясь по России, он мог сталкиваться и с христововерами (то есть хлыстами), с помощью которых сформулировал собственную „концепцию“ борьбы с грехами и „христовой любви“. Идея лидерства (псевдостарчества), предполагающая наличие некоего круга почитателей (и в особенности почитательниц), также могла выкристаллизоваться в хлыстовской среде. Однако это вовсе не значит, что он был сектантом. Скорее его можно признать своеобразным религиозным вольнодумцем»[86].

    Политический ссыльный Александр Иванович Сенин, живший в Покровском в течение нескольких лет, описывал одно из посещенных им религиозных собраний в доме Григория: «Все чинно расселись по местам, и началось пение. „Братья“ и „сестры“ под руководством Григория начали: „Спит Сион и дремлет злоба, спит во гробе Царь Царей“. Выходило стройно, гармонично и красиво… Создавалась таинственно-благоговейная атмосфера, точно в храме… Тонкие женские голоса печально и нежно переливались, им глухо и грустно аккомпанировали басы. Мирное, спокойное настроение создавалось в душе, и становилось жаль чего-то, жаль до бесконечности…»

    И еще одно свидетельство Сенина: «Раньше братья выпивали и песни мирские пели, а как уверовали в Григория, все бросили. Живут трезво, мирно, скромно, замечательно трудолюбивы и с помощью Григория построили себе новые хорошие домики… Все „сестры“… девицы, дочери зажиточных родителей. Намеревались они для спасения души в монастырь идти, да остановились у Григория, тут и „спасаются“.

    Работают по полевому и домашнему хозяйству, ведут себя скромно и тихо, платочки на голове навязывают, точно монашенки, низко кланяются, неукоснительно посещают службы церковные и обращаются с посторонними смиренно, по-монастырски. Слушаются они Григория и подчиняются ему беспрекословно, с благоговением и, видимо, с большой охотой… Живут они у Григория с согласия родителей»[87].

    Варламов замечает: «Сектантство это или нет, но одно обстоятельство точно обращает на себя внимание: девушки — их звали Александра и Ирина — хотели идти в монастырь, но остались спасать души у Распутина. То есть опытный странник не только сам в иноки идти не хотел („Он говорил, что ему не по душе монастырская жизнь, что монахи не блюдут нравственности и что лучше спасаться в мире“, — показывала Матрена на следствии), но и других отваживал. Кому в епархии такое самоуправство могло понравиться? Если проводить известную параллель с тем, что всякий монастырь — это лечебница, то Григорий Ефимович был лекарем-самозванцем и занимался врачеванием человеческих душ без диплома — деяние уголовно наказуемое»[88].

    Хотя следствие ничего не нашло против Григория, газеты были полны невероятных сплетен, получаемых, как утверждалось, «из самых надежных источников». Вот одна из типичных историй.

    «Когда в 1910 году газеты писали, что у него гарем из двенадцати красивых девушек, — отмечал политический диссидент 60–70-х Андрей Амальрик, ссылаясь на Г. П. Сазонова, — один газетчик „поехал сам на Покровское, чтобы своими глазами увидеть и описать гарем… Оказалось, в доме Григория издавна проживали две девицы, его родственницы… Означенные девицы ради Бога умоляли разрешить им приехать в Петербург, дабы подвергнуться какому угодно медицинскому освидетельствованию, т. е. они девственницы“»[89].

    Андрей Амальрик так писал об инакомыслии Григория Ефимовича Распутина: «Право понимать Бога по-своему — одно из драгоценнейших человеческих прав, отталкивают только религиозное насилие и изуверство. „Полицейско-православная“ церковь использовала в своих целях насилие государства, да и от изуверства не была свободна, это не может, однако, бросить тень на православие как на веру. Точно так же наличие изуверов среди русских сект не есть еще основание для преследования религиозного разномыслия. Вопрос о том, был или не был Распутин сектантом, заслуживает изучения не для того, чтобы его судить или оправдать, но чтобы лучше понять и его неортодоксальные взгляды, и его необычную судьбу»[90].

    Амальрик во многом, если не во всем, симпатизирует Распутину: «Очень многое в Распутине противоречит облику „хлыстовского изувера“. „Хлысты“ отрицают храмы, хотя наружно и могут посещать их, — Распутин любил церковные службы, собрал деньги на постройку церкви, признавал также досаждавших ему „батюшек“, а учениц своих учил, „что только то учение истинно, где предлагается хождение в церковь и приобщение Святых Тайн“. У „хлыстов“ моления только для посвященных — у Распутина на моления допускались посторонние. „Хлысты“ отрицают церковный брак и рождение детей — Распутин всю жизнь прожил с женой, очень ему преданной и верящей в его святость, и имел от нее троих детей — как раз тогда, когда, по утверждению врагов, он входил в „хлыстовский корабль“».

    «Как я уже писал, — продолжает Амальрик, — у Распутина был скорее экуменический (движение христианских церквей к объединению. — О.Ж.) подход к религии — уже по одному этому нельзя считать его ни сектантом, ни последователем „полицейского православия“. Для сектанта спасется только член его секты, для Распутина — кто по-своему, но искренне верит в единого Бога. Испытав в молодости влияние мистического сектантства, он остался верным, хотя и не фанатичным сыном православия. Он, если можно так сказать, не выходил из православия в иную веру, но православие в некую общехристианскую веру включал»[91].

    Обвинения в хлыстовстве навязывались Григорию Распутину с удивительным постоянством. Это то клеймо, с помощью которого его пытаются опорочить. И. В. Смыслов пафосно восклицает: «И одному Богу известно, не проникло ли бы в итоге хлыстовство во дворец столь же сильно, как некогда проникла в царский дворец ересь жидовствующих?..»[92] Позволю только заметить, что несколько лет изучая так называемую «ересь жидовствующих», я на самом деле увидел параллель между ними и Распутиным. Так называемые «жидовствующие» христиане на Руси действительно одно время имели не меньше влияния, чем Григорий Ефимович. И воинствующие церковники той эпохи, чтобы избавиться от этих, как позднее выяснится, истинных христиан, возведут на них клевету и придумают для них кличку — «жидовствующие».

    Этих христиан, настоящих духовных и государственных лидеров своей эпохи, обвинили в вероотступничестве и публично сожгли на многочисленных кострах, разгоревшихся в начале XVI века по всей Руси. Вообще история полна мин замедленного действия, которые закладываются под фундамент государственных построений и судеб династий. И, на мой взгляд, первый шаг к Октябрьской революции был сделан еще на заре самовластия, когда первый венчанный на русское царство государь Дмитрий так и не занял царский престол. По всей видимости, он был умерщвлен своей мачехой, византийской царевной Софией Палеолог, второй женой Ивана III, по смерти которого она поставила на царство своего сына Василия. В результате преследования «еретиков», среди которых были и царственные особы, произошел так называемый «династический кризис», когда законного и венчанного наследника русского престола Дмитрия удалили от власти и уморили, обвинив в еретичестве.

    Таким образом, российское самодержавие буквально с первого шага «споткнулось» о тело коронованной особы. В то же время государство впервые объединилось с церковью в вопросах преследования инакомыслящих. В царствование Василия, сына и наследника Софии, по стране прокатились волны жестоких расправ над теми христианами, которые, следуя четвертой заповеди, святили день субботний, то есть совершали в оный свои богослужения и отдыхали от ежедневных трудов и забот. Известно, что мать коронованного и убиенного наследника престола Елена субботствовала и была не одна такая в Кремле. И уже этого было достаточно, чтобы Красная площадь осветилась языками костров, на которых сжигались «еретики».

    Так была подготовлена дорога к кровавой тирании Ивана Грозного — сына Василия. Закон причины и следствия работал безукоризненно. Не случайно, видимо, и убийство Иваном Грозным своего сына — не эхо ли это убийства Дмитрия? И не предвестник ли других убийств на самом высоком уровне?

    После смерти Грозного последовал еще один страшный период — «смутное время», и уже после этого периода на престол взойдет новая династия — Романовы.

    Григория Распутина тоже несправедливо обвинят, в том числе и в «жидовстве», поскольку он часто становился на защиту евреев от погромов и преследований. Об этом много писал Симанович. И его тело сожгут на костре, как сжигали «жидовствующих» в начале XVI века. За 400 лет, как видно, мало что изменилось. Так что появление во дворце Григория Ефимовича вполне справедливо в каких-то отношениях сравнивать с появлением в царской семье и окружении конца XV столетия людей, отличавшихся своей горячей религиозностью. Убийство Григория Ефимовича тоже распахнуло двери кровавому террору и тоже породило свои «смутные времена». И расправа над ним стала расправой над целой династией Романовых.

    Но вернемся к главной теме повествования — к тем атакам, с которыми обрушилась на него церковь. Вначале это была попытка оболгать его и официально засудить. Это не сработало, но у церковников оставалось другое средство — просто «убрать» Распутина, физически уничтожить — «заказать», как сейчас говорят. И они его «заказали». Но из этого, как вы прочитаете в главе «Позорный Собор», тоже ничего не получилось. Наверное, не хватило опыта. Вообще, Григорий Ефимович появился на большой сцене в то время, когда у Русской Православной церкви только-только отобрали право судить и жестоко карать непокорных церкви. Если бы не это, то Распутина наверняка засудили бы до смерти по церковным законам. А так пришлось прибегать к помощи «пилатов».

    В своей интересной статье «Григорий Распутин: без грима и дорисовок» В. Фалеев пишет о предполагаемой связи Распутина с учением «духовных христиан», которое даже после Манифеста 1905 года оставалось уголовно наказуемо: «Русская православная церковь до 1905 года всячески боролась с сектантами, их казнили, сжигали на кострах, отправляли в ссылку. Манифест 1 октября 1905 года, провозгласив веротерпимость, дал возможность „выйти из подполья“ вождю духовных христиан Григорию Ефимовичу Распутину. Первая его работа философской направленности „Житие опытного странника“ (май 1907 года) — это своеобразный манифест христововеров, программа реформ Русской православной церкви и Российского государства. Не поняв философии Распутина, мы не поймем его деятельности.

    Учение духовных христиан сложилось в результате борьбы русского крестьянства с крепостным правом за свободное предпринимательство, за умелый, мастеровитый труд: христововеры никогда не отрицали церковь, но четко делили священников на „избранников“ и „наемников“ („Иному надо бы идти в исправники, а он пошел в батюшки“, — писал Распутин.) Критическое отношение к „букве“, к тем проповедям, которые утешают людей в храмах, но не помогают выбраться крестьянину из нищеты и зависимости, показывает, что духовные христиане ищут спасения не столько в смирении, сколько в энергичной трудовой и экономической деятельности.

    Григорий, родившийся в 1864 году, по всей видимости, был рано приобщен к такой секте. Эта секта по своим принципам (заповедям) близка к ныне живому толку субботников»[93].

    Вряд ли Григорий Ефимович был на самом деле приобщен к какой-то конкретной секте. Что же касается субботников, то не исключено, что Распутин встречался с ними во время долгих странствий по Руси. Возможно даже, что он и у них чему-то научился. В частности, известно, что субботники большей частью придерживались вегетарианской диеты и что Григорий после своих странствий стал вегетарианцем. Кроме того, многие субботствующие христиане по происхождению были проживавшими в Поволжье немцами. Григорий Ефимович много путешествовал по тем местам, был вхож в дома многих «русских немцев» и детально знал их быт. Противником войны он был еще и потому, что в немцах ему очень многое нравилось — в них было то, чего не доставало русским. А в русских, как тоже видел Распутин, было то, чего было не найти у немцев. Интересно, что герой Гончарова — Илья Ильич Обломов (проживавший на Гороховой улице) — тянется всею душой к своему другу, немцу Штольцу. А Штольца притягивает русский Обломов. Они действительно могли многому обучить друг друга, эти двое, эти два народа. Ложные патриоты стравливали народы. Григорий Ефимович предлагал вместо страшной и нелепой войны подружить эти нации, помочь им научиться друг у друга. Этого не произошло, и в результате Россия была втянута в две страшные кровопролитные войны с Германией. Даже это, мимолетное, казалось бы, наблюдение Распутина удивительно ценно и стоило дороже любых политических прогнозов и анализов.

    Глава 10 Растущее противостояние

    «Вы — свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху горы».

    Евангелие от Матфея, 5:14

    «Распутин — все, Распутин — всюду».

    А. А. Блок

    «Есть люди, для которых недостаточно найти себя: они стремятся найти Бога. Они успокаиваются только тогда, когда найдут Бога, когда будут жить и растворяться в Нем. Они постигают уже слова апостола Павла: „кто во Христе, тот новая тварь; древнее прошло, теперь все новое“». Так писал о Распутине обер-прокурор Синода князь Жевахов. Комментируя его слова, Матрена Распутина пишет: «Жаль только, что никто из писавших об отце (и обер-прокурор Синода Жевахов в их числе) не смог приложить подобное понимание к нему в положительном смысле. Опять прав оказался отец, говоря про таких: „Буква запутала ему голову и свила ноги, и не может он по стопам Спасителя ходить“».

    Но если князь Жевахов глубоко уважал, хотя до конца и не понимал религиозности Распутина, то другие люди относились к Григорию с высокомерным презрением. К примеру, Зинаида Гиппиус, которая с Распутиным не была знакома и верила (а главное — по определенным причинам хотевшая верить) всему тому, что о нем писали в газетах, открыто выражая свое к нему презрение. «Распутин как личность — ничтожен и зауряден… желания его до крайности просты…»[94] — писала она в мемуарах. «Безграмотный буквально, пьяный и болезненно-развратный мужик по своему произволу распоряжается делами государства Российского»[95], — отмечала она в своем дневнике. Повторюсь — Григория Ефимовича сама она никогда не видела.

    Такая скоропалительная оценка личности Распутина была в целом присуща большей части тогдашней русской интеллигенции, что говорит в первую очередь о ее печальном духовном состоянии. Фактически для того, чтобы иметь право называться интеллигентным человеком в России того времени, нужно было непременно быть дарвинистом и либо атеистом, либо, в крайнем случае, агностиком. Естественно, что та вера в Бога, то упование на Его слово и та восторженная религиозность, что воплотились в Григории Распутине, казались «интеллигентному» русскому того времени не просто непонятными, но и требующими какого-то «естественно-научного» объяснения. И такие объяснения искали и находили там, где, как казалось этой мнимой интеллигенции, их можно было найти. Они без тени сомнения заключили, что Григорий был движим желанием власти, секса и денег, по сути, проецировали на него собственные черты характера.

    Вообще, человеку, который не верит в Бога или не знает Слово Божие, понять Григория Ефимовича будет очень трудно. Я на личном опыте заметил, что вести с неверующим человеком беседу о Григории Распутине — пустое дело, потому что самое большее, что можно показать такому человеку, так это то, что Распутин был религиозный фанатик. Но это никак не объясняет природы его необыкновенных даров. И наряду со всем этим Распутин был настоящим государственным мужем, который не стремился к власти, а единственно желал спасти страну от надвигавшейся гибели.

    Фактически Григорий однажды смог предотвратить мировую войну, по крайней мере, тогда война была отложена. И вот как это произошло. 26 сентября 1912 года черногорские войска, командовал которыми отец питерских «черногорок», бывших замужем за российскими великими князьями, напали на Турцию. 5 октября в войну против Турции вступили Сербия и Болгария, а на следующий день — Греция. Сделали они это по той причине, что сумели заручиться заверениями великого князя Николая Николаевича, что Россия поддержит их и тоже вступит в эту войну.

    Почва в России к войне была готова: церковь давно уже мечтала о такой войне, которая позволит ей создать утопическое православное царство из всех славянских народов, а также захватить Константинополь — город, на который русское духовенство давно положило глаз. По всей стране проходили крестные ходы, с церковных амвонов звучали страстные призывы к войне, а потому великокняжескому оку Николая Николаевича, стремившегося к тому времени самому усесться на трон, казалось, что начать войну будет очень легко.

    Э. С. Радзинский пишет: «В Петербурге идут бесконечные манифестации под лозунгом: „Крест на Святую Софию!“ Ожили старые грезы панславизма: великая федерация православных славян во главе с Россией и столицей в отвоеванном Константинополе — сердце древней Византии, откуда когда-то Русь восприняла христианство… Прекрасный мираж, волшебные мечты…»[96]

    Войну предвидела и Германия и начала мобилизацию войск. Война казалась неизбежной. И так оно, наверное, тогда и случилось бы, если бы не вмешательство «зловредного мужика». Когда церковь, дума, газетчики, промышленники и даже простой народ кричал «Война! Война!», Распутин почти в одиночку стал на защиту мира — и победил! Журналистам Григорий Ефимович отвечал: «Воевать вообще не стоит — лишать жизни друг друга, нарушать завет Христа и преждевременно убивать собственную душу. Пусть забивают друг друга немцы и турки — это их несчастье и ослепление, а мы любовно и тихо, смотря в самих себя, выше всех станем…»[97].

    К этому времени как «черногорки», так и их сиятельные мужья и Феофан сменили свою любовь к Распутину на лютую ненависть. «Черногорки» — за то, что им не удается манипулировать «неблагодарным» старцем Григорием, который не хотел участвовать в их политических играх и давлении на царя. Кроме того, именно они громче всех дворцовых дам будут призывать к войне — ведь речь шла о «защите» тех сербских земель, что принадлежали им. Их мужья, в руках которых находились ключевые посты царской армии, тоже ничего так не жаждали, как победоносной войны.

    Того же желал Феофан, свято веривший в мессианскую роль России по отношению к прочим славянским народам, и прежде всего к Византии. Феофан, подобно другим церковникам, верил, что Россия должна разгромить турок на юге и немцев на западе и сделаться, таким образом, панславянистской империей. Это знаменовало бы утверждение России как Третьего Рима.

    Распутин же считал, что война страшна для людей и что Бог не хочет войны. Война противоположна любви, а именно проповедником любви Божией был Распутин. Он сделал свой выбор. Теперь выбор был за церковью: послушают иерархи речей царского друга и миротворца? Или отвергнут его и поведут страну дальше к войне? Церковь не прислушалась — она не узнала голоса истинного пастыря.

    Зато прислушался, по крайней мере в этот раз, к Распутину царь. Прислушался и порвал Манифест о войне. Великая европейская бойня не состоялась или была отложена. И всем было ясно, кого следует в этом винить. И стало предельно ясно — мужика надо убить.

    Но прежде чем его убить, надо было как следует замарать его репутацию, его доброе имя, и тем самым подготовить почву для убийства, а также для свержения царя и царицы. Когда не удалось очернить Распутина в контексте его деятельности в селе Покровском, когда стало ясно, что никаких сенсационных заявлений от его односельчан добиться нельзя, антираспутинская кампания занялась созданием сплетни о городском Распутине. Это было непросто, поскольку он старался жить у себя в селе, а в Питере вел себя так, что упрекнуть его было не в чем.

    «…Он сам подолгу отсутствовал, а когда проживал в Петербурге, то вел образ жизни весьма скромный, мало принимал людей, редко показывался в каких-либо собраниях. О нем вообще мало говорили в городе, и круг его посетителей ограничивался таким разрядом людей, которые не имели доступа ко двору и передавали о своих впечатлениях от бесед со „старцем“ больше в собственном тесном кругу, не выходя на широкую общественную арену и не давая пищи для газетных сообщений и пересуд»[98], — писал В. Н. Коковцов.

    «В то время Распутин вел себя безукоризненно, — вспоминал полковник Д. Н. Ломан, говоря о питерском периоде жизни Распутина до первого покушения на него. — Не позволял себе ни пьянства, ни особого оригинальничанья. Распутин произвел на меня очень хорошее впечатление. Подобно доктору, ставящему диагноз при болезни физической, Распутин умело подходил к людям, страдающим духовно, и сразу разгадывал, что́ человек ищет, чем он волнуется. Простота в обращении и ласковость, которую он проявлял к собеседникам, вносили успокоение…»[99]

    Известный в ту пору журналист Г. П. Сазонов показывал на следствии: «Прислуга наша, когда Распутин, случалось, ночевал у нас или приезжал к нам на дачу, говорила, что Распутин по ночам не спит, а молится. Когда мы жили в Харьковской губернии на даче, был такой случай, что дети видели его в лесу погруженным в глубокую молитву. Это сообщение детишек заинтересовало нашу соседку-генеральшу, которая без отвращения не могла слышать имени Распутина. Она не поленилась пойти за ребятишками в лес и действительно, хотя уже прошел час, увидела Распутина, погруженного в молитву»[100].

    Министр финансов Коковцов ссылается в своей книге на епископа Феофана, говорившего, что Распутин «доходил до такого глубокого молитвенного настроения», которое Феофан «встречал в редких случаях среди наиболее выдающихся представителей нашего монашества»[101].

    «Это раб Божий: вы согрешите, если даже мысленно его осудите»[102], — приводил в своих мемуарах отзыв епископа Гермогена о Распутине князь Жевахов.

    Часто приходится слышать о «неразборчивости» Григория в знакомствах, о том, что среди его окружения были всякие подозрительные личности. Григорий Ефимович действительно был доступен для всех. Но справедливости ради надо сказать, что в первую очередь к нему тянулись наиболее чистые умы русского общества. Вот что пишет в своих мемуарах Шавельский, которого нельзя заподозрить в симпатиях к Распутину: «К Распутину шли не худшие, а лучшие, вся вина которых заключалась или в религиозном невежестве, или в излишней доверчивости к рассказам о „святости“ Распутина. Это были те наиболее требовательные к себе люди, которые не удовлетворялись никакими компромиссами со своей совестью, какие глубоко страдали в атмосфере лжи и неправды мира и искали выхода в общении с людьми, сумевшими победить грех и успокоить запросы тревожной совести; те люди, которым уже не под силу была одинокая борьба с личными страданиями и невзгодами жизни и нужна была нравственная опора сильного духом человека. Потянулся к Распутину тот подлинный русский народ, который не порвал еще своей связи с народной верой и народным идеалом, для которого вопросы нравственного совершенствования были не только главнейшим содержанием, но и потребностью жизни»[103].

    Но Распутин не довольствовался лишь общением с теми людьми, которые искали общения с ним. Он шел и к тем, кто никогда бы не осмелился прийти к нему. Он шел на самое дно общества, чтобы рассказать о Боге пьяницам и проституткам, старикам и бездомным, промотавшимся купчикам и несчастным солдатам. Отсюда и такой невероятно широкий круг общения, за который церковные авторитеты поспешили обвинить его в «неразборчивости». И это говорили и писали те люди, которые прекрасно знали, насколько глубоко Распутин понимает человеческую природу, как видит он терзания каждой души.

    Проживание Распутина в Питере было безупречно. И все же начинается немыслимая кампания его травли. Григорий в отчаянии отбивался от газетчиков. Не выдержав приставаний одного особенно настойчивого писаки, Григорий Ефимович однажды прокричал, простонал: «Говорю тебе, я маленькая мушка, и нечего мною заниматься… Кругом большие дела, а вы все одно и то же: Распутин да Распутин… Молчите… Довольно писать. Ответите перед Богом! Он един и все видит… Я больше ничего говорить не буду… Принимал близко к сердцу… Теперь перегорел… Наплевать… Пусть все пишут… Все галдят… Такая, видно, моя судьба… Все перенес… Ничего не боюсь… пишите… Сколько в душу влезет… Говорю тебе, наплевать… Прощай…»[104].

    Глава 11 Распутин глазами современников

    «И много толков было о Нем в народе: одни говорили, что он добр, а другие говорили: нет, но обольщает народ».

    Евангелие от Иоанна, 7:12

    «Это была колоссальная фигура, чувствовавшая и понимавшая свое значение».

    С. П. Белецкий

    Сохранилось немало описаний внешности Распутина. Вот одно из них, которое дает Симанович: «Своей внешностью Распутин был настоящий русский крестьянин. Он был крепыш, среднего роста. Его светло-серые острые глаза сидели глубоко. Его взгляд пронизывал. Только немногие его выдерживали. Он содержал суггестивную силу (суггетия — внушение), против которой только редкие люди могли устоять. Он носил длинные, на плечи ниспадающие волосы, которые делали его похожим на монаха или священника. Его каштановые волосы были тяжелые и густые.

    Он всегда носил при себе гребенку, которой расчесывал свои длинные, блестящие и всегда умасленные волосы. Борода же его была почти всегда в беспорядке. Распутин только изредка расчесывал ее щеткой. В общем он был довольно чистоплотным и часто купался»[105].

    А вот фрагмент из статьи «Распутица в церкви» одного из главных идеологов «Всероссийского национального союза», государственника и националиста Михаила Осиповича Меньшикова. «Григория Распутина я немножко знаю и могу говорить о нем по личным впечатлениям. Этого „святого старца“ в разгар его славы, года два тому назад, ко мне привез Г. П. Сазонов. Старец обедал у меня, и мы долго беседовали. Он показался мне, во-первых, не старцем, а сравнительно моложавым мужичком, лет за 40, корявым и некрасивым, хотя он был щеголевато одет по-мещански. Испитое, с мелкими чертами лицо, нервное и тревожное, бегающие глаза, тихий голос не то монастырского служки, не то начетчика-сектантa. Речь отрывиста, с отдельными, иногда загадочными изречениями.

    Меня поразило сначала, как мог этот полудикий мужичонка из Сибири не только добраться до Петербурга, но вдруг войти в весьма высокопоставленные круги до последних вершин знати. Поговорив с Григорием Распутиным, я убедился, что он может производить впечатление. Это натурфилософ со дна народного, человек почти безграмотный, но начитанный в писании, наслышанный, напетый церковностью, как пластинка граммофона, да сверх того с природным экстазом мысли. Некоторые его изречения меня удивили оригинальностью и даже глубиной. Так говорили древние оракулы или пифии в мистическом бреду: что-то вещее развертывалось из загадочных слов, что-то нелепо-мудрое. Некоторые мысли Распутина мне показались близкими к стоической и аскетической философии, а некоторые характеристики общих знакомых — иерархов и высокопоставленных сановников — показались очень тонкими и верными.

    В общем в первый раз он произвел на меня скорее благоприятное впечатление. Мужичок, подумал я, себе на уме, с хитрецой, но натурально — религиозный, способный заражать этой религиозностью и будить от летаргического сна, в котором пребывает, что касается веры, множество православных. Не понравились мне только слишком нарядные сапоги — бутылкой, да то, что Григорий Ефимович прямо от меня ехал к очень уж знатной даме. „Я бы, — говорил он мне, — остался у тебя ночевать, да не могу: все зовут, должен ехать“. Показалось странным также, что Гриша целует дам при прощании. Очень уж, подумал я, развязный святой — из тех, что гастролируют по светским гостиным.

    Много хорошего о Распутине мне наговорили большие приятели его — писатели Сазонов и Гофштеттер, — последний казался почти влюбленным в него, возился с ним неделями. Но затем очень быстро со всех сторон стали приходить крайне странные рассказы о Распутине: будто он уличен в распутстве, будто он совращает дам из общества и молодых девушек в ночные радения, будто ходит с ними даже в баню и т. п. Пришло известие, что Распутин потерял наконец доверие известного аскета, епископа Феофана, которым вначале и был выдвинут в Петербург. Называли светскую даму, жену инженера, которая до сумасшествия уверовала в этого корявого мужичка и всюду следовала за ним. Уже взрослая падчерица одного знаменитого публициста тоже ушла за „старцем“, и мать ее была в отчаянии. Одна высокопоставленная дама, по слухам, съездила даже в Сибирь, чтобы проверить житие Распутина, и будто бы открыла там весьма скандальные отношения его с разными женщинами. В левых газетах имя Распутина начало греметь как имя пройдохи и шарлатана, каких еще свет не видывал…»[106]

    Так искусственным образом людям внушалась мысль, что Распутин — это грязный самозванец, пьяница и развратник. Такого рода пропаганда, начавшаяся как по команде, обрушилась на людей, заставляя верить уже своей массовостью и авторитетностью заявлений. Множество народа теперь находилось в смущении, не зная, кому и чему верить. Но даже среди этого смущения и растерянности люди, соприкасавшиеся лично с Григорием Ефимовичем, не могли не отдать должное его удивительным качествам. Вот что писал, например, писатель и филосов Василий Розанов: «От него „тяга“?!! Влиявшая на непоколебимого и ученого архимандрита?!.. На эту изящную, светящуюся талантом женщину?!! Какое-то „светопреставление“… Что-то, чего нельзя вообразить, допустить… И что — есть!! Воочию!!

    Совсем позднее мне пришлось выслушать два рассказа „третьих лиц“ и не увлеченных, и не вовлеченных.

    Разговор — о каком-то вопросе церкви, о каком-то моменте в жизни текущей церкви — был в квартире о. архимандрита: и мы все, я и другие присутствующие, были удивлены, что о. архимандрит, всегда такой определенный и резкий в суждениях, был на этот раз как будто чем-то связан… Разговор продолжался, как вдруг занавеска отодвинулась и из-за нее вышел этот странник, резко перебивая всех нас: „Пустое вы говорите, пустое и не то…“

    Нужно было видеть, что произошло с отцом архимандритом: с момента, как вошел странник, очевидно слушавший все из-за занавески, его — не было.Нет о. архимандрита“. Он весь поблек, принизился и исчез. Вошел в комнату дух, „духовная особа“ такой значительности, около которой резкий и властительный отец архимандрит исчез и отказывался иметь какие-нибудь „свои мысли“, „свои мнения“, быть „своим лицом“, — и мог только повторять то, что „Он сказал“… Вспомнишь пифагорийское „Сам изрек“, „Учитель сказал“. …Но и без шуток и „примеров“ — тут было что-то параллельное, одинаковое в силе; было что-то, проливающее свет на само пифагорейство… Была страшная личная скованность, личная зависимость одного человека от другого.

    И в этой-то неисповедимой зависимости — все дело…»[107]

    Розанов, однако, не сумел разглядеть за этой внешней духовной силой, которая его так поразила и постоянно влекла, чистоту сердца Григория Распутина. Он писал: «Мне как-то случилось обмолвиться в присутствии священника, что ведь „личность этого Странника с нравственной стороны ничем не удостоверена, потому что зачем же он целует и обнимает женщин и девушек?..“ Нужно было видеть, какое это впечатление произвело. Священник совершенно забылся и ответил резко, что хотя „странник и целует женщин (всех, кто ему нравится), но поцелуи эти до того целомудренны и чисты… как этого… не встречается у человека“…»[108]

    Розанов достаточно близко подошел к пониманию сущности дела — не мог он только переступить той последней черты, которая называется христианской верой. И все же его рассказ интересен: «Странник, о коем я упомянул, утонул в море анекдотов о нем, которых, чем более, тем гуще они заволакивают от нас существо дела… Между тем здесь великая тема для мысли и для любопытства. Мы, конечно, имеем перед собою „что-то“, чего совершенно не понимаем, и что натурально — есть, реально — есть; что присутствует в этом страннике…

    …Можно объективно заметить в Сибирском Страннике, отметить „научно“ и не проникая в корни дела, это что он поворачивает все „благочестие Руси“, искони, но безотчетно и недоказуемо державшееся на корне аскетизма, „воздержания“, „не касания к женщине“ и вообще разобщения полов, — к типу или вернее к музыке азиатской мудрости (Авраам, Исаак, Давид и его „псалмы“, Соломон и „Песнь песней“, Магомет), — не только не разобщающей полы, но в высшей степени их соединяющей. Все „анекдоты“, сыплющиеся на голову Странника, до тех пор основательны, пока мы принимаем за что-то окончательное и универсальное „свою русскую точку зрения“ — точку зрения „своего прежнего“; и становятся бессильны при воспоминании о „псалмах Давида“, сложенных среди сонма его окружавших жен…

    Странник чрезвычайно отталкивает европейский тип религий, а „анекдоты“ возникли на почве великого удивления, как можно быть „религиозным лицом“, иметь посягательство на имя „святого человека“, при таких… „случайностях“. Но ведь „взяв анекдот в руки“ и вооружившись настроением анекдотиста, — это же самое можно рассказать о Магомете, о Соломоне, о Давиде, об Иакове и Аврааме, которые, однако, были близки к Богу и явили „знаки“ своей близости. Вот эти-то „знаки“ есть, очевидно, и у Странника: их читают те, кому это открыто. Это не „псалмы“, которые все могли бы прочесть. Таким образом, у него нет „знаков“ всеобщей убедительности. У него есть какое-то дело жизни… Какое? „Исцелил“ и „научил молитве“ — вот все, что пока определенно известно…

    Но это „исцелился“ — личная сторона дела. Но есть еще „история“… В истории Странник явно совершает переворот, показывая нам свою и азиатскую веру, где „все другое“… Потому что его „нравы“ перешагнули через край „нашего“. Говоря так, я выражаю отрицательную (не „европейскую“) суть дела. В чем же лежит положительное? Не вем. Серьезность вовлекаемых „в вихрь“ лиц, увлекаемых „в трубу“, необыкновенна: „тяга“ не оставляет ни малейшего сомнения в том, что мы не стоим перед явлением „маленьким и смешным“, что перед глазами России происходит не „анекдот“, а история страшной серьезности…

    Я не назвал по имени Странника, его имя на устах всей России. Чем кончится его история — неисповедимо. Но она уже не коротка теперь, и будет еще очень длинна. Но только никто не должен на него смотреть, как на „случай“, „анекдот“, как на „не разоблаченного обманщика“»[109].

    Были и другие умы, отдававшие должное необыкновенным талантам Распутина и его положительному влиянию. Например, граф Витте сказал однажды чиновнику особых поручений министерства земледелия А. Осмоловскому о Распутине: «Вы не знаете, какого большого ума этот замечательный человек. Он лучше, нежели кто, знает Россию, ее дух, настроения и исторические стремления. Он знает все каким-то чутьем, но, к сожалению, он теперь удален»[110].

    Люди, обладавшие духовным чутьем, тянулись к Распутину. В 1912 году Распутина в Покровском посетил известный московский священник и миссионер протоиерей Иоанн Восторгов, назвавший его «истинным христианином», о чем и было напечатано 8 августа 1912 года в «Вестнике Западной Сибири». А вот слова, написанные спустя многие десятилетия другим священником, о. Дмитрием Дудко: «Создать облик исторической личности на основе сплетен и кривотолков довольно легко, но такой прием антинаучен и по-человечески непорядочен. Заурядный пьяница и распутник не оставил бы столь заметного следа в русской истории. Он не вызвал бы на себя бешеный огонь клеветы и ненависти врагов Самодержавия, поскольку им такой Распутин был бы выгоден. В действительности Григорий Ефимович Распутин-Новый был необыкновенный человек, народный праведник»[111].

    П. Г. Курлов, познакомившийся со старцем в 1912 году, вспоминал: «На этот раз меня поразило только серьезное знакомство Распутина со Священным Писанием и богословскими вопросами. Вел он себя сдержанно и не только не проявлял тени хвастовства, но ни одним словом не обмолвился о своих отношениях к царской семье. Равным образом я не заметил в нем никаких признаков гипнотической силы и, уходя после этой беседы, не мог себе не сказать, что большинство циркулирующих слухов о его влиянии на окружающих относится к области сплетен, к которым всегда был так падок Петербург»[112].

    Не все, однако, обладали такой проницательностью. Враги Григория Ефимовича, кажется, действительно верили, что им движет какая-то корысть. Из воспоминаний А. Вырубовой: «В 1913 году, помню, министр финансов Коковцов, который, как и все, не любил Распутина, предложил ему 200 000 рублей с тем, чтобы он уехал из Петербурга и не возвращался. Предложение это обидело Григория Ефимовича. Он ответил, что если „Папа“ и „Мама“ хотят, то он, конечно, уедет, но зачем же его покупать»[113].

    Что касается отношений Распутина с разного ранга лидерами и деятелями Церкви, то надо отметить, что у Григория Ефимовича было в церковных кругах немало друзей и немало врагов. Он мало кого оставлял к себе равнодушным. Отношения Распутина и митрополита Питирима (Окнова) также трудно охарактеризовать однозначно. Есть немало свидетельств тому, что Питирим был в дружественных отношениях с Григорием Ефимовичем. Во время конфликта в Синоде, когда Самарин допрашивал епископа Варнаву, императрица писала мужу: «Пусть Питирим займет там место, так как наш Друг боится, что Н. будет его преследовать, если узнает, что П. почитает нашего Друга»[114].

    Или вот еще другое письмо: «Аня была вечером у митрополита, наш Друг тоже. Они очень хорошо поговорили, затем он угостил их завтраком. Гр. на почетном месте. Он относится к Григорию с замечательным уважением и был под глубоким впечатлением от всех его слов»[115].

    И таких свидетельств можно привести немало. Но при этом сам Питирим на людях всегда отвергал даже то, что лично знает Распутина.

    Для человека духовно проницательного не обязательно было даже лично встречаться с Распутиным, чтобы понять его. Архимандрит Тихон (Шевкунов), нынешний настоятель мужского Сретенского монастыря, вспоминает: «Когда я был послушником в Псково-Печерском монастыре, мне было дано послушание разбирать старинную библиотеку, присланную в обитель. Среди прочих книг мне попалась брошюра, написанная Григорием Распутиным, о его паломничестве в Святую землю. Эта книга поразила меня. Передо мной предстал глубоко верующий, искренний и чистый человек, способный воспринимать святыню и с благоговением передавать свои впечатления о ней»[116].

    В одном из своих писем императрица писала: «Во время вечернего Евангелия я много думала о нашем Друге, как книжники и фарисеи преследовали Христа, утверждая, что на их стороне истина, как они теперь далеки от этого. Действительно, пророк никогда не бывает признан в своем отечестве. А сколько у нас причин быть благодарными, сколько молитв было услышано. А там, где есть такой слуга Господний, лукавый искушает его и старается делать зло и совратить его с пути истины. Если бы они знали все зло, которое они причиняют. Он живет для своего государя и России и выносит все поношения ради нас. Как я рада, что все мы были у св. причастия вместе с ним на первой неделе поста»[117].

    Варламов в своей книге цитирует статью из газеты «Дым отечества»: «Несомненно, что у Распутина повышенная чуткость и культура доброго старого времени, которое давало нам крестьянина, по тонкости восприятия равного барам, иначе этот полуграмотный мужик давно бы оттолкнул от себя представителей аристократии, которых не часто приходится встречать. Что это личность необыкновенная, стоящая выше ряда пророков в рясах и пророчествующих в мундирах, — это также несомненно. Иначе Распутин не служил бы предметом бесконечных разговоров и обсуждений не только в доносах Гермогена и Феофана, но не играл бы роли и как материал для выводов в речах почетного П. Н. Милюкова… Вся сила его (Григория) заключается в вере и благотворении, да христианских подвигов добродетели, не показной, не крикливой, но такой, которая, очевидно, является редкостью для критикующих этого человека деятелей нашего времени»[118].

    Бывшие свидетелями того, какая сила касалась временами Распутина, говорят, что порой во время молитвы он смертельно бледнел, у него становилось какое-то совершенно необыкновенное лицо, закатывались глаза, и людям было ясно, что в эти минуты, а иногда часы, пока он пребывал в таком состоянии, он видел то, чего они не могли видеть. Но он все реже и реже, особенно в последние месяцы своей жизни, делился этим. Слишком мрачными перед ним представали сцены будущего. Но иногда он не мог не делиться, потому что желал предупредить катастрофу.

    10 ноября 1915 года императрица пишет мужу: «Ему (Григорию) ночью было что-то вроде видения — все города, железные дороги и т. д. Трудно пересказать Его рассказ, но Он говорит, что все это очень серьезно… Он хочет, чтобы я обо всем этом поговорила с тобою очень серьезно и строго… Он предлагает, чтобы в течение 3-х дней приходили исключительно вагоны с мукой, маслом и сахаром. Это в данную минуту даже более необходимо, чем снаряды или мясо… Недовольство будет расти, если положение не изменится».

    Но этому совету, полученному Григорием Ефимовичем через откровение, не вняли. А ведь именно нехватка хлеба в столице, о чем предупреждал Григорий Ефимович, приведет к голодным бунтам, которые умелая рука перенаправит в сторону организованного террора.

    Даже неприятели, не желавшие верить во вдохновенность, избранность Распутина, не могли отказать ему в исключительности. Вот несколько тому примеров:

    Юсупов: «Огромная память, исключительная наблюдательность».

    Родзянко: «Недюжинный пытливый ум».

    Белецкий: «Это была колоссальная фигура, чувствовавшая и понимавшая свое значение».

    Гиппиус: «Он умен. В соединении получается то, что зовут „мужицким умом“, — какая-то гениальная „сметка“, особая гибкость и ловкость. Сметка позволяет Распутину необыкновенно быстро оборачиваться, пронизывать острым взором и схватывать данное, направлять его».

    Евреинов: «Крайне талантливый».

    Руднев: «Вообще надо сказать, что Распутин, несмотря на свою малограмотность, был далеко незаурядным человеком и отличался от природы острым умом, большой находчивостью, наблюдательностью и способностью иногда удивительно метко выражаться, особенно давая характеристики отдельным лицам».

    Симанович: «Распутин своими религиозными познаниями приводил в изумление даже епископов и академически образованных богословов».

    Гущина: «Распутин произвел на меня впечатление святого человека, он разговаривал о Боге и душе».

    Один из убийц Распутина, князь Юсупов, рассказывал, что Распутин встречался в Александро-Невской лавре со старцем Иоанном Кронштадтским, «которого он поразил своим простосердечием». Юсупов вынужден был признать, что Иоанн Кронштадтский немедленно разглядел в этом молодом сибиряке искру Божию. Насколько известно, Иоанн Кронштадтский никогда не выступал против Распутина, хотя, безусловно, его не могли об этом после не просить. В 1908 году он умер, и бóльшая часть драмы Распутина продолжалась уже после его смерти.

    Глава 12 Распутин и Семья

    «Сердце царя в руке Господа, как потоки вод: куда захочет, он направляет его».

    Библия, Книга притчей Соломоновых, 21:1

    «Мой отец действительно был старцем, но только старцем, которому не был чужд мир, старцем, помыслами живущим на земле. Он был мирской со всех точек зрения. Он знал секрет — как спастись в этой жизни».

    Матрена Распутина

    «Не так как пишется, но на деле-то попасть к Высокопоставленным нужно быть очень осторожным и приготовленным ко всему, тогда от веры твоей повлияет на них Господь своею красотой, — вспоминал Распутин, рассуждая о своих отношениях в первую очередь с царской семьей. — Они встрепещут и твое простое слово примут за самое высокое образование, потому что в них скажется особенно чего не опишешь, то есть повлияет Сам Господь Своею благодатью. Я грешный тут бывал, то высказать не могу, у всех и вся и много кое-чего видел. Одно главное: кто живет со Христом нищий и убогий, у того радость больше его хаты, а и во дворцах и у Высокопоставленных, как Бога нет, уныние больше хижин.

    Действительно, много и среди аристократов таких, что благодати выше дворцов и умению к благочестию. Которые умеют себя унизить, у тех и благодать выше дворцов, не добиваются сей славы, а добиваются высшей благодати им и скорби как овсянна плева для ветра. А которые ждут от царя почестей и награды, а сами не заслужили — у них фундамент-то на песке. Вода пришла, и все унесло, то есть маленькая ошибка, а они уже то давятся, то стреляются, то напиваются, потому что они не искали небесной славы, а искали земного удовольствия. Бога и то купили в магазине — изумруд. А он-то, изумруд, у них заржавел и ржавчина послужила свидетелем. Кто Богу Царю служил и не искал славы, трудился — заслуга, не спал день и ночь, делал правду, служил Богу и уноровлял батюшке царю, на того и гора упадет — его не задавит, перенесет все с радостию и получит наслаждение даже больше старого»[119].

    Ни царь, ни царица уже не могли представить своей жизни без Распутина. Дело было не только в том, что самое присутствие Григория Ефимовича исцеляло их сына и наполняло их сердца радостью. На фоне светской пустоты, суеты, бесконечных интриг и сплетен фигура Григория Ефимовича выделялась чистотой и значимостью. Он много рассказывает «царям» о своих странствиях, о людях, которых встречал, о рассветах над бескрайними полями, о песнях, о сенокосе. О людях, ищущих Бога. В его лице перед ними проходит вся Россия — настоящая Россия, такая, какая видна бывает только крестьянину. Сбылась, казалось бы, давнишняя мечта русской интеллигенции — встретились Царь и Мужик. Встретились и полюбили друг друга. В лице Распутина царь и царица любили всю Россию. А своей любовью и верностью «царям» Григорий Ефимович искренне пытался заразить народ. И это в то время, когда сама идея царизма начинала поноситься в России.

    «По словам некоторых приближенных к ней людей, императрица сначала не могла хорошенько усвоить себе его отрывочную речь, короткие фразы мало определенного содержания, быстрые переходы с предмета на предмет, но затем, незаметно, Распутин перешел на тему, которая всегда была близка Ее душе, — писал граф Коковцов. — Он стал говорить, что ей и государю особенно трудно жить, потому что им нельзя никогда узнать правду, т. к. кругом Них все больше льстецы да себялюбцы, которые не могут сказать, что нужно для того, чтобы народу было легче.

    Им нужно искать этой правды в себе самих, поддерживая друг друга, а когда и тут Они встретят сомнение, то Им остается только молиться и просить Бога наставить Их и умудрить, и если Они поверят этому, то все будет хорошо, т. к. Бог не может оставить без Своей помощи того, кого Он поставил на царство и кому вложил в руки всю власть над народом.

    Тут он ввел и другую нотку, также близкую взглядам императрицы, а именно, что царю и Ей нужно быть ближе к народу, чаще видеть его и больше верить ему, потому что он не обманет того, кого почитает почти равным Самому Богу, и всегда скажет свою настоящую правду, не то что министры и чиновники, которым нет никакого дела до народных слез и до его нужды»[120].

    Многие современники старались разгадать секрет влияния Распутина на царскую семью. Но часто эти предположения носят весьма ограниченный характер и не передают всей многогранности ситуации. Вот что, например, утверждала фрейлина государыни баронесса С. Буксгевден: «Императрица была религиозно-мистическая натура… и вера в исцеление через молитву имела для Нее большое значение. Только с этой стороны, и только с этой, объясняется влияние на Нее Распутина»[121].

    Свое объяснение находили слуги и приближенные Александры Федоровны: «Государыня относилась к нему, как к святому, потому что Она верила в святость некоторых людей. Она его, наверное, уважала»[122].

    «Помню, что однажды я высказала Ее Величеству свое некоторое сомнение в личности Распутина, — свидетельствовала камер-юнгфера государыни Мария Густавовна Тутельберг. — Я сказала Ее Величеству, что Распутин простой, необразованный мужик. На это Ее Величество мне сказала: „Спаситель выбирал Себе учеников не из ученых и теологов, а из простых рыбаков и плотников. В Евангелии сказано, что вера может двигать горами“, — и, показывая на картину исцеления Спасителем женщины, Ее Величество сказала: „Этот Бог и теперь жив. Я верю, что Мой Сын воскреснет. Я знаю, что меня считают за мою веру сумасшедшей. Но ведь все веровавшие были мучениками“»[123].

    22 декабря 1906 года последовало удовлетворение ходатайства крестьянина Григория Распутина о разрешении впредь именоваться «Распутиным-Новым». А позднее и государыня возьмет себе то же самое имя — Александра Новая, — наверное, в честь той новой жизни, которая в ней открылась с появлением в их кругу Григория Ефимовича.

    Начиная с 1907 года Григория Ефимовича стали чаще видеть во дворце. Вот запись воспоминаний родной сестры Николая II великой княгини Ольги Александровны, сделанная канадским журналистом Йеном Ворресом: «Няни укладывали в постель четверых великих княжон и их маленького брата, надевших белые ночные пижамки. Посередине комнаты стоял Распутин. Когда я его увидела, то почувствовала излучаемые им ласку и тепло. По-моему, дети его любили. В его обществе они чувствовали себя совершенно непринужденно. Помню их смех при виде маленького Алексея, который скакал по комнате, воображая, что он зайчик. Неожиданно для всех Распутин поймал ребенка за руку и повел его к нему в спальню. За ними последовали и мы с Ники и Аликс. Наступила тишина, словно мы оказались в церкви.

    Света в спальне Алексея не было, горели лишь свечи перед чудными иконами. Ребенок стоял, не шевелясь, рядом с рослым крестьянином, склонившим голову. Я поняла, что он молится. Картина произвела на меня сильное впечатление. Я поняла также, что мой маленький племянник молится вместе с ним. Я не могу всего объяснить, но я была уверена, что этот человек совершенно искренен»[124].

    Это свидетельство тем более ценно, что Ольга Александровна не была сторонницей Распутина и всячески пыталась отговорить государыню от дружбы с ним.

    Распутин действительно всем сердцем полюбил царскую семью, детей, чистоту которых он всячески желал охранить. Кроме того, он чувствовал нависшую над ними, как и над всей страной, угрозу. Каким-то образом — Бог поставил — он оказался в святилище тогдашнего государства. Сам Распутин этого вряд ли для себя желал. Но когда это произошло, он не мог не осознавать того, какая на его плечи ложится ответственность. И если бы не любовь, которой было проникнуто все его служение, он бы с радостью уехал к себе в Покровское и никогда бы не приезжал в Питер. Но не приезжать он не может. В 1909 году Распутин пишет письмо царским детям, датированное 17 февраля, где есть такие строки: «Сладкие детки, вот наступает весна и цветочки цветут… Золотые мои детки, я с вами живу… Я скоро приеду к вам»[125].

    Но вернемся еще к великой княгине Ольге Александровне. Она была замужем, но лишь номинально, так как ее муж оказался гомосексуалистом. Ее раздражала невероятная проницательность старца, то, что в его присутствии открывались все ее секреты — он как бы видел ее насквозь, знал о ней все. Ей это не нравилось, и ее раздражали крестьянские манеры старца. После одного эпизода, который она, не зная Распутина должным образом, дурно истолковала, она избегала всяких встреч с ним. Вот что она рассказывает: «После того как хозяйка вместе с Ники и Аликс отлучились из гостиной на несколько минут, Распутин поднялся, обнял меня за плечи и начал гладить мне руку. Я отодвинулась от него, ничего не сказав. Я просто встала с места и присоединилась к остальным. Этим человеком я была сыта по горло. Я невзлюбила его еще больше, чем прежде. Хотите верьте, хотите — нет, но, вернувшись в Петербург, я совершила странный поступок: пошла к мужу в его кабинет и рассказала ему обо всем, что произошло. Он выслушал меня и с серьезным лицом посоветовал мне избегать встреч с Распутиным в будущем. В первый и единственный раз я знала, что муж прав»[126].

    Но права ли была Ольга Александровна в своей оценке?

    Многие люди, которым представляли Распутина, не могли или не желали понять его. Сохранились записанные писателем Романом Гулем мемуары флигель-адъютанта Николая II Н. П. Саблина, очень близкого к царской семье: «Так как это было желание государыни, я встречался с Распутиным не раз на его квартире. Государыня хотела, чтобы я поближе его узнал и чтоб получил от него благословение. После нескольких встреч с Распутиным я все-таки сказал государыне о своем не очень благоприятном впечатлении о Распутине. Она ответила: „Вы его не можете понять, потому что вы далеки от таких людей, но если даже ваше впечатление было бы верно, то это желание Бога, что он такой“»[127].

    Очень возвышенно рисовал отношение царицы к сибирскому крестьянину князь Жевахов: «В своем отношении к Распутину императрица стояла на такой же высоте, на какой стояла вся „Святая Русь“ пред келией старца Амвросия Оптинского или хибаркою преподобного Серафима… В этих отношениях находила свое лучшее выражение вся красота нравственного облика императрицы, ее глубочайшая вера, ее смирение, преданность воле Божией… Эта черта, свойственная только русскому человеку, ищущему, в момент душевной боли, общения со святыми людьми, старцами и подвижниками, вместо того, чтобы „рассеяться“ и бежать в гости или в театр, так глубоко бы сроднила императрицу Александру Феодоровну с русским народом, если бы между нею и народом не была воздвигнута врагами России и династии стена, скрывавшая Ее действительный облик, если бы целая армия, в миллионы рук, не трудилась бы над этой преступною работою… Не вызывал сомнения у императрицы Распутин еще потому, что составлял именно то явление русской жизни, какое особенно привлекало императрицу, видевшую в его лице воплощение образов, с коими она впервые ознакомилась в русской духовной литературе.

    Этот тип „печальников“, „странников“, „юродивых“, обнимаемых общим понятием „Божьих людей“, был особенно близок душе императрицы. Короче говоря, императрица Александра Феодоровна была не только русскою императрицею, но и русскою женщиною, насквозь проникнутою теми свойствами, какие возвеличили образ русской женщины и возвели ее на заслуженный пьедестал.

    И с этого пьедестала императрица не сходила и выполнила свой долг пред Россией, пред церковью и личной совестью до конца. И если, тем не менее, она не была понята русским народом, то только потому, что была не только выше общего уровня своего народа и стояла на такой уже высоте, какая требовала духовного зрения, чтобы быть заметной»[128].

    Глава 13 Окончательная размолвка с Феофаном и Церковью

    «Приближались к Нему мытари и грешники слушать Его. Фарисеи же и книжники роптали, говоря: Он принимает грешников и ест с ними».

    Евангелие от Луки, 15:1–2

    «Духовное единение, — почему глас Господень?.. У них всегда в сердцах их Библия и Новый Завет. И находится мир и премудрость: и враги им без цены, потому в них живет дух святыни».

    Г. Е. Распутин

    Журналист М. О. Меньшиков вспоминал: «В 1910 году в разгар его славы… ко мне привел его Сазонов… Моложавый мужичок лет за 40, почти безграмотный… некоторые изречения поразили оригинальностью, так говорили оракулы и пифии в мистическом бреду. Что-то вещее раздавалось из загадочных слов… Некоторые суждения о иерархах и высокопоставленных сановниках показались мне тонкими и верными… Но затем очень быстро и со всех сторон зазвучало… что он совращает дам из общества и молодых девушек»[129].

    Вот именно: со всех сторон зазвучало. Это была направленная и продуманная пропаганда. Слишком многих людей Распутин не устраивал. Слишком велико становилось его влияние. Слишком отличалось его видение от видения иерархов и высокопоставленных чиновников.

    Варламов интересно замечает: «Распутин — это духовный революционер, реформатор, призванный привнести в эту Русь, в традиционное „европейское“, византийское православие ветхозаветный, азиатский полигамный дух»[130].

    Действительно, христианство Распутина отличалось от византийского православия примерно так же, как поведение Иисуса Христа от принятых между фарисеями и саддукеями форм и стандартов.

    Розанов высказался о Распутине в свойственной ему своеобразной манере изложения: «Все „с молитвою“ — ходили по рельсам.

    Вдруг Гриша пошел без рельсов.

    Все испугались…

    Не того, что „без рельсов“. Таких много. Но зачем „с молитвою“?

    „Кощунство! Злодеяние!“

    Я его видел. Ох, глаз много значит. Он есть „сам“ и „я“.

    Вдруг из „самого“ и „я“ полилась молитва. Все вздрогнули. „Позвольте, уж тысячу лет только повторяют“.

    И все — „по-печатному“. У него — из физиологии»[131].

    Матрена Распутина вспоминает: «Весь облик отца, его поведение, манера говорить, сам ход его мыслей мало вязались с традиционными представлениями о старцах — благостных, спокойных (прежде всего — спокойных!). Он был новый тип, рожденный самим временем. Новый — это очень важное объяснение. Однако оно нуждается в дополнении, которое никто до сих пор так и не сумел или не осмелился сделать. Мой отец действительно был старцем, но только старцем, которому не был чужд мир, старцем, помыслами живущим на земле. Он был мирской со всех точек зрения. Он знал секрет — как спастись в этой жизни»[132].

    Нестандартное поведение Распутина, общавшегося с равным радушием и уважением с монахами, проститутками, бедняками, больными, преступниками, генералами и сановниками, заставило бóльшую часть официального церковного руководства того времени отвернуться от него. Феофану это было нелегко сделать, потому что он сам не раз имел возможность убедиться в удивительном духовном озарении Григория. Поэтому для того, чтобы совсем отвернуться от Григория, ему нужен был веский повод. И таким поводом, или предлогом, послужила разница в представлении о святости между ним как представителем официальной церкви и Григорием. В частности, это касалось вопроса об отношениях с противоположным полом.

    Митрополит Вениамин, хорошо знавший Феофана, писал про него: «Рассказывали про него, что пришла поздравить его <с пострижением в иноки> мать: тогда она была уже вдовой. Он принял ее. Потом заходила и сестра — девица, но ее он не принял.

    Когда я об этом рассказывал после одной старице-деве, она в умилении сказала:

    — Господи! Какие еще подвижники есть на земле!

    Одна матушка, жена священника, прислала о. Феофану вышитый пояс на подрясник; а он бросил его в пылающую печь.

    Так началась иноческая жизнь его…

    Еп. Феофан отодвигал дальше от себя людей, в особенности женщин.

    Иногда в этом отношении были случаи из ряду вон выходящие. Например, однажды он был в Ялте у архиепископа Алексия. К тому приехали с визитом аристократы, муж и жена. Подошли под благословение к архиерею, а с ним, как еще тогда архимандритом, хотели поздороваться „за руку“. Мужу еще он ответил рукопожатием, а когда и жена протянула ему руку, то он поклонился ей, а руки протянул за спину. Получилась неловкость: рука ее так и повисла в воздухе. Тогда архиепископу пришлось объяснить, что, вообще, монахи не здороваются с женщинами через рукопожатие, сохраняя целомудрие. Едва ли был другой такой пример!

    Раз мне пришлось купить ему билет в купе вагона (двухместное). Но после туда пришла и какая-то женщина. Немедленно он, вызвав меня в коридор, просил откупить другое целое купе, заплатив за 2 места. Так я и сделал, конечно. За это благочестие и чтили его люди»[133].

    Распутин же ни сколько не избегал женщин, и вел себя с ними с такой же простотой и прямотой, с какой деревенский отец ведет себя со своими дочерьми. Именно так, скорее всего, сам Распутин и воспринимал женщин. О Феофане, как раз в пору его знакомства с Распутиным, сохранились воспоминания родственницы Феофана (сестры жены его брата) М. Белевской-Летягиной. Это воспоминание рисует удивительно меткий портрет Феофана и его раннего отношения к Распутину: «Я была на Высших Женских Курсах в Петербурге и меньше всего думала об арх. Феофане. Но как-то весной приехала моя сестра и сказала, что арх. Феофан хочет меня видеть.

    Я решительно ничего общего с религией и монахами тогда не имела, и меня совсем не обрадовало это свидание. Я знала, что он порвал с внешним миром и со своей семьей, которой совершенно не помогает, а все деньги, получаемые им, как ректором Петербургской Академии, раздает по церквам. Не понимая, что ему от меня надо, и не желая огорчать сестру, — пошла. В Академии нас провели в какую-то неуютную комнату с массой стульев и попросили обождать. Через несколько минут в комнату вошли 3 студента и, не здороваясь с нами, сели против нас. Сестра мне шепнула, что арх. Феофан никогда ни с кем один не остается… Через некоторое время вошел арх. Феофан, в черном клобуке, с четками в руках, низко опустив голову и смотря в пол. Во время беседы он ни разу не поднял глаз. Сестра начала передавать ему бесконечные поклоны и родственные приветствия, но о. Феофан сидел молча, не проявляя никакого интереса к словам сестры, потом встал и предложил нам пойти в академический сад. Мы с сестрой поняли, что он хочет остаться с нами и что-то сказать без свидетелей.

    В саду он сразу же начал говорить нам о необыкновенном старце-крестьянине, который недавно приехал из Сибири и часто у него бывает. По словам отца Феофана, этот старец был необыкновенной святости и прозорливости. „Такой молитвы я ни у кого не встречал, — сказал он, — и вот я вспомнил о Тебе, — повернулся он в мою сторону, — и хочу, чтобы Ты пришла вместе помолиться со старцем. Ты увидишь, как тебе легко будет жить после этой молитвы и какой ясной покажется вся жизнь. Государыня, у которой я бываю, также заинтересовалась старцем, и скоро он будет введен во дворец. А потом, — прибавил он, улыбаясь, — ты же интересуешься своей жизнью, все ведь девушки хотят знать будущее — он тебе его предскажет. Он знает все и читает по лицам прошлое и будущее каждого человека. Этого он достиг постами и молитвой. Его зовут Распутин, вот приходи и познакомься с ним“.

    Я с недоумением слушала слова архимандрита; в те времена меня совершенно никакие старцы не интересовали и моего будущего узнавать мне не хотелось. Удивила меня только фамилия святого старца, очень не подходящая к тому облику, который был мне только что нарисован. Само собой разумеется, что я не пошла на свиданье с Распутиным»[134].

    Как видно из этого повествования, Феофан в ту пору обожал Григория и даже хвастал о нем людям, с которыми обычно не поддерживал контактов. Возможно, он справедливо считал, что знакомство с Распутиным и его учением было бы благословением для этих людей.

    И все же религиозность Григория Распутина при всей ее очевидности и почти горячности резко отличается от той религиозности, которую привыкли ценить церковники. Тот же Феофан, восхищавшийся невероятной духовной проницательностью Григория и его молитвенным духом, тем не менее не мог простить ему того, что Григорий Ефимович мало ценил всю ту аскетическую практику, которой монахи так гордились. Например, в своей вынужденной поездке с Распутиным по Уралу Феофан будет изумлен тем, что Распутин заказывал себе пищу и щелкал орехи в то время, как монахи постились, чтобы натощак приложиться к святыням в Верхотурском монастыре, в который они направлялись. Также, замечает Феофан, когда в монастыре началась служба, Григорий ушел «куда-то в город»[135].

    Но настоящая размолвка произошла в их диаметрально противоположных взглядах на вопросы войны и мира. Феофан не мог, похоже, даже допустить, что был не прав. Да и как мог он это сделать, когда абсолютно все вокруг него говорили о войне как о необходимости, как о высочайшем патриотическом акте, как о деле веры, задаче церкви. И Феофан, будучи к тому времени уже епископом, духовником царской семьи и популярной в народе фигурой, использовал все свое влияние для разжигания войны, стараясь внушить те же мысли и своей пастве, в том числе царю с царицей. Григорий же последовательно отстаивал антивоенную, миротворческую позицию. Это и решило исход их дружбы.

    Григорий Ефимович писал Феофану в ту пору: «Ежели я огорчил, помолись и прости: будем помнить хорошую беседу, а худую забывать и молиться… А все-таки бес не столь грех, а милосердие Божие боле. Прости и благослови как прежний единомышленник. Писал Григорий».

    Но ответа Григорий Ефимович не получил. Феофан возненавидел Распутина. Внешним поводом для этой ненависти стало то, что Феофан видел, как Григорий охотно общается с женщинами и при этом мало церемонится, общаясь с ними так же запросто, как с мужчинами. Была задета самая уязвимая, самая болезненная струна души епископа Феофана.

    И обвинение против Распутина, которое было подброшено Феофану, естественным образом касалось женщины. К нему, сторонившемуся обычно женщин, на исповедь пришла женщина, которую он не мог не принять. Она «открыла» епископу «дурное поведение» сибирского старца. История была нелепая, явно сфабрикованная, но епископ Феофан, и мысли не допускавший о лжи на исповеди, поверил ей и в нарушение тайны исповеди рассказал об услышанном императрице и синодальным митрополитам. Позднее женщина та покаялась в клевете, в том, что ее подкупили, но дело было сделано. Григорий Распутин в своем дневнике писал: «Тяжелые переживаю напраслины. Ужас что пишут, Боже! Дай терпения и загради уста врагам! Или дай помощи небесной, то есть приготовь вечную радость твоего блаженства»[136].

    Тяжело жить с такими врагами, какие были у Григория Ефимовича. Даже «цари» не могли защитить его от князей Церкви. Отныне в Распутине надлежало видеть все в дурном свете. Матрена Распутина писала: «Когда отец ходил плохо остриженный, ему пеняли за это. Когда подстригся с претензией на тщательность — снова ругали. Когда мазал сапоги дегтем, были недовольны, когда капал на бороду духи, стыдили в глаза и за глаза. Когда принимал посетителей в поддевке, был плох. Когда оделся для этого в белую рубаху, обвинили в гордыне. Все не так…»

    Игумен Серафим (Кузнецов), автор книги «Православный царь-мученик», так пишет о том, что произошло между Григорием и Феофаном: «Впоследствии у Григория Распутина с епископом Феофаном вышли неприятности, последний ставил в вину Григорию Распутину то, что якобы ему одна какая-то женщина открыла на исповеди неблагопристойное поведение старца Григория. Епископ Феофан и здесь показал свою неопытность духовную, на слово поверил этой женщине, которая, впоследствии оказалось, все это придумала; но это еще ничего, он доложил царице, что ему на исповеди такая-то открыла нехорошее по отношению поведения Григория. Каково же было глубоко верующей императрице слышать от своего духовника то, что ему было открыто на исповеди! Значит, сегодня он будет говорить одно, завтра — другое <…> Этим своим поступком, недопустимым для духовника, он решительно оттолкнул от себя так преданную доселе духовную дочь — царицу, которая чуть-чуть совершенно не потеряла веры в подобных епископов-духовников <…> отказ от своих слов, сказанных на исповеди епископу Феофану, женщины укрепили убеждение царицы по отношению своего духовника епископа Феофана и Григория Распутина. Впоследствии ей казалось, что все то, что пишут и говорят про Григория, все это по зависти клевещут на него и трудно было ее в этом разубедить»[137].

    Феофан тем не менее бросает в адрес Григория самое страшное обвинение, которое могла сделать церковь: Распутин находится в состоянии духовной прелести. Иными словами, он прельщен дьяволом и служит ему, его силою творя чудеса. Обвинение это не ново, и звучало оно некогда в адрес Иисуса Христа, которого обвиняли в том, что отец Его — сатана и что Он силой дьявола совершает чудеса.

    Феофан идет лично жаловаться на Распутина царице. Он хочет, чтобы она, по крайней мере, не слушала советов Распутина относительно невступления России в войну. Но та, выслушав его внимательно, сказала Феофану с сожалением, что тот совершенно не понимает ни ситуации в стране, ни ее, ни Распутина. Феофан с ужасом понимал, что тонкая ниточка, которая связывала его с царицей, была им же самим порвана. Она отказалась иметь его своим духовником. И этого Феофан не мог простить ни ей, ни тем более Распутину. Интересно, что вскоре после этой встречи к нему пришел Распутин, чтобы мириться.

    Радзинский пишет: «И мужика епископ тоже не понял. Григорий враждовать не любит, он готов унижаться — только бы примириться с добрым, наивным Феофаном. „Распутин упал мне в ноги, просил простить…“»[138].

    Но Феофан выгнал его и велел никогда более не приходить.

    Обвинения против Распутина подбрасывались и царю. Об одном из таких Распутин якобы жаловался Илиодору: «Хиония, вдова офицера, обиделась на меня за то, что я про ее отца сказал, что он будет в аду вместе с чертями угли в печи класть. Обиделась, написала про меня разной чуши целую тетрадь и передала царю. А царь вот вчера пригласил меня и спрашивает: „Григорий, читать эту тетрадь али нет?“ Я спрашиваю: „А тебе приятно читать в житиях святых, как клеветники издевались над праведниками?“ Он говорит: „Нет, тяжело“. „Ну, как хочешь, так и делай“. Николай взял тетрадь, разорвал на четыре части и бросил в камин»[139].

    Зато простые люди совершенно иначе воспринимали Распутина. Сохранился интересный документ, составленный царицынскими христианами вскоре после посещения их города Григорием Распутиным. Это было в то самое время, когда газеты были полны статей, ставящих своей целью дискредитировать старца: «Много тысяч православных царицынских людей через уполномоченных свидетельствуют, что блаженный старец Григорий имеет печать божественного призвания; дары благодати ему даны такие: бесстрастие, чудотворение, прозорливость, благодатный ум, изгнание бесов. Те, которые судят его, сомневаются в его правоте, пусть послушают апостола, говорящего: „Вы ищете доказательства на то, Христос ли мною говорит, испытайте лучше самих себя, в вере ли вы, о нас же, надеюсь узнаете, что мы то, чем быть должно“. Уполномоченные народом Косицын, Попов, Шмелев»[140].

    Но как же посмел Феофан и ему подобные обвинять Распутина? Как могло восторжествовать такое зло? Когда я задаюсь такими вопросами, мне на память как-то сами собой приходят строки Лермонтова:

    «Но есть и Божий суд, наперсники разврата!
    Есть грозный суд: он ждет;
    Он не доступен звону злата,
    И мысли и дела он знает наперед.
    <…>
    Тогда напрасно вы прибегнете к злословью:
    Оно вам не поможет вновь…»

    Глава 14 Юродство

    «Ибо когда мир [своею] мудростью не познал Бога в премудрости Божией, то благоугодно было Богу юродством проповеди спасти верующих».

    Первое послание к Коринфянам, 3:19

    «Люди духовные себя не ценят, чем святее, тем себя становят грешнее. Чем более молятся, — кажутся себе грешнее, потому что все видать, от всех малостей является страх в душе, и все мало молитвы, — и невольно спасение получают».

    Г. Е. Распутин

    «Грешные их били, мудрые им внимали». Таким было отношение в древней Руси к юродивым. «В противоположность грешникам, жаждущим объявить себя святыми, это были святые, объявляющие себя грешниками, чтобы терпеть постоянное поношение от мира», — справедливо пишет о русских юродивых Э. С. Радзинский. Он также приводит отрывки из «Жития Симеона», которые читала государыня: «Люди не могли узнать всей его святости, так как он скрывал ее от них. Ибо юродство и есть такой подвиг, в котором человек, исполненный истинной христианской мудрости, показывает себя по своему глубокому смирению, по наружным поступкам — безумным… Когда жена корчемника одна спала в своей комнате, а муж ее продавал вино, пришел к ней Симеон и стал снимать с себя одежды, делая вид, будто хочет лечь с ней. Она закричала, и прибежал корчемник, которому жена сказала: „Он хочет меня насиловать“. И муж зверски избил старца. Но Симеон был счастлив, претерпев поношение…

    Было две бани в городе, одна мужская, другая женская. Симеон пошел в женскую. Ему кричат: „Постой, юродивый, не ходи туда, там женская баня!“ Но Симеон сказал: „Там горячая и холодная вода, и тут горячая и холодная… другого особенного ничего нет ни там, ни здесь…“ С этими словами он голый вошел в баню и сел среди женщин. Они тотчас все на него набросились, били его и выгнали… После того дьякон спросил святого: „Отче, как чувствовала себя твоя плоть, когда ты голый вошел к нагим женщинам?“ Старец отвечал: „Все равно как дерево среди деревьев, так и я был среди них, не ощущая, что имею тело… но вся моя мысль была устремлена на Божье дело…“ Будучи бесстрастен, он безбоязненно подходил к женщинам, и как в древности купина в Синае оставалась среди огня неопалимой, так он — от женского прикосновения… И те, кто лгали на него, за это тут же заболевали. И только он мог исцелить их своим поцелуем»[141].

    Те, кто пишет о Распутине, почему-то забывают эту или подобные ей истории или просто их не знают. Сам Распутин говорил, что ему все равно, к чему прикоснуться, — к женщине или бревну. В свете новых исследований невозможно уже назвать Распутина развратником. Но чтобы сохранить привычный демонический образ Распутина, некоторые авторы выступают с той идеей, что главное зло хитрого мужика состояло не в его разврате (которого, как оказалось, и не было), а в том, что он… воздерживался от секса. В этом и был, якобы, источник его сил. Как будто не воздерживались от сексуальных отношений десятки и сотни тысяч монахов и монахинь! Но кто из них обрел такую силу, какая была у Григория Ефимовича? Впрочем, идея эта не нова, и ее уже можно видеть у заклятого врага Распутина — богоборца Сергея Труфанова, сочинившего, по заказу революционеров, пасквиль на Григория Ефимовича.

    Вот уж воистину подходят здесь слова Христа: «С кем сравню людей рода сего? и кому они подобны? Они подобны детям, которые сидят на улице, кличут друг друга и говорят: мы играли вам на свирели, и вы не плясали; мы пели вам плачевные песни, и вы не плакали. Ибо пришел Иоанн Креститель: ни хлеба не ест, ни вина не пьет; и говорите: в нем бес. Пришел Сын Человеческий: ест и пьет; и говорите: вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам» (Лк 7:31–34)

    Что же было на самом деле? Шавельский записал в своих мемуарах разговор с новым духовником царской семьи, пришедшим на смену Феофану, к которому царица совершенно утратила доверие: «Отец Васильев не отрицал ни близости Распутина к царской семье, ни его огромного влияния на царя и царицу, но объяснял это тем, что Распутин, действительно, — человек, отмеченный Богом, особо одаренный, владеющий силой, какой не дано обыкновенным смертным, что поэтому и близость его к царской семье и его влияние на нее совершенно естественны и понятны. Отец Васильев не называл Распутина святым, но из всей его речи выходило, что он считает его чем-то вроде святого.

    — Но ведь он же известный всем пьяница и развратник. Слыхали же, наверное, и вы, что он — завсегдатай кабаков, обольститель женщин, что он мылся в бане с двенадцатью великосветскими дамами, которые его мыли. Верно это? — спросил я.

    — Верно, — ответил отец Васильев. — Я сам спрашивал Григория Ефимовича: правда ли это? Он ответил: правда. Когда я спросил его, зачем он делал это, то он объяснил: для смирения… понимаешь ли, они все графини и княгини, и меня, грязного мужика, мыли… чтобы их унизить.

    — Но это же гадость. Да и кроме того: постоянное пьянство, безудержный разврат — вот дела вашего праведника. Как же вы примирите их с его „праведностью“? — спросил я.

    — Я не отрицаю ни пьянства, ни разврата Распутина, — ответил отец Васильев, — но… у каждого человека бывает свой недостаток, чтобы не превозносился. У Распутина вот эти недостатки. Однако они не мешают проявляться в нем силе Божией»[142].

    Но действительно ли Распутин был пьяницей и развратником? Относительно пьянства следует сказать, что до покушения на него Григорий Ефимович вообще не прикасался к вину. Что же касается обвинений в разврате, то на этот вопрос, похоже, невольно отвечает сам Шавельский, повествующий о том, как царица рекомендовала графине Карловой книгу отца Алексия «Юродивые Свято-Русской Церкви». В книге рукою царицы цветным карандашом были подчеркнуты места, где говорилось о юродстве святых людей в отношении к сексу. С. Л. Фирсов, комментируя это происшествие, пишет: «Скорее всего, императрица могла обратить внимание на главу IX („Бесстрастие как завершение подвига ‘юродства’. Проявление высшей степени святости в св. юродивых“)». Автор (в то время иеромонах) подчеркивает, что бесстрастие есть стремление к богоподобию, при котором все страсти утихают. «Приобретению состояния бесстрастности, — указывается в книге, — способствовала еще сильным образом та житейская обстановка, среди которой действовали св. юродивые, приучавшие себя к индифферентному бесстрастному обращению с людьми (например, с блудницами)».

    Приходя к блуднице, такой святой не только не чувствовал движения страсти, но даже блудницу приводит к чистому и подвижническому житию. Далее иеромонах Алексий приводил историю со святым юродивым Серапионом Синдонитом, предложившим одной затворнице проверить, умерла ли она для этого мира, — снять одежды и пройтись вместе с ним обнаженной по городу. Таким образом, — делает вывод автор, — святые юродивые препобеждали естество, становились выше его. «И только божественной помощью, — указывает отец Алексий, — при собственных напряженных усилиях ума и воли, и можно объяснить то явление, что св. юродивые, вращаясь почти нагие в кругу женщин, оставались нечувствительными к женским прикосновениям»[143]. В 2000 году эта работа отца Алексия, впоследствии архимандрита, была переиздана в Троице-Сергиевой лавре. Архимандрит Алексий был лично знаком с Распутиным и, возможно, именно личность Григория Ефимовича натолкнула его на написание этого труда, ставшего его магистерской диссертацией.

    В своих воспоминаниях о Распутине Чихачев писал: «Он отличался от многих своей непосредственностью, не старался казаться лучше, чем есть… он по всему своему облику приближался к типу „блаженного юродивого“»[144].

    Князь Жевахов утверждал, имея, вполне возможно, в виду Распутина: «Легко казаться святым тем, кого признают таковым; но неизмеримо труднее удерживаться на определенной нравственной высоте тем, за кем не признается даже малейших нравственных качеств. „Юродивые“ своим поведением и отношением к окружающим умышленно создавали себе такую почву, какая до крайности осложнила их борьбу с их личными грехами, но в то же время доводила эту борьбу до конечных пределов, искореняющих самый источник греха. Они стояли уже на такой нравственной высоте, какая обязывала их вести борьбу с общественным мнением не тогда только, когда это мнение было против них, но и тогда, когда оно было за них, и эта последняя борьба была еще более ожесточенной, упорной и настойчивой…»[145]

    Татьяна Гроян пишет: «Григория Распутина травили, поносили и злословили, унижали и оклеветывали с такой злобой и неистовством, что противостоять сему мог действительно лишь человек святой жизни»[146].

    И. В. Евсин интересно замечает: «А вот мы, вероятно, маловеры. Все еще выясняем, грешил Распутин или не грешил. Ссылаемся на сфабрикованные воспоминания Марии Распутиной, доносы завербованных полицейских агентов, свидетельства людей, которые сами были введены в заблуждение. Пишу эти строки, и такое грустное чувство охватывает мое сердце, такое сожаление о нашем стремлении обязательно выискивать в человеке что-то порочное.

    Что ж, может, в чем-то и грешил Распутин, ибо, как сказано в Священном Писании: „Нет человека, который не согрешил бы“ (2 Пар 6:24), но старец Григорий явился перед Господом праведником, мученической кровью омыв свои грехи. А вы, сегодняшние критики, не грешны ли своим осуждением сибирского старца? Попробовали бы вы понять, осмыслить не „свидетельства“ о нем, а его самого как человека, который нес такой тяжкий крест, что, возможно, и падал под его тяжестью. Представьте, какое всемирное зло ополчилось на Распутина, если решение о его дискредитации было принято в Брюсселе, на Всемирной ассамблее масонов. Представьте себе хотя бы на минуту, что о вас лично в каждом городе, на каждом углу распространяют газеты и журналы, в которых черным по белому написано, что вы пьяница, вор, половой извращенец, слуга сатаны. И эта клевета обсуждается среди ваших родных и знакомых, на кухнях обывателей и в Государственной думе, среди простых православных людей и в Священном Синоде»[147].

    Глава 15 Закулисная война

    «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими. Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня; Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас».

    Евангелие от Матфея, 5:9–12

    «А что вы скажете, если я вам скажу, что все эти годы я прожил только благодаря его молитвам?»

    Государь Николай II о Григории Распутине

    «Творец! Научи меня любить! Тогда мне и раны в любви нипочем, и страдания будут приятны».

    Г. Е. Распутин

    Как уже было отмечено выше, в центре конфликта высшего духовенства и сановников с Распутиным лежали вопросы войны и мира. В октябре 1908 года Австро-Венгрия аннексировала балканские территории — Боснию и Герцеговину. В России, считавшей себя покровителем православного мира и старшим братом «братьев-славян», начинается мощнейшая кампания по разворачиванию войны.

    Повелитель Черногории, отец «черногорских» принцесс, настоятельно требует военного вмешательства России в дела Балкан. Того же, естественно, требуют и сами «черногорки», и их сиятельные мужья, особенно «страшный дядя», Николай Николаевич («младший»), высокопоставленный масон и интриган, давно уже рвущийся к трону и власти. За ним стоят мощные силы, и царю все сложнее сдерживать своего двоюродного дядю. Если бы не умиротворяющее влияние Григория, царь давно бы уже поддался давлению и начал войну с Германией — Мировую войну. Но Григорий всеми силами стоял за мир, и в скором времени стало очевидно, что, пока он оказывает на царскую семью влияние, войне не бывать.

    Против войны выступал и премьер Столыпин, которого никак нельзя назвать в числе друзей Распутина. Премьер всеми силами стремился «выкинуть» Гришку из дворца. Однажды он сам принес государю доклад о том, как Григорий мылся в бане с женщинами. На что государь ответил: «Я знаю, он и там проповедует Священное Писание…»

    3 сентября 1911 года Столыпин был в Киеве по случаю полувекового юбилея отмены крепостного права и открытия памятнику деду Николая, Александру Второму. Я уже упоминал о том, что Григорий, гонимый Столыпиным, тем не менее очень ценил того как государственного деятеля и старался оберегать. Распутин предостерегал Столыпина от этой поездки, говорил, что ему был сон, в котором он явственно видел: если Столыпин поедет в этот раз в Киев, его там убьют. Но гордый премьер с презрением отверг совет старца. Во время антракта к нему подошел террорист Богров и хладнокровно застрелил премьера.

    Погиб самый могущественный недруг Распутина, но Григорий Ефимович горячими слезами оплакивал его смерть. Теперь он остался единственным, чьи призывы к миру царь мог еще слышать. Он, Григорий Ефимович Распутин, теперь стоял один между Россией и ее погибелью в войне и революции. Теперь он уже точно знал, в чем его крест. И он нес этот крест верно и пронес его до конца.

    В 1912 году, когда Россию стремились втянуть в балканский конфликт, Распутин на коленях умолил царя не вступать в военные действия. По свидетельству графа Витте, «он (Распутин) указал все гибельные результаты европейского пожара, и стрелки истории повернулись по-другому. Война была предотвращена»[148]. Разжигатели войны, в которую нужно было втянуть Россию, чтобы, по словам Энгельса, «короны полетели в грязь», не могли простить этого Распутину.

    «Вспоминаю только один случай, когда действительно Григорий Ефимович оказал влияние на внешнюю политику России, — писала Вырубова. — Это было в 1912 году, когда Николай Николаевич и его супруга старались склонить государя принять участие в Балканской войне. Распутин чуть ли не на коленях перед государем умолял его этого не делать, говоря, что враги России только и ждут того, чтобы Россия ввязалась в эту войну, и что Россию постигнет неминуемое несчастье»[149].

    Многие близкие и дальние, верившие лжи о Распутине, шли к царю и царице, писали им оскорбительные письма, угрожали, требовали изгнать от себя Распутина! Но разве царь и царица могли сделать это? Они слишком хорошо знали Распутина.

    Однажды, не выдержав, царь резко ответил обвинителям Григория:

    «— А что вы скажете, если я вам скажу, что все эти годы я прожил только благодаря его молитвам?..»[150].

    В одном из своих писем царица делает меткое замечание, что даже дети уже давно заметили, что когда Семья следует совету Распутина, им бывает хорошо, а когда не следует — плохо. К тому же «цари» и сами к этому времени прекрасно видели, что происходит. Ведь рвущимся к власти необходимо было скомпрометировать и убрать с дороги Распутина. Пуришкевич даже выкрикнул с думской трибуны о главном препятствии к свержению самодержавия: «Пока Распутин жив, победить мы не можем»[151].

    Жевахов, по словам Варламова, «писал о том, как происходило „снижение“ образа Распутина, и виной этому считал высший свет и стоявший за его спиной „интернационал“ — этим словом князь называл сообщество, у других авторов именуемое масонством, жидомасонством, еврейским заговором, темными силами и пр.»[152].

    О возможном влиянии масонства пишет и О. Платонов: «Пока в дело не вмешались масоны, Распутин был известен как благочестивый крестьянин, православный подвижник. После того как в ход была пущена масонская схема, православный подвижник предстал перед обществом в образе распутника, пьяницы, любовника царицы, многих фрейлин и десятков других женщин»[153].

    Князь Жевахов, хорошо лично знавший Распутина, писал: «Слава, которую создали Распутину истеричные женщины и мистически настроенные люди… не имела бы никакого значения и не сыграла бы никакой роли, если бы на Распутине не сосредоточил своего внимания интернационал»[154].

    В Питере интернационал был, в частности, представлен элитарным «Яхт-клубом». Членами этого клуба были все те, чьи имена будут впоследствии связаны с убийством Григория Распутина, включая великого князя Дмитрия и Феликса Юсупова. Распутин оказался в самом центре пристального внимания международного сообщества, на пути которого он теперь стоял. Но прежде чем убрать его с пути, эти влиятельные особы решили вначале смешать его имя (а заодно и «царей») с грязью.

    Николаевский пишет о том, что в 1909–1910 годах руководство существовавшими в России масонскими ложами осуществлялось Верховным советом, в состав которого входили примерно двенадцать — пятнадцать человек. «По политическим взглядам здесь были представлены все левые политические группы от прогрессистов до социал-демократов, тяготевших к большевикам… и в Совет входили очень и очень ответственные их члены — иногда фактические и формальные лидеры… Для понимания дальнейшего чрезвычайно существенно отметить, что добрая половина членов Совета была депутатами Государственной думы — последние играли большую роль и в той группе реформаторов русского масонства…»[155]

    И далее: «Совет делал иногда попытки проведения агитационных кампаний. Главной из них была кампания по поводу роли Распутина при дворе. Начата она была еще в 1913–1914 годах, несколько позднее Советом была сделана попытка издания какой-то направленной против Распутина брошюры, а когда эта попытка не удалась (брошюра была задержана цензурой), то Советом были приняты шаги к распространению этой брошюры в размноженном на пишущей машинке виде. Таким же путем размножались и другие материалы о Распутине — например, брошюра миссионера Новоселова, сотрудника „Московских ведомостей“, разоблачавшего „хлыстовство“ Распутина»[156].

    Приведем также выдержку из книги современного исследователя В. Острецова «Масонство, культура и русская история».

    «XI. Письмо ложи „Мезори“ ордена розенкрейцеров государю Николаю II, помеченное 17 июня 1912 года. — ЦГИАЛ СССР, ф.157, дело 390, лл. 35–42.

    Это письмо поступило на имя государя на бланке — „Орден розенкрейцеров. Ложа Мезори“. На месте подписи в конце письма значится „Магистр ложи“ и подпись в виде какого-то алхимического знака, напоминающего букву „3“. Письмо рассматривалось князем В. Н. Орловым, начальником походной канцелярии императора (1906–1915), который предположил, что подпись принадлежит князю Репнину. Это вполне возможно, потому что семейство Репниных со времен Екатерины II было масонским и в этом плане, вероятно, занимало высокое положение в этом узком кругу розенкрейцеров, ведущих свое происхождение от времен новиковских.

    Письмо любопытно тем, что оно написано с позиций „правого“ масонства. И еще тем, что авторы его отделяют орден розенкрейцеров от масонов, к которым относят мартинистов, и всячески критикуют последних. Эта традиция отделять какую-либо ветвь масонства, обедьянс, „послушание“, от остального масонства идет также с давних времен. В свою очередь, мартинисты иногда отделяли себя от масонства, но объединяли себя с розенкрейцерами.

    В письме выражается удовлетворение тем, что государь, как и они, проявляет интерес „к оккультной науке как основе религиозно-философского миросозерцания, потому что и мы сами бескорыстно служим этому учению“ (л. 39). В качестве своих авторитетов авторы письма называют писательницу Крыжановскую, генерал-майора А. А. Навроцкого, шталмейстера Фролова. Вместе с тем критикуется „масонская партия“, которая „выставляет сперва клеврета мартинистов Филиппа, зловредное воздействие которого сказывается еще до сих пор на здоровье императрицы, а когда нам удалось разоблачить этого в полном смысле негодяя и шарлатана, то Вашему Величеству подсунули (граф Витте и К°) хлыста (Гришку Распутина, который дурак дураком и, сам того не понимая, служит все же целям масонства <посрамление царствующей династии>… история Распутина имела для супруги Вашей то же значение, что некогда ‘Дело ожерелья королевы’ для Марии-Антуанетты, то есть подорвала лишний раз уважение к царской семье“ (л. 39). В качестве достойных слуг царевых назван генерал-адъютант Н. И. Иванов, лицо, действительно, доверенное государя в годы войны, которому Он приказал в смутные февральские дни революции двинуться на Петроград и подавить бунт. И который, конечно же, ничего не смог сделать.

    В письме резко критикуется премьер-министр Коковцов как близкий к Витте человек и как юдофил. Его политика прямо названа масонской (л. 42). Масону Коковцову авторы противопоставляют Столыпина, политика которого была национальной и который, по их убеждению, пробудил национальное самосознание»[157].

    Интересно отметить, что на Распутина, как выяснится позднее, ополчились как правые, так и левые масоны. Он мешал всем.

    Относительно причастности великого князя Николая Николаевича к масонам интересно говорится в работе Берберовой «Люди и ложи»: «К двум заговорам, в которых ведущую роль играли масоны, необходимо прибавить еще один, к которому они тоже были причастны, хотя и в меньшей степени. В центре этого заговора оказался вел. кн. Николай Николаевич, которого летом 1915 года царь услал на Кавказ, заняв, на радость царице, его место Верховного Главнокомандующего.

    Царица усердно писала царю, что „Николашу“ надо убрать, что он знается с членами Государственной думы, завидует царю и хочет сесть на его место. Вся же остальная Россия, начиная с ультраправого депутата Пуришкевича, понимала, что этот царский шаг еще больше приблизит его к гибели, а Россию — к катастрофе.

    Участники этого заговора решили осенью 1916 года выждать удобную минуту и убрать царя, после чего посадить на престол конституционного монарха, великого князя Николая Николаевича. Этот последний, живший в это время в Тифлисе, видимо, не делал никаких шагов, чтобы поощрить заговорщиков, но не говорил им и категорического „нет“.

    Николай Николаевич был когда-то мартинистом. Известно, что он поддерживал дружеские отношения с русскими масонами; в частности, одним из его ближайших друзей был Александр Иванович Хатисов, городской голова Тифлиса, член к.-д. партии, председатель Кавказского Земгора и маг 33-й степени. Хатисов был членом Государственной думы, армянин, женатый на русской. Они с женой бывали на официальных приемах у великого князя, теперь — Главнокомандующего Кавказской армией, иначе говоря — южного фронта. А кроме того, Хатисов имел „свободный вход“ к Николаю Николаевичу во всякое время, что очень ценил»[158].

    Первые политические деятели страны часто были связаны друг с другом прочными узами тайных сообществ, к которым они принадлежали. Но еще крепче связаны они были общей ненавистью к Распутину. Они не хотели слушать ничего, что говорило бы в защиту, в пользу доброго имени Распутина. Родзянко вспоминал, что на него, в частности, пытался повлиять законоучитель царских детей протоиерей Васильев. «Вы напрасно нападаете, вы не знаете, какой прекрасный человек Распутин». Но Родзянко выгнал его с криком: «Как, вы сюда, в Государственную думу, приехали хвалить Распутина, негодяя, развратника, хлыста!»[159] Именно таким виделся им Распутин. Именно таким он должен был им видеться.

    Глава 16 Начало большого наступления на Распутина

    «Тогда князья сказали царю: да будет этот человек предан смерти, потому что он ослабляет руки воинов, которые остаются в этом городе, и руки всего народа, говоря к ним такие слова, ибо этот человек не благоденствия желает народу сему, а бедствия. И сказал царь Седекия: вот, он в ваших руках, потому что царь ничего не может делать вопреки вам. Тогда взяли Иеремию и бросили его в яму Малхии, сына царя, которая была во дворе стражи, и опустили Иеремию на веревках; в яме той не было воды, а только грязь, и погрузился Иеремия в грязь».

    Книга пророка Иеремии, 38:4–6

    «Болтают обо мне зря, пишут неизвестно что, и больше худое. Но и помочь им я не могу. Слепые света видеть не могут, и Царствие Божие открывается только тем, кто подходит друг к другу, как дети».

    Г. Е. Распутин

    Известная библейская история пророка Иеремии, которого опустили в грязь (по всей видимости, в выгребную яму туалета, которым пользовались солдаты), во многом сходна с историей Распутина. В этой истории, как и во многих других библейских повествованиях, пророк оказывается между молотом и наковальней. Да и не только пророк, но и каждый истинный христианин оказывается в конфликте с этим миром, несущимся к своей пропасти. Он оказывается в конфликте с официальными «пророками», с духовенством своих дней, с князьями своей земли. Тот, кто желает мира для своего народа, кто знает, как можно все-таки еще предотвратить самое страшное, неслыханное бедствие, несет на себе огромный груз этого знания. И даже сам царь не в состоянии защитить такого человека. Таких людей, как Иеремия, Распутин и других известных и неизвестных христианских мучеников, непременно пытаются сбросить в позорную зловонную яму. В случае с Распутиным этой ямой стала ничем не сдерживаемая клеветническая кампания, которую обрушили на него почти все газеты и журналы того времени. Беспрецедентная по своим масштабам и безнаказанности клеветническая кампания смешала имя Григория Ефимовича Распутина-Нового с грязью. Он с болью молился: «Не скучай, душа, что поносят, крепись!.. Теперь копьями не мучат, а словами — больнее стрелы. И все стрелы слов больнее меча. Боже! Храни Своих».

    В случае с Иеремией, как и в случае с Распутиным, сердце царя было с человеком Божиим, но при этом царь позволял князьям, воспользовавшимся тяжелой ситуацией в стране, манипулировать им. В истории с Иеремией царь в скором времени отдает приказ вытащить Иеремию из ямы, а потом тайно встречается с ним, задает вопросы и, по всей видимости, полностью доверяет пророку. Иеремия говорит ему, чтó надо делать — не следует воевать с халдеями-вавилонянами, их северными соседями. Война принесет разорение, пленение, в том числе всей царской семьи, и национальную трагедию длиною в семьдесят лет. Все это Иеремия открывает царю Седекии. И самое удивительное во всей этой истории — это то, что царь Седекия, веря в слова ненавидимого всеми Иеремии, все же не послушал его, а пошел на поводу у князей народа. И царство пало, и все превратилось в пепел и кровь, а народ отправился на семьдесят с лишним лет в вавилонский плен.

    Это только некоторые из многих параллелей между историями людей Божьих, помазанников, запечатленными на страницах Библии, и историей Григория Ефимовича Распутина. По большому счету, верховным примером истории невинного страдания является жизнь Самого Господа Иисуса Христа, Которого возненавидели священники и князья, предав на позорную и мучительную смерть.

    Главное, что не могут и не смогут понять о Григории Ефимовиче скептики, — это то, что он нес свой крест и пронес его до конца. Скептически настроенные обозреватели жизни Распутина с такими понятиями не знакомы, а если и знакомы, то никак не способны понять человека, несущего свой крест. Самым тяжелым крестом Распутина стала его попытка отстоять заповедь о мире в стране, жаждущей войны.

    В октябре 1913 года в «Петербургской газете» появилась беседа с Распутиным, в которой тот высказывал свои взгляды на внешнюю политику России: «Что нам показали наши „братушки“, о которых писатели так кричали, коих защищали, значит… Мы увидели дела братушек и теперь поняли… Все… Да… А что касаемо разных там союзов, — то ведь союзы хороши, пока войны нет, а коль она разгорелась бы, где бы они были? Еще неведомо…

    Ведь вот, родной, ты-то, к примеру сказать, пойми! Была война там, на Балканах этих. Ну и стали тут писатели в газетах, значит, кричать: быть войне, быть войне! И нам, значит, воевать надо… И призывали к войне и разжигали огонь… А вот я спросил бы их, — с особенной экспрессией подчеркнул Распутин, — спросил бы писателей: „Господа! Ну, для чего вы это делаете? Ну, нешто это хорошо? Надо укрощать страсти, будь то раздор какой, аль целая война, а не разжигать злобу и вражду“»[160].

    В другой беседе, опубликованной в газете «Дым Отечества», Распутин снова выступает как миротворец: «Готовятся к войне христиане, проповедуют ее, мучаются сами и всех мучают. Нехорошее дело война, а христиане вместо покорности прямо к ней идут. Положим, ее не будет; у нас, по крайней мере. Нельзя. Но вообще воевать не стоит, лишать жизни друг друга и отнимать блага жизни, нарушать завет Христа и преждевременно убивать собственную душу. Ну что мне, если я тебя разобью, покорю; ведь я должен после этого стеречь тебя и бояться, а ты все равно будешь против меня. Это если от меча. Христовой же любовью я тебя всегда возьму и ничего не боюсь. Пусть забирают друг друга немцы, турки — это их несчастье и ослепление. Они ничего не найдут и только себя скорее прикончат. А мы любовно и тихо, смотря в самого себя, опять выше всех станем»[161].

    За «неславянофильские взгляды» и пацифизм сибирский странник получил резкую отповедь духовенства.

    «Гр. Распутин… есть злейший враг святой Христовой Церкви, православной веры и Русского Государства. Мы не знаем, какое влияние имеет этот изменник Христова учения на внешние дела России, но во время освободительной войны балканских христиан (в 1912 году) с Турцией он выступил не за Христа, а за лже-пророка Магомета. <…> Он проповедует непротивление злу, советует русской дипломатии во всем уступать, вполне уверенный, как революционер, что упавший престиж России, отказ от ее вековых задач приведет наше отечество к разгрому и разложению. <…> Распутин не только сектант, плут и шарлатан, но в полном значении слова революционер, работающий над разрушением России. Он заботится не о славе и могуществе России, а об умалении ее достоинства, чести, о предательстве ее родных по духу братьев туркам и швабам, и готов приветствовать всякие несчастия, которые, вследствие измены наших предков завету, ниспосылаются Божественным Промыслом нашему отечеству. И этого врага Христовой истины некоторые его поклонники признают святым»[162], — возмущался Н. Дурново в статье «Кто этот крестьянин Григорий Распутин?», опубликованной в журнале «Отклики на жизнь», который издавал известный проповедник протоиерей В. И. Востоков.

    Время покажет, кто на самом деле были революционеры. Что же касается позиции Распутина, которая так сильно возмущала лже-патриотов того времени, то сохранилась запись интересной беседы Распутина с корреспондентом «Дыма Отечества»:

    «— Но тогда, по-вашему, не нужно делать ничего, а только ждать; ни о чем не заботиться; и ни с чем не бороться. Ведь это проповедь толстовца-непротивленца… Вы знаете это учение? — спрашивал его корреспондент.

    — Слышал, но плохо знаю, — отвечал Распутин. — Я же не говорю: не противься злому, а говорю: не противься добру. Тягость и суета нашей жизни состоит в том, что мы противимся добру и не хотим его признавать. А ты оставь злое совсем в стороне, пусти его мимо, а укрепись около самого себя и когда сам окрепнешь, тогда осмотрись и помоги совершенствоваться другим. Не настаивай на совершенстве, но помоги — каждый хочет быть чище, радостнее; вот ты ему и помоги. Не настаивая, вот как Илиодор, — огня в нем много, рвения, а нет света и дуновения, как весной в поле с ароматом цветов — которым веет от истинных подвигов духовных»[163].

    Государыня писала мужу в ноябре 1915 года, когда уже больше года шла Первая мировая война: «Наш Друг был всегда против войны и говорил, что Балканы не стоят того, чтобы весь мир из-за них воевал, и что Сербия окажется такой же неблагодарной, как и Болгария»[164]. Действительно, в войну Россия в значительной степени вступила из-за стремления защитить призрачные и надуманные общеславянские интересы, принеся в жертву интересы национальные.

    А. Бушков написал замечательную книгу «Распутин: выстрелы из прошлого», в которой подробно рассматривает балканскую ловушку, куда так и стремилась угодить Россия. Согласно его выводам, прислушайся тогда люди к мнению Григория Ефимовича, страшной трагедии войны, революции и последовавшего за ними террора можно было бы избежать.

    А вот мнение Тарле: «Крымская война, русско-турецкая война 1877–1878 годов и балканская политика России 1908–1914 годов — единая цепь актов, ни малейшего смысла не имевших с точки зрения экономических или иных повелительных интересов русского народа»[165].

    Григорий Ефимович стремился противостоять тому безумию, которое вдруг охватило общество. Повсюду церковь организовывала крестные ходы с целью убедить народ в необходимости Балканской войны. Финансовые воротилы щедро спонсировали пропаганду войны. Политики надеялись на ней подняться. Армия искала славы и легкой добычи. Даже простые люди на волне этой пропаганды мечтали о войне, о чем сохранилось много свидетельств современников. Ясно, что осмелившемуся поднять свой голос против войны Распутину было несдобровать. Грязные и унизительные анекдоты про него публиковались с авторитетностью документов, и чем «прогрессивнее» было издание, тем сильнее сгущались краски.

    «Чего от меня хотят? Неужели не хотят понять, что я маленькая мушка и что мне ничего ни от кого не надо, — говорил Распутин репортеру очередной прогрессивной газетки, пришедшему взять у него интервью. — …Мне очень тяжело, что меня не оставляют в покое… все обо мне говорят… словно о большой персоне.

    …Неужели не о чем больше писать и говорить, как обо мне… Я никого не трогаю… Да и трогать не могу, так как не имею силы… Дался я им… Видишь, какой интересный…

    Каждый шаг мой обсуждают… все перевирают… Видно, кому-то очень нужно меня во что бы то ни стало таскать по свету и зубоскалить… Говорю тебе, никого не трогаю… Делаю свое маленькое дело, как умею… как понимаю… То меня хвалят… то ругают… только не хотят оставить в покое…

    Если что плохо делаю, рассудит Господь… Искренне говорю тебе: плохо делать не хочу… Поступаю по умению… Хотел бы, чтобы, значит, вышло хорошо… Со всех сторон только и занимаются мною… Говорю тебе: маленькая мушка, и ни от кого и ничего мне не нужно… Самое было бы лучшее оставить меня в покое… Оставьте в покое… Дайте человеку жить… Все одно и то же. Я, да я… Говорю тебе, что хочу покоя… Не надо мне хвалы. Не за что меня хулить… От всего устал… Голова начинает кружиться. Куда ни взглянешь, все одно и одно… Кажется, живу в тиши, а выходит, что кругом все галдят… Кажется, в России есть больше о чем писать, чем обо мне… а все не могут успокоиться… Бог все видит и рассудит, были ли правы те, кто на меня нападал… Говорю тебе: я — маленькая мушка, и нечего мною заниматься… Кругом большие дела, а вы все одно и то же… Распутин да Распутин. Ни хулы… Ни похвалы… ничего не надо… Молчите… Довольно писать… Мне наплевать… Пишите… Ответите перед Богом… Он один и все видит… Он один понимает… Рассудит… Коль нужно, пишите… Я больше ничего говорить не буду… Да нечего говорить-то, врать-то можно сколько угодно… Ответ придется, придется-то держать… Махнул рукой… Сочиняйте… Говорю тебе — наплевать… прежде волновался… Принимал близко к сердцу… Теперь перегорело… Понял, что к чему идет и зачем… Говорю тебе, наплевать… Пусть все пишут… Меня не тронут… Я сам знаю, что делаю, и перед кем отвечаю… Такая, видно, моя судьба… Все перенесу, уже перенес много… Говорю тебе, что знаю, перед кем держу ответ… Ничего не боюсь… пишите… Сколько в душу влезет… Говорю тебе, наплевать… Прощай…»[166]

    Глава 17 Позорный Собор

    «Тогда научили они некоторых сказать: мы слышали, как он говорил хульные слова на Моисея и на Бога. И возбудили народ и старейшин и книжников, и напавши схватили его и повели в синедрион… И все, сидящие в синедрионе, смотря на него, видели лице его, как лице Ангела».

    Книга деяний Апостолов, 6:11–15

    «Господи поруганье рабов Твоих, которое я ношу в недре моем от всех сильных народов. Как поносят враги Твои, Господи, как бесславят слезы Помазанника Твоего».

    Г. Е. Распутин

    Как ни желал Григорий, чтобы его оставили в покое, его все ниже и ниже «опускали в грязь». Делала это не только желтая пресса, падкая на жареное. Дьякон И. Соловьев пишет: «Митрополит Антоний допускал (с молчаливого согласия обер-прокурора), чтобы столичная церковная печать не только перепечатывала из светских газет противораспутинские статьи, но и снабжал их своими комментариями»[167].

    Антоний прилагал и лично немало усилий, чтобы очернить Григория Распутина. Несмотря на то что Григорий умоляет его о встрече, чтобы объясниться, чтобы опровергнуть возводимую на него ложь, Антоний отказывается встречаться с Распутиным — отказывается даже выслушать его! И это — глава российского священства, которому доверяли несчетные тысячи простых и честных священников, введенных в заблуждение. Антоний даже отправился к государю и наговорил ему всякого про Распутина. Впрочем, ничего нового для государя он не сказал — все те же старые сплетни, которым Николай не мог верить. В ходе своего злопыхательского доклада Антоний так распалился, что его хватил нервный удар, после которого он уже не поправился и скончался в ноябре 1912 года[168].

    Но сами по себе слухи о Распутине, не проверенные, но распускаемые самыми влиятельными лицами, не могли вполне отвратить от Распутина прежде близких ему церковников. Все дело было в том, что они, эти близкие ему некогда люди, теперь всеми силами старались уверить себя в виновности Распутина во всех возводимых против него обвинениях. Подобно Антонию, епископ Гермоген тоже отказался общаться с Распутиным, словно боясь подпасть под его святое очарование. Зато Гермоген выдает истинные причины своего разрыва с Григорием: «Я его любил и верил в него, вернее, в его миссию внести что-то новое в жизнь России, что должно было укрепить ослабевшие связи между царем и народом на пользу и благо последнего. Но его самовольное отступление от нашей программы, противоположный моему путь, по которому он пошел, его нападки на аристократию и на таких людей, как великий князь Николай Николаевич, которых я всегда считал опорою трона, заставило вначале меня отвернуться от него, а затем, видя его усилившееся влияние при Дворе и учитывая, что при этом условии его идеи будут еще вредоноснее, я начал энергичную кампанию против него»[169].

    Из этого письма вполне ясно, чем именно недоволен Гермоген. Распутин пошел против их планов. Что это были за планы, хорошо известно: Гермоген стремился сделать церковь рупором для разжигания войны. Да и «нападки» Распутина на Николая Николаевича были вовсе не нападками, но последним отчаянным криком не разжигать войну. Своей антивоенной деятельностью Распутин и вызвал ненависть тех, кто был его друзьями. Гермоген, который некогда, по словам князя Жевахова, говорил про Распутина: «Это раб Божий: Вы согрешите, если даже мысленно его осудите»[170], — стал самым резким его притеснителем.

    Но почему же так ослабло духовное зрение Гермогена? Вот как характеризует Гермогена митрополит Евлогий: «Аскет, образованный человек, добрейший и чистый, епископ Гермоген был, однако, со странностями, отличался крайней неуравновешенностью, мог быть неистовым. Почему-то он увлекся политикой и в своем увлечении крайне правыми политическими веяниями потерял всякую веру»[171].

    Гермоген был к тому же очень амбициозен — он давно уже намеревался восстановить патриарший престол и усесться на него. И тут опять Распутин стал на его пути. Когда Григория спрашивали, почему он рассорился с Гермогеном и Илиодором, тот отвечал просто: «Был им друг, пока шел навстречу их желаниям… Просили заступиться — заступался, денег просили — доставал. Когда стал отказывать, перечить — стал нехорош… Гермоген захотел патриархом быть — где ему! Патриарх должен быть чистенький, молитвенник, он единственный, как солнышко…»[172]

    «Чистеньким» Гермогена никак нельзя было назвать. Как раз в то время он оказался замешан в крупном финансовом скандале вокруг опекаемого им «Союза истинно русских людей». Как ни старался Гермоген замять скандал, следствие все же провели. Сам Гермоген кое-как вывернулся, но не мог простить Распутину того, что тот не вступился за него перед царем. И когда к нему пожаловал Илиодор (Сергей Труфанов), трудившийся за спиной Григория над очернением его имени, Гермоген решил действовать быстро и устранить Распутина.

    Гермоген собирает на Ярославском подворье своего рода тайный церковный собор против Распутина, куда пригласили не только церковников, но и юродивого Митю Козельских и публициста Ивана Родионова, который принес написанный в соавторстве с Илиодором гнусный памфлет под названием «Гришка», где Григорий изображался в качестве любовника государыни. Памфлет еще не был опубликован, и его намеревались неожиданно обрушить на голову Григорию. Илиодору, который в ту пору все еще выдавал себя за друга Григория (это было возможно только благодаря великому дару прощения, которым обладал Распутин, знавший, что делает Илиодор), поручено было доставить Григория на этот самозванный собор. Там с ним и должны были расправиться.

    Все события того дня, 16 декабря 1911 года, явились своего рода репетицией роковой ночи 16 декабря 1916-го. Высшее духовенство страны собралось для того, чтобы сломать Распутина, разрушить его дух и его репутацию, а возможно, и убить. И красавец Илиодор, настоящий молодой принц тогдашней церкви, сыграл в этой игре роль, странно сходную с той, что в ночь с 16 на 17 декабря 1916 года суждено будет сыграть молодому князю Юсупову. Вот что пишет сам Илиодор о том дне: «Распутин встретил меня очень ласково. Я его пригласил поехать к Гермогену: „Ждет тебя. Так и сказал мне: поезжай и привези… да скорее, хочу с ним повидаться“». Он ни слова не сказал про то, что ожидало Григория на Ярославском подворье, где остановился Гермоген.

    Когда они приехали, Илиодор повел Распутина внутрь дома. Здесь он сразу же снял с себя маску дружбы. Когда Распутин раздевался, Илиодор заметил, с завистью глядя на его прекрасную шубу: «Посмотрите-ка на старческое одеяние!» Распутину стало все ясно. Он вошел в большую комнату, где его ждали враги. За его спиной встали два дюжих молодца, чтобы Григорий не убежал. Некоторые из присутствующих были вооружены.

    И тут Илиодор блеснул во всей красе. Он обвинил Распутина в половых связях с царицей и живописал все таким образом, будто сам при этом присутствовал. Когда же Распутин спокойно ответил, что ничего подобного никогда не было, Илиодор закричал: «Мужик лжет!» — и набросился на него. Вместе с ним на Григория накинулся бесноватый Митя, стал бить его, кусать и кричать визгливым голосом оскорбительные слова: «Ты с царицею живешь! Ты — антихрист». Григорий пятился назад, но не сопротивлялся. И тут на него накинулся сам Гермоген — человек, метивший в патриархи.

    Илиодор пишет: «Гермоген, схватив „старца“ кистью левой руки за череп, правою начал бить его крестом по голове, и страшным голосом… кричать: „Дьявол! Именем Божьим запрещаю тебе прикасаться к женскому полу… Запрещаю тебе входить в царский дом…“»

    В этот момент на Распутина бросились с обнаженными саблями офицеры, с тем, видимо, и приглашенные на этот собор, чтобы помочь в убийстве старца. Также возможно, что Распутина хотели арестовать и бросить (возможно, тайно) в одну из монастырских тюрем, которые еще кое-где уцелели и использовались по своему страшному первоначальному назначению — уморить неугодных церкви людей.

    Но планам нечистого собора не суждено было сбыться. Дочь Распутина со слов отца говорит о том, что Григорий Ефимович вырвался из рук мучителей, схватил стул и поднял его высоко в воздух. Нападавшие на него оцепенели, и Григорий Ефимович с достоинством вышел из комнаты и запер всех членов этого позорного собора с внешней стороны на этот самый стул. Его время еще не пришло. Ему оставалось еще пять лет. День в день.

    Распутин доложил о позорном церковном суде «царям», и это стало последней каплей, переполнившей чашу их терпения по отношению к Феофану и Гермогену. Отныне они уже больше никогда не предстанут перед царем или царицей, как они того ни добивались. Синод официально отправляет Гермогена на покой и предписывает Гермогену и Феофану покинуть столицу. Но взбунтовавшиеся церковники и не думали никуда уезжать. Более того, они начали угрожать царской семье публикацией упомянутого выше пасквиля «Гришка», сочиненного Илиодором (Труфановым) и Родионовым (одним из тех офицеров, кто пытался зарубить Григория саблей на соборе). Илиодор даже встретился с Вырубовой и рассказал ей о том, что он намерен сделать, если его, Илиодора, и Феофана немедленно не осыплют милостями. Он показал свой самый страшный козырь — письма государыни к Распутину, которые он опубликует в своем пасквиле. Письма эти были подлинные. Илиодор, укравший письма у Распутина, ничего не сказал, что в них было, но представил все дело так, будто это — любовная переписка. Вырубова выслушала его молча и так же молча выпроводила подлого монаха за порог. Ни на какой торг ни она, ни царица никогда не согласятся. Кроме того, Вырубова ни на секунду не поверила, что между государыней и Распутиным была любовная переписка. Илиодор ушел с твердым намерением отомстить «царям» и за это.

    Здесь поражают в первую очередь мягкость и нерешительность государя. Фактически никаких мер против мятежных иерархов, возмущавших против царя народ, принято не было. Вероятно, в этом сказался пример всепрощения самого Григория: в то время как Феофан выбивался из сил, хлопоча то перед Думой, то перед Синодом о том, чтобы наказать негодного Распутина, сам Распутин отзывался о нем без злобы: «Он против меня злобится теперь, но я на него не сержусь, ибо он большой молитвенник. Его молитва была бы сильнее, если бы он на меня не злобился»[173].

    Глава 18 Илиодор

    «Стоял же с ними и Иуда, предатель Его».

    Евангелие от Иоанна, 18:5

    «Миленькие папа и мама! Илиодор с бесами подружился. Бунтует. А прежде таких монахов пороли».

    Г. Е. Распутин, из телеграммы царской семье

    Фигура Илиодора при всей низости его характера, заслуживает все-таки внимания. Илиодор был весьма примечательной личностью, и в истории с Распутиным сыграл не последнюю роль. Выпускник Петербургской духовной академии, входивший в круг епископа Феофана, он очень рано прославился своими проповедями.

    «Этот удивительный человек, почти юноша, с нежным, красивым, женственным лицом, но с могучей волей, где бы он ни появился, сразу привлекает к себе толпы народные, — писал о нем „Почаевский листок“. — Его страстные, вдохновенные речи о Боге, о любви к царю и отечеству производят на массы глубокое впечатление и возжигают в них жажду подвига»[174].

    Под «жаждой подвига» газета, несомненно, имеет в виду результат его пламенных призывов к войне. Выпускник духовной академии, молодой красавец иеромонах, любимец Феофана быстро приобретает широкую известность в народе. К нему стекаются огромные толпы. Простой народ считает его своим вождем, чуть ли не мессией. Гордость так захватила и заполнила его, что он надевал на голову белый «митрополичий» клобук и выезжал к народу на белом коне. Сам стал распространять слухи о «великих чудесах», творимых им. На Волге он объявил собравшимся, что на этом месте в три дня воздвигнет Божий храм… «Пусть каждый принесет сюда по одному кирпичу. Ведь нас здесь тысячи! — говорил он. — И из этих всенародных кирпичей мы, с Божией помощью, нашими руками воздвигнем здесь великий храм…»

    Илиодор хотел сделать то, что Иисус Христос не сделал, и тем прославиться. И он действительно вдохновил народ. Несли кирпичи, везли на подводах и весь необходимый для постройки материал, закипела работа — и через три дня храм действительно был построен! Это еще больше наполнило Илиодора гордостью. Он, почти еще мальчишка, мог позволить себе трясти за ворот Столыпина и говорить грубости государю. Илиодор в своей заносчивости замахнулся очень высоко. Он проповедовал: «Предки наши говорили: „По грехам нашим послал нам Господь царя Грозного“. А я говорю: „По грехам нашим дал нам Бог царя слабого!..“ И вот что надо сделать — как подниму я всю черную Волынь мою и как приведу ее сюда, в город сей — столицу, Санкт-Петербург враг именитый, и как наведем мы здесь порядок, тогда будет, как надо»[175]. Фактически он открыто угрожал бунтом, переворотом и свержением царя.

    Распутин, конечно же, столь экстремистских взглядов не разделял. Но и от дружбы с Илиодором не отказывался, надеясь, что этот молодой человек со временем образумится. Находясь однажды в гостях у Распутина в Покровском, Илиодор испытал на себе щедрость и любовь старца. Вот что впоследствии писал он сам:

    «Григорий сказал, указывая мне на свою атласную сорочку:

    — Эту сорочку шила мне государыня. И еще у меня сорочки, шитые ею.

    Я попросил показать мне их… Жена Григория принесла несколько сорочек. Я начал рассматривать их…

    — Что, на память хочешь взять? — улыбаясь, спросил Григорий.

    — Можно хоть одну или две?

    — Возьми три!

    И он отобрал для меня три сорочки: красную, белую чесучовую и белую дорогого полотна, вышитую по воротнику и рукавам»[176].

    Вот тогда Распутин и показал Илиодору одно из писем от государыни. Илиодор увидел, что у Григория есть еще несколько писем царицы. Разгоряченное воображение Сергея Труфанова, иеромонаха Илиодора, представляло ему себя как разоблачителя любовной переписки царицы с Распутиным. Это сулило не только большие деньги, но и крах Распутина, которого Илиодор к тому времени начал ненавидеть, завидуя близости старца к Семье, его популярности в народе, его успеху в столице, наконец, его дарам, которые всем были очевидны.

    За несколько дней до этого, отъезжая вместе с Распутиным от перрона вокзала в Царицыне — городе, в котором власть Илиодора не имела границ, — Илиодор заметил, что толпы народа, собравшиеся провожать их в путь, глядят больше в сторону Распутина, чем в его. Даже ближайшие почитатели Илиодора бегали теперь за Григорием. Молодое, красивое, исполненное земных страстей лицо Илиодора тогда помрачнело. Произошло, по сути, то же самое, что некогда случилось с древним царем Саулом. Саул стал ревновать к успехам и популярности Давида. В Библии про это сказано так: «И восклицали игравшие женщины, говоря: Саул победил тысячи, а Давид — десятки тысяч. И Саул сильно огорчился, и неприятно было ему это слово» (1 Цар 18:8).

    Теперь Илиодору предоставлялась возможность не только свести счеты с Распутиным, но и оказаться в очередной раз героем, спасшим Россию от похотливой немецкой императрицы и развратного и двуличного злодея-мужика. И Илиодор перед возвращением в Царицын выкрал у Григория письма. Но каково же было разочарование иеромонаха, когда, усевшись в отдельное купе вагона первого класса, дрожащими руками открывая заветное письмо и читая его, он увидел вместо письма любовного послание духовное.

    И все же Илиодор не сдавался — да и отступать, как ему казалось, было поздно, — ведь Григорий наверняка заметил пропажу и понял, кто это сделал. Он слишком проницателен, чтобы не понять. И Илиодор начинает писать свой пасквиль против Григория, готовясь к атаке на него. А затем приглашает Григория к Гермогену на позорный суд, о котором писалось выше.

    Илиодор знакомит с письмами придворного врача тибетской медицины «китайца» (на самом деле — бурята. — О.Ж.) Бадмаева. «Умный китаец» прекрасно понимал, что царица невиновна. «„Прочитав копии писем, я убедился в том, что в них не заключается никаких доказательств, что царица живет с Распутиным…“ Опытный врач, он понял, что это было лишь письмо женщины, измученной болезнью сына и ужасными предчувствиями, женщины, молившей облегчить ее страдания… При этом она пыталась писать понятно для старца — на его возвышенном, полном любви языке»[177].

    Тем не менее Бадмаев, ожидая благодарности Думы и Синода, включается в игру и делает следующий шаг — передает письма газетчикам — скорее всего, богослову и журналисту Новоселову. С письмами знакомятся Гучков и Родзянко. Готовится сопроводительная статья, обвиняющая Распутина в связи с государыней. Новоселов готовит брошюру о Распутине, в которой приводит анонимную исповедь некоей госпожи Н., которую Григорий якобы изнасиловал. И вскоре об этих письмах заговорит вся Россия.

    Коковцов писал в своих мемуарах: «В начале декабря или в конце ноября (1911 года. — О.Ж.) стали распространяться по городу отпечатанные на гектографе копии 4 или 5 писем — одно императрицы Александры Федоровны, остальные от великих княжен к Распутину. Все эти письма относились к 1910 или 1909 году, и содержание их и в особенности отдельные места из письма императрицы, составлявшие, в сущности, проявления мистического настроения, давали повод к самым возмутительным пересудам»[178].

    Вот эти письма:

    «Возлюбленный мой и незабвенный учитель, спаситель и наставник. Как томительно мне без тебя. Я только тогда душой покойна, отдыхаю, когда ты, учитель, сидишь около меня, а я целую твои руки и голову склоняю на твои блаженные плечи. О, как легко мне тогда бывает. Тогда я желаю все одного: заснуть, заснуть навеки на твоих плечах, в твоих объятьях. О, какое счастье даже чувствовать одно твое присутствие около меня. Где ты есть. Куда ты улетел. А мне так тяжело, такая тоска на сердце… Только ты, наставник мой возлюбленный, не говори Ане о моих страданиях без тебя. Аня добрая, она хорошая, она меня любит, но ты не открывай ей моего горя. Скоро ли ты будешь опять около меня. Скорее приезжай. Я жду тебя и мучаюсь по тебе. Прошу твоего святого благословения и целую твои блаженные руки. Во веки любящая тебя, Мама».

    «Бесценный друг мой. Часто вспоминаю о тебе, как ты бываешь у нас и ведешь с нами беседу о Боге. Тяжело без тебя: не к кому обратиться с горем, а горя-то, горя сколько. Вот моя мука. Николай меня с ума сводит. Как только пойду в собор, в Софию и увижу его, то готова на стенку влезть, все тело трясется… Люблю его… Так бы и бросилась на него. Ты мне советовал поосторожнее поступать. Но как же поосторожнее, когда я сама с собою не могу совладать… Ездим часто к Ане. Каждый раз я думаю, не встречу ли я там тебя, мой бесценный друг; о если бы встретить там тебя скорее и попросить у тебя советов насчет Николая. Помолись за меня и благослови. Целую твои руки.

    Любящая тебя Ольга».

    «Дорогой и верный друг мой. Когда же ты приедешь сюда. Долго ли ты будешь сидеть в Покровском. Как поживают твои детки. Как Матреша. Мы, когда собираемся у Ани, то вспоминаем всегда всех вас. А как хотелось бы побывать нам в Покровском. Когда же настанет это время. Скорее устрой все; ты все можешь. Тебя так Бог любит. А Бог, по твоим словам, такой добрый, хороший, что непременно исполнит все, что ты задумаешь. Так скорее же навести нас. А то нам без тебя скучно, скучно. И мама болеет без тебя. А нам как тяжело на нее, больную, смотреть. О, если бы ты знал, как нам тяжело переносить мамину болезнь. Да ты знаешь, потому что ты все знаешь. Целую тебя горячо и крепко, мой милый друг. Целую твои святые руки.

    До свиданья. Твоя Татьяна».

    «Милый, дорогой, незабвенный мой друг. Как я соскучилась по тебе. Как скучно без тебя. Не поверишь ли, почти каждую ночь вижу тебя во сне.

    Утром, как только просыпаюсь, то я беру из-под подушки евангелие, тобою мне данное, и целую его… Тогда я чувствую, что как будто тебя я целую. Я такая злая, но я хочу быть доброю и не обижать нашу милую, хорошую, добрую няню. Она такая добрая, такая хорошая, мы все ее так любим. Помолись, незабвенный друг, чтобы мне быть всегда доброю. Целую тебя. Целую твои светлые руки. Твоя навсегда, Мария».

    «Милый мой друг. Когда мы тебя увидим. Аня вчера мне сказала, что ты скоро приедешь. Вот я буду радоваться. Я люблю, когда ты говоришь нам о Боге. Я люблю слушать о Боге. Мне кажется, что Бог такой добрый, такой добрый. Помолись ему, чтобы он помог маме быть здоровой. Часто вижу тебя во сне. А ты меня во сне видишь? Когда же ты приедешь? Когда ты будешь в детской нашей говорить нам о Боге? Скорее езжай, я стараюсь быть пай, как ты мне говорил. Если будешь всегда около нас, то я всегда буду пай. До свиданья. Целую тебя, а ты благослови меня. Вчера я на маленького обиделась, а потом помирились. Любящая тебя твоя Анастасия»[179].

    Илиодор бросает эти письма, как бисер под ноги свиньям, в ноги толпы. И толпа с разожженным сплетнями о Распутине воображением читала самые чистые и нежные строки, что были написаны царственными ручками, и направляемая нечистыми идеологами видела грязь там, где царила удивительная чистота.

    Эти письма читались всей Россией, и по стране утвердился слух, что Гришка живет с царицей, да и, возможно, с ее детьми. Воистину, народ должен был гордиться и плакать от умиления, читая строки, написанные их царицей — первой леди страны — и ее дочерьми. Еще раз народу было явлено — нечаянно, не хвастливо — удостоверение о том, что государыня — удивительной, чистой души человек. Как восплачет потом народ под тиранами, которых посадит на место ее и ее смиренного мужа! Как замучают его новые «пророки», которые придут на смену голосу совести, которым взывал к народу старец! Если бы у народа было немного более прозорливости, то все могло бы пойти иначе. Но народ в целом не мог ослушаться церковь, которая с самых высоких амвонов кричала о Григории Ефимовиче как об антихристе. Здесь было бы самое время для церкви сказать слово в защиту государыни — ведь образованные люди не могли не видеть, что в этих письмах, кроме чистых христианских чувств, ничего не было. Но они ненавидели Распутина и желали оболгать его любой ценой. И сами хотели верить этой лжи.

    Святыня была брошена народу под ноги, и народ втоптал святыню в грязь пока церковь стояла в сторонке и молчала или поощряла толпу. Удивительно ли, что такая страшная духовная слепота не могла не стоить и церкви, и народу так дорого! В свете всего происшедшего вокруг Григория Ефимовича Распутина революция, гражданская война и годы террора уже не кажутся такими нежданными и случайными. Дух Каина уже вовсю носился над Россией…

    Но вернемся к Илиодору, который не прекращал дышать ненавистью и угрозами: «Или предайте суду Распутина за его ужасные злодеяния, совершаемые им на религиозной почве, — кричал он с пеной у рта в Русском собрании, — или снимите с меня сан. Я не могу помириться с тем, чтобы Синод, носитель благодати Святого Духа, прикрывал „святого черта“, ругающегося над церковью Христовой»[180].

    В этих словах, записанных человеком, хорошо знавшим Илиодора, явственно звучит угроза царю. В будущем он попытается, впрочем безуспешно, материализовать эти планы: загорится безумной идеей вести народный крестовый поход на Питер для свержения царя. К тому времени амбиции и злоба Илиодора разгорелись до такой степени, что он не верил ни в царя, ни в Бога. Да, этот страстный монах, морочивший народу голову проповедью о войне вместо проповеди Евангелия, стал к тому времени уже атеистом, а возможно, и богоборцем.

    А. Н. Варламов пишет: «Уже в марте 1912 года (а не позднее, как писал С. Труфанов в своем пасквиле) Илиодор был готов снять с себя иноческий сан. Уже тогда у него возник замысел написать книгу, направленную против Распутина, и издать ее за границей. Прошло меньше года с того дня, когда прощенный государем царицынский монах отслужил всенощную во дворцовой церкви в Петербурге и произнес проповедь, которая произвела сильное впечатление на царскую семью, и вот этот человек уже был готов идти на дворец войной»[181].

    Церковь, однако, всеми силами защищала Илиодора и одновременно громила Распутина. О. А. Платонов в своей книге «История русского народа в XX веке» уравнял Гермогена с Илиодором, называя обоих «прожженными аферистами и карьеристами» и «недостойными духовными лицами». И когда Гермоген писал, какой святой человек этот Илиодор и как он нужен церкви и государству, Григорий Распутин писал царю и царице: «Миленькие папа и мама! Илиодор с бесами подружился. Бунтует. А прежде таких монахов пороли. Цари так делали. Нонче смирите его, чтобы стража ему в зубы не смотрела. Вот бунтовщик. Григорий»[182].

    Но никаких мер против Илиодора принято не было, так как за ним стояла церковь. Гермоген во всем помогал своему любимцу. Они боролись за одно дело. И против Распутина — обвиняли его в бесовстве. А в конце ноября 1912 года в Синод пришло написанное кровью послание Илиодора (Сереги Труфанова, как называл его Распутин): «Я же отрекаюсь от вашего Бога. Отрекаюсь от вашей веры. Отрекаюсь от вашей церкви. Отрекаюсь от вас как от архиереев…»[183]. Так кто же подружился с бесами?

    Интересно, что задолго до этого отречения Илиодор творил то, в чем так старательно обвинял Григория: насиловал приходящих к нему паломниц. Если они смели заявить об этом, то он расправлялся с ними самосудом. Однажды он велел привязать почти что голую паломницу к лошади, и та таскала ее по монастырскому двору, пока на бедной женщине не осталось живого места. Монахам же он сказал, что она якобы хотела его совратить. На самом деле вся вина ее состояла в том, что она посмела противиться могущественному церковнику.

    В декабре 1912 года с Илиодора был снят сан, и он расстригою, Сергеем Труфановым, вернулся в родную деревню. Там он повесил вместо иконы портрет некогда хулимого им Льва Толстого, которому теперь поклонялся и называл «равным Христу» старцем. Интересно, что Григорий, всегда призывавший к прощению, на этот раз призывал к наказанию зарвавшегося Труфанова.

    «Ежели собаку прощать, Серегу Труханова, то он, собака, всех съест»[184], — заключил он. И опять оказался прав: Сергей Труфанов отныне будет всячески мостить дорогу к той пропасти, бездне, в которую он, наряду со многими другими, хотел подтолкнуть Россию.

    Глава 19 Еще одно чудо

    «Больных исцеляйте, прокаженных очищайте, мертвых воскрешайте, бесов изгоняйте; даром получили, даром давайте».

    Евангелие от Матфея, 10:8

    «Все спасение в том, чтобы быть осторожным и простым, и любви иметь без конца — тихой и покойной. А покоя нет, — это прелесть, — хуже пьяницы, — пьяница на виду, а прелесть увидит только человек опытный и угодный Богу».

    Г. Е. Распутин

    Про Распутина писали в газетах, что он лентяй, бездельник, пытавшийся бежать от крестьянской участи. Но до самой своей смерти Григорий будет с любовью возделывать свое крестьянское поле, убегая из ненавистного ему Петербурга. Лето 1912 года Григорий Распутин, как обычно, проводил в Покровском, занимаясь крестьянским трудом, обрабатывая землю и принимая больных и убогих со всей Сибири. Потому он был далеко от царской семьи, когда в сентябре того года в Беловежской пуще, куда Семья отправилась на охоту, произошло несчастье с царевичем Алексеем. Мальчик упал, и у него открылось сильное внутреннее кровотечение. В октябре доктора заявили, что должно произойти неизбежное — царевич был приговорен.

    Из воспоминаний Вырубовой: «…Три недели он находился между жизнью и смертью, день и ночь кричал от боли; окружающим было тяжело слышать его постоянные стоны, так что иногда, проходя его комнату, мы затыкали уши. Государыня все это время не раздевалась, не ложилась и почти не отдыхала, часами просиживая у кровати своего маленького больного сына, который лежал на бочкý с поднятой ножкой, часто без сознания. Ногу эту Алексей Николаевич потом долго не мог выпрямить. Крошечное, восковое лицо с заостренным носиком было похоже на покойника, взгляд огромных глаз был бессмысленный и грустный.

    Как-то раз, войдя в комнату сына и услышав его отчаянные стоны, государь выбежал из комнаты и, запершись у себя в кабинете, расплакался. Однажды Алексей Николаевич сказал своим родителям: „Когда я умру, поставьте мне в парке маленький каменный памятник“»[185].

    Все газеты печатали официальные бюллетени о состоянии здоровья наследника. В церквях шли молебны. Вырубова по просьбе государыни отправила в Сибирь телеграмму с просьбой о помощи.

    О том, что произошло дальше, существует художественный рассказ писателя Анри Труайя, который опирался на воспоминания Матрены Распутиной.

    «Голубка моя, — говорит Распутин дочке, прочитав телеграмму, посланную Вырубовой, — надо совершить очень важное таинство. Пусть это удастся… Ничего не бойся и не разрешай никому сюда входить… Если хочешь, можешь остаться, но молчи и не мешай. Молча молись, про себя!» Бросившись на колени, он кричит: «Излечи Своего сына Алексея, если то в Твоей власти! Отдай ему мои силы, Господи, пусть они помогут ему излечиться!» В этот момент лицо его начинает светиться, он не чувствует себя, обильный пот заливает лоб и щеки. Он задыхается от неимоверных усилий и падает как подкошенный. Подтянул ногу к животу, другая выпрямлена. «Как будто он испытывал ужасную агонию, — вспоминала Мария. — Я думала, он умирает. Не знаю, сколько прошло времени, он открыл глаза и улыбнулся». Он освободил ребенка, взяв на себя его боль по воле Божьей. Распутин пошел на почту и отправил телеграмму: «Болезнь не такая уж страшная. Не дай врачам изгаляться!»[186]

    Не склонный к лирике Андрей Амальрик описал то же самое суше и лаконичнее, ссылаясь на воспоминания очевидцев: «На следующее утро, вспоминает Мосолов, они с бароном Фредериксом „узнали, что в апартаментах императрицы и наследника царит большое волнение. Государыня получила телеграмму от Распутина, сообщавшего, что здоровье цесаревича исправится и что он вскоре освободится от страданий…“ В два часа врачи пришли опять ко мне, и первое, что они сказали, было, что кровотечение у цесаревича остановилось. По словам императрицы, это было уже не в первый раз, когда старец спасал жизнь наследника».

    Это была та правда, которую вынуждены были признавать даже враги Распутина. Коковцов писал: «Я помню хорошо, как в 1913 году, под конец Романовских торжеств, в Москве, одна из свитных фрейлин, известная своим враждебным отношением к Распутину и утратившая, по этой причине, свое положение при Дворе, рассказывала мне, что она присутствовала однажды при разговоре врачей во время одного из наиболее сильных припадков гемофилии, когда они были бессильны остановить кровотечение. Пришел Распутин, пробыл некоторое время у постели больного, и кровь остановилась. Врачам не оставалось ничего иного, как констатировать этот факт, не углубляясь в то, было ли это случайное явление, или нужно было искать какое-либо иное объяснение ему»[187].

    А вот что записал в дневнике в ту пору государь:

    «1913. 7 июля. В 8 Алексея принес Деревенько к нам в спальню, и он провел почти весь день с Аликс в кровати, боль у него продолжалась до вечера с небольшими перерывами <…> в 7 час. приехал Григорий, побыл недолго с Аликс и Алексеем, поговорил со мною и дочерьми и затем уехал. Скоро после его отъезда боль в руке у Алексея стала проходить, он сам успокоился и начал засыпать».

    А вот фрагмент еще одного интересного воспоминания:

    «Нюра позвала к телефону: говорят из Царского. Он подходит.

    — Что, Алеша не спит? Ушко болит? Давайте его к телефону. — Жест в нашу сторону, чтобы мы молчали. — Ты что, Алешенька, полуночничаешь? Болит? Ничего не болит. Иди сейчас, ложись. Ушко не болит. Не болит, говорю тебе. Спи, спи сейчас. Спи, говорю тебе. Слышишь? Спи.

    Через пятнадцать минут опять позвонили. У Алеши ухо не болит. Он спокойно заснул.

    Как это он заснул?

    Отчего же не заснуть? Я сказал, чтобы спал.

    У него же ухо болело.

    А я же сказал, что не болит.

    Он говорил со спокойной уверенностью, как будто иначе и быть не могло»[188]. Так описывала лечение Распутина Е. Ф. Джанумова.

    Попытки разгадать (и, по возможности, заполучить) источник таинственной силы Распутина — дело старое. Крутились возле него при жизни симоны волхвы, желавшие Божии дары купить за деньги, а еще лучше — просто украсть. Сразу после смерти старца по горячим следам хотели выведать его секреты. И до сих пор пытаются, немало задумываются над все тем же вопросом. Но признать, что сила эта была дана ему Богом, они не могут. А потому и объясняют религиозный опыт Григория Ефимовича собственными теориями — будь то «утончение чувств» или «хлыстовство».

    Вырубова, которая, как никто другой, верила в дары старца, однажды испытала их на себе. Вот как писал об этом в мемуарах генерал Спиридович: «Новый 1915 год начался с большого для царской семьи горя: 2 января друг государыни, А. А. Вырубова, поехала поездом из Царского Села в Петроград. На шестой версте от столицы поезд потерпел крушение. Несколько вагонов было разбито. Вырубова тяжело ранена. Вытащенная казаком Конвоя Его Величества из-под обломков вагона, она пролежала несколько часов в железнодорожной сторожке и была переведена в Царское Село. Царица с дочерьми встретила ее на вокзале и перевезла в дворцовый госпиталь.

    Туда приехал государь. Вырубова была без памяти. Ждали смерти и причастили Св. Тайн. Вызвали из Петрограда Распутина. Его провели в палату, где лежала больная. Подойдя к ней и взяв ее за руку, Распутин сказал: „Аннушка, проснись. Погляди на меня“. Больная раскрыла глаза и, увидав Распутина, улыбнулась и проговорила: „Григорий, это ты? Слава Богу“.

    Распутин держал больную за руку, ласково глядел на нее и сказал, как бы про себя, но громко: „Жить она будет, но останется калекой“. Эта сцена произвела на всех очень большое впечатление. Впоследствии так и случилось. Анна Александровна не умерла»[189].

    А вот еще одно описание того же события: «В это время в палате, где лежала А. А. Вырубова, находились государь с государыней, отец А. А. Вырубовой и княжна Гедройц. Войдя в палату без разрешения и ни с кем не здороваясь, Распутин подошел к А. А. Вырубовой, взял ее руку и, упорно смотря на нее, громко и повелительно сказал ей: „Аннушка! Проснись, поглядь на меня!“ И, к общему изумлению всех присутствующих, А. А. Вырубова открыла глаза и, увидев наклоненное над нею лицо Распутина, улыбнулась и сказала: „Григорий — это ты? Слава Богу!“ Тогда Распутин, обернувшись к присутствовавшим, сказал: „Поправится!“ И, шатаясь, вышел в соседнюю комнату, где и упал в обморок. Придя в себя, Распутин почувствовал большую слабость и заметил, что он был в сильном поту».

    Это только отдельные документированные случаи чудесного дара, которым обладал Распутин. А сколько еще сотен и тысяч людей, которым помог Григорий Ефимович, остаются неизвестными, безымянными.


    Глава 20 Покушение

    «И еще более искали убить Его».

    Евангелие от Иоанна, 5:18

    «А праведник от гонения цветет, и Бог его учит и славит красотой премудрости. Не скучай, душа, что поносят, крепись!..»

    Г. Е. Распутин

    На жизнь Григория покушались много раз. Однажды к нему ворвалась группа офицеров с револьверами в руках и саблями наголо. Но его эти молодцы не устрашили — он продолжал спокойно сидеть на стуле. Оторопевшие вояки застыли на месте, и пьяный угар сошел с них — они упали перед ним на колени и стали умолять, чтобы он простил их и отпустил с миром. Григорий велел им убираться вон, и они тихо ушли.

    Другой раз к нему под видом просительницы пришла какая-то дама. Лишь взглянув на нее, Григорий все понял. Следователь Н. А. Соколов в 1919 году записал показания дочери Распутина Матрены: «Отец, подойдя к ней, сказал: „Ну, давай, что у тебя в правой руке. Я знаю, что у тебя там“. Дама вынула руку из муфты и подала ему револьвер».

    Наезжали на Григория на автомобиле, посылали ему отравленные продукты, подстерегали у дома и на улице, пытались сбросить со скалы, утопить в море, но все планы убить его разбивались о старца, как волны разбиваются о берег.

    Однако в 1914 году на сибирского странника было совершено покушение, едва не стоившее ему жизни. За этим покушением, как удалось установить на сегодняшний день, стояли великий князь Николай Николаевич и министр внутренних дел Джунковский[190]. Непосредственным организатором злодейства был признан монах-расстрига Илиодор, проживавший после сложения сана с молодой женой и группой поддержки у себя на хуторе на Дону (интересно, что и в будущем новые потенциальные убийцы снова обратятся за помощью к Илиодору). Исполнительницей же стала сызранская мещанка Хиония Гусева.

    «Я признаю себя виновной, — говорила она на суде, — в том, что 29 июня в с. Покровском днем с обдуманным заранее намерением с целью лишения жизни ударом кинжала в полость живота крестьянина села Покровского Григория Ефимовича Распутина-Нового…»

    Показательно, что вместе с Хионией в Покровское приехал журналист Вениамин Борисович Давидсон, по всей видимости, резидент британской разведки, который должен был оперативно оповестить мир о смерти Распутина — этим самым распахивались двери войны. (Надо сказать, Англия была чрезвычайно заинтересована в том, чтобы стравить Россию с Германией, и в конце концов это ей удалось.)

    Безусловно, покушение на Распутина, почти совпавшее по времени с убийством в Сараеве наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда (что, как известно, стало поводом к развязыванию мировой войны), случайностью не было. Обратимся к книге С. Кремлева «Россия и Германия: стравить!».

    «За сутки до сараевского убийства у себя на родине, в сибирском селе Покровском, тяжело ранили знаменитого Григория Распутина. Бывшая его приверженка (а может, и любовница) Феония (Хиония) Гусева ударила его в живот ножом, потом убегала от гонявшихся за ней мужиков с криком „Все равно убью антихриста!“, а позднее пыталась зарезать себя.

    При аресте у Гусевой изъяли номер газеты „Свет“ со статьей о Распутине крупного масона Амфитеатрова, с 1905 года жившего в Париже. А на другой день в Сараево Гавриле Принципу повезло больше: он убил эрцгерцога.

    „Поразительно, что в день покушения на Распутина в с. Покровском в Сараево сербским масоном Г. Принципом был убит другой противник войны, который так же, как и первый, мог реально воспрепятствовать ее началу, — австрийский эрцгерцог Франц Фердинанд, — пишет С. В. Фомин и далее ссылается еще на один, более сенсационный вывод: — Как показали исследования Колина Уилсона, покушение на Распутина было совершено не только в тот же день, когда был убит Франц Фердинанд, но, пожалуй, даже в тот же час (в пересчете поясного времени)“»[191].

    Необходимо сказать, что Колин Уилсон все же допустил ошибку: покушение на эрцгерцога действительно было 28 июня, а покушение на Распутина — 29 июня, но только по старому стилю. По новому стилю покушение на Распутина произошло 12 июля, то есть через две недели после сараевского убийства. И все же убийство эрцгерцога и покушение на Григория Ефимовича — это части одного и того же плана, ставившего своей целью втянуть Россию в войну. И, как показывает история, план этот удался.

    «Война свалилась на русскую голову так же неожиданно, как в августе свалился бы на нее снег, — делает заключение С. Кремлев. — И при определенных обстоятельствах Гришка, возможно, смог бы стать „соломинкой“, которая сломала бы спину „верблюду“ войны»[192]. Враги это знали, а потому всячески старались эту «соломинку» устранить.

    Гусева была исполнительницей чужого плана. Ее подослал Илиодор (Труфанов), который тоже действовал в унисон с другими церковниками и государственными деятелями. Сам Сергей Труфанов, хотя вначале и отрицал свою причастность к этому покушению, тем не менее знакомство с Хионией и ее планами признавал.

    «Хионию Кузьминичну Гусеву я знаю хорошо; она — моя духовная дочь. Девица — умная, серьезная, целомудренная и трудолюбивая. Начитана очень в Священном Писании, и на почве этой начитанности она кое-где немного заговаривается… До 18 лет она была очень красива лицом, а потом сделалась уродом: у нее отпал нос. Сама она объясняет это тем, что она молила Бога отнять у нее красоту. И Он отнял. Просто она во время паломничества по святым местам, ночуя по ночлежным домам в больших городах, заразилась скверною болезнью, сифилисом, и сделалась уродом.

    В течение 1913 года она два раза бывала у меня в „Новой Галилее“. Во время бесед о причинах моей ссылки и ее последствиях я много рассказывал ей, как и другим гостям, о „блаженном“ Распутине. Она часто прерывала мои речи и горячо говорила: „Дорогой батюшка! Да Гришка-то настоящий дьявол. Я его заколю! Заколю, как пророк Илья, по повелению Божию, заколол 450 ложных пророков Вааловых! А Распутин еще хуже их. Смотрите, что он делает. Батюшка, благословите с ним разделаться“»[193].

    Судя по всему, «батюшка» благословил. 29 июня (по старому стилю; по новому — 12 июля) 1914 года, в праздник Верховных первоапостолов Петра и Павла среди бела дня на улице села Покровского Хиония подбежала к Григорию и ткнула его ножом в живот.

    «Я решила убить Григория Ефимовича Распутина, подражая святому пророку Илье, который заколол ножом 400 ложных пророков; и я, ревнуя о правде Христовой, решила над Распутиным сотворить Суд Божий с целью убийства Распутина…

    Я считаю Григория Ефимовича Распутина ложным пророком и даже Антихристом, потому что он в Синоде имел большую славу благодаря Гермогену — епископу и батюшке Илиодору, а в действительности его пакостные дела указали, что он развратник и клеветник»[194].

    Несмотря на все заверения Гусевой, что она в здравом уме и твердой памяти, и вовсе не сумасшедшая, суд направил ее на лечение, а не в заключение. Героем она не сделалась только потому, что НЕ убила Распутина. Из психушки ее выпустят по личному распоряжению Керенского после Февральской революции.

    О связи Хионии с Илиодором писали и в тогдашних газетах: «Хиония, поселившись в Царицыне, стала самой преданной почитательницей Илиодора. Она принимала энергичное участие в сборе пожертвований на построение Царицынского монастыря, ездила по богатым купцам г. Царицына и др. городов. <…> Когда Илиодор был заточен в монастырь, а затем лишен сана, то Хиония, прежде религиозная, резко изменилась и в церковь перестала ходить». Так сообщала газета «Утро России».

    Собственный корреспондент «Курьера» Вениамин Давидсон прямо с места событий телеграфным способом передавал в редакцию подробности покушения. Согласно воспоминаниям Матрены Распутиной, Давидсон оказался в нужном месте в точный час не случайно. Началось все еще в Петербурге.

    «Однажды раздался телефонный звонок, звали меня. Мужчина, совершенно не знакомый мне, с ходу начал объясняться в любви, говоря, что видел меня на улице. Я спросила, уверен ли он, что имеет в виду именно меня, а не Марусю. Он ответил, что совершенно уверен. Он пообещал позвонить снова и стал звонить каждый день. В конце концов, признался, что шел за мной до самого дома и так узнал, что я — дочь Распутина.

    Молодой человек не скупился на лесть, и я уже почти влюбилась в него, но мне пришлось сказать, что я не могу с ним встретиться, потому что через несколько дней уезжаю с отцом в Сибирь. Звонки тут же прекратились. Добравшись до Тобольска, мы пересели с поезда на пароходик и на нем приплыли в Покровское.

    На одной из остановок, совсем недалеко от Покровского, на пароход сел смуглый молодой человек. Он, дождавшись, пока рядом не окажется отца, представился мне, назвавшись газетным репортером Давидсоном. Я сразу узнала голос — это он звонил мне. Мне не очень понравилось лицо молодого человека, но я была польщена тем, что он поехал вслед за мной. Все это было так романтично. Отцу я ничего не сказала. И жалею об этом до сих пор. Моя глупость привела к трагедии. Потом выяснилось, что Давидсон — один из участников покушения на моего отца. Как только мы прибыли в Покровское, он тут же отправился к Хионии Гусевой, чтобы закончить подготовку к преступлению»[195].

    Гусева остановила Григория, когда тот проходил мимо церкви. Он шел на почту, чтобы дать телеграмму государыне — та настаивала, чтобы Распутин приехал в столицу, дабы помочь ей удержать Россию от войны. Гусева обратилась к Григорию Ефимовичу с просьбой о милостыне. Он полез в кошелек и достал три рубля. И в этот момент Гусева вонзила ему в живот длинный нож. Она хотела снова ударить его ножом, но Григорий Ефимович побежал от нее. Виду остолбеневших сельчан предстало страшное зрелище: бежит истекающий кровью Григорий Ефимович, а за ним с окровавленным ножом гонится страшная безносая женщина в черном.

    Григорий Ефимович схватил палку и ударил Гусеву по руке, так что та выронила нож. К этому времени к ним подоспели односельчане, схватили Гусеву и по деревенскому обыкновению готовы были растерзать ее. И растерзали бы, если бы Григорий Ефимович не остановил их.

    Его принесли домой, откуда он несколькими минутами ранее вышел совершенно здоровый. Зарыдала жена, заплакали дочки. Впрочем, жена не растерялась и послала не то за фельдшером, не то за ветеринаром, который при свечке будет пытаться сделать сложнейшую операцию.

    Стоявшим за этим покушением тем временем не терпелось узнать, умер Распутин или нет. Спустя уже несколько минут после того, как Распутина принесли домой, туда явился «случайно» оказавшийся в далеком уральском селе журналист Давидсон. Матрена в своей книге так написала про это: «Вскоре раздался стук в дверь. Я побежала открывать. Пришел Давидсон, который хотел узнать о положении отца, объяснив, будто хочет послать репортаж в свою газету. Пока я смотрела на него и слушала его расспросы, меня вдруг осенила ужасная догадка: этот человек меня обманул. Мой мозг словно осветил взрыв фейерверка, я поняла все: зачем он звонил мне по телефону, зачем льстил мне, пока не выудил нужные ему сведения о нашей поездке в Сибирь, почему оказался на том пароходе, и самое отвратительное из всего — зачем он пришел к нам домой. Конечно, он хотел разузнать, удалась ли попытка убийства. Я — причина несчастья! Я привела убийцу к отцу!

    Я толкнула Давидсона, что-то кричала ему — не помню. Потом — провалилась в обморок»[196].

    Свои гонорары расторопный Давидсон получал сразу по двум ведомостям: от редакции газеты и из Департамента полиции, о чем говорил его директор С. П. Белецкий на следствии в 1917 году. Английская ниточка протянется и к страшной ночи с 16 на 17 декабря 1916 года.

    Илиодор несколько дней спустя после покушения на Распутина бежал в Норвегию, где начал писать свой знаменитый антираспутинский памфлет под названием «Святой черт», в чем ему помогал его более именитый собрат по перу Алексей Максимович Горький. Горький лично Распутина не знал, но его мнение во многом являло образчик тех настроений, от которых лихорадило русскую интеллигенцию.

    Вот какую директиву посылает Горький Кондурушкину по поводу Труфанова и его книги:

    «Дорогой Семен Степанович!

    Мне кажется, более того — я уверен, что книга Илиодора о Распутине была бы весьма своевременна, необходима, что она может принести многим людям несомненную пользу. И я очень настаивал бы, — будучи на вашем месте, — чтоб Илиодор написал эту книгу. Устроить ее за границей я берусь. Действуйте-ко! Право же, это очень хорошо!»[197]

    Существуют веские доказательства того, что побег за границу Илиодора был устроен также с помощью Горького.

    «Убегая за границу, я в Петрограде и Финляндии виделся с А. С. Пругавиным и А. М. Горьким, — писал Илиодор масону Амфитеатрову, проживавшему в Париже. — Эти господа своим авторитетным словом утвердили мое намерение разоблачить печатно подоплеку жизни династии Романовых; последний из них обещал оказать этому делу всяческое содействие, посоветовавши поселиться около Вас, г. Амфитеатров, ожидать берлинского издателя Ладыжникова и из Парижа адвоката по печатным и издательским делам. К сожалению, последовавшая война разрушила наладившиеся было планы и я на время поселился в Христиании (Осло. — О.Ж.[198].

    В другом месте он пишет: «Переправили меня через границу Горький и Пругавин. Просили и приказывали мне как можно скорее писать книгу о Распутине и царице»[199].

    И здесь надо отметить удивительный парадокс: русским революционерам почему-то было по пути как с масонами, так и с тайной полицией, и с московской романовской кликой, обеспечившей несостоявшегося убийцу не только беспрепятственным выездом за границу, но и автомобилем, на котором тот покинул Питер. Интересно, что бежал этот негодяй, переодевшись в женское платье, — как в скором времени будут пытаться бежать от красного террора накликавшие его думцы, в том числе Керенский, громче других кричавший гадости про Распутина.

    Глава 21 Война

    «Не убий».

    6 Заповедь, Исход 20:13

    «Подумать так воистину не было от веку горшей страдальицы вся тонет в крови велика погибель без конца печаль».

    Г. Е. Распутин

    По разбитой дороге полуживого Распутина довезли до Тобольска. Там сделали еще одну операцию. И, несмотря на все неблагоприятные прогнозы, к удивлению докторов, Распутин выжил. Но пока Григорий Ефимович мучался от непереносимой боли и висел на волоске между жизнью и смертью, царь под давлением родственников, политиков и общественного мнения подписал манифест о вступлении России в войну. Та заветная черта, о которой многократно предупреждал его Григорий Ефимович, была теперь пройдена. Россия ступила на свой путь в пропасть.

    Певица Беллинг рассказывала в своих воспоминаниях: «Однажды за обедом он (Распутин) сказал: „Кабы не эта проклятая баба-злодейка, что мои кишки перерезала, то не бывать войне… А пока мои кишки заживали, немец стал драться!“».

    Впрочем, даже мучаясь от боли, с трудом приходя в чувство, Распутин пытался еще бороться и, как потом он сам говорил, «послал государю штук 20 телеграмм, из коих одну очень серьезную». Он знал, к чему приведет война. Как знал, или, по крайней мере, догадывался, другой человек, злой гений которого в конце концов победил в ту пору. Этим человеком был Ленин, который писал: «Война Австрии с Россией была бы очень полезной для революции (во всей Восточной Европе) штукой».

    Григорий Ефимович обладал особым духовным зрением. Для обретших это зрение мир уже никогда не будет видеться таким, как прежде. Зато сами они становятся по отношению к миру странниками и пришельцами, как и сибирский Опытный Странник. И тогда и приходит к человеку подлинная свобода: «Познаете истину, и истина сделает вас свободными». Распутин обрел такую свободу, но с ней пришло и бремя ответственности за других людей.

    Распутин в своей жизни пытался воплотить полноту Евангелия. Его поступки, кажущиеся столь непонятными для критически настроенных сторонних наблюдателей, имеют простое объяснение для тех, кто знаком с Десятью заповедями и Заповедями блаженства, произнесенными Иисусом в Нагорной проповеди. Заповеди «не убий» достаточно, чтобы понимать отношение Григория к войне — ко всякой войне. И не надо уже гадать, чьи интересы он отстаивал. Он отстаивал честь Бога и интересы людей. В свете этого простого понимания становится ясна и прозрачна жизнь сибирского Странника.

    «На тему о войне, — сообщает В. И. Баркова, — я слышала его речи. Он был против войны, но не против войны с Германией, а против войны как войны: грех»[200].

    По воспоминаниям Вырубовой, первая реакция государя на мирные инициативы Распутина была отрицательной: «В это время пришла телеграмма из Сибири от Распутина, которая просто рассердила государя. Распутин был сильно настроен против войны и предсказывал, что она приведет к гибели Империи, но государь отказался в это поверить и негодовал на такое в самом деле почти беспрецедентное вмешательство в государственные дела со стороны Распутина»[201].

    Или в другом месте: «…в начале войны с Германией Григорий Ефимович лежал, раненный Гусевой, в Покровском. Он тогда послал две телеграммы Его Величеству, умоляя „не затевать войны“. Он и ранее часто говорил Их Величествам, что с войной все будет кончено для России и для них»[202].

    Вот текст той телеграммы: «Милой друг есче раз скажу грозна туча нат расеей беда горя много темно и просвету нету, слес то море и меры нет а крови? что скажу? слов нет, неописуомый ужас, знаю все от тебя войны хотят и верная не зная что ради гибели, тяжко божье наказанье когда ум отымет тут начало конца. Ты царь отец народа не попусти безумным торжествовать и погубить себя и народ вот германию победят а рассея? подумать так воистину не было от веку горшей страдальицы вся тонет в крови велика погибель без конца печаль. Григорий»[203].

    В связи с этими строками автор книги «Император Николай II и революция» И. П. Якобий писал: «Это глагол пророка… Германию победят, но что же Россия? Она тонет в крови, гибель ее велика… Какое грозное предостережение патриотическим восторгам первых дней войны! Какая картина ужасной участи несчастной России!»[204]

    Получив эту «главную», самую страшную телеграмму, государь отменил мобилизацию! Почему? Да потому что поверил Распутину и его телеграмме. Царь потом держал эту телеграмму при себе в Тобольске, а незадолго до расстрела через камердинера императрицы передал мужу Матрены Борису Соловьеву.

    Радзинский пишет: «Среди министров и в Генеральном штабе началась паника. Решено было объявить отмену указа „недоразумением, ошибкой, которая будет вскоре исправлена“. Министр иностранных дел Сазонов и начальник Генштаба Янушкевич совещались: кого послать к царю — уговаривать исправить „ошибку“. Но Николай никого не принимал. И тогда „страшный дядя“ (Николай Николаевич. — О.Ж.) сумел добиться аудиенции. Он и убедил царя…»[205]

    Так совершилась эта трагедия. Впрочем, начало войны вызвало немалое патриотическое воодушевление, почти восторг в русском обществе. Распутин, выступавший против безумства войны, оказался одинок.

    Вот что писал в газете «День» Бонч-Бруевич за месяц до вступления России в войну, цитируя опытного странника: «Тебе хорошо говорить-то, — как-то разносил он, полный действительного гнева, особу с большим положением, — тебя убьют, там похоронят под музыку, газеты во-о какие похвалы напишут, а вдове твоей сейчас тридцать тысяч пенсии, а детей твоих замуж за князей, за графов выдадут, а ты там посмотри: пошли в кусочки побираться, землю взяли, хата раскрыта, слезы и горе, а жив остался, ноги тебе отхватили — гуляй на руках по Невскому или на клюшках ковыляй да слушай, как тебя великий дворник честит: ах ты такой, сякой сын, пошел отсюда вон! Марш в проулок!.. Видал: вот японских-то героев как по Невскому пужают? А? Вот она, война! Тебе что? Платочком помахаешь, когда поезд солдатиков повезет, корпию щипать будешь, пять платьев новых сошьешь… — а ты вот посмотри, какой вой в деревне стоял, как на войну-то брали мужей да сыновей… Вспомнишь, так вот сейчас: аж вот здесь тоскует и печет, — и он жал, точно стараясь вывернуть из груди своей сердце.

    Нет войны, не будет, не будет?»[206]

    Вот что пишет А. Варламов: «Распутин своим мужицким умом выступал за добрососедские отношения России со всеми крупными державами, был против войны и, по свидетельству различных мемуаристов, говорил о том, что, не случись ему быть раненным полоумной Хионией, никакой войны, а следовательно и революции, не случилось бы»[207].

    «Отец был горячим противником войны с Германией, — показывала на другом следствии, в 1919 году, Матрена Распутина. — Отец говорил, что мы не можем воевать с Германией; что мы не готовы к войне с ней; что с ней, как с сильной державой, нужно дружить, а не воевать. Это его так сильно расстроило, что у него открылось кровотечение из раны»[208].

    Впрочем, несмотря на то, что ранее он выступал против войны, Григорий Ефимович не выступал против нее, когда война уже разгорелась — было слишком поздно. Интересно, что полнота революционной ситуации настанет тогда, когда большевики начнут настаивать на прекращении войны с Германией в то самое время, когда победа становилась реальной. Им не нужна была победа — им нужно было поражение, и чем более страшное, тем лучше. Как бы предвидя и это, Григорий Ефимович показал определенную гибкость в военном вопросе.

    «31-го августа приехал в Петроград Распутин. Он, так энергично стоявший против войны, теперь говорил, что раз ее начали, надо биться до конца, до полной победы.

    „Я до войны был за дружбу с немцами, — говорил Распутин А. Мосолову. — Это было лучше для государя. А раз началась война, то надо добиваться победы, а то государю будет плохо“»[209].

    «Относясь очень отрицательно к самому факту войны с Германией, утверждая даже, что, если бы он был при царе в дни, предшествовавшие войне, он убедил бы его войны отнюдь не допускать, Распутин наряду с этим говорил, что, коль скоро войну начали, необходимо довести ее до победы»,[210] — писал Гурко.

    Палеолог в своем дневнике записал: «Среда, 24 февраля 1915 г. Сегодня днем, когда я, наконец, наношу визит г-же О., которая деятельно занимается благотворительными делами, внезапно с шумом открывается дверь гостиной. Человек высокого роста, одетый в длинный черный кафтан, какие носят в праздничные дни зажиточные мужики, обутый в грубые сапоги, приближается быстрыми шагами к г-же О., которую шумно целует. Это — Распутин.

    Кидая на меня быстрый взгляд, он спрашивает:

    — Кто это?

    Г-жа О. называет меня. Он снова говорит:

    — Ах, это французский посол. Я рад с ним познакомиться; мне как раз надо кое-что ему сказать.

    И он начинает говорить с величайшей быстротой. Г-жа О., которая служит нам переводчицей, не успевает даже переводить. У меня есть, таким образом, время его рассмотреть. Темные волосы, длинные и плохо причесанные, черная и густая борода; высокий лоб; широкий и выдающийся нос, мясистый рот. Но все выражение лица сосредоточивается в глазах, в голубых, как лен, глазах со странным блеском, с глубиною, с притягательностью. Взгляд в одно и то же время пронзительный и ласковый, открытый и хитрый, прямой и далекий. Когда его речь оживляется, можно подумать, что его зрачки источают магнетическую силу.

    В коротких отрывочных фразах, с множеством жестов, он набрасывает предо мною патетическую картину страданий, которые война налагает на русский народ:

    — Слишком много мертвых, раненых, вдов, сирот, слишком много разорения, слишком много слез… Подумай о всех несчастных, которые более не вернутся, и скажи себе, что каждый из них оставляет за собою пять, шесть, десять человек, которые плачут. Я знаю деревни, большие деревни, где все в трауре… А те, которые возвращаются с войны, в каком состоянии, Господи Боже! искалеченные, однорукие, слепые! Это ужасно! В течение более двадцати лет на русской земле будут пожинать только горе.

    — Да, конечно, — говорю я, — это ужасно; но было бы еще хуже, если бы подобные жертвы должны были остаться напрасными. Неопределенный мир, мир из-за усталости, был бы не только преступлением по отношению к нашим мертвым: он повлек бы за собою внутренние катастрофы, от которых наши страны, может быть, никогда бы более не оправились.

    — Ты прав… Мы должны сражаться до победы.

    — Я рад слышать, что ты это говоришь, потому что я знаю нескольких высокопоставленных лиц, которые рассчитывают на тебя, чтобы убедить императора не продолжать более войны.

    Он смотрит на меня недоверчивым взглядом и чешет себе бороду. Затем, внезапно:

    — Везде есть дураки!

    — Что неприятно — так это то, что дураки вызвали к себе доверие в Берлине. Император Вильгельм убежден, что ты и твои друзья употребляют все ваше влияние в пользу мира.

    — Император Вильгельм? Но разве ты не знаешь, что его вдохновляет дьявол? Все его слова, все его поступки внушены ему дьяволом. Я знаю, что говорю, я это знаю! Его поддерживает только дьявол. Но в один прекрасный день, внезапно, дьявол отойдет от него, потому что так повелит Бог, и Вильгельм упадет плашмя, как старая рубашка, которую бросают наземь.

    — В таком случае, наша победа несомненна… Дьявол, очевидно, не может остаться победителем.

    — Да, мы победим. Но я не знаю, когда… Господь выбирает, как хочет, час для своих чудес. И мы еще далеки от конца наших страданий: мы еще увидим потоки крови и много слез…

    Он возвращается к своей начальной теме — необходимости облегчить народные страдания:

    — Это будет стоить громадных сумм, миллионы и миллионы рублей. Но не надо обращать внимания на расходы… Потому что, видишь ли, когда народ слишком страдает, он становится плох; он может быть ужасным, он доходит иногда до того, что говорит о республике… Ты должен был бы сказать обо всем этом императору.

    — Однако же я не могу говорить императору плохое о республике.

    — Конечно, нет! Но ты можешь ему сказать, что счастье народа никогда не оплачивается слишком дорого и что Франция даст ему все необходимые деньги… Франция так богата.

    — Франция богата потому, что она очень трудолюбива и очень экономна… Еще совсем недавно она дала большие авансы России.

    — Авансы? Какие авансы? Я уверен, что это еще один раз деньги для чиновников. Из них ни одна копейка не достанется крестьянам, нет, поверь мне. Поговори с императором, как я тебе сказал.

    — Нет, ты сам скажи ему. Ты видишь его гораздо чаще, чем я.

    — Мое сопротивление ему не нравится.

    Поднимая голову и сжимая губы, он отвечает почти дерзким тоном:

    — Эти дела меня не касаются. Я — не министр финансов императора: я — министр его души.

    — Хорошо. Пусть будет так! Во время моей следующей аудиенции я буду говорить с императором в том смысле, как ты желаешь»[211].

    Распутин действительно вникает во все. Он предвидит недостаток продовольствия и голодные бунты и требует подвезти больше продовольствия и организовать раздачу хлеба таким образом, чтобы были устранены очереди и не началась паника. Все его советы были практичны и могли быть легко осуществимы, но уже сам факт, что они исходили от него, делал реализацию его программ в целом невозможной.

    Гурко, который не любил Распутина, тем не менее вынужден был признаться: «Вред, нанесенный Распутиным, огромный, но старался он работать на пользу России и династии, а не в ущерб им. Внимательное чтение писем императрицы, заключающих множество преподанных Распутиным советов, приводит к убеждению, что среди этих советов, в большинстве случаев азбучных и наивных, не было ни одного, в котором можно усмотреть что-либо мало-мальски вредное для России.

    Действительно, что советовал Распутин? „Не ссориться с Государственной думой“, „заботиться о народном продовольствии“, „увеличить боевое снабжение армии“, „беречь людской состав армии до достаточного снабжения войска оружием“. <…>

    В вопросах чисто военных он тоже проявлял обыкновенный здравый разум. Словом, при всем желании найти в его советах что-либо, подсказанное врагами России, — этого не удастся»[212].

    В августе 1915 года государь объявил о том, что принимает на себя командование армией вместо великого князя Николая Николаевича. Этого великий русский масон простить не мог ни царю, ни царице, ни Распутину, руку которого за этим отстранением он видел. Кстати, скорее всего, на этот раз его подозрения были напрасны: согласно некоторым документам Григорий вовсе не желал, чтобы царь брал на себя командование армией. Тем не менее против царя и Распутина встал теперь не только старый двор, но еще и правительство.

    Генерал Спиридович писал: «На Распутина клеветали, что Старец агитирует за сепаратный мир, что он пользуется покровительством немецкой партии, что за ним числится несколько судебных дел, прекращенных Щегловитовым. Все это была сплошная неправда, но публика всему этому верила»[213].

    Все кричали о его неограниченном влиянии, в то время как Григорию Ефимовичу не удалось даже, как он ни старался, освободить от армии своего единственного сына.

    «Аня получила из Тюмени от нашего Друга следующую телеграмму: „Встретили певцы, пели пасху, настоятель торжествовал, помните, что пасха, вдруг телеграмму получаю, что сына забирают, я сказал в сердце, неужели я Авраам, реки прошли, один сын и кормилец, надеюсь, пущай он владычествует при мне, как при древних царях“. Любимый мой, что можно для него сделать? Кого это касается? Нельзя брать его единственного сына»[214], — писала императрица мужу 20 июня 1915 года.

    И три месяца спустя: «Гр. прислал отчаянные телеграммы о своем сыне, просит принять его в Сводный полк. Мне сказали, что это невозможно. А. просила Воейкова что-нибудь для него сделать, как он уже прежде обещал, а он ответил, что не может. Я понимаю, что мальчик должен быть призван, но он мог бы устроить его санитаром в поезде или чем-нибудь вроде этого. Он всегда ходил за лошадьми в деревне; он единственный сын, конечно, это ужасно тяжело. Хочется помочь отцу и сыну. Какие чудные телеграммы Он опять прислал!»[215]

    Глава 22 Распутин «под колпаком»

    «И, наблюдая за Ним, подослали лукавых людей, которые, притворившись благочестивыми, уловили бы Его в каком-либо слове, чтобы предать Его».

    Евангелие от Луки, 20:20

    «И Христос страдал и при кресте тяжела была минута. И крест Его остался на любящих Его и повседнесь пребывает, кто терпит за Христа. И враги посейчас есть и ловят и распинают истинных Христиан».

    Г. Е. Распутин

    По настоянию царицы, едва оправившись от ранения, 21 августа 1914 года Григорий Ефимович приезжает в Петербург (точнее, уже три дня как переименованный в Петроград), где благодаря хлопотам верной Вырубовой поселяется в квартире на Гороховой улице. Начальник тайной полиции Джунковский тотчас отдает распоряжение, чтобы за каждым шагом старца следили и доносили ему ежедневно. Джунковский, как потом оказалось, обрабатывал и редактировал приносимые ему материалы о «Темном» — такую уничижительную кличку дал он Григорию Ефимовичу.

    Джунковский активно искал компромат на Распутина уже с 22 января 1912 года, когда поместил Григория Ефимовича «под колпак» своего ведомства. И уже с тех пор оригиналы рапортов полицейских не хранились, а собирались только обработанные, отредактированные сводные рапорты, которые регулярно рассылались членам царской семьи.

    В этих рапортах говорится, будто Распутин постоянно посещал проституток, притом часто — по нескольку раз в день. Удивительно однако, что ни одной конкретной проститутки по имени в тех рапортах не называется. И даже когда в 1917 году 13-я Комиссия Временного правительства опрашивала петроградских проституток об их связях с Распутиным, все до одной какую-либо связь отрицали.

    Единственная свидетельница-проститутка, которая заявила, что знает его, рассказала следствию довольно странную историю. Распутин, увидев ее на Невском, внимательно посмотрел на нее и позвал за собой. Когда они пришли в номера, он накормил ее, а потом велел раздеться и, внимательно осмотрев ее, сказал, что у нее больна одна из почек и что ей надо беречь себя. Потом велел одеться и отпустил. Об этом случае Э. Радзинский пишет в английском варианте своей книги о Распутине.

    «…Агенты Охранного отделения дежурили в подъезде дома, в котором жил Распутин, под видом швейцара, и два агента всегда находились у ворот того же дома, — писал впоследствии бывший начальник петроградского охранного отделения генерал Глобачев. — Попутно, по моему приказанию, они вели подробные записи всем лицам, посещавшим Распутина, и тем, кого он посещал. Таким образом, я ежедневно получал самые подробные сведения о том, кого видел и где был Распутин. Автомобиль, на котором ездил Распутин, принадлежал Охранному отделению, и шофером на нем был мой служащий. Поэтому мне всегда было известно, куда ездил Распутин. Между прочим, по моим сведениям, он никогда не бывал в Царском Селе во дворце; он всегда останавливался там у Вырубовой, и к ней съезжались императрица Александра Федоровна, великие княжны и наследник, а также бывший император, если он в то время находился в Царском Селе»[216].

    А. Варламов уточняет: «Записи наружного наблюдения существовали в двух видах — необработанные и обработанные. Первые составлялись непосредственно филерами, вторые подвергались редактуре, прежде чем лечь на стол к высокому начальству. Именно они-то в основном и сохранились и послужили основным источником для компромата на Распутина, именно в них идет речь о его пьянстве, кутежах, проститутках.

    Однако помимо обработанных материалов сохранились три фрагмента „сырых“ донесений филеров, и в них — случайно или нет — но ни слова о проститутках и кабаках»[217].

    «Можно предположить, — пишет О. Платонов, — как было дело. Пригласили человека — „специалиста“ по подобным делам, профессионала по фальсификациям, предоставили ему подлинные донесения агентов, которые потом были уничтожены. „Специалист“ их изучил, использовал хронологическую канву, отбрасывая все „лишнее“ и добавляя массу клеветнических вымыслов в духе Илиодора. Можно предположить, и кто был этот специалист. Очень вероятно, что это был уже известный нам журналист Дувидзон (Давидсон. — О.Ж.), профессионал в клевете на Распутина.

    Известно, что Дувидзон секретно сотрудничал с Белецким, писал по его заказу статьи в определенном направлении и получал от него деньги. Это свидетельствует сам Белецкий в своих записках. Кроме того, стилистически и по характеру своих выдумок с подробным сочинением тобольских эпизодов „выписки“ схожи с клеветническими очерками Дувидзона „Житие старца Григория“ в газете „Биржевые ведомости“»[218].

    Дувидзон действительно писал про Распутина серии статей под псевдонимом Вениамин Борисов и в «Курьере», и в «Биржевых новостях», и при этом и желтой прессой не брезговал. Он придумывал леденящие душу истории о том, как совращенная и обманутая Григорием девушка решилась на справедливую месть; писал о том, как в своем селе Распутин пляшет голый перед огнем, а вместе с ним это делают и его поклонники; как он гребет золото мешками и отвозит в Тобольск, а потом пляшет там с губернатором и барышнями под граммофон. Губернатор Тобольска заявил газетчикам, что это ложь, и что Распутина он встречал всего раз, когда тот приходил с ходатайством по каким-то крестьянским делам. Но это никого не интересовало — народ зачитывался «произведениями» Дувидзона, работавшего, напомним, еще и на полицию. Он был виртуозом пера, и полицейская кличка его была Паганини.

    Трудно сказать какова была роль и степень ответственности Дувидзона в неудавшейся операции по ликвидации Распутина. Но судя по тому, с какой рьяной ревностью он принялся бросать клевету на Распутина, кажется, ему приходилось отвечать перед очень важными особами.

    Через несколько дней после приезда Григория Ефимовича в Петроград Анна Вырубова повезла его в Царское Село. Распутин был еще слаб, с трудом держался на ногах, едва разгибался, и даже не мог переодеться в свою любимую крестьянскую одежду. Зимнее пальто накинули прямо поверх больничного халата. Но государыне необходимо было видеть старца. Она переживала вместе со страной мрачные дни: провалилось наступление русской армии в Восточной Пруссии, наголову была разбита армия генерала Самсонова. Государыня нуждалась в молитвах Григория Ефимовича, в утешении, которое приносило само его присутствие, в его мудрости.

    Григорий Ефимович не хотел надолго задерживаться в Петрограде. Лишь забота о царской семье удерживала его в городе. Кроме того, несмотря на болезнь, он сразу же начал принимать посетителей, нуждавшихся в его помощи. Благо теперь у него была своя квартира, и ему уже не приходилось никого стеснять непрерывным потоком просителей. Вот что пишет генерал Глобачев: «Обстановка квартиры среднемещанского типа, даже скорее бедная. Ежедневно у дверей его квартиры по утрам толпился бедный люд, и каждому он давал пособия, кому рубль, кому два, а кому и три. Семья его вела образ жизни скромный, но, по-видимому, ни в чем не нуждалась. В течение почти целого дня его посещали лица, принадлежавшие к разным слоям общества и разного служебного и общественного положения. Одни здесь бывали из-за личных симпатий к Распутину, другие ища его протекции, третьи просто в надежде набить около него карман»[219].

    Какое-то время после ранения Распутин не мог лечить людей. Сначала он даже плакал по этому поводу, извиняясь перед людьми, жалея их. Иногда в предчувствии надвигающегося на страну кошмара он отказывался приходить к больным, говоря: «Может, Бог возьмет его теперь, чтобы уберечь от будущих грехов…»

    В это время он занимается в первую очередь благотворительностью. Люди приносят ему огромные деньги в благодарность, и он принимает и раздает их, не глядя и не считая.

    Варламов подчеркивает: «Дела, которые брался проводить Распутин, делились на две резко различные категории. Одни из них касались устройства судьбы сравнительно маленьких людей: выдачи им пособий, увеличения получаемой пенсии, продвижения на службе в ее низших степенях. По отношению к таким людям он, в большинстве случаев, ограничивался снабжением их короткими записками к знакомым и незнакомым ему высокопоставленным лицам. Записки эти, неизменно начинавшиеся со слов „милай, дорогой“, для некоторых лиц — увы! — имели такую обязательную силу, что снабженные ими просители были обеспечены в удовлетворении своих ходатайств»[220].

    Некоторым он давал записки к разным министрам. Hа восьмушке простой бумаги он ставил сверху крест. Затем следовало: «Милой, дорогой, сделай ей, что просит. Несчастна. Григорий». Или: «Прими, выслушай. Бедная. Григорий». Одному было написано: «Милой, дорогой, прими его. Хороший парень. Григорий».

    Вряд ли искажал положение вещей жандармский генерал Спиридович, когда красочно описывал «приемную» Распутина: «В квартире Распутина (Гороховая, 64), в его приемной, с утра толпилось много народа. Люди всяких званий. Больше всего дам. Бывали священники, иногда даже офицеры, очень молодые. Много несчастных.

    Распутин выходил в приемную и обходил просителей. Расспрашивал, давал советы, принимал письменные просьбы, и очень участливо, внимательно. Иногда шарил у себя в карманах и совал просительнице деньги. Одна интеллигентная женщина жаловалась, что муж убит, пенсии еще не вышло, а жить не на что. Помогите, не знаю, что делать. Распутин зорко смотрит на нее. Треплет свою бороду. Быстро оборачивается, окидывает взглядом просителей и хорошо одетому господину говорит: „У тебя деньги ведь есть, дай мне“. Тот вынимает из бокового кармана бумажник и дает что-то Распутину. Посмотрев, Распутин берет просительницу за плечи. „Ну, пойдем“. Проводит ее до выходных дверей. „На, бери, голубушка, Господь с тобой“. Выйдя на улицу и посмотрев, что сунул ей Распутин смятым, она насчитала пятьсот рублей»[221].

    Симанович будет наговаривать на Распутина, будто тот накопил большой капитал. Но вот что пишет по этому поводу Э. Радзинский, которого все-таки никак нельзя упрекнуть в симпатиях к старцу: «Ничего он не скопит, ничего после себя не оставит. Шальные деньги будто жгут ему руки — он их пропивает или раздаривает, лишь совсем немного отсылает в Покровское, на свое небогатое хозяйство»[222].

    Впрочем, никаких денег Григорий Ефимович не пропивал — за все платили другие, в особенности Джунковский, стремившийся споить Григория Ефимовича. На эти деньги Распутин кормил и угощал всех, с кем беседовал по ночам о Боге. Белецкий, свидетельствуя перед 13-й Комиссией, говорил о том, как однажды вместе с другими думскими он пытался подкупить Григория Ефимовича: «Не зная особенностей его натуры, мы хотели войти к нему в доверие при помощи подачек».

    Впрочем, Симанович говорил о распутинских «капиталах» скорее не из желания очернить Распутина, а желая угодить 13-й Чрезвычайной комиссии, которой страшно боялся. К тому времени Распутин был уже мертв, и Симанович, по всей вероятности, не считал большим грехом наговаривать на человека, перед которым ранее искренне преклонялся и которому был обязан жизнью и здоровьем своего сына.

    Сыну Симановича, двадцатилетнему студенту, тоже пришлось предстать перед зловещей комиссией. Вот некоторые из его показаний, которые цитирует Радзинский: «С 1909 по 1910 год у меня стали наблюдаться признаки нервного заболевания, именуемого „пляска святого Витта“. Со времени объявления болезни я обращался к докторам, тем более что одно время я принужден был лежать в постели, так как вся левая половина у меня была парализована… Среди докторов, меня пользовавших, я могу указать профессора Розенбаха и доктора Рубинько, живущих в Петрограде… В 1915 году Распутин, узнав от отца о моей болезни, предложил привести меня к нему на квартиру… Распутин, оставшись со мной в комнате наедине, посадил меня на стул и, поместившись напротив, пристально смотрел мне в глаза, начав меня гладить рукою по голове. В это время я испытывал какое-то особенное состояние. Сеанс этот, как мне кажется, продолжался минут десять. После чего, прощаясь со мной, Распутин сказал: „Ничего, это все пройдет!“ И действительно, теперь я могу удостоверить, что после этого свидания с Распутиным припадки больше у меня не повторялись, хотя со времени этого сеанса протекло более двух лет… Это исцеление я приписываю исключительно Распутину, так как врачебные средства лишь поначалу облегчали форму припадков, не устраняя их проявлений. Между тем, после визита к Распутину припадки эти прекратились»[223].

    Слухи о том, что Распутин якобы жаждал власти, также не выдерживают никакой критики. Вот, например, фрагмент из воспоминаний князя Жевахова: «Вмешательство Распутина в государственные дела, приведшее к утверждению, что не царь, а Распутин „правит Россией“, назначает и сменяет министров, являлось только одним из параграфов выполнявшейся революционерами программы, а в действительности не имело и не могло иметь никакой под собой почвы. Именем Распутина пользовались преступники и негодяи; но Распутин не был их соучастником и часто не знал даже, что они это делали. Как характерный пример я укажу на визит ко мне некоего Добровольского, надоедавшего обер-прокурору Святейшего Синода Н. П. Раеву домогательствами получить место вице-директора канцелярии Св. Синода, остававшееся вакантным после перемещения на другую должность А. Рункевича.

    Явился этот Добровольский ко мне на квартиру, развязно вошел в кабинет, уселся в кресло, положив ногу на ногу, и цинично заявил мне, что желает быть назначенным на должность вице-директора канцелярии Святейшего Синода.

    — Кто вы такой и где вы раньше служили, и какие у вас основания обращаться ко мне с таким странным ходатайством?.. Предоставьте начальству судить о том, на какую должность вы пригодны, и подавайте прошение в общем порядке, какое и будет рассмотрено по наведении о вас надлежащих справок, — сказал я.

    — Никакого другого места я не приму; а моего назначения требует Григорий Ефимович (Распутин), — ответил Добровольский.

    Посмотрев в упор на нахала, я сказал ему:

    — Если бы вы были более воспитаны, то я бы вежливо попросил вас уйти; но так как вы совсем не умеете себя держать и явились ко мне не с просьбою, а с требованием, то я приказываю вам немедленно убраться и не сметь показываться мне на глаза…

    С гордо поднятой головой и с видом оскорбленного человека Добровольский поехал к Распутину жаловаться на меня, а я обдумывал способы выхода в отставку, стараясь не предавать огласке истинных причин, вызвавших такое решение. <…>

    На другой день Н. П. Раев вызвал меня в свой служебный кабинет, и между нами произошла такая беседа:

    — Вы прекрасно поступили, что выгнали этого проходимца; но я боюсь огласки, — сказал обер-прокурор. — Он станет закидывать Вас грязью, а наряду с этим будут опять кричать о Распутине и жаловаться, что он вмешивается не в свое дело. Если бы Распутин знал, что за негодяй этот Добровольский, то, верно, не хлопотал бы за него… Добровольский совсем уже замучил митрополита Питирима…

    — Другими словами, вы хотите, Николай Павлович, чтобы я лично переговорил с Распутиным и заставил бы его взять назад кандидатуру Добровольского? — спросил я обер-прокурора…

    Н. П. Раев вспыхнул, очень смутился, что я угадал его мысль, и нерешительно ответил:

    — Знаете, бывают иногда положения, когда приходится жертвовать собою ради общих целей… Я не смею просить вас об этом, ибо хорошо сознаю, какому риску подвергаю вас, как неправильно бы истолковалось ваше свидание с Распутиным; но если бы вы нашли в себе решимость поехать к Распутину, то сняли бы великое бремя с плеч нашего доброго митрополита, который один борется с Добровольским и отбивается от него…

    — Хорошо, — ответил я после некоторого раздумья, — верным службе нужно быть и тогда, когда это невыгодно. Если вы и митрополит считаете этот выход единственным, то я поеду, ибо готов идти на всевозможные жертвы, лишь бы только не допустить в Синод проникновения таких негодяев, как Добровольский…

    И я поехал… Я ехал с тем чувством, с каким идут на подвиг: я отчетливо и ясно сознавал, какое страшное оружие даю в руки своим врагам; но все опасения подавлялись идеей поездки, сознанием, что я еду к Распутину не для сделок со своей совестью, а для борьбы с ним, для защиты правды от поругания, что я жертвую собой ради самых высоких целей. Эти мысли успокаивали меня и ободряли…

    — Знаю, миленькой; я всегда все знаю, — Доброволов напирает, пущай себе напирает, — сказал Распутин.

    — Как пущай, — возразил я с раздражением, — разве вы не знаете, что он за негодяй; разве можно таких людей натравливать на Синод!.. Мало ли кричат о вас на весь свет, что вы наседаете на министров и подсовываете всяких мерзавцев. Вчера Добровольский был у меня, и я его прогнал и приказал не показываться мне на глаза…

    — А потому и кричат, что все дурни… Вольно же министрам верить всякому проходимцу… Вот ты, миленькой, накричал на меня, а только не спросил, точно ли я подсунул тебе Добровола… А может быть, он сам подсунулся, да за меня спрятался… Ты, хоть и говоришь, миленькой, что он негодящий человек, а про то и не знаешь, что он человекоубийца и свою жену на тот свет отправил… Пущай себе напирает, а ты гони его от себя. Он и на меня напирает…

    Я был ошеломлен и чувствовал себя посрамленным»[224].

    Глава 23 Отчаяние

    «Не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем».

    Евангелие от Марка, 6:4

    «Он замечательно хорошо говорил о Боге, когда бывал пьяный».

    Матрена Распутина

    «После получения ранения и начала войны в жизни Распутина произошли некоторые перемены, — пишет А. И. Спиридович. — Будучи больным, Григорий начал пить вино. Выздоровев, он, к удивлению многих, пить не бросил. Когда старца спрашивали, почему он стал пить, он отвечал: „Скучно, затравили, чую беду“»[225].

    Трудно сказать, чем была вызвана такая перемена в жизни Распутина. Вполне возможно, что какое-то время после операции ему нужно было пить вино для поддержания сил — твердую пищу поврежденные органы усваивать, по всей видимости, еще не могли. Возможен и элемент юродства, и даже наглядной иллюстрации того, что неминуемо надвигалось на Россию. Ведь пил он почти без исключения красное вино, мадеру, что так напоминает кровь. В Евангелии написано, как во время вечери Иисус благословил чашу с вином и, подав ее ученикам, велел им пить как символ Его крови. Возможно, Григорий не только пытался «запить» неминуемое теперь горе, но и выразить его таким странным образом.

    Матрена Распутина пишет: «…уходя странствовать, он бросил пить. Но в Петрограде (после ранения. — О.Ж.) снова вернулся к вину и пил много. Больше всего он любил мадеру и красное вино. Пил он дома, но больше в ресторанах и у знакомых. Царская семья знала, что он пьет, и осуждала его за это. Говорили ему об этом и мы. Всегда для всех у него был один ответ: „Не могу запить того, что будет после“. Мысль его заключалась в том, что он ждал чего-то худого для родины в будущем и хотел потопить в вине горькое чувство от сознания нехорошего будущего.

    Пьяный он любил плясать русскую и плясал замечательно хорошо»[226].

    Впрочем, Матрена Распутина делает интересную оговорку — точно такую, какую делали все, лично знавшие Григория Ефимовича: «Вообще вино на него действовало не так, как на других. Он не терял разума, не делался от вина грубым, злым, а делался как бы более одухотворенным»[227].

    «Все потонет в крови», — говорил он, наполняя стакан красным вином. Должно быть, наблюдавшие это потом не раз вспоминали слова старца, когда улицы Петрограда были залиты кровью. Интересно, что в свое время Бог велел пророку Иезекиилю целый год лежать нагишом, да еще и связанным, на улицах Иерусалима и есть скудную пищу, приготовленную на навозе вместо дров. Этим символическим действием Бог хотел предупредить о надвигающейся беде. Кто знает, не тем же ли самым было вызвано и то, что Распутин в последние месяцы своей жизни начал снова пить вино? Впрочем, удивительно то, что и вино действовало на него иначе — совсем не так, как действует оно на большинство людей. Он становился как будто еще светлее, и его разговоры все сходились к Богу, и его слушатели, которых всегда было предостаточно, не могли наслушаться этих слов.

    «Он часто беседовал с нами о Боге. Он говорил, что Бог — это утешение в жизни, но что нужно уметь молиться для того, чтобы получить это утешение. Чтобы молитва могла дойти до Бога, нужно во время молитвы всецело отдаваться вере в Бога и гнать от себя все другие мысли. Он говорил, что молиться не каждый может и что это трудно. Он часто постился и заставлял поститься нас. В пост ел одни сухари и строго соблюдал его. Он говорил, что посты установлены вовсе не для здоровья, как говорят ученые люди, а для спасения души… Он замечательно хорошо говорил о Боге, когда бывал пьяный»[228]. Так отвечала на следствии Матрена Распутина.

    Под Рождество 1914 года на Григория Ефимовича было совершено очередное покушение — на его пролетку налетел автомобиль. Автомобили в ту пору были большой редкостью, из чего видно, что покушавшиеся на жизнь Григория Ефимовича были людьми очень влиятельными и мало заботились о сокрытии следов преступления. Но Григорий Ефимович чудом спасся, даже не пострадал.

    Примерно в то же время с новой силой возобновляется травля его в газетах. Вот, например, что писал в декабре 1914 года журнал «Отклики на жизнь»: «Григорий Распутин… есть злейший враг святой Христовой церкви… Во время освободительной войны балканских стран… только враг православной церкви мог советовать русской дипломатии смотреть спокойно на зверства и неистовства турок… Не на счастье России ей посылаются такие духогасители православия, бездушные лжепророки»[229].

    Распутин, словно чувствуя, что время его уходит, теперь не только дни, но и ночи проводил в окружении людей. Если днем люди шли к нему со своими нуждами и заботами, то ночью он теперь сам шел к тем, кто не ходил к нему. Он спускался вместе с повсюду следующими за ним друзьями в подвалы кабаков, заходил в рестораны, наполненные беззаботной публикой, плясал, пил вино и быстро собирал вокруг себя компанию любопытствующих. И тогда Григорий Ефимович садился за стол, но обычно не ел ничего, а начинал рассказывать про Бога, про Иисуса Христа, про то, как тот родился бедным, как кроток и смирен был и как умел любить. Кто-то с непониманием отворачивался и уходил, другие плакали и просили рассказывать еще и еще.

    А поутру, как свидетельствовал Филиппов, Григорий Ефимович спешил к заутрене и, отстояв ее, ехал домой, где его уже ожидали десятки людей. Интересно, что Э. Радзинский, смакующий «пьянство» Распутина и посвятивший этому целую главу под названием «Русь кабацкая», завершает ее следующими словами: «Но порой в разгар пьянки раздавался звонок из Царского, и ему сообщали, что Алексею плохо. Таинственным образом протрезвев (так что улетучивался даже запах алкоголя), он отправлялся в присланном автомобиле спасать мальчика.

    Во дворце он был прежним — чистым, ласковым, но без раболепства. Независимым, а порой и грозным, как и положено пророку»[230].

    Обратите особое внимание на слова, которые уважаемый автор поместил в скобки: «так что улетучивался даже запах алкоголя». На мой взгляд, слухи о пьянстве Распутина сильно преувеличивались, и опять-таки с целью компромата. Известно, что неоднократно Джунковский пытался «подставить» Распутина. Зная, что тот будет приглашен ночью во дворец и скрывая это от Распутина, он присылал ему «в подарок» (купленный на деньги охранки) дюжину бутылок мадеры, а ночью «вдруг» открывалось, что старцу надо было в Царское. И что же? Ни разу присланные за Григорием Ефимовичем не видели его пьяным, и ни разу от него вином не пахло.

    Джунковский был не первый, кто пытался выставить Распутина из дворца. Первую попытку предпринял П. А. Столыпин (1908–1909 годы). Вторая попытка была связана с резкой оппозицией Думы в 1912 году. Джунковский решил учесть опыт прошлых неудач и действовал скрыто и коварно. Он долго прятался, прежде чем нанести свой самый, как ему казалось, точный и безошибочный выпад против Распутина. Речь идет о знаменитом «дебоше», якобы устроенном Распутиным в ресторане «Яр». Якобы Григорий Ефимович напился и хвастал кому-то о своей связи с царицей. С тех пор образ Распутина, заслугами Джунковского, будет в глазах непросвещенной и жадной до грязных сплетен публики связан с этим скандалом — скандалом, которого, как впоследствии выяснилось, вообще не было.

    Скандал был выдуман оказавшимся «совершенно случайно» в ту ночь в «Яре» газетчиком Семеном Лазаревичем Кугульским, давно уже поливавшим Григория Ефимовича грязью, не брезгуя самой отчаянной ложью. Кугульский, по всей видимости, и сочинил текст доноса. Впрочем, достоверность этой «оргии в Яре» была такая, что даже Дума, ругавшая Распутина и приветствовавшая любой компромат на старца, отказалась давать делу в «Яре» ход.

    Алексей Варламов пишет: «Настораживает уже то, что отчет о событиях в марте (в „Яре“. — О.Ж.) был составлен только в июне. Московский градоначальник генерал-майор Адрианов говорил и даже писал впоследствии, что „никакой неблагопристойности“ Распутин в „Яре“ не сделал»[231]. Радзинского в истории с «Яром» тоже многое настораживает: «И присутствие на оргии двух подозрительных газетчиков, и странная легкость, с которой вдруг „постановка расстроилась“, — все настораживает»[232].

    Впрочем, ничего нет удивительного в том, что Джунковский выжидал до июня — он ждал, когда Распутин уедет из столицы. Так удобнее будет обливать его грязью. И как только Григорий Ефимович уехал в Покровское, Джунковский поспешил с докладом к государю.

    Но как тщательно ни готовился Джунковский к своему докладу, как ни перепроверял его, он все же допустил ряд промашек, которые выдают его с головой. Например, в докладе говорилось о том, что Распутин прибыл в «Яр» «вместе со вдовой почетного гражданина Анисьей Ивановной Решетниковой». Общий тон доклада призван был бросить тень на отношения Распутина и Анастасии Решетниковой. Но при этом Джунковский не потрудился узнать, что Анисье Ивановне было уже за 90 лет и что она была известна молитвенникам Петрограда как гостеприимная хозяйка, чей дом был открыт для странников и бедных. Но, конечно, в таких кругах Джунковский не вращался, а потому и допустил ошибку. Старушка Решетникова с трудом передвигалась по дому, и ее под руки пересаживали с одного стула на другой.

    Собирал компромат на Распутина Джунковский, безусловно, не по собственной инициативе. Он выслуживался, выполняя заказ рвавшегося к власти великого князя Николая Николаевича, которого видел в качестве нового царя. Потому-то он никого и не боялся, в том числе царя и царицу.

    «Ах, мой дружок, когда же наконец ты ударишь кулаком по столу и прикрикнешь на Дж. и других, которые поступают неправильно? — писала супругу несчастная Александра Федоровна. — Никто тебя не боится, а они должны дрожать перед тобой, иначе все будут на нас наседать, — и теперь этому надо положить конец. Довольно, мой дорогой, не заставляй меня попусту тратить слова. Если Дж. с тобою, призови его к себе, скажи ему, что ты знаешь (не называя имен), что он показывал по городу эту бумагу и что ты ему приказываешь разорвать ее и не сметь говорить о Гр. так, как он это делает, он поступает, как изменник, а не как верноподданный, который должен защищать друга своего государя, как это делается во всякой другой стране»[233].

    Эта безнаказанность вполне могла подсказать Джунковскому или тем, кто направлял его действия, идею с двойником Распутина. Действительно, идея была проста и гениальна: если не удается уличить Григория ни в каких грязных делах, то надо найти человека, который бы походил на него и который бы дискредитировал своим поведением Григория. Вполне возможно, что и эта идея, при всей ее очевидной наглости и беспринципности, была пущена в ход.

    Доктор филологических наук Т. Миронова пишет: «Первые догадки о том, что царскую семью компрометировали через двойника Григория Ефимовича, появились вскоре после убийства старца. Одно из свидетельств тому — рассказ атамана Войска Донского графа Д. М. Граббе о том, как вскоре после убийства Распутина его „пригласил к завтраку известный князь Андронников“, якобы обделывавший дела через Распутина. Войдя в столовую, Граббе был поражен, увидев в соседней комнате Распутина. Недалеко от стола стоял человек, похожий как две капли воды на Распутина. Андронников пытливо посмотрел на своего гостя, и Граббе сделал вид, что вовсе не поражен. Человек постоял, постоял, вышел из комнаты и больше не появлялся»[234].

    Надо ли говорить, что подобный «двойник» мог появляться при жизни Григория Ефимовича в любом «злачном» месте, мог напиваться, скандалить, обнимать женщин, о чем составлялись ежедневные репортажи охочих до грязи газетчиков, мог выходить из подъезда дома на Гороховой и шествовать на квартиру к проститутке, о чем составлялись ежедневные рапорты агентов охранного отделения?

    Помимо Т. Мироновой о двойнике Распутина писали его современники: Шульгин, Жевахов, Гурко и другие.

    В своих мемуарах Тэффи описывает две встречи с Распутиным. Т. Миронова, анализировавшая ее заметки, уверенно пишет о том, что писательница присутствовала на встрече не с Распутиным, а с его двойником. Тем более что встреча эта была организована Манасевичем-Мануйловым — донельзя подозрительным типом. Он официально служил при дворе папы римского, а в России отвечал за продвижение католицизма и за разного рода сомнительные операции. В его руках находилась, таким образом, разветвленная сеть агентуры[235].

    «Обдуманно и нагло, — пишет Т. Миронова, — был введен в общество двойник Григория Ефимовича Распутина. И хотя поступки двойника, его слова, записки, сама внешность — длинный мясистый нос, жидкая бороденка, беспокойные, бегающие глаза — весьма отличались от благообразного облика Григория Ефимовича, но двойник настойчиво выдавался и, главное, охотно принимался за молитвенника и друга царской семьи <…>».

    Ю. А. Ден, хорошо знавшая Распутина лично, вспоминает с возмущением: «Доходило до того, что заявляли, будто бы Распутин развратничает в столице, в то время как на самом деле он находился в Сибири»[236].

    «Придет время, — считает протоиерей А. Шаргунов, — и откроются новые документы, которые окончательно докажут нам, что темную личность, внешне напоминавшую Григория Ефимовича Распутина, создали враги самодержавного русского царства»[237].

    Тем не менее Распутин действительно пустил себя вразнос. Но не в развратные оргии он кинулся с головой, а в народное невежество и горе. Критики Распутина никогда не поймут одной простой вещи, поскольку она недоступна им. И эта вещь — искренняя любовь Распутина ко всем людям. Он любил всех людей — это и был его главный дар. В этом и была его сила, да и дар чудотворства просто вытекал из этого дара любви как чистый ручеек.

    Интерес к Распутину со стороны осведомленных врагов был не менее интенсивен, чем интерес к нему со стороны друзей. Гигантских масштабов следствие, которое было затеяно по делу Распутина после Февральской революции это прекрасно показало. Чем же был вызван этот интерес к нему со стороны ненавидевших его? Они искали (и до сих пор ищут) секрет его силы.

    Как хотели бы они завладеть секретом того «колдовства», в котором сами его обвиняли! И им представлены были все свидетельства, раскрывающие секрет его чудотворства — его любовь к Богу и людям. В этом и был простой секрет его чудотворства, и, приблизившись к пониманию этого, враги Распутина решили поскорее закрыть дело и убрать все следы. Потому что такою ценой они даров Распутина не хотели и не могли принять. Они могли еще любить себя, могли, возможно, любить своих родных и близких, могли понимать любовь сексуальную. Но та любовь, которая руководила жизнью Григория Ефимовича, им была непонятна, недоступна и нежелательна.

    Потому уже при жизни поступки Григория Ефимовича автоматически истолковывались в ложном свете. Вот широко известный эпизод из жизни Распутина, о котором не забывают упомянуть его критики.

    «27 августа 1915 года.

    Рапорт

    Помощник мой в Тюменском, Туринском и Ялуторовском уездах ротмистр Калмыков донес мне, что 9-го сего августа на пароходе „Товарпар“ по пути из Тюмени в село Покровское Тюменского уезда среди других пассажиров был крестьянин Григорий Распутин, который был сильно пьян, безобразничал и приставал к пассажирам. На этом же пароходе следовала команда солдат, которых Распутин ввел в салон 1-го класса и хотел угостить обедом, что вызвало возмущение пассажиров, по требованию которых капитан парохода, под угрозой высадки, удалил Распутина и солдат из салона. Спустившись вниз, на палубу 3-го класса, Распутин что-то громко кричал, заставляя солдат петь песни, и дал им за это 125 рублей»[238].


    Из-за этого эпизода на корабле газеты раздули огромную шумиху, чуть ли не говорили, что на Распутина завели уголовное дело. А было-то всего лишь то, что он угостил обедом солдат, которым в скором времени предстояло положить свои жизни в бессмысленной войне, и пел с ними песни, как потом выяснилось, — религиозные гимны. Пассажиры первого класса были возмущены тем, что мужик привел в «их» отделение других мужиков — солдат. Другой рапорт с того же парохода говорит о том, что Распутин обвинил одного из официантов, что тот украл у него из каюты крупную сумму денег. Такое обвинение тоже поставили старцу в вину. Разбирательства по этому вопросу так никакого и не было, но нетрудно догадаться, что, скорее всего, Григорий Ефимович был прав — официант действительно украл у него деньги. Это был тоже своего рода сигнал — Распутина теперь не боялись, его можно было грабить, оскорблять и поносить. Как делают все.

    Глава 24 Начало конца

    «6-го декабря. Воскресенье. После обеда приехал Григорий; посидели вместе у кровати Алексея».

    Дневники императора Николая II

    «Любовь живет в изгнанниках, которые пережили все, всяческое, а жалость у всех есть».

    Г. Е. Распутин

    К концу 1914-го года Алексей опять страшно заболел, и государь, рискуя в очередной раз оказаться обруганным газетчиками, пригласил старца к постели умирающего сына и наследника престола.

    «3-го же декабря государь с наследником выехал из Могилева для осмотра войск Гвардии. Эта поездка едва не стоила жизни наследнику. Еще накануне Алексей Николаевич простудился и схватил сильный насморк. 3-го от сильного чиханья началось кровотечение, продолжавшееся с перерывами весь день. Это было уже в поезде. В пути лейб-хирург Федоров признал положение опасным и вечером посоветовал государю вернуться в Могилев. Императорский поезд повернул обратно, а царице была послана телеграмма с просьбой приехать на 6 декабря, день Ангела государя, в Могилев. Утром 4-го приехали в Могилев. Наследник очень ослаб. Температура 39 градусов. Федоров доложил государю, что считает необходимым немедленно везти больного в Царское Село. Государь съездил из поезда в штаб, и в 3 часа выехали в Царское Село. Днем температура спала, самочувствие улучшилось, но к вечеру жар поднялся. Силы падали, кровотечение не унималось. Несколько раз останавливали поезд, чтобы переменить тампоны в носу. Ночью положение ухудшилось. Голову лежавшего наследника поддерживал все время матрос Нагорный. Два раза мальчик впадал в обморок. Думали, он умирает. В Царское послали телеграмму, чтобы никто не встречал.

    В 6 ч. 20 м. утра больному стало лучше. Кровотечение прекратилось. В 11 ч. утра поезд осторожно подошел к павильону Царского Села. Встретила одна императрица. Государь успокаивал ее, сказав, что кровотечение прекратилось, стало лучше. Царица спросила Жильяра, когда именно прекратилась кровь. Тот ответил: „В 6 ч. 20 м.“ „Я это знала“, — ответила императрица и показала полученную от Распутина телеграмму, в которой значилось: „Бог поможет, будет здоров“. Телеграмма была отправлена Распутиным в 6 ч. 20 м. утра.

    С большими предосторожностями больного перевезли во дворец. Вновь открылось кровотечение. Сделали обычное прижигание железом, не помогло. Царица вне себя от отчаяния. Бедный мальчик лежал белый как воск, с окровавленной ватой у носа. Казалось, что умирает. Царица приказала вызвать Григория Ефимовича. Он приехал»[239].

    «Я видела его, — вспоминала Вырубова, — когда он лежал в детской: маленькое восковое лицо, в ноздрях окровавленная вата. Профессор Федоров и Деревенко (личный врач цесаревича приват-доцент Владимир Николаевич Деревенко — не путать с телохранителем, „дядькой“ наследника — боцманом Андреем Еремеевичем Деревенько. — О.Ж.) возились около него, но кровь не унималась. Федоров сказал мне, что он хочет попробовать последнее средство — это достать какую-то железу из морских свинок. Императрица стояла на коленях около кровати, ломая себе голову, что дальше предпринять. Вернувшись домой, я получила от нее записку с приказанием вызвать Григория Ефимовича. Он приехал во дворец и с родителями прошел к Алексею Николаевичу, по их рассказам, он, подойдя к кровати, перекрестил наследника, сказав родителям, что серьезного ничего нет и им нечего беспокоиться, повернулся и ушел. Кровотечение прекратилось. Государь на следующий день уехал в Ставку. Доктора говорили, что они совершенно не понимают, как это произошло. Но это — факт»[240].

    Спиридович, ненавидевший Распутина, записал, что случилось: «Его привели к больному. Распутин подошел к кровати. Пристально уставился на больного и медленно перекрестил его. Затем сказал родителям, что серьезного ничего нет. Им нечего беспокоиться. И как будто усталым, он вышел из комнаты. Кровотечение прекратилось. Больной мало-помалу оправился»[241].

    1915 год был одним из самых несчастливых в истории дореволюционной России. В мае началось отступление русских войск.

    «Последние события на театре военных действий развиваются при весьма тяжелых для нас обстоятельствах, — писал в дневнике великий князь Андрей Владимирович. — Отступление всего Южного фронта от важных линий, осада Перемышля — все это весьма грустно. Конечно, решающего значения это не имеет, но все же с такими жертвами и усилиями мы достигли Карпат и Дунайца, а теперь стоим опять на Сане, как осенью. Все пошло насмарку. Слабы наши стратеги. Но нельзя никого винить сейчас. Рано, да и трудно учесть все, что происходит»[242].

    Варламов подчеркивает: «И тем не менее виноватых искали. Повсюду говорили об измене и предательстве. Весной был казнен по обвинению в шпионаже (по всей вероятности, ложному) полковник Мясоедов — эту трагическую историю, к которой был причастен Гучков и которая раздувалась теми же газетами, что преследовали Распутина, впоследствии считали прологом к убийству царского друга»[243].

    Оплотом недоброжелательства по отношению к Распутину было ближайшее окружение великой княгини Елизаветы Федоровны, в котором Тютчева была непосредственным проводником ее воли.

    «Сама великая княгиня, как будто отошедшая от мира сего, очень занималась, интересовалась вопросом о Распутине, что создало около нее как бы оппозиционный круг по отношению царицы. Все падало на голову царицы…»[244].

    «Ты знаешь, — возмущалась императрица в одном из писем лета 1915 года, — какую гадкую роль Москва играет во всем этом»[245].

    Интересно, что как ни старались скомпрометировать старца, сколько ни посылали фотографов в рестораны, где «гулял» Распутин, а ничего компрометирующего найти не могли. Григорий Ефимович пел христианские и народные песни, беседовал с людьми о Боге, рассказывал им евангельские истории. Он пил вместе с людьми, но, как показывала перед 13-й Комиссией Мария Головина, «пьянство не отразилось на его умственных способностях. Он говорил еще более интересно…»

    Но вот Петроград наводнили раздаваемые бесплатно «скандальные» фото «распутинской оргии». Фотография стала стремительно распространяться и по фронтам с комментарием о том, что в то время, как люди сражаются и пухнут от голода, Распутин устраивает пьяные оргии. Фотография была сделана провокатором в столовой лазарета, который посетил Григорий Ефимович во время закладки новой часовни. Ничего хуже или лучше враги найти не сумели — Григорий Ефимович в кругу друзей и улыбающихся сестер милосердия, сидящих за столом.

    Оргию это совсем не напоминало. Но и такой фотографии было достаточно, чтобы подогреть ненависть и зависть зазря погибающих солдат. С фото на них глядел человек, который, как им говорили, спит с их государыней и сообщает немцам военные тайны. Солдаты скрипели зубами, и штыки начинали потихоньку поворачиваться на восток. Выпускавшие из бутылки джинна не понимали, что их приказаний этот джинн слушать не будет.

    Пропаганда против Распутина была тем успешнее, что фактически не встречала ее противления — все политические партии и фракции были заинтересованы, как им тогда казалось, в устранении старца. Люди понятия не имели, что, выступая против Распутина, они пилили сук, на котором сидели.

    «Шум и сплетни в Петербурге увеличились с возвращением 28 сентября из Сибири Распутина, — вспоминал Спиридович. — В политических кругах стали говорить об усилении реакции, об увеличившемся влиянии „старца“. Стали открыто говорить о необходимости государственного переворота. Говорили, что так дальше продолжаться не может. Необходимо назначение регента. Последним называли великого князя Николая Николаевича. Походило на то, что сторонники великого князя, потеряв надежду на замышлявшийся переворот, теперь задним числом разбалтывали прежние секреты. Слухи дошли до дворца»[246].

    Варламов пишет: «С Распутиным в 1915 году связывали теперь все — перемены в правительстве, отставки и назначения, военные неудачи, и постепенно в глазах общества из хитрого развратного мужика-сектанта он стал превращаться в злодея, шпиона, главного виновника всех российских несчастий. Эта демонизация шла стремительно и проникала в толпу. Если прежде Распутиным были обеспокоены православные архиереи, депутаты Государственной думы, премьер-министры, Двор, генералы и прочие важные люди, то теперь образ злодея Гришки, докатившись до самого основания русской пирамиды, стал превращаться в разрушительную силу, которая с легкой руки газетчиков и депутатов стала называться темной»[247].

    «В течение последних нескольких дней Москва волновалась. Слухи об измене ходили в народе; обвиняли громко императора, императрицу, Распутина и всех придворных, пользующихся влиянием.

    Серьезные беспорядки возникли вчера и продолжаются сегодня. Много магазинов, принадлежащих немцам или носящих вывески с немецкими фамилиями, было разграблено»[248], — писал Палеолог 11 июня 1915 года, когда начались антинемецкие погромы в Москве. И несколько дней спустя он добавляет: «На знаменитой Красной площади, видевшей столько исторических сцен, толпа бранила царских особ, требуя пострижения императрицы в монахини, отречения императора, передачи престола великому князю Николаю Николаевичу, повешения Распутина и проч.».

    А вот что писал в своем дневнике Михаил Пришвин, делясь впечатлениями о том, что видел и слышал в Петрограде: «Опять Распутин! Все говорят, будто он Думу распустил. Государь уже решил было поручить Кривошеину организовать из общественных деятелей министерство, как вдруг переменил решение и назначил Горемыкина. Это будто бы Распутин отговорил. Опасаются, что он теперь в ставке и не подкуплен ли немцами, не сговорит ли царя к сепаратному миру. Вспомнишь только, что слышал за одну неделю здесь — и ужаснешься жизни петербургского человека: в неделю на месяц постареешь…»[249]

    Шавельский, будучи главным духовным пастырем русской армии и флота, знал о готовящемся против царской семьи заговоре, и хотя активно не участвовал в его подготовке, все же открыто симпатизировал заговорщикам. Вот что он пишет: «…на почве распутинской истории у меня с князем Орловым завязались откровенные и дружеские отношения. В этот приезд государя он раза два заходил ко мне, и мы делились с ним наболевшими переживаниями. Один раз у него вырвалась фраза: „Я много дал бы, если бы имел какое-либо основание сказать, что императрица живет с Распутиным, но, по совести, ничего подобного не могу сказать“. Эта фраза получает особенное значение ввиду того, что князю Орлову, как никому другому, было известно все сокровенное в жизни царской семьи и служит лучшим опровержением той грязной, к сожалению, весьма распространенной сплетни, будто бы влияние Распутина утверждалось на нечистой связи с молодой императрицей»[250]. Но именно такие люди, как Орлов, и раздували нелепые слухи.

    Особенно возмутительным было прошение министру внутренних дел князю Щербатову, поданное ему священником Востоковым и его прихожанами. В нем говорится, что Григорий Ефимович «явно сочувствует преступной немецкой партии и что он более вредный, чем сотни самых отчаянных агитаторов революции».

    «Как изволите видеть, — пишет Ю. Ю. Рассулин, — простой, бесхитростный русский сибиряк, беззаветно преданный нашей царственной семье, является для этих господ более опасным и вредным, чем „сотни самых отчаянных агитаторов революции.“ Это ясно показывает, куда метят поп Востоков и его вдохновители Самарин, Джунковский, Гучков и другие»[251].


    Подобно одному из библейских пророков древности Бог поставил Григория Ефимовича Распутина «в пробоине», в стене города, окруженного врагами. Город, страна могли стоять, пока, образно выражаясь, «в пробоине» стоял человек Божий. И на этого человека теперь ополчались все злые силы.

    Жуковская написала о своей последней встрече с Григорием Ефимовичем. Он прошептал ей: «Мне все видать. Я, думаешь, не знаю, что конец скоро всему… Веру потеряли… Веры не стало в народе, вот что»[252].

    Глава 25 Открытая охота на Распутина

    «Не Тот ли это, Которого ищут убить?»

    Евангелие от Иоанна, 7:25

    «Боже, я — Твой, а Ты — мой, не отними меня от любви Твоей!»

    Г. Е. Распутин

    «В 1914–1917 годах самое страшное изобретение революции было сделано петербургской аристократией, — пишет И. Солоневич. — Это — распутинская легенда. Напомню: он был единственным, кто поддержал жизнь наследника престола, который был болен гемофилией. Против гемофилии медицина бессильна… При рождении — и при почти конце этой легенды — я присутствовал сам. Родилась она в аристократических салонах: русская аристократия русскую монархию не любила очень — и наоборот.

    За эту сплетню милюковцы ухватились руками и зубами: это было именно то, чего не хватало. „Проклятое самодержавие“ на массы не действовало никак. Но царица — изменница, шпионка и любовница пьяного мужика. И царь, который все это видит и терпит. И армия, которая за все это платит кровью.

    Итак, лозунг был найден. Патриотический и даже антимонархический, что и было нужно. Царь — дурак, пьяница и тряпка. У него под носом его жена изменяет с изменником Распутиным, он ничего не видит — царя нужно менять»[253].

    Как уже говорилось выше, центром нападения на Распутина стал элитный питерский «Яхт-клуб» — очевидно, место встречи русских масонов. Вот что вспоминала об этом клубе М. Э. Клейнмихель: «Яхт-клуб — какое волшебное слово! Сколько людей, проходивших по Морской, бросали завистливые взгляды на эту святыню, на этот предмет их заветных желаний. Вспоминаю я и поныне, как члены Яхт-клуба сидели у окна и с важным видом превосходства и сознания собственного достоинства часами наблюдали за движением на Морской. Юноша, бывший перед баллотировкой скромным, застенчивым, немедля после избрания его в члены становился высокомерным и полным самомнения человеком. Он говорил о своем клубе, как о Сенате или Государственном совете, и когда в его присутствии говорили о политике, он в самых сложных даже для государственных умов вопросах важно произносил: „В Яхт-клубе говорят… в Яхт-клубе находят… в Яхт-клубе решили…“ Но это была правда: постоянное присутствие в клубе великих князей, в особенности всесильного Николая Николаевича, и общение с ними остальных членов послужило поводом для частого посещения многими министрами и другими влиятельными лицами этих собраний, и нередко случалось, что там начинали карьеру, создавали себе имена и, наоборот, свергали нежелательных лиц с их высоких постов. Приятная жизнь, возможность продвинуть в высшие сферы своих близких делали членов Яхт-клуба какими-то избранными существами.

    В России было два рода близких к его величеству людей: одни, выдвинутые счастливым случаем, другие — члены Яхт-клуба, особые существа, которые всего достигли»[254].

    Наряду с Николаем Николаевичем членами клуба были и великий князь Дмитрий Павлович, и князь Феликс Юсупов. Юсупов вспоминал: «Великие князья и некоторые аристократы составили заговор, стремясь удалить императрицу от власти и добиться ее удаления в монастырь. Распутин должен быть сослан в Сибирь»[255].

    Что касается отношения самого Николая Николаевича к Распутину, то о нем хорошо сказал Шавельский: «Он, не моргнув глазом, приказал бы повесить Распутина и засадить императрицу в монастырь, если бы дано было ему на то право»[256].

    И попытки устранить Распутина продолжались. В декабре 1915 года министр Хвостов поручил убийство Распутина полковнику Комиссарову, несколько ранее назначенному охранять Распутина и относившемуся к объекту своей охраны довольно бесцеремонно. По показаниям Белецкого, именно Комиссарову принадлежит знаменитая фраза, которую цитируют все стремящиеся разоблачить религиозность Григория Ефимовича: «Брось, Григорий, эту божественность, лучше выпей и давай говорить попросту»[257]. Эти слова он сказал на очередное предложение Распутина поговорить о Боге. Именно о Боге Григорий Ефимович и разговаривал со всеми — с друзьями, врагами, пьяницами, солдатами, проститутками, рабочими, крестьянами, министрами, царской семьей и даже со своими будущими палачами.

    Глобачев так охарактеризовал Комиссарова: «…это был большой интриган, готовый вступить с кем угодно в сношения ради своих личных выгод; каждое порученное ему дело мог испортить благодаря необычайно циничному на все воззрению и нравственной нечистоплотности»[258].

    Заговорщики, похоже, ничего и никого не боялись. «Приходя на квартиру к Распутину, Комиссаров громко кричал в присутствии посторонних, что разделается с этим мужиком, ругался площадной бранью и т. п. Однажды, например, будучи в гостях на даче у Бадмаева, Комиссаров, снимая кожу с копченого сига, сказал: „Так я буду сдирать шкуру с Гришки“. Это и его личные рассказы об опытах с отравлением кошек при пробах яда для Распутина передано было последнему и совершенно отшатнуло его от Комиссарова»[259], — писал Глобачев.

    За Хвостовым, «заказавшим» Распутина, безусловно стоял более высокий «заказчик». Иначе как бы Хвостов смог предложить Комиссарову 200 000 рублей — деньги по тем временам огромные[260]. Из бюджета государства министр Хвостов их взять не мог, а это значит, что за попыткой убийства стояли по-настоящему большие люди. Кто именно? Скорее всего, великий князь Николай Николаевич и возглавляемый им петербургский «интернационал». А финансировала эти проекты, по признанию самого министра Хвостова, Зинаида Юсупова.

    Но даже грубиян Комиссаров не смог осуществить задуманный план — испугался. И тогда завистливый великий князь и обозленный министр решили привлечь к делу бывшего монаха Илиодора, который проживал теперь на деньги, полученные через Горького, в Норвегии, где занимался написанием книги «Святой черт» — своего пасквиля на Григория Ефимовича, которым он пытался шантажировать государыню. Государыня с презрением отвергла это предложение. «Революционные» деньги у Труфанова закончились, и ему пришлось идти работать на завод. Понятно, что такой человек был заинтересован в убийстве Распутина! Особенно, когда речь шла еще и о таких деньгах. И когда к нему в Норвегию прибыл со специальным поручением тайный агент Департамента полиции Б. М. Ржевский — мот и интриган, — Труфанова не пришлось долго уговаривать соучаствовать в убийстве.

    Однако этим планам не суждено было сбыться. По возвращении на родину Ржевский устроил на границе скандал, очевидно с целью быть арестованным и допрошенным. И на допросе он признался, зачем он ездил и кто его посылал. Уверяют, что он сознательно «засветился», сам испугавшись того, в какую игру залез. А может, совесть у него заговорила, и это было своего рода умыванием рук по-Ржевскому. Министру Хвостову случившееся стоило его поста, всему правительству — грандиозного скандала, но никаких мер (кроме принятия добровольных отставок) против преступников принято не было.

    А тем временем многие газеты, будто сговорившись, выставляли неудавшихся убийц в роли героев-мучеников. Целесообразность убийства Распутина горячо обсуждалась как на страницах газет, так и в кабаках, и на улицах, и в самом высоком обществе. Все чаще там и тут раздавались громкие фразы, общий смысл которых состоял в том, что, хотя Распутин и не совершил никаких караемых законом преступлений, было бы целесообразным его убить.

    Подготавливалось, таким образом, общественное мнение в пользу убийства Распутина. Когда оно наконец состоится, его участники даже не будут прятаться, наоборот, они представят себя в качестве народных героев. Страна готовилась к объявленному заранее убийству. В сознании народа разжигаются злоба, зависть и желание убийства, и, как только Распутина не станет, все страшные семена, посеянные в душу народа, взойдут кровью и ужасом революции.

    Алексей Варламов пишет: «Его ненавидела почти вся страна. Это было то самое время, когда даже известный всему Петербургу православный старец сказал о своем старом казанском знакомце, которого некогда отговаривал ходить в столицу: „Убить его, что паука: сорок грехов простится“»[261].

    Сам Распутин чувствовал себя затравленным. Его травили газеты, Дума, церковь, травила интеллигенция, травили промышленники, травил свет, а вот теперь все обсуждали его еще не состоявшееся убийство. Царица хлопотала об увеличении охраны для Распутина, но почему-то все это оказывалось чрезвычайно сложно осуществлять. Распутин не мог не понимать, что тиски сжимаются. Против него была запущена огромная машина. «Смерть — подружка моя»[262], — говорил в те дни Распутин. И еще: «Я еще раз вытолкал смерть, — подчеркивал он после очередного несостоявшегося убийства. — Но она придет снова… Как голодная девка пристанет…»[263]

    «Мало кто знал, что схема развала России была уже разработана до мелочей и планомерно осуществлялась не только в тылу, но даже на фронте… — писал князь Жевахов. — Государственная дума, печать, тайная агентура врагов России, имея общую программу, распределяли роли и задания, сводившиеся к одной цели — как можно скорее вызвать революцию».

    А дальше он воспроизводит слова, которые митрополит Питирим сказал ему: «Что касается Распутина и отношения к нему общества и печати, то нужно только удивляться тому, насколько далеко ушла современная мысль от истинного понимания того, что происходит. Не я нужен делателям революции, а мое положение митрополита Петербургского; им нужны не имена и лица, а нужна самая конструкция государственности; если бы наша общественность не была революционною, то поняла бы, что без „распутиных“ не обходится никакая революция. „Распутин“ — имя нарицательное, специально предназначенное для дискредитирования Монарха и династии в широких массах населения. Носителем этого имени мог быть всякий близкий ко Двору человек, безотносительно к его достоинствам или недостаткам. Идея этого имени заключается в том, чтобы подорвать доверие и уважение к личности Монарха и привить убеждение, что царь изменил своему долгу перед народом и передал управление государством в руки проходимца. Ведь чем-нибудь да нужно легализовать насильственный акт ниспровержения царя с престола и оправдать его в глазах одураченного населения!.. Вот почему о преступлениях Распутина кричат по всему свету, а в чем эти преступления заключаются — никто не может сказать…»[264]

    «Мне не верили… — заключает Жевахов. — Значение Распутина было для меня ясно… Он был первой жертвой, намеченной революционерами, теми самыми людьми, которые одновременно и спаивали его, и создавали всевозможные инсценировки его поведения, а затем кричали о его развращенности и преступлениях».

    Список (далеко не полный) основных врагов Распутина приводит в своей книге Варламов: «Епископы Феофан (Быстров), Гермоген (Долганев), Антоний (Каржавин), Евсевий (Гроздов), Антоний (Вадковский), Владимир (Богоявленский), Никон (Рождественский), Андроник (Никольский), Андрей (Ухтомский), Трифон (Туркесганов), Арсений (Стадницкий) и Антоний (Храповицкий), священники Роман Медведь, Дмитрий Смирнов, Федор Филоненко, миссионеры Березкин и Новоселов, старцы Гавриил (Зырянов) и Анатолий, блаженная Паша Дивеевская, монархист Тихомиров, премьер-министры Столыпин, Коковцов и Трепов, дворцовый комендант Дедюлин, генерал А. В. Рефаимов, фрейлина С. И. Тютчева, журналист Михаил Осипович Меньшиков, протоиереи Востоков и Восторгов, обер-прокуроры Лукьянов, Самарин и Волжин, министры внутренних дел Макаров и Щербатов, министр земледелия Наумов, генерал Богданович, ялтинский губернатор Думбадзе, тобольский губернатор Станкевич, протопресвитер Шавельский, думские деятели Гучков, Родзянко, Милюков, Мансырев, полковник Дрентельн и князь В. Н. Орлов, губернатор Мильц, камергер Вл. И. Гурко, адмирал Нилов, генералы Рузский, Алексеев и Иванов, великий князь Николай Николаевич, его жена Анастасия Николаевна и ее сестра Милица, великая княгиня Елизавета Федоровна, вдовствующая императрица Мария Федоровна, сестры государя Ольга и Ксения, великий князь Николай Михайлович, барон Фредерикс, его зять Воейков, товарищ министра внутренних дел В. Ф. Джунковский, министр внутренних дел А. Н. Хвостов с агентом Ржевским, полицейские профессионалы Белецкий и Комиссаров и вот, наконец, Батюшин с Бонч-Бруевичем — галерея самых разнообразных и по политическим взглядам и нравственным качествам, и по положению лиц и перечень триумфов, поражающий куда больше, чем приписываемый опытному страннику список донжуанский»[265].

    Беллинг вспоминала, как однажды в те дни Григорий не выдержал и сорвался: «Он у себя на Гороховой за чаем, схватившись за голову, вдруг закричал, не то на Вырубову, не то на ее высоко торчащую шляпу: „Злодеи! Чего мучаете? Прекратить! Горя не видали? Гнева Божьего не испытали?“ — и быстро ушел в свою комнату»[266].

    Григорий Ефимович привыкал жить с мыслью, что его скоро убьют. И боялся он уже не за себя, а за всю страну. Доктор Бадмаев дал следующие показания: «Бывая у Распутина и обращая внимание на его охрану, я спрашивал его: „Не боишься ли ты?“ — „Нет, — ответил Распутин, — за себя не боюсь, но боюсь за народ и за царскую семью. Потому что, когда меня убьют, и народу будет плохо. И царя уже не будет…“»[267]

    Глава 26 Заговор

    «Иисус сказал им: если бы вы были слепы, то не имели бы на себе греха; но как вы говорите, что видите, то грех остается на вас».

    Евангелие от Иоанна, 9:41

    «Даже дети замечают, что дела идут плохо, если мы Его не слушаем, и, наоборот, хорошо, если слушаем».

    Из письма государыни, написанного за день до убийства Григория Ефимовича Распутина

    Последнее лето жизни Григорий Ефимович провел у себя в Покровском — трудился в поле, косил траву, собирал урожай, изучал с людьми Библию, молился за больных. Жил просто и вольно, как желала его душа. В столицу не хотел возвращаться. Но его вызвала туда государыня — ей нужны были его поддержка и мудрость.

    Царскую семью и Распутина поносили теперь почти все. 1 октября Павел Милюков, лидер кадетов, произнес в Думе речь, в которой бесстыдно назвал государыню изменницей. На каждом углу теперь говорили, что царица потеряла стыд и что измена давно налицо. «Даже не разговаривали про Распутина и измену, а просто упоминали об этом, как о само собой разумеющемся»[268], — писал Виктор Шкловский. Колесо пропаганды раскрутилось вовсю. И в конце концов под ним затрещат кости всех, раскрутивших его.

    Распутин предупреждал царя против многих решений, грозящих бедой стране: был против последнего созыва Думы, просил не печатать думских крамольных речей, в самый канун Февральской революции настаивал на подвозе в Петроград продовольствия — хлеба и масла из Сибири, даже фасовку муки и сахара придумал, чтобы избежать очередей, ведь как раз в очередях при искусственной организации хлебного кризиса и начались питерские волнения, умело преобразованные в «революцию».

    Говоря о политическом видении Распутина, о его «программе по спасению России», Радзинский приходит к закономерному выводу: «Самое поразительное, царица и мужик были тогда правы. Но ни большая Романовская семья, ни двор, ни аристократия, ни буржуазия, ни думские вожди их правоты не понимали»[269].

    И когда придет год 1917-й, слова Григория, к тому времени уже покойного, начнут сбываться с неумолимой точностью:

    «…Люди идут к катастрофе. Самые неумелые будут править повозкой и в России, и во Франции, и в Италии, и в иных местах… Человечество будет раздавлено поступью безумцев и негодяев. Мудрость закуют в цепи. Невежественный и властный будет диктовать законы мудрому и даже смиренному. А потом большая часть людей поверит во власть имущих, но разуверится в Боге… Кара Божья не скора, но ужасна. А случится это до конца нашего века».

    «…Вы будете ежедневно видеть насилие на пороге своего дома, поскольку человек вновь станет зверем и, как все звери, будет нападать или подвергаться нападению. Этот человек не будет отличать доброе от зла, и лишь плоды, собранные предыдущим поколением, не будут содержать смерти. В эти времена горе соединится с человеком, а от их союза родится отчаяние, такое отчаяние, какого еще никогда не было на земле…»

    «…Горы трупов сложат на площади, и миллионы людей застанет безликая смерть. Города с миллионами жителей не найдут достаточно рук, чтобы хоронить умерших, многие деревни будут перечеркнуты крестом».

    «Когда времена приблизятся к бездне, любовь к человеку превратится в сухое растение. В пустыне тех времен будут расти лишь два растения — растение выгоды и растение себялюбия. Но цветы этих растений можно будет принять за цветы любви. Все человечество будет поглощено равнодушием».

    Эти и другие пророчества Распутина сбылись и продолжают еще сбываться.

    Но вернемся в 1916 год. Критической ситуация вокруг Распутина стала к осени этого года. «Распутин лишь в первых числах сентября вернулся из Сибири, куда с ним ездили на богомолье его поклонницы»[270], — вспоминал генерал Спиридович.

    «В 1915 году (ошибка мемуаристки, на самом деле в 1916-м) я еще раз ездила в Сибирь. В этот раз с моей подругой Лили Ден и другими, и со своим санитаром, так как была на костылях, — писала Вырубова. — В этот раз ехали мы на пароходе по реке Туре из Тюмени до Тобольска на поклон мощам Святителя Иоанна… На обратном пути останавливались в Покровском. Опять ловили рыбу и ходили в гости к тем же крестьянам. Григорий Ефимович же и его семья целый день работали в доме и в поле»[271].

    Пока Григорий Ефимович трудился в поле, самые влиятельные люди страны вовсю подготавливали заговор против него. Дом Романовых готовился к убийству мужика.

    9 августа 1915 года Зинаида Юсупова, мать Феликса, будущего убийцы Распутина, писала своему сыну: «В общем, все отвратительно и в особенности в сфере Валидолов… (так она называла Николая и Александру. — О.Ж.) Книжка (Распутин. — О.Ж.) имеет громадное влияние, и на днях оно проявится в сфере большой перемены… Я об этом писать пока не смею и даже знать не должна, но, по-моему, все это будет пагубно… Если не ты, то Ирина, наверное, догадалась, в чем дело… устала писать такое сложное письмо… Валидол вместо Bonheur („Страшный дядя“, Николай Николаевич — О. Ж.)».

    Распутина она называла «Книжкой» потому, что тот, к ее великому раздражению, имел манеру говорить всегда «от Писания», постоянно либо цитируя, либо перефразируя Библию. Письмо, конечно же, означало, что Распутин склоняет царицу к тому, чтобы она настояла на принятии ее мужем командования армией, отстранив от этой должности Николая Николаевича. По всей вероятности, в планы московской коалиции Дома Романовых входили «небольшая удачная война» и Николай Николаевич как основатель утопической Московско-Византийской империи. Для этого надо было лишь победоносно вернуться в Петроград, любимцем армии и народа, и с легкостью сесть на место слабого и безвольного царя Николая, прислужника пьяного и развратного мужика Гришки Распутина. Но план этот не удался — потонул в крови неудачной войны. И теперь мужик Григорий готовился отстранить Николая Николаевича от должности главнокомандующего.

    Вскоре тот действительно был отстранен. Были ли это «козни» Распутина? Безусловно, будучи преданным государю и государыне, Григорий Ефимович не мог не отстаивать их жизненные интересы, сопряженные с интересами всей страны. Советовал ли он смену главнокомандующего? Это остается неизвестным. Но Григорий Ефимович был единственным человеком, который в самом деле понимал масштабы беды, готовой накрыть Россию. Беды, от которой он вызвался ее вызволить, если ему позволят. Этим он навлек на себя гнев самых влиятельных людей и не только в России.

    И самыми страшными врагами стали члены той семьи, которой Григорий Ефимович посвятил всего себя, — семьи Романовых. 1 ноября 1916 года великий князь Николай Михайлович, известный масон (и тоже, как и великий князь Дмитрий, гомосексуалист), передал в адрес государя письмо, в котором были такие строки: «Я долго колебался открыть тебе всю истину, но после того, как твоя матушка и обе сестры убедили меня это сделать, я решился. Ты находишься накануне эры новых волнений, скажу больше: накануне эры покушений. Поверь мне: если я так напираю на твое собственное освобождение от создавшихся оков, то я это делаю не из личных побуждений, которых у меня нет, — и в этом ты уже убедился и ее величество тоже, — а только ради надежды и упования спасти тебя и твой престол и нашу дорогую родину от самых тяжких и непоправимых последствий»[272].

    Царица прочитала письмо великого князя Распутину. «„Не проглянуло нигде милости Божией, ни в одной черте письма, а одно зло, как брат Милюков, как все братья зла…“ — ответил тот»[273].

    Варламов сообщает об интересном событии: «В октябре 1916 года в Петроград приехал известный оптинский старец Анатолий, некогда бывший келейником старца Амвросия. Существует предположение, что этот приезд не был случайным: государыне хотели представить старца подлинного и отвратить ее от Распутина».

    «Помню неудачную попытку повлиять на лиц, ослепленных страшным мужиком, через оптинского старца Анатолия, привезенного для этого в Петербург», — вспоминал С. Фудель.

    Иначе расценили приезд старца Анатолия авторы статьи, опубликованной в альманахе «Жизнь вечная» в августе 1996 года.

    «Приезд старца Анатолия Оптинского в Северную столицу некоторые люди, стоявшие близко к государю Николаю Второму, пытались использовать, чтобы удалить от царской семьи старца Григория Ефимовича Распутина, противопоставив оптинскому старцу друга царя.

    Однако преподобный Анатолий не пошел на это. Он дал ясно понять, что удаление Распутина от государя есть дело невозможное и преступное, так как на это не было Божьей воли.

    После закладки часовни Шамординского подворья старец Анатолий вернулся в Оптину пустынь»[274].

    Государь тоже знал, что Распутин послан его семье Богом. Но ему было очень тяжело, вопреки мнению всего света, прислушиваться к мнению Григория Ефимовича. И супруга часто просила его, чтобы тот был тверже и чтобы не стеснялся советов старца. «Даже дети замечают, что дела идут плохо, если мы Его не слушаем, и, наоборот, хорошо, если слушаем», — писала государыня за день до убийства Григория Ефимовича.

    «Я чувствую, что поступаю жестоко, терзая тебя, мой нежный, терпеливый ангел, но я всецело полагаюсь на нашего Друга, который думает исключительно о тебе, о Бэби и о России, благодаря Его руководству мы перенесем эти тяжелые времена. Это будет жестокая борьба, но Божий человек находится вблизи, чтобы благополучно провести твой челн через рифы…»[275]

    «Милый, верь мне, тебе следует слушаться советов нашего Друга. Он так горячо денно и нощно молится за тебя. Он охранял тебя там, где ты был, только Он, — как я в том глубоко убеждена и в чем мне удалось убедить Эллу, и так будет и впредь, — тогда все будет хорошо. В „Les Amis dе Dieux“ один из Божьих старцев говорит, что страна, где Божий человек помогает государю, никогда не погибнет. Это верно — только нужно слушаться, доверять и спрашивать совета — не думать, что Он чего-нибудь не знает. Бог все Ему открывает. Вот почему люди, которые не постигают Его души, так восхищаются Его удивительным умом, способным все понять. И когда Он благословляет какое-нибудь начинание, оно удается, и если Он рекомендует людей, то можно быть уверенным, что они хорошие люди. Если же они впоследствии меняются, то это уже не Его вина — но Он меньше ошибается в людях, нежели мы, — у Него жизненный опыт, благословленный Богом»[276].

    Ситуация тем временем накалялась. Милюков, выступая в Государственной думе, бросил в лицо императрице открытое обвинение: «Глупость это или измена?» Член Думы, черносотенец и англофил Пуришкевич, будущий соубийца Распутина, выступил вскоре после Милюкова с гневной антираспутинской речью: «Распутин в настоящее время опаснее, чем некогда был Лжедмитрий… Господа министры! Если вы истинные патриоты, ступайте туда, в царскую Ставку, бросьтесь к ногам царя и просите избавить Россию от Распутина и распутинцев, больших и малых»[277].

    Все эти речи газеты разносили по всей России и ее фронтам. Варламов так обобщает сформированное в ту пору общественное мнение: «Осенью 1916 года некогда поверившая слухам о связи императрицы с Распутиным и распевавшая „Царь с Георгием, а царица с Григорием“, измученная неудачной, тяжелой войной Россия еще в большей степени уверовала в то, что во дворце — измена. Самое страшное, что только может быть во время неудачной войны»[278].

    Василий Шульгин приводит в своих воспоминаниях разговор с Пуришкевичем:

    «— Послушайте, Шульгин. Вы уезжаете, но я хочу, чтобы вы знали… Запомните: 16 декабря…

    Я посмотрел на него. У него было такое лицо, какое у него уже раз было, когда он мне сказал одну тайну.

    — Запомните: 16 декабря.

    — Зачем?

    — Увидите, прощайте…

    Но он вернулся еще раз.

    — Я вам скажу… Вам можно… 16-го мы его убьем…

    — Кого?

    — Гришку.

    Он заторопился и стал мне объяснять, как это будет. Затем:

    — Как вы на это смотрите?

    Я знал, что он меня не послушает. Но все же сказал:

    — Не делайте…

    — Как? Почему?

    — Не знаю… Противно…

    — Вы белоручка, Шульгин. <…> Так сидеть нельзя. Все равно. Мы идем к концу. Хуже не будет. Убью его, как собаку… Прощайте…»[279]

    Пуришкевич был прав в том, что все шло к концу. Но он ошибался, говоря что «хуже не будет».

    Глава 27 Князь Юсупов

    «Как трудно имеющим богатство войти в Царствие Божие!»

    Евангелие от Луки, 18:24

    «Целованием ли предаешь Сына Человеческого?»

    Евангелие от Луки, 22:48

    «Какое счастье — воспитание души аристократов».

    Г. Е. Распутин

    Князь Феликс Феликсович Юсупов, граф Сумароков-Эльстон, был одним из красивейших людей того времени, человеком, получившим блестящее европейское образование и воспитание и при этом единственным наследником несметного фамильного состояния Юсуповых. Не будет преувеличением сказать, что по богатству Юсуповы могли соперничать с самой царской фамилией — одни только доходы с их имений составляли в год примерно 10 миллионов рублей, что в то время было просто астрономической суммой. К началу XX столетия Юсуповы были крупнейшими в России землевладельцами и промышленниками. Роскоши юсуповских дворцов могли позавидовать великие князья. К примеру, комнаты Зинаиды Николаевны, матери Феликса, были обставлены мебелью французской королевы Марии-Антуанетты. Картинная галерея по своему подбору соперничала с Эрмитажем. А драгоценности Зинаиды Николаевны включали сокровища, ранее принадлежавшие чуть ли не всем королевским дворам Европы. Зинаида Николаевна была в близких отношениях с великой княгиней Елизаветой Федоровной и ее московским двором.

    Когда после смерти брата Николая, погибшего на нелепой дуэли, князь Феликс вступал в наследство и объезжал свои необъятные земли, он, по его собственному признанию, чувствовал себя молодым государем, вступающим в права над своим королевством.

    Ходили, однако, слухи, что над родом Юсуповых тяготело страшное проклятие за то, якобы, что происходили они от татарских князей, проливших кровь тысяч невинных христиан. Почти все наследники рода Юсуповых по мужской линии не доживали до двадцати шести. Средний сын Юсуповых умер младенцем, а старший сын, прямой наследник, был убит на дуэли, полгода не дотянув до двадцатишестилетнего возраста. Но младший из рода Юсуповых, князь Феликс, перешагнул эту роковую черту.

    Феликс был довольно странной фигурой. В младенчестве его одевали, как девочку, отпускали локоны до плеч, завязывали банты — так велико было желание княгини Зинаиды Николаевны иметь дочку вместо третьего сына. Когда Феликс подрос, ему все еще нравилось облачаться в женскую одежду, в которой его не раз видели и в Питере, и в Париже в обществе весьма сомнительных персон. Первым его сексуальным опытом, по всей видимости, была связь с мужчиной: в мир гомосексуализма его ввел старший брат Николай, и в будущем Феликс будет предпочитать гомосексуальные отношения гетеросексуальным.

    О Распутине Юсупов впервые услышал в Англии, где он учился в Оксфорде. Там он весело проводил время с подобными ему молодыми титулованными джентльменами, в числе которых был и будущий португальский король Мануэль. Как-то он прочитал в английской газете, что какой-то средневековый старик так сблизился с семьей, что его во всем слушают. Феликс, который рос в семье Николая и Аликс почти приемным сыном, возревновал и заволновался такой перемене в семье и написал письмо Муне Головиной (невесте его покойного брата, давшей, очевидно, обет девственности). В своем письме Феликс презрительно отзывался о старце, которого никогда сам не видел. В ответ Муня написала ему: «14 февраля 1912 … В каком бы веке ни появлялись люди, открывающие другую жизнь, их всегда будут преследовать и гнать, как всех, кто шел по стопам Христа. Вы слишком мало его знаете и видели, чтобы понять его личность и ту силу, которая им руководит, но я знаю его теперь 2 года и уверена, что он несет Крест Божий и страдает за истину, которая вам непонятна…»[280]

    К сожалению, Юсупов, кажется, так никогда не понял и не принял эти простые слова. Досадно сознавать, что и сегодня большинство людей, даже из числа тех, кто пишет или говорит про Распутина, так же, как Юсупов, не поняли все той же простой истины.

    По возвращении в Россию Феликс решается на брак, причем не простой, — брак с Ириной Романовой, племянницей императора. Когда до бабушки Ирины, вдовствующей императрицы Марии Федоровны, дошли слухи о связи Феликса с великим князем Дмитрием Павловичем, родственником Ирины, свадьбу хотели отменить. Но богатства князя Юсупова слыли неисчерпаемыми (что было немаловажно для задолжавшей всему миру царской семьи), и ухаживания блестящего Феликса были столь настойчивы, что на прошлое и настоящее князя закрыли глаза. Сама Ирина хотела верить, что ради нее Феликс забудет прошлое, каким бы ужасным оно ни было. И основания для подобного оптимизма у нее были.

    Из «Мемуаров» Феликса Юсупова: «Я забыть не мог юную незнакомку, встреченную на прогулке на крымской дороге. С того дня я знал, что это судьба моя… Совсем еще девочка превратилась в ослепительно красивую барышню. От застенчивости она была сдержанна, но сдержанность добавляла ей шарму, окружая загадкой. В сравненье с новым переживанием все прежние мои увлеченья оказались убоги. Понял я гармонию истинного чувства. Ирина мало-помалу поборола застенчивость. Сначала она говорила только глазами, но постепенно смог я оценить ее ум и верность сужденья. Я рассказал ей всю жизнь свою. Нимало не шокированная, она встретила мой рассказ с редким пониманьем. Поняла, что именно противно мне в женской натуре и почему в общество мужчин тянуло меня более. Женские мелочность, беспринципность и непрямота отвращали ее точно так же. Ирина, единственная дочь, росла вместе с братьями и счастливо избегла сих неприятных качеств…»

    Ирина Александровна Романова была первенцем и единственной дочерью великого князя Александра Михайловича и великой княгини Ксении Александровны (родной сестры Николая II), приходясь, таким образом, по матери внучкой Александру III, а по отцу — правнучкой Николаю I. Она родилась 3 июля 1895 года на «Собственной Ея Императорского Величества даче „Александрия“» (Петергоф), о чем извещалось именным высочайшим указом от того же дня.

    Девочка получила прекрасное образование, говорила на нескольких языках, была талантлива, великолепно рисовала. Отец собирался выдать ее за какого-нибудь иноземного принца. Но вместо этого она вышла за Юсупова.

    Венчание состоялось в феврале 1914 года в церкви Аничкова дворца. Была организована пышная свадьба, на которую поздравить молодых прибыли императорская семья и весь высший свет Петербурга. В середине дня в парадной карете к Аничкову дворцу подъехала невеста с родителями и братом, великим князем Василием Александровичем. С собственного подъезда они проследовали в Красную гостиную, где император Николай II и вдовствующая императрица Мария Федоровна благословили невесту к венцу. Жених, князь Феликс Феликсович Юсупов, прибыл на собственный подъезд дворца. Гости шествовали в церковь из желтой гостиной, через танцевальный зал и приемные комнаты.

    На церемонии Ирина носила диадему из алмазов и горного хрусталя и свадебную фату, которая принадлежала когда-то Марии-Антуанетте. Именно в этой фате австрийская принцесса Мария-Антуанетта венчалась некогда с французским принцем Луи. Потом они стали королем и королевой и кончили свою жизнь на гильотине, после того, как их неумелое правление привело к Великой Французской революции. Дивной красоты фата пережила не одну хозяйку — ее перепродавали снова и снова, пока великий князь Александр Михайлович не купил ее в подарок своей дочери. И вот теперь в толпе гостей на свадьбе Ирины Романовой и Феликса Юсупова шептались, что фата казненной королевы принесет несчастье прелестной новобрачной… И в самом деле, будто какая-то зловещая тень маячила впереди перед Ириной, царем и царицей, перед всей страной.

    Впрочем, поначалу у супругов все шло вроде бы неплохо. Спустя год после свадьбы у них родилась дочь, которую назвали также Ириной. Но вскоре стало ясно, что ни от своих прежних привычек, ни от старых, порочащих его связей Феликс отходить не собирается. Но, памятуя о том, что то, что Бог соединил, человек не может разъединить, Ирина решила нести свой крест до конца.

    Как и многие аристократы того времени, Феликс, к растущей тревоге своей супруги, все более пристращался к вспыхнувшей в то время в Петербурге новой моде — оккультизму. Он также являлся активным членом масонской ложи и готов был использовать свое влияние в интересах этой ложи. Вряд ли без благословения ложи князь Феликс Юсупов осмелился бы стать организатором и непосредственным исполнителем одного из самых трагичных по своим последствиям, знаковых убийств в истории. В ночь с 16 на 17 декабря 1916 года вместе с Пуришкевичем, своим приятелем-любовником великим князем Дмитрием Павловичем и другими высокопоставленными особами Феликс зверски убил Григория Ефимовича Распутина. Но прежде этого Феликс сыграл в истории Распутина примерно ту же роль, что и Иуда в истории Христа.

    Чтобы вкрасться в доверие к старцу, Феликс стал жаловаться Муне Головиной, горячей поклоннице Распутина, также горячо любившей и Феликса, на боли в груди, от которых его не могут излечить доктора. Муня, бывшая свидетелем многих исцелений Григория Ефимовича, с радостью предложила свести Феликса с Распутиным, чтобы тот мог помолиться о нем. Феликс прежде уже видел Распутина, но лично знаком с ним не был. И вот теперь Феликс выходил на него с одной целью — убить. По собственному признанию, он отныне «вынужден обманывать человека, который искренне ко мне расположен».

    Феликс согласовывал все свои планы с великим князем Дмитрием, утверждавшим, что «уничтожение Распутина будет последней и самой действенной попыткой спасти погибающую Россию». И за этими планами, безусловно, стоит романовская семья, которая уже начинала делить еще не опустевший трон и самые близкие к нему места.

    В то же время самые фанатичные монархисты Думы и главный из них — будущий соучастник убийства Пуришкевич, обрушивают громы и молнии на государя и государыню, а особенно на Распутина. Когда Григорию Ефимовичу прочли очередную злобную речь Пуришкевича, он заметил: «Теперь таких ос расплодились миллионы. А надо быть сплоченными друзьями. Хоть маленький кружок, да единомышленники… В них злоба, в нас дух правды».

    Феликс Юсупов решает заручиться поддержкой Пуришкевича. 20 ноября 1916 года он звонит Пуришкевичу и договаривается о встрече. В тот же день он пишет в письме своей жене Ирине, находившейся в Крыму: «Я ужасно занят разработкой плана об уничтожении Распутина… Для этого я часто вижусь с М. Головиной и с ним. Они меня очень полюбили и во всем со мной откровенны…»

    Уже в эмиграции Феликс будет вспоминать о том, как лечил его Григорий Ефимович, как молился за него. Вот один показательный отрывок, раскрывающий, насколько Юсупов смог ожесточить свое сердце ради осуществления задуманного ужасного плана.

    «После чаю Распутин впустил меня в кабинет — в маленькую комнатку с кожаным диваном, несколькими креслами и большим письменным столом… Старец велел мне лечь на диван, затем тихонечко провел по моей груди, шее и голове… потом опустился на колени, положив руки мне на лоб, пробормотал молитву. Его лицо было так близко к моему, что я видел лишь глаза. В таком положении он оставался некоторое время, потом резким движением поднялся… Я чувствовал входящую в меня силу, теплым потоком охватывающую все мое существо, тело онемело, я пытался говорить, но язык не слушался меня… Глаза Распутина сверкали передо мной — два фосфоресцирующих луча… Затем я почувствовал проснувшуюся во мне волю — не подчиняться гипнозу. Я понял… я не дал ему полностью подчинить мою волю»[281].

    Юсупов убедил себя в том, что Распутин — обыкновенный гипнотизер. Он не мог позволить себе — к своей собственной гибели и гибели страны, как выяснится вскоре, — допустить и мысли, что Григорий Ефимович не обманщик, а искренний Божий человек. А кому, как не князю Юсупову, надлежало понять это! Ведь он действительно очень сблизился со старцем, который искренно полюбил молодого князя и не боялся посвящать его во все свои планы.

    В апреле 1915 года Григорий Ефимович продиктовал машинистке слова, которые прекрасно выражают его видение и отношение как к самому Феликсу Юсупову, так и к другим юношам знатного сословия: «Какое счастье — воспитание души аристократов.

    Очень есть сторона благочестивая: то нельзя и другого невозможно и все с благонамерением. Большая половина сего воспитания приводит в истуканство, отнимает простоту явления. А почему? Потому, во-первых, не велят с простым человеком разговаривать. А что такое простой человек? Потому что он не умеет заграничные фразы говорить, а говорит просто и сам с природой живет и она его кормит и его дух воспитывает в мудрость. А почему так аристократ лжет и себя обманывает: неохота — смеется, он все врет.

    После этого делается мучителем. Почему мучителем? Потому что не так себя вел, как Бог велел. Невидимо себя обманывал и тайно в душе врал. Вот потому и называется: чем важнее — тем глупее. Почему глупее? А потому что в простоте является премудрость.

    А гордость и надменность разум теряют. Я бы рад не гордиться, да у меня дедушка был возле министра, таким то родом я рожден, что они заграницей жили. Ах, несчастный аристократ! Что они жили, и тебе так надо! Поэтому имения проживают, в потерю разума вдаются: не сам хочет, а потому что бабушка там живала. Поэтому то вой, хоть едет в моторе, а непокоя и обмана выше мотора.

    Все-таки сатана умеет аристократов ловить. Да, есть из них только трудно найти, как говорится — днем с огнем, которые являют себя в простоте, не запрещают детям почаще сходить на кухню, чтобы поучиться простоте у потного лица кухарки. У этих людей по воспитанию и по познанию простоты разум — святыня. Святой разум все чувствует и эти люди — полководцы всего мира» (Апрель, 1915 год, Петроград).

    У Юсупова действительно была возможность сделаться великим человеком, «полководцем всего мира». Но так тяжело было ему переступить через себя, через те стереотипы, которыми он с детства был напичкан. Они виделись теперь почти ежедневно, мужик и князь. И за все это время Юсупов, по своему собственному признанию, ни разу не заметил в Григории Ефимовиче ни неискренности, ни искания своего, ни злобы. И тем не менее, подавив все лучшее в себе, молодой князь шаг за шагом идет к страшной своей цели. Варламов пишет: «Феликс Юсупов… классический пример того, до каких степеней упадка и разложения дошла салонная русская аристократия»[282].

    Многие удивляются и даже недоумевают — как случилось, что Распутин, который, по признанию всех, обладал невероятной проницательностью и умением «читать» людей, как открытую книгу, на этот раз «сплоховал». Одни приписывают это мнимой страсти, которой Распутин якобы воспылал к князю, другие ссылаются на их дружбу как на доказательство того, что Распутин на самом деле никогда и не обладал настоящей духовной проницательностью.

    На самом деле Григорий Ефимович не мог не чувствовать коварства Феликса. Но с присущими ему любовью и терпением старец старался сделать все, что было в его силах, чтобы молодой князь, Маленький, как он его любовно называл, сам понял правду. К тому же, как явствует сразу из нескольких источников, Григорий Ефимович знал, что его дни были уже сочтены, что ему не вступить в новый 1917 год. Как Христос приблизил к Себе предателя Иуду и был добр и снисходителен к нему, так, следуя вышнему примеру, Григорий Ефимович приблизил к себе богатого юношу. «Какое счастье — воспитание души аристократа»[283], — говорил Распутин еще раньше, в апреле 1915 года.

    Юлия Ден вспоминала: «Я чрезвычайно удивилась, когда узнала от нее (государыни. — О.Ж.), что Феликс Юсупов — частый гость в доме Распутина. Известие показалось мне настолько невероятным, что я спросила у Григория Ефимовича, правда ли это.

    „Правда, как не правда, — ответил он. — Очень уж мне полюбился князь Юсупов. Иначе как ‘Маленьким’ я его и не кличу“»[284].

    Тем временем Феликс, готовясь к убийству, наблюдал за всем, что происходит в доме старца. Между прочими вещами он заметил странную вещь — ночью Распутина не охраняли! Трусливый министр Протопопов, ответственный за охрану Распутина, сам встречался с ним иногда, как Никодим, ночью, а потому свидетелей не желал и в десять часов вечера охрана отправлялась домой. Кроме того, Феликс узнал, что в дом можно зайти через заднюю лестницу, которая вообще никогда и никем не охранялась. При этом Протопопов лгал государю, что Распутина он охраняет днем и ночью и что даже мышь не может проскользнуть в его квартиру незамеченной.

    Теперь план Феликса полностью созрел: он позовет старца ночью к себе домой для того, чтобы тот помолился о его жене, Ирине Романовой. То, что приглашение приходилось на ночь, не должно было смутить Распутина, привыкшего к тому, что многие избегали встречи с ним, боясь быть заклейменными позором. По ночам он встречался со многими никодимами. Таким образом, Ирина послужила той наживкой, на которую Феликс Юсупов решил заманить Григория Ефимовича в свой дом.

    Незадолго до убийства Юсупов послал письмо жене. Текст его не сохранился, но сохранился ответ княгини Ирины Александровны, где были следующие строки: «Благодарю тебя за твое сумасшедшее письмо. Я половину не поняла. Вижу, что ты собираешься сделать что-то дикое. Пожалуйста, будь осторожен и не суйся в разные грязные истории. Главное — гадость, что ты решил все без меня, это дикое свинство… Одним словом, будь осторожен. Вижу по твоему письму, что ты в диком энтузиазме и готов лезть на стену… Чтобы без меня ничего не делал»[285].

    Юсупов старался подавлять те нравственные мучения и колебания, которые все больше возрастали по мере приближения условленной даты. Как Раскольников, он старался обходить их заученными формулами-заклинаниями: «…Внутренний голос мне говорил: „Всякое убийство есть преступление и грех, но, во имя Родины, возьми этот грех на свою совесть, возьми без колебаний. Сколько на войне убивают неповинных людей, потому что они ‘враги Отечества’. Миллионы умирают… А здесь должен умереть один, тот, который является злейшим врагом твоей Родины. Это враг самый вредный, подлый и циничный, сделавший путем гнусного обмана всероссийский престол своей крепостью, откуда никто не имеет силы его изгнать… Ты должен его уничтожить во что бы то ни стало…“»[286].

    Юсупов вхож во дворец, часто встречается с царской семьей, которая, как всегда, ласкова к нему, не подозревая, что все его действия в первую очередь именно против императрицы и были направлены.

    «Если убить сегодня Распутина, через две недели императрицу придется поместить в больницу для душевнобольных. Ее душевное равновесие исключительно держится на Распутине; оно развалится тотчас, как только его не станет. А когда император освободится от влияния Распутина и своей жены, все переменится: он сделается хорошим конституционным монархом»[287], — говорил он с доверием масон у В. А. Маклакову, вовлеченному в заговор.

    Итак, согласно плану Юсупова приманкой для Распутина должна была послужить Ирина Романова. Зная расположение старца к себе и его любовь к семье Романовых, Юсупов не сомневался: старец придет в любое время дня и ночи, чтобы помолиться об Ирине. Юсупов пишет письма жене, чтобы та поскорее возвращалась в Петроград, но зачем — этого он ей не говорит. Он знал, что Ирину нелегко будет уговорить выступить в роли приманки. Но он не ожидал, что она вообще откажется приезжать. Вот что она писала в своем письме из Крыма 3 декабря 1916 года: «Ты не знаешь, что со мной. Все время хочется плакать… Настроение ужасное, никогда не было такого… Я не хотела всего этого писать, чтобы тебя не беспокоить. Но я больше не могу! Сама не знаю, что со мной делается. Не тащи меня в Петроград… Приезжай сюда сам… Я больше не могу, не знаю, что со мной. Кажется, неврастения… Не сердись на меня, пожалуйста, не сердись… Я ужасно как тебя люблю… Храни тебя Господь…»

    Если бы только Феликс прислушался к предчувствиям Ирины и бросил все это страшное дело, уехал бы в Крым. Но он этого не сделал. Полным ходом ведя приготовления к убийству, Юсупов занялся серьезной подготовкой будущего места преступления — подвала собственного фамильного дворца. Его описание этой подготовки выдает некое странное очарование, каким был исполнен Юсупов, готовясь к убийству.

    «Три вазы китайского фарфора уже украшали ниши в стенах… Из кладовых принесли старинные стулья резного дерева, обитые кожей… драгоценные кубки из слоновой кости… Шкаф времен Екатерины Великой — эбенового дерева, с инкрустацией, с целым лабиринтом маленьких стекол, бронзовых колонок, потайных ящичков. На этом шкафу поставили распятие из горного хрусталя и гравированного серебра итальянской работы XVI века… Большой камин был украшен золочеными чашами, майоликовыми блюдами и скульптурной группой из слоновой кости. На полу расстелили персидский ковер, а перед шкафом — шкуру огромного белого медведя… В середине комнаты поставили стол, за которым Распутин должен был выпить последнюю свою чашку чая»[288].

    В тот же день, когда Ирина писала письмо, в котором уговаривала своего мужа отказаться от его планов, Распутин в последний раз виделся с государем. Сохранилось свидетельство Вырубовой о том, что во время этой последней встречи с Николаем Распутин повел себя необычно: «Когда их величества встали, чтобы проститься с ним, государь сказал, как всегда: „Григорий, перекрести нас всех“. „Сегодня ты благослови меня“, — ответил Григорий Ефимович, что государь и сделал. Чувствовал ли Распутин, что он видит их в последний раз, не знаю: утверждать, что он предчувствовал события, не могу, хотя то, что он говорил, сбылось. Я лично описываю только то, что слышала и каким видала его. Со своей смертью Распутин ставил в связь большие бедствия для их величеств. Последние месяцы он все ожидал, что его скоро убьют»[289].

    С этим государь уехал на фронт. Когда он вернется в Петроград, не будет уже в живых его друга Распутина, а его государство будет содрогаться в смертельной агонии, подобной той, в которой умер старец.

    А вот еще одно письмо Ирины, написанное ею через неделю, 9 декабря: «Дорогой Феликс… получил ли ты мой бред?.. Не думай, что я все это выдумала, такое было настроение последние дни… Сегодня утром температура нормальная, но я все-таки лежу. Почему-то ужасно похудела… Прости меня за мое последнее письмо, оно ужасно неприятное… Хотела приберечь все это до твоего приезда, но оказалось, что не могу, надо было вылить душу… С Бэби (их маленькая дочь. — О.Ж.) что-то невероятное. Недавно ночью она не очень хорошо спала и все время повторяла: „Война, няня, война!“ На другой день спрашивают: „Война или мир?“ И Бэби отвечает: „Война!“… Через день говорю: „Скажи — мир“. И она прямо на меня смотрит и отвечает: „Война!“ Это очень странно… Целую тебя и ужасно жду».

    Позже Юсупов поймет, что именно убийство Распутина распахнуло для России врата ада. Но он в этом не признается и будет пытаться, кажется, обмануть в первую очередь себя самого, попытаться успокоить совесть.

    «Революция пришла не потому, что убили Распутина, — писал он в свое оправдание. — Она пришла гораздо раньше. Она была в самом Распутине, с бессознательным цинизмом предававшем Россию, она была в распутинстве — в этом клубке темных интриг, личных эгоистических расчетов, истерического безумия и тщеславного искания власти. Распутинство обвило престол непроницаемой тканью какой-то серой паутины и отрезало монарха от народа»[290].

    Какой цинизм и какая бессмыслица! Уж если и был на Руси человек, соединивший царскую семью с русским народом, с русским крестьянством в первую очередь, то этим человеком и был Распутин.

    Маклаков записал характерный для того времени случай. «Одна из светских дам Петербурга сделала любопытное наблюдение: при посещении госпиталя, где было много солдат, она под радостным впечатлением от смерти Распутина, сообщила о нем солдатам; она ждала выражения восторга, солдаты угрюмо молчали. Думая, что они ее не поняли, она стала повторять и разъяснять смысл события; солдаты продолжали молчать и наконец один из них вымолвил: „Да, только один мужик и дошел до царя и того господа убили“»[291]. Напомним, что сам масон Маклаков при этом нисколько не симпатизировал Распутину.

    А вот что писал С. Булгаков: «…Я познакомился с князем Юсуповым, который мне рассказывал (очевидно, уже десятки раз) историю этого убийства с его потрясающими подробностями. В его рассказе не было ничего, кроме аристократической брезгливости, не было даже сознания того, что пуля направлена в царскую семью и что с этим началась революция. Это было уже тогда для меня очевидно. Убийство Распутина внесло недостававший элемент какой-то связи крови между сторонниками революции, а таковыми были почти все. <…> Это убийство разнуздало революцию, и стали открыто и нагло говорить и даже писать — правда не о цареубийстве — но о дворцовом перевороте»[292].

    Глава 28 Юсуповская ночь

    «Ибо, кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее».

    Евангелие от Марка, 8:35

    «Скажите нам, мы убили праведника: он не злословил нас, пойдем — покаемся, солнце померкло, и света уж нет! Поздно!..».

    Г. Е. Распутин

    В жизни Григория Распутина было много удивительных «совпадений», касавшихся времени, дат. Но еще более удивительные совпадения окружают его смерть. Первое покушение на жизнь Распутина, предпринятое позорным церковным собором, собранным против старца, состоялось 16 декабря 1911 года. Но тогда его время еще не пришло: Бог даровал ему (и вместе с тем всей стране) еще ровно пять лет. Убийству суждено было произойти в ночь с 16 на 17 декабря 1916 года. Отметим еще одну интересную деталь, о которой забывают обычно исследователи. По-новому, то есть григорианскому календарю, это будет ночь с 29 на 30 декабря. Так что, даже по новому календарю Распутин умер как раз накануне 1917-го года. Вот уж воистину во всех отношениях сбылось пророчество старца о самом себе: что он не переживет 1916 год, не вступит в страшный 1917-й — самый отчаянный и кошмарный год русской истории. Не потому-то он был так спокоен и вместе с тем возбужден, идя в расставленные ему сети.

    Варламов пишет: «Двое из убийц — Пуришкевич и Юсупов — оставили свидетельства о том, как убийство Распутина происходило, однако верить обоим трудно. Дневник Пуришкевича меньше всего похож на дневник, мемуары Юсупова — на мемуары. И то и другое литературно обработанная публицистика. Тем не менее что-то из этих источников выудить можно»[293].

    Я постараюсь вкратце, основываясь на воспоминаниях очевидцев, восстановить из событий той ночи те, что подлежат восстановлению. Есть вещи, о которых мы не знаем и вряд ли узнаем до Судного дня.

    16 декабря Григорий Ефимович находился в состоянии какого-то особенного возбуждения. Последние несколько дней он никуда не выходил из дома и только иногда прогуливался с Муней к Казанскому и Исаакиевскому соборам. Навестила она его и в тот последний день: пришла к полудню, а ушла в десять вечера, за два часа до прихода Феликса Юсупова. Она вспоминала: «Он был возбужден и сказал: „Сегодня я поеду“, — но не сказал куда».

    Вечером приезжала Вырубова. Григорий Ефимович рассказал ей о приглашении Юсупова помолиться за его жену ночью. Вырубова стала отговаривать его, говоря, что это унизительно — ездить по ночам к тем, кто боится подать тебе руку днем. Ездить, да еще молиться за них! Впрочем, Вырубова знала, что Григорий Ефимович не переменит своих планов — во-первых, он не боялся унизиться, а во вторых, он никому не отказывал.

    В силе и действенности молитвы Григория Ефимовича Вырубова могла убедиться многократно. Свое чудесное исцеление после недавней ужасной железнодорожной катастрофы, в которую Вырубова попала, она связывала с Распутиным. Именно его голос, произнесший слова «будет жить», вывел ее из смертельной комы, в которую она впала в результате полученных множественных увечий.

    К одиннадцати вернулись из гостей дочери Григория Ефимовича (старшая, Матрена, и младшая, Варвара), в последний раз поцеловали отца и пошли спать. Около полуночи заехал трусливый министр Протопопов. Его Распутин быстро выставил, так как с минуты на минуту ожидал Феликса.

    «Он надел голубую рубашку, вышитую васильками (рукою самой императрицы. — О.Ж.)… но не мог застегнуть ворот, и я ему пуговицы застегнула», — свидетельствовала его верная служанка Катя Печеркина. Она тоже отмечала, что он был необычным образом взволнован.

    Племянница Анна, которая пришла вместе с дочерьми Григория Ефимовича, вспоминала: «В начале первого часа ночи дядя лег на кровать, не раздеваясь.

    Вскоре после этого „с черного хода“ раздался звонок. Это приехал князь Феликс Юсупов. Он услышал голос Распутина: „Это ты, Маленький?“

    Юсупов: „Мы вошли с ним в спальню, освещенную только лампадой, горевшей перед образами. Распутин зажег свечу. Я заметил, что кровать была смята, возможно, он только что отдыхал… Около постели приготовлена была его шуба и бобровая шапка… Распутин был одет в… шелковую рубашку, вышитую васильками, и подпоясан толстым малиновым шнуром с двумя большими кистями. Черные бархатные шаровары и высокие сапоги…

    И вдруг охватило меня чувство безграничной жалости к этому человеку. Мне сделалось стыдно и гадко при мысли о том, каким подлым способом, при помощи какого ужасного обмана я его завлекаю к себе. Он — моя жертва, он стоит передо мною, ничего не подозревая, он верит мне. Но куда девалась его прозорливость? Куда исчезло его чутье? Как будто роковым образом затуманилось его сознание, и он не видит того, что против него замышляют. В эту минуту я был полон глубочайшего презрения к себе; я задавал себе вопрос, как мог я решиться на такое кошмарное преступление? И не понимал, как это случилось“[294].

    В повествовании Юсупова, этого способного артиста, есть откровенные места, придающие его истории видимость правдоподобности. Но все эти отрывки связаны с его внутренними чувствами и переживаниями, а не с тем, как собственно проходило убийство.

    Из этих строк видно, что в эту минуту будущее России висело на волоске и зависело от голоса совести одного человека — князя Феликса Юсупова. И этому голосу совести Юсупов не внял, обрекая себя самого на жалкую будущность и на вечные сомнения и страх. Как бы он ни уверял других в том, что поступил правильно и не виноват в том, что последовало за этим, в глубине души он не мог не знать, что в тот роковой вечер, перешагнув в последний раз знакомый порог дома гостеприимного Распутина, он целовал старца поцелуем Иуды.

    В темном подъезде старец бережно провел Юсупова за руку. В эти минуты сердце молодого князя страшно колотилось. Но Распутин ничего не сказал ему. „Где же его ясновидение? Чему послужил его дар предвиденья, если он не видит ловушки, расставленной для него?.. Мои угрызения совести уступили место твердой решимости выполнить свое дело…“ — так впоследствии писал Юсупов в эмиграции.

    Ответ на эти „сложные“ вопросы Юсупова по-евангельски прост: оставляя за Иудой право свободы действий, Иисус не остановил Своего предателя. Этому вышнему примеру последовал и Распутин. И если бы только в этом темном подъезде молодой князь прислушался скорее к голосу (пока еще слышимому) своей совести, а не к обманчивому „чувству долга“, то иначе сложилась бы и его судьба, и судьба России.

    Вот еще один отрывок из книги Юсупова, как впоследствии окажется, выдуманный по сюжету, но, видимо, достаточно близко передающий внутреннее состояние „Маленького“ во время убийства: „Распутин удивленно, почти испуганно посмотрел на меня. Я прочел в его взоре новое, незнакомое мне выражение: что-то кроткое и покорное светилось в нем. Он близко подошел ко мне, не отводя своих глаз от моих, и казалось, будто он увидел в них то, чего не ожидал. Я понял, что наступил последний момент. „Господи, дай мне сил покончить с ним!“ — подумал я и медленным движением вынул револьвер из-за спины. Распутин по-прежнему стоял передо мною не шелохнувшись, со склонившейся направо головой и глазами, устремленными на распятие.

    „Куда выстрелить, — мелькнуло у меня в голове, — в висок или в сердце?“

    Точно молния пробежала по всему моему телу. Я выстрелил“[295].

    У меня нет никакого желания подробно разбирать романтическое вранье Юсупова и Пуришкевича, от которого воротил нос главный участник убийства — великий князь Дмитрий, прервавший с ними всякие отношения после публикации их выдумок. О том же, что на самом деле произошло в подвале Юсуповского дворца (а возможно, и в другом месте), никто из участников убийства писать не посмел.

    В чем же причина такого упорного молчания и многократно повторенного вранья? По всей видимости, в том, что участники убийства во время его исполнения столкнулись с чем-то таким, о чем они говорить просто не могли. На мой взгляд, это могли быть две вещи. Во-первых, они стали более чем свидетелями смерти праведника, смерти, необычной уже в том, как она была принята Григорием Ефимовичем. Нет ничего сильнее, чем свидетельство смерти, и отрекающиеся этого свидетельства пересекают страшную черту невозврата.

    Во-вторых, вполне возможно, что сам характер убийства не позволял говорить об этом. Действительно, Распутина могли убить на улице из пистолета, могли, наконец, бросить в него бомбу, разорвать на части. Даже царям не удавалось укрыться от бомбометателей. И желающих сделать это было хоть отбавляй. К чему было так долго готовить помещение и приводить туда Распутина на всю ночь? Ведь, по признанию самих убийц, им потребовалась целая ночь на то, чтобы убить Григория Ефимовича. Очевидно, в этом они не лгали — такое убийство могло носить только ритуальный характер — медленной пытки. Юсупов вспоминал про многочисленные раны старца, из которых текла кровь, про „его изуродованное ударами и кровоподтеками лицо“.

    В интервью газете „Матэн“ 19 июля 1928 года великий князь Дмитрий сказал: „Убийство было совершено нами в припадке патриотического безумия… Мы обязались никогда не рассказывать об этом событии… Юсупов поступил совершенно неправильно, опубликовав книгу. Я сделал все возможное, чтобы удержать его от этого намерения, но не имел успеха. Это обстоятельство прекратило нашу дружбу…“

    Дружбу с человеком, который на протяжении многих лет был его любовником. Дружбу с человеком, которому из своей ссылки в Персию (последовавшей за убийством), он писал: „Мой дорогой, мой любимый, мой верный друг. Я могу сказать без страха впасть в крайности — мой самый дорогой друг!“

    А вот отрывок из еще одного интервью, данного великим князем Дмитрием русской газете, издававшейся в Париже: „Ни один человек, не исключая моей семьи, не слышал от меня о событиях той страшной ночи… Та самая сила, которая толкнула меня на преступление, мешает и мешала мне поднять занавес над этим делом“.

    Страшно даже подумать, что это была за сила. Великий князь Дмитрий, так же как и князь Юсупов, был оккультистом и масоном, экспериментировавшим со страшными культами, за которыми стоял сатана. И эта сатанинская сила заставила „царственного юношу“ Дмитрия решиться на преступление. И эта же сила потом стремилась держать дело об убийстве старца в тени, очернить добрую память о Григории Ефимовиче.

    Государю была очевидна лишь косвенная причастность к смерти Григория Ефимовича тех, кого весь Петербург поздравлял с „патриотическим актом“. Вот запись из дневника императора: „В 9 час. поехали всей семьей мимо здания фотографии и направо к полю, где присутствовали при грустной картине: гроб с телом незабвенного Григория, убитого в ночь на 17 декабря извергами в доме Ф. Юсупова, стоял уже опущенным в могилу“»[296]. Государь, обратим внимание, не назвал убийцами тех, кто ими назвался сам, но говорит об извергах, подчеркнув изуверский характер убийства. Он и наказал подставных убийц символически, выслав Феликса Юсупова в его курское имение и отправив великого князя Дмитрия Павловича в действующую армию в Персию. Пуришкевича же, уехавшего 17 декабря со своим санитарным поездом на фронт, наказание, даже символическое, не постигло вовсе.

    Эта безнаказанность, безусловно, встревожила подлинных убийц, ожидавших следственных действий против себя, и, понимая всю непрочность обвинений против самозванных убийц, они в дальнейшем постарались тщательно укрыть следы ритуального преступления, сразу же после свержения императора торопливо сожгли тело мученика Григория.

    И Дмитрий Павлович, и Юсупов, по свидетельству великого князя Александра Михайловича, признались ему, что приняли участие в убийстве, но отказались, открыть имя главного убийцы. «Лицом» этого преступления тем не менее стал князь Юсупов. Позже, когда Феликс Юсупов пересказывал знакомым обстоятельства убийства Распутина с никогда не бывшим выстрелом в сердце, его спросили, нет ли у него угрызений совести, он ответил, что всего лишь убил собаку. И князь не лжет, он действительно, как выяснится, убил собаку из собственной псарни, чтобы скрыть следы человеческой крови или, наоборот, имитировать убийство Распутина во дворе собственного дома.

    Через три года после обнародования «дневника» Пуришкевича Феликс Юсупов опубликовал свои мемуары под названием «Конец Распутина», где воспроизвел обстоятельства убийства, описанные уже Пуришкевичем, но полностью игнорировал материалы следствия, известные к тому времени по публикации прокурора Завадского.

    Следствие по делу об убийстве Григория Ефимовича Распутина длилось всего два с небольшим месяца и было спешно прекращено 4 марта 1917 года. Тело мученика Григория было торопливо сожжено в ночь с 10-го на 11-е марта, на месте сожжения начертана на березе символичная надпись на немецком языке: «Hier ist der Hund begraben» («Здесь погребена собака») и далее «Тут сожжен труп Распутина Григория в ночь с 10 на 11-е марта 1917 года».

    Журналистка Наталья Голицына встретилась с английским историком Эндрю Куком, и вот фрагмент их беседы:

    «Наталья Голицына: Новое расследование убийства сибирского старца, оказывавшего опасное, с точки зрения его современников, влияние на российскую политику предвоенного и военного периода, проведено бывшим офицером Скотленд-Ярда Ричардом Калином и известным историком разведки Эндрю Куком. Согласно их версии, находившиеся в Петрограде агенты британской разведки капитаны Джон Скейл и Стивен Али, а также лейтенант Освальд Рейнер были серьезно обеспокоены дошедшими до них сведениями о возможном сепаратном мире России с Германией, которого добивался Григорий Распутин. Заключение мира с Россией позволило бы Германии перебросить с восточного фронта на западный 350 тысяч солдат, что создало бы критическую ситуацию для англофранцузских войск и могло привести к их поражению в войне. В попытке предотвратить такой исход событий британские разведчики составили заговор против Распутина, в который вовлекли князя Юсупова и великого князя Дмитрия Павловича. Один из британских офицеров разведки, как доказывают Калин и Кук, непосредственно участвовал в убийстве Распутина. Как же случилось, что подробности столь важного эпизода российской истории, как убийство Распутина, до сих пор не были известны?

    Эндрю Кук: Думаю, что это произошло главным образом потому, что единственный источник истории убийства Распутина, которым мы располагали до сих пор, — книга Феликса Юсупова, которую он написал в 1927 году. Он написал эту книгу, испытывая финансовые затруднения. Юсупов покинул Россию, увезя с собой, в частности, несколько картин Рембрандта, которые впоследствии продал. Однако в середине двадцатых годов он начал ощущать недостаток средств и откликнулся на предложение британо-американского издателя рассказать о смерти Распутина. Это сулило ему неплохой заработок. В результате появилась книга, предназначенная для успешной продажи. Это была необычайно драматизированная история убийства Распутина. Однако юсуповскую версию убийства Распутина трудно назвать правдивым рассказом о том, что произошло в тот вечер.

    Наталья Голицына: Что же произошло в тот вечер и как вам удалось узнать правду об убийстве?

    Эндрю Кук: Правду мне удалось обнаружить, когда я собирал материал для своей книги о Сидни Рейли. Я познакомился с дочерью Джона Скейла. Он был офицером британской разведки, который завербовал Рейли. Когда я общался с дочерью Скейла, она сообщила, что ее отец был вовлечен в убийство Распутина. Она показала мне несколько принадлежащих отцу документов, и я использовал их, чтобы найти семьи других офицеров британской разведки, причастных к убийству и находившихся в то время в Петрограде.

    Что касается самого убийства, то сейчас нам известны имена причастных к нему трех офицеров британской разведки. Накануне убийства они в течение нескольких недель встречались с князем Феликсом Юсуповым и великим князем Дмитрием Павловичем. Нам стало также известно, что офицер британской разведки Освальд Рейнер находился во дворце Юсупова в момент убийства и присутствовал при нем. По результатам судебно-медицинских анализов мы поняли, что версия убийства, изложенная Юсуповым и Пуришкевичем, не соответствует действительности. Дело в том, что патолого-анатомическое заключение свидетельствует, что в Распутина стреляли из трех различных револьверов.

    Если же исходить из свидетельств Юсупова и Пуришкевича, то было лишь два стрелявших в него человека — они сами. В своих воспоминаниях они ничего не говорят о третьем револьвере и не упоминают о третьем — и ставшем смертельным — ранении Распутина. Смертельный выстрел в лоб произвел Освальд Рейнер»[297].

    Варламов пишет: «Распутина убивали всем миром. Интернационалом. Только не масонским, а более широким, в который входили в том числе и самые что ни на есть ярые русские националисты. Либо прямо участвуя в убийстве, как Пуришкевич, либо явно (или неявно) с этим деянием солидаризируясь»[298].

    Распутина, как потом окажется, еще живого, вывозили на автомобиле великого князя Дмитрия. В автомобиле, кроме Дмитрия, находились поручик Сухотин, солдат, доктор Лазоверт и Пуришкевич. Тело бросили в прорубь, заранее для этого присмотренную. Обратно еле доехали — автомобиль все время останавливался, глох. Последняя починка будет перед Петропавловской крепостью, куда в скором времени кинут родственников заговорщиков. Но сделает это уже не царская чета, а безудержный террор новой диктатуры. В 1919 году здесь же будет расстрелян и отец великого князя Дмитрия.

    Обращая внимание на многие детали убийства, на сам почерк, Э. Радзинский приходит к справедливому заключению, что «убийство любимого „царями“ мужика было будто репетицией убийства Семьи. И Юсуповская ночь — репетицией Ипатьевской ночи»[299]. Да и государыня вскоре после смерти Распутина заявит, что это убийство есть начало расправы «романовской молодежи» над «нашими».

    Глава 29 Весть о смерти

    «Нет теперь больше святых!.. Был святой — Григорий Ефимович, но его убили».

    Из слов царевича Алексея

    «Мы сидим все вместе — ты можешь себе представить наши чувства, мысли — наш Друг исчез, — писала государыня в Ставку 17 декабря. — Вчера А. видела его, и он сказал, что Феликс просил Его приехать к нему ночью, что за Ним приедет автомобиль, чтоб Он мог повидать Ирину. Автомобиль заехал за ним (военный автомобиль) с двумя штатскими, и Он уехал. Сегодня ночью огромный скандал в Юсуповском доме — большое собрание, Дмитрий, Пуришкевич и т. д. — все пьяные. Полиция слышала выстрелы. Пуришкевич выбежал, крича полиции, что наш Друг убит.

    Полиция приступила к розыску, и тогда следователь вошел в Юсуповский дом — он не смел этого сделать раньше, так как там находился Дмитрий. Градоначальник послал за Дмитрием. Феликс намеревался сегодня ночью выехать в Крым, я попросила Калинина его задержать»[300].

    Зато оппозиция царской семьи была более осведомлена о ситуации. Из дневника великого князя Николая Михайловича: «17 декабря в 5.30 — 2 телефонных звонка, один от княгини Трубецкой, другой от английского посла Бьюкенена… мне сообщили, что прошлой ночью убит Григорий Распутин».

    И в аристократическом «Яхт-клубе», по композиции напоминающем скорее масонскую ложу, все уже только и говорили, что о смерти Распутина. У всех на устах были имена Юсупова, Пуришкевича и великого князя Дмитрия. В особенности Дмитрия. И участники заговора должны будут сделать в своей истории убийства существенные поправки, потому что, по словам проговорившегося Пуришкевича, «царственный юноша не должен быть повинным». «Царственным юношей», безусловно, был Дмитрий. Не исключено, что он и должен был по плану романовской семьи в скором времени сесть на трон империи. А потому «царственный юноша не должен быть повинным».

    И все же именно романовские круги ответственны за убийство Распутина и за последовавшее вслед за этим кровопролитие. Сам Григорий Ефимович именно этого и опасался — и опять таки, не от страха за свою жизнь, а от знания того, что последует за его смертью. Знаменитое «Завещание старца», текст которого приводится в книге Арона Симановича, вызывало и вызывает немало споров относительно своей подлинности. Однако такое же послание независимо от Симановича процитировал в своих мемуарах воспитатель царских детей Гиббс, утверждавший, что документ этот ему прочел сам государь. От версии Симановича он отличается в основном концовкой. Вот текст, который приводит Симанович: «Дух Григория Ефимовича Распутина-Новых из села Покровского. Я пишу и оставляю это письмо в Петрограде. Я предчувствую, что еще до 1 января я уйду из жизни. Я хочу русскому народу, папе, русской маме, детям и русской земле наказать, что им предпринять. Если меня убьют нанятые убийцы, русские крестьяне, мои братья, то тебе, русский царь, нечего опасаться. Оставайся на своем троне и царствуй. И ты, русский царь, не беспокойся о своих детях. Они еще сотни лет будут править Россией. Если же меня убьют бояре и дворяне, то их руки останутся замаранными моей кровью и 25 лет они не смогут омыть свои руки. Они оставят Россию. Братья восстанут против братьев и будут убивать друг друга, и в течение 25 лет не будет в стране дворянства.

    Русской земли царь, когда ты услышишь звон колоколов, сообщающих тебе о смерти Григория, то знай: никто из твоей семьи, то есть детей и родных, не проживет дольше двух лет. Их убьет русский народ. Я ухожу и чувствую в себе божеское указание сказать русскому царю, как он должен жить после моего исчезновения. Ты должен подумать, все учесть и осторожно действовать. Ты должен заботиться о твоем спасении и сказать твоим родным, что я им заплатил моей жизнью. Меня убьют. Я уже не в живых. Молись, молись. Будь сильным. Заботься о твоем избранном роде. Григорий»[301].

    А вот расширенная концовка, найденная у Гиббса: «…никто из твоих детей и родных не проживет более двух лет. А если и проживет, то будет о смерти молить Бога, ибо увидит позор и срам Русской земли, пришествие антихриста, мор, нищету, порушенные храмы Божии, святыни оплеванные, где каждый станет мертвецом. Русский царь, убит ты будешь русским народом, а сам народ проклят будет и станет орудием диавола, убивая друг друга и множа смерть по миру. Три раза по двадцать пять лет будут разбойники черные, слуги антихристовы, истреблять народ русский и веру Православную. И погибнет земля Русская…»[302]

    Вполне вероятно, что царь ничего не сделал, чтобы наказать убийц Распутина потому, что знал, ожидал, что кара Божия вскоре постигнет всю Россию. Ведь все российские лидеры жаждали смерти старца. Впрочем, есть и другие взгляды на то, почему Николай II отказался от активных действий. Вот что пишет И. Л. Солоневич: «…нет никакого сомнения в том, что Николай II был человеком недостаточно энергичным для нашей катастрофической эпохи. Вероятно, он просто был слишком большим джентльменом: качество не очень подходящее для бурных эпох. Все его ошибки — ошибки недостаточной решимости или, если хотите, то и недостаточной жестокости. Убийц Распутина нужно было повесить обязательно. Насколько мне известно, государь и принял такое решение, но отменил его под давлением великих князей. Безнаказанность убийц „друга царской семьи“ подорвала веру в силу власти и показала: ну, теперь можно делать что угодно. Стали делать что угодно»[303].

    Юсупов, ослепленный своей краткой славой, видел ситуацию иначе. Вот что он писал о том, что происходило в Петербурге: «Улицы Петербурга имели праздничный вид, прохожие останавливали друг друга и, счастливые, поздравляли и приветствовали не только знакомых, но иногда и чужих. Некоторые, проходя мимо дворца великого князя Дмитрия Павловича и нашего дома на Мойке, становились на колени и крестились.

    По всему городу в церквах служили благодарственные молебны, во всех театрах публика требовала гимна и с энтузиазмом просила его повторения. В частных домах, в офицерских собраниях, в ресторанах пили за наше здоровье; на заводах рабочие кричали в нашу честь „ура“»[304].

    Юсупов — свидетель пристрастный, но вот что пишет Вырубова: «Когда в столице узнали об убийстве Распутина, все сходили с ума от радости; ликованию общества не было пределов, друг друга поздравляли: „Зверь был раздавлен, — как выражались, — злого духа не стало“. От восторга впадали в истерику»[305].

    Впрочем, отношение к смерти старца в Питере было смешанное. Когда 19 декабря, на третий день после убийства тело Распутина всплыло на реке близ проруби, толпы людей с чайниками и бидонами кинулись к той проруби, чтобы набрать «святой воды».

    В Москве, руководимой «другими Романовыми», весть о смерти старца была воспринята «на ура»: «Когда известие о происшедшем дошло до Москвы (это было вечером) и проникло в театры, публика потребовала исполнения национального гимна. И раздалось, может быть, в последний раз в Москве: Боже, царя храни… Никогда эта молитва не имела такого глубокого смысла…»[306].

    А в это время во дворце безутешно плакали царица и ее дети. Но на людях Александра Федоровна ничего не показывала. «Государыня не плакала часами над его телом, и никто не дежурил у гроба из его поклонниц. Ужас и отвращение к совершившемуся объяли сердца Их Величеств. Государь, вернувшись из Ставки 20-го числа, все повторял: „Мне стыдно перед Россией, что руки моих родственников обагрены кровью этого мужика“»[307].

    Протопресвитер Шавельский записал беседу с профессором Федоровым, лечащим доктором царской семьи: «В Москве, где я гостил на праздниках, так же вот смеялись по поводу предсказания Григория, что Алексей Николаевич заболеет в такой-то день после его смерти. Я говорил им: „Погодите смеяться, — пусть пройдет указанный день!“ Сам же я прервал данный мне отпуск, чтобы в этот день быть в Царском: мало ли что может случиться!

    Утром указанного „старцем“ дня приезжаю в Царское и спешу прямо во дворец. Слава Богу, наследник совершенно здоров! Придворные зубоскалы, знавшие причину моего приезда, начали вышучивать меня: „Поверил ‘старцу’, а ‘старец’-то на этот раз промахнулся!“ А я им говорю: „Обождите смеяться, — иды пришли, но иды не прошли!“ Уходя из дворца, я оставил номер своего телефона, чтобы, в случае нужды, сразу могли найти меня, а сам на целый день задержался в Царском. Вечером вдруг зовут меня: „Наследнику плохо!“ Я бросился во Дворец… Ужас, — мальчик истекает кровью! Еле-еле удалось остановить кровотечение… Вот вам и „старец“…

    Посмотрели бы вы, как наследник относился к нему! Во время этой болезни матрос Деревенько однажды приносит наследнику просфору и говорит: „Я в церкви молился за вас; и вы помолитесь святым, чтобы они помогли вам скорее выздороветь!“ А наследник отвечает ему: „Нет теперь больше святых!.. Был святой — Григорий Ефимович, но его убили. Теперь и лечат меня, и молятся, а пользы нет. А он, бывало, принесет мне яблоко, погладит меня по больному месту, и мне сразу становится легче“… Вот вам и „старец“, вот и смейтесь над чудесами!»[308] — заключает Шавельский.

    Глава 30 Похороны и глумление

    Что ж, православные, жгите
    Труп мой на темном мосту,
    Пепел по ветру пустите…
    Кто защитит сироту?
    Николай Гумилев, от имени убиенного Григория, по случаю сожжения тела старца

    Тело убитого хотели сначала похоронить на его родине, в селе Покровском, но, опасаясь возможных волнений, приготовили место для погребения в Царском Селе.

    «Это место находилось к северо-востоку от так называемой Елевой дороги Царскосельского Александровского парка, между парком и деревней Александровкой, у опушки леса. Оно было куплено А. А. Вырубовой для постройки на ней подворья. Там уже была приготовлена могила, куда гроб и опустили в присутствии священника Федоровского собора о. Александра Васильева.

    Приехали порознь А. А. Вырубова и г-жа Ден. Было серое, морозное утро»[309], вспоминал Спиридович.

    Напомню, что именно на закладке этой церквушки, в которой, еще недостроенной, он будет похоронен, и была сделана та знаменитая «компрометирующая» Распутина фотография с друзьями и сестрами милосердия. Фотографию, которую почему-то пытались выдать за доказательство «оргий» Распутина.

    «21 дек. В 9 час. <…> присутствовали при грустной картине: гроб (простой, цинковый. — О.Ж.) с телом незабвенного Григория, убитого в ночь на 17 декабря извергами в доме Ф. Юсупова, стоял уже опущенным в могилу. О. А. Васильев отслужил литию»[310], — записал в дневнике император.

    А спустя несколько недель, 2-го марта, на станции Дно Николай II, как считается, отрекся от престола. Царская семья находилась под домашним арестом в своем дворце, ожидая решения своей участи. В Петропавловскую крепость были помещены многие царские министры, особенно те, кто сочувственно относился к Распутину. Впрочем, враги Распутина теперь уже сами начали пугаться того, что они сделали: «Проклятый мужик!.. Говорил Пуришкевичу — не убивайте, вот он теперь мертвый — хуже живого»[311], — писал Шульгин в «Днях».

    Но похоронами путь Григория Ефимовича не закончился. Вот что вспоминал в советском журнале «Огонек» спустя десять лет после убийства журналист Е. Лаганский: «По деревянным доскам и балкам мы карабкаемся наверх, чтобы лучше разглядеть разрытую под самым срубом могилу старца. Но уже опять смеркалось, и в черной зияющей под нами дыре ничего не видно. Я спускаюсь вниз, снимаю пальто и шляпу, чтобы удобнее пролезть в узкое отверстие, проделанное солдатами в основании сруба, откуда можно заглянуть в самую могилу. Однако несколько солдат уже опередили меня. Здесь темно, и только спички в руках солдат и зажженная лучина мерцающими огоньками освещают белесоватую массу на самом дне дыры. Глаз привыкает к темноте, и я несколько отчетливее различаю обстановку.

    На небольшой глубине, аршина в полтора [105 см], в земле вырыто отверстие, шириною не более аршина [70 см], откуда виднеется развороченная свинцовая крышка гроба, открывающая покойника до груди. Лицо трупа совершенно почернело. В темной длинной бороде и волосах куски мерзлой земли, на лбу черное отверстие от пулевой раны.

    Со всех сторон из гроба торчат куски пакли и распоротого полотняного савана. Голова покоится на шелковой кружевной подушке. Остальная часть туловища вместе с гробом еще покрыта землею: кап. Климову нужно было только убедиться в том, что найденный в гробу покойник есть именно Григорий Распутин»[312].

    А вот что вспоминает С. В. Фомин: «С помощью студентов-милиционеров и конюхов, привезенных мною, мы стали рубить березки для костра и обливать бензином, натащили привезенной бумаги. Из-под снега тем временем был вырыт гроб. Плотная массивная цинковая крышка была открыта и, несмотря на мороз, смрад разложения неприятно ударил в нос. В лучах огня занимавшегося костра я увидел теперь совершенно открытым и ясным сохранившееся лицо Григория Распутина. Выхоленная жиденькая борода, выбитый глаз, проломленная у затылка голова. Все остальное сохранилось. Руки, как у живого. Шелковая рубашка в тканных цветах казалась совсем свежей…

    Запылал костер. Металлический гроб был при помощи кирок разбит. При свете луны и отблеске пламени показалось завернутое в кисею тело Распутина. Руки были сложены крестообразно.<…>

    Труп Распутина вынули из гроба. Он оказался набальзамированным и, по уверению одного из очевидцев, лицо Распутина было нарумянено. Труп и костер были обильно политы бензином и подожжены. Это было часов в 5 утра, и только через несколько часов сожжение было окончено»[313].

    В книге В. А. Возчиков а, Ю. Я. Козлова и К. Г. Колтакова «Костер для „святого черта“» авторы пересказывают свидетельство одного из участников тех событий — Михаила Николаевича Шабалина: «Установили гроб на штабель, отошли… На сердце — беспокойно: он хоть и мужик, Распутин, но все ж православный, христианин…

    И опять не вспомнить: Купчинский ли Филипп Петрович или Кочадеев Владимир Павлович спичкой чиркнул… Оба они колдовали у основания штабеля дров, оба одновременно — в два факела — стали поджигать со всех сторон. Вспыхнули соломкой гладкие досточки, воспламенили мелкий сушняк. Пронеси и спаси!..

    Выше, выше языки пламени… Освещенный дым густыми клубами потянулся в небо. Послышался утробный треск — это огонь проник в глубь штабеля, расправляет плечи. И уже высветился уголок леса — угрюмый, настороженный. И гроб высветился, неестественно засверкал в огне полированными боками…

    Неужели бессильно пламя?.. Тогда и впрямь поверишь в Гришкино могущество, неземную мощь его влияния.

    — Михаил! — кто-то из студентов дернул Шабалина за рукав, разогнал оторопь. — Катись оно, это зрелище. Айда за сушняком!..

    — Как? Еще?.. — и увидел, что черный силуэт гроба уже объят легким невесомым пламенем и накренился, как тонущий корабль. Еще миг — и из него вывалится…

    Теперь пришлось отходить от костра дальше. Высушенные морозом березы и елки кучей легли на гроб…

    Шабалин опять побрел за сушняком, потом еще, еще. Вспомнилась сердобольная старушка, по простоте душевной подбросившая в костер инквизиции свою хворостинку.

    Стало светать. Часы Купчинского показывали шесть. Измученные студенты валились с ног, а огромная грудь старца не хотела гореть. Вот уже и семь утра наступило…

    Ротмистр решительно приблизился к костру, с силой ударил штыковой лопатой в ком, оставшийся от груди. Еще, еще… Ком стал разваливаться. Смрад паленого шибанул по ноздрям… Кто-то из студентов взял вторую лопату: — Прости, Григорий Ефимович!..

    Около восьми утра они разрубили останки того, кто недавно был всемогущим Распутиным.

    Потом таскали снег, „заливали“ костер, откидывали чадящие головни. Около девяти перекопали оттаявшую на штык землю, в девять пятнадцать уже ехали в город. А в десять родился документ, короткая записка, унизительная для человека, каким бы он ни был, как бы ни грешил в жизни: „Мы, нижеподписавшиеся, между 7 и 9 часами утра совместными силами сожгли тело убитого Григория Распутина, перевезенное на автомобиле уполномоченным временного комитета Государственной думы Филиппом Петровичем Купчинским в присутствии представителя Петроградского общественного градоначальника ротмистра 16 уланского Новоархангельского полка Владимира Павловича Кочадеева. Самое сожжение имело место около большой дороги от Лесного в Пескаревку, в лесу при абсолютном отсутствии посторонних лиц, кроме нас, ниже руки приложивших:

    Кочадеев, Купчинский.

    Студенты Петроградского политехнического института: С. Богачев, Р. Яшин, С. Пиро… Н. Моклович, М. Шабалин, В. Вакулов.

    Печать круглая: Петроградский политехнический институт, начальник охраны. Приписка ниже: акт был составлен в моем присутствии и подписи расписавшихся удостоверяю. Прапорщик Парвов“»[314].

    «Пепел рассеян по полю и засыпан снегом, — ликовали в „Биржевых ведомостях“. — Когда придет настоящая весна — вешние воды смоют и пепел, и грязь, и, может быть, буйные всходы новой жизни вытеснят из нашей памяти и самое имя Распутина»[315].

    Варламов подчеркивает: «Глумление над останками Распутина открыло дорогу кощунству в куда более страшных масштабах. Может быть, именно поэтому никакие вешние воды и свежие всходы имя сибирского странника из нашего сознания не вытеснили. Напротив, чем дальше отстояла от потомков его смерть, тем чаще они к ней возвращались, стремясь постичь ее подспудный смысл и находя ему самые разные объяснения»[316].

    «Но как же похожа эта смерть-предсказание на блаженную кончину царственных мучеников, в точности повторивших таинственный смертный путь своего друга! — написал уже в наше время А. Щедрин (Николай Козлов). — То же нисхождение в зловещий подвал, тот же труп убитой собаки, подбрасываемый рядом с Их Честными Телами, то же сожжение окровавленных одежд, перезахоронение и сожжение тел. И те же попытки изуверов вот уже на протяжении 70 лет всеми способами и средствами скрыть, затемнить картину происшедшего на месте убиения, несмотря на, казалось бы, достаточное количество свидетельских показаний и улик, продолжающую оставаться неясной»[317].

    Глава 31 Ящик Пандоры, или Меч революции

    «Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе!.. Се, оставляется дом ваш пуст».

    Евангелие от Матфея, 23:37–38

    «Дорога в очах Господних смерть святых Его!»

    Псалом 115:6

    Относительно сожжения тела Распутина «один из выдающихся архиереев на интимный вопрос верующего дворянина из выдающейся старой родовитой семьи Б. ответил ему в том смысле, что так-де и нужно»[318], — написал в мемуарах митрополит Вениамин. Эта оценка выражала общее церковное настроение.

    Варламов замечает: «Отрицательное отношение к Распутину, уверенность в том, что он сыграл ужасную роль в делах Церкви и в назначении последнего обер-прокурора, несомненно, стали одной из причин того, что, когда за несколько дней до Февральской революции обер-прокурор Раев предложил Синоду выступить с обращением к народу поддержать монархию, члены Синода сделать это отказались, а февральский переворот и отречение от престола не только государя Николая Александровича, но и его брата Михаила однозначно и практически единодушно поддержали»[319].

    Весной 1917 года отношение к Распутину и отношения с Распутиным, по сути, стали критерием достоинства того или иного клирика или мирянина. Например, протопресвитер Шавельский исключительно благодаря своей антираспутинской позиции стал в дальнейшем (равно как и Самарин) одним из двадцати пяти претендентов на звание патриарха.

    В те дни и была учреждена 13-я Комиссия, наделенная чрезвычайными полномочиями. Варламов пишет: «Одни раскаивались в связях с Распутиным, другие приписывали себе заслуги по борьбе с ним, третьи его роль всячески преуменьшали, четвертые выпячивали, но говорили о Распутине почти все…»[320]

    Особую готовность сотрудничать с комиссией и именно в связи с личностью Распутина проявил С. П. Белецкий, чьи письменные показания заняли сотни страниц. «Вчера в третий раз Белецкий в крепости растекался в разоблачениях тайн того искусства, магом которого он был, так что и в понедельник мы будем опять его слушать, он уже надоел, до того услужлив и словоохотлив», — писал в письме матери Александр Блок, исполнявший обязанности секретаря комиссии.

    Белецкий в угоду комиссии утверждал, что Симанович по секрету сказал ему, что Григорий оставил семье хорошие средства — до 300 тыс. рублей. Однако, как выяснилось, это был нелепый слух. Гораздо более, чем богатства денежные, комиссию интересовали чудеса Распутина и «секрет» его силы. Но не давалась сила святого людям, одержимым витавшей в воздухе идеей Ницше о «сверхчеловеке». Несовместима была эта сила добра с богоборческими стремлениями новых господ России. И дело о Распутине стало преследовать более достижимую задачу — очернить имя старца.

    Бывший министр внутренних дел А. Н. Хвостов похвалялся своей борьбой с сибирским крестьянином и попытках физически его уничтожить, а последний царский министр внутренних дел Протопопов в числе прочего утверждал, что Распутин возил царице и Вырубовой деньги (причем фальшивые), которые он «берет за свои хлопоты о делах и наградах с разных людей». Эти и другие свидетели, такие как Манасевич-Мануйлов, Андронников, Комиссаров, наперебой спешили демонизировать Распутина.

    Новой властью были возвращены из ссылок епископ Гермоген и протоиерей В. И. Востоков. О последнем в «Русском слове» писали: «8 марта в Епархиальном доме состоялось собрание Московского духовенства и преподавателей духовно-учебных заведений. <…> В. И. Востоков признал необходимость, чтобы лица, замаравшие себя в грязи распутинства, были смещены со своих должностей. Им следует сказать: „Руки прочь!“ <…> На собрании было прекращено дело В. И. Востокова»[321].

    Одним из самых ужасных событий в истории православной церкви, совершившихся весной 1917 года на волне антираспутинской пропаганды, стало избрание нового (и последнего в церковной истории России) обер-прокурора Синода князя В. Н. Львова.

    «Досадуя на то, что ему не поручали правительственной должности, о которой он мечтал, Львов приписывал свою неудачу зловещему влиянию Распутина. В довоенные годы и во время войны он активно распространял более или менее преувеличенные слухи о значении при Дворе „темных сил“, возглавляемых Распутиным. Этого оказалось достаточно, чтобы первое Временное правительство назначило его обер-прокурором Синода, — писал историк Г. М. Катков. — Львов воспользовался своим положением, чтобы отомстить тем епископам, которых он считал бывшими сторонниками Распутина, и внушить страх остальным»[322].

    «По инициативе синодального обер-прокурора В. Н. Львова при Святейшем Синоде предлагается учредить следственную комиссию для расследования некоторых дел в области церковного управления, — сообщала 8 апреля 1917 года газета „Новое время“. — На комиссию будет возложена задача выяснить ту роль, которую вообще играл в делах нашего церковного управления Г. Распутин, и принять все меры к ликвидации следов его влияния. Во главе комиссии предполагает стать сам синодальный обер-прокурор В. Н. Львов»[323].

    С московской кафедры удалили митрополита Макария. Вот как сам он это описывает: «…обер-прокурор, прибыв на митрополичье подворье в Петрограде с вооруженной стражей, вечером вошел в комнаты митрополита и, подозвав меня к себе жестом руки, выкрикивал по адресу моему: „Распутинец! Распутинец!“ Потом, пригрозив Петропавловской крепостью, потребовал, чтобы я тотчас садился писать прошение в Святой Синод об увольнении меня на покой. Требование мною молчаливо было исполнено»[324].

    За репутацию «распутинца» отправили в отставку тверского епископа Серафима (Чичагова), будущего священномученика, и архиепископа Владимирского Алексия (Дородницына). Не избежал расправы и митрополит Питирим. «Митрополита Питирима в полном святительском облачении посадили в разбитый автомобиль и с гиканьем и криками целый день возили по городу»[325]. А вот что, злорадствуя, записала в дневнике Гиппиус 28 февраля: «Пришел Карташев, тоже в волнении и уже в экстазе… „Сам видел, собственными глазами. Питиримку повезли! Питиримку взяли и в Думу солдаты везут!“ Это наш достойный митрополит, друг покойного Гриши»[326].

    Историк М. Бабкин собрал речи отдельных русских архиереев весной 1917 года. Вот что, например, говорил епископ Енисейский и Красноярский Никон (Бессонов) на собрании кадетской партии 12 марта 1917 года: «Господа, я всегда уважал и уважаю английскую конституционную монархию и считаю этот образ правления наилучшим, но не для нас, не для нашего государства. И потому я — за Российскую республику. Наши многие русские монархи, и особенно последний из них, Николай II, со своею супругою Александрою, так унизили, так посрамили, опозорили монархизм, что о монархе, даже и конституционном, у нас и речи быть не может. В то время как наши герои проливали свою драгоценную кровь за отчизну, в то время как все мы страдали и работали во благо нашей родины, Ирод упивался вином, а Иродиада бесновалась со своими Распутиными, Протопоповыми и другими пресмыкателями и блудниками. Монарх и его супруга изменяли своему же народу. Большего, ужаснейшего позора ни одна страна никогда не переживала. Нет, нет — не надо нам больше никакого монарха. Самое слово „монарх“ теперь для нас странно…»[327].

    Впоследствии почти все архиереи, причастные к истории Распутина, приняли мученическую смерть. Вообще, можно сказать, что в каком-то смысле духовенство и политики давно уже рыли себе яму — начали тогда, когда ополчились на Распутина. Теперь же по всей стране налево и направо летели головы как врагов, так и друзей Григория Ефимовича.

    Архиепископ Никон, резко выступавший против Распутина, был расстрелян той силою, чуму которой церковники накликали, оболгав и отдав на убиение старца Григория. Другого противника Распутина, митрополита Владимира (Богоявленского), по легенде, «народ» умучил насмерть, посадив на кол.

    Расстрелян был верный Распутину Исидор, отпевавший царского Друга. Исидор провел свои последние годы в Вятке. «Мы свидетельствуем, что епископ Исидор с утра до вечера бескорыстно трудился для детей вятского пролетариата, устроил для них приют. Для нас, слепых, со сборами и хлопотами было куплено место с шестью домами, на доходы с которых мы и живем теперь… Глубоко благодарны владыке за его труды и заботы о бедных и слепых», — писали верующие письма в его защиту[328], но ходатайство об освобождении владыки, согласно Варламову, было написано на день позже вынесения ему смертного приговора[329].

    В Тобольске жестоко расправились с епископом Гермогеном, ненавидевшим Распутина. Его сбросили с парохода в реку Туру. Епископа Пермского Андроника, также выступавшего против Распутина, большевики заставили самого рыть себе могилу, потом живого еще присыпали землей и расстреляли. Сохранился рассказ очевидца, который приводит в своей книге М. Польский: «…С полгода тому назад привелось мне встретиться с одним лицом, просидевшим весь 1918 год в московской Бутырской тюрьме. Одною из самых тяжелых обязанностей заключенных было закапывание расстрелянных и выкапывание глубоких канав для погребения жертв следующего расстрела. Работа эта производилась изо дня в день. Заключенных вывозили на грузовике под надзором вооруженной стражи к Ходынскому полю, иногда на Ваганьковское кладбище, надзиратель отмерял широкую, в рост человека канаву, длина которой определяла число намеченных жертв. Выкапывали могилы на 20–30 человек, готовили канавы и на много десятков больше. Подневольным работникам не приходилось видеть расстрелянных, ибо таковые бывали ко времени их прибытия уже „заприсыпаны землею“ руками палачей. Арестантам оставалось только заполнять рвы землей и делать насыпь вдоль рва, поглотившего очередные жертвы ЧК.

    Мой собеседник отбывал эту кладбищенскую страду в течение нескольких месяцев. Со своей стражей заключенные успели сжиться настолько, что она делилась с ними своими впечатлениями о производившихся операциях. Однажды, по окончании копания очередной сплошной могилы-канавы, конвойцы объявили, что на завтрашнее утро (23 августа 1918 года) предстоит „важный расстрел“ попов и министров. На следующий день дело объяснилось. Расстрелянными оказались: епископ Ефрем, протоиерей Восторгов, ксендз Лютостанский с братом, быв. министр внутренних дел Н. А. Маклаков, председатель Государственного совета И. Г. Щегловитов, быв. министр внутренних дел А. Н. Хвостов и сенатор С. П. Белецкий. Прибывших разместили вдоль могилы и лицом к ней…

    По просьбе о. Иоанна Восторгова палачи разрешили всем осужденным помолиться и попрощаться друг с другом. Все встали на колени и полилась горячая молитва несчастных „смертников“, после чего все подходили под благословение Преосвященного Ефрема и о. Иоанна, а затем все простились друг с другом. Первым бодро подошел к могиле о. протоиерей Восторгов, сказавший перед тем несколько слов остальным, приглашая всех с верою в милосердие Божие и скорое возрождение Родины принести последнюю искупительную жертву»[330].

    Не стало министра внутренних дел Хвостова и его заместителя Белецкого, совсем недавно ликовавших по поводу убийства Распутина. Вскоре были расстреляны и князь Андронников, и министр внутренних дел Протопопов — еще два врага Распутина. В 1918 году в Москве расстреляли последнего царского военного министра М. А. Беляева, которого Вырубова когда-то умоляла дать Григорию Ефимовичу хорошую охрану.

    Убит был Манасевич-Мануйлов, замышлявший за спиной Григория против царского друга. В Одессе на улице было найдено тело Ржевского, которому когда-то было поручено убить Распутина. В теле насчитали пятнадцать пуль. Поэт Александр Блок умер в 1921 году глубоко разочарованным революцией, путь к которой он сам же и вымащивал.

    В 1917 году в Россию, где наконец вышла его пасквильная книга «Святой черт», вернулся С. Труфанов. После октябрьского переворота он заявил о своей поддержке новой власти. «К октябрьской революции отношусь сочувственно, ибо после февральской революции остались помещики, купцы и фабриканты, которые пили народную кровь», — писал он. После этого Труфанов попытался создать на царицынских землях «Коммуну Вечного мира», объявлял себя то «русским папой», то «патриархом», сотрудничал с ВЧК и в апреле 1921 года писал Ленину: «Глубокоуважаемый товарищ-брат Владимир Ильич!

    С тех пор как я вышел из рядов попов-мракобесов, я в течение 9 лет мечтал о церковной революции. В нынешнем году (на Пасху) церковная революция началась в Царицыне. Народ, осуществляя свои державные права, избрал и поставил меня патриархом „Живой Христовой церкви“. Но дело пошло не так, как я предполагал, ибо оно начато не так, как должно. Революция началась без санкции центральной Советской власти. Чтобы поправить дело и двинуть его по более правильному пути, я обращаюсь к Вам и кратко поясняю следующее: церковная революция имеет целью разрушить поповское царство, отнять у народных масс искаженное христианство и утвердить их религиозное сознание на основах истинного христианства, или религии человечности. А все эти достижения церковной революции должны привести к одному: к примирению масс с коммунистическим устройством жизни.

    Вести русскую массу к политической коммуне нужно через религиозную общину. Другим путем идти будет слишком болезненно. Как Вы, Владимир Ильич, смотрите на это? Признаете ли Вы какое-либо значение за церковной революцией в деле достижения русским народом идеалов социалистической революции? Если Вы интересуетесь затронутым вопросом, то не нужно ли будет приехать мне к Вам в Москву и лично побеседовать с Вами об этом, по моему мнению, весьма важном деле?

    Прошу Вас ответить мне и написать мне краткое письмо о своем желании видеть меня и говорить со мной о церковной русской революции.

    Остаюсь преданный Вам ваш брат-товарищ-гражданин Сергей Михайлович Труфанов (патриарх Илиодор)»[331].

    Ленин письмо Труфанова проигнорировал — у него были дела поважнее. После смерти Распутина Труфанов никому не был нужен. В 1922 году Труфанов каким-то образом смог покинуть Россию (видимо, помогли связи с Горьким, который сам сбежал из России в 1921 году). Он перебирается в Берлин. Там, желая заработать на сенсациях, пишет в эмигрантских газетах, как он якобы видел в Кремле заспиртованную голову Николая II. Впрочем, уже тогда доверия ему было мало, и он перебирается в Америку. Но там его постигла страшная неудача: биржевая катастрофа 1929 года отняла у него все деньги, полученные за книгу о Распутине. Бывший любимчик русских верующих, грозивший некогда самому царю походом верного ему Войска Донского на Питер, закончил жизнь, работая швейцаром в гостинице и уборщиком в страховой компании. Он пережил смерть сына, развод с женой. Он постригся было снова в монахи в Мелвиллском православном монастыре, но потом опять ушел в мир. Одинокий и нищий, он умер в Нью-Йорке в 1952 году.

    Князь Феликс Феликсович Юсупов стал настоящим долгожителем — будто на нем, как на Каине, был какой-то знак. Но грустно складывалась его жизнь после убийства Распутина. В 1919 году Ирина с мужем, матерью и другими уцелевшими членами императорской семьи была вывезена на крейсере «Мальборо» в Великобританию. Потом они перебрались во Францию. Из России Юсупову помогли бежать, по его собственному признанию, масоны[332]. По всей видимости, это была благодарность за голову Распутина. Красные тоже были благодарны ему за Распутина и тоже не тронули. Как писал сам Феликс, «признаюсь, в течение всей жизни моей имя Распутина не раз спасало и меня и близких»[333].

    В эмигрантской жизни имя князя было окружено множеством скандалов и грязных историй. Всякие попытки Феликса наладить свой бизнес и устроить для семьи достойную жизнь неизменно заканчивались крахом. Разорилась созданная им парфюмерная компания, обанкротился магазин одежды. Не помогли даже деньги, вырученные от продажи принадлежавших семье полотен Рембрандта. По иронии судьбы некогда самый богатый человек Российской империи должен был прожить б ó льшую часть своей жизни на доходы от публикаций мемуаров об убийстве Распутина.

    В 1928 году, вскоре после публикации книги «Конец Распутина», на Юсупова подала в суд дочь Распутина Матрена с требованием компенсации в двадцать пять миллионов. Князь ничего не выплатил — да и не смог бы, потому что к тому времени был уже нищим. А в 1934 сам Юсупов подал в суд на американскую кинокомпанию «Метро-Голдвин-Майер», выпустившую эротический фильм «Распутин и императрица», в котором была задета честь его жены Ирины, — и дело было выиграно. В фильме «принцессе Наташе» — единственной племяннице царя, каковой в реальности являлась только Ирина, приписывали сексуальную связь с Распутиным. На самом же деле Ирина так никогда и не увидела человека, жизнь которого столь тесно и навсегда сплелась с их семьей, с судьбой всей России.

    Какое-то время семья пыталась создать свой дом моды, и Ирине Романовой-Юсуповой, великой княжне, приходилось демонстрировать платья. Но и здесь тень Распутина преследовала ее. Многие клиентки приходили в «Ирфе» (аббревиатура слов Ирина и Феликс) посмотреть не модели платьев, а хозяина — легендарного красавца, убившего «колдуна Распутина». Впрочем, многие мужчины приходили посмотреть и на нее. В европейских аристократических кругах шептались, будто Юсупову заколдовал от старения влюбленный в нее Распутин. Уж очень настойчиво распространялся кем-то слух о том, что Феликс убил Распутина, спасая от его влияния вовсе не царскую семью, как он утверждал, а свою прекрасную жену, в которую старец якобы был влюблен. Еще одна из многих лживых легенд.

    О чем думала эта все еще ослепительно красивая, стройная как березка, но уже немолодая женщина с грустными глазами, выходя к клиентам в моделях «Ирфе»? Вспоминала ли свой роскошный подвенечный наряд — платье из белого сатина с серебряной вышивкой и длинным шлейфом, хрустальной диадемой с алмазами и кружевной фатой от казненной французской королевы Марии-Антуанетты? Впрочем, не фата была причиною ее несчастий и уж, конечно, не «колдовство» Распутина. А страшный выбор мужа, который ей пришлось нести всю жизнь как тяжелый крест. Для нее, русской принцессы Романовой, выходить на помост в модных платьях было не триумфом, а ежедневным унижением. А возможно, и сознательным смирением себя, обетом, принесенным Богу во искупление греха ее мужа.

    Ирина пережила своего Феликса на тринадцать лет и скончалась 17 февраля 1970 года в возрасте 74 лет. Ее похоронили в могиле матери Феликса — Зинаиды Юсуповой на парижском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Денег на погребение вдовы некогда одного из самых богатых людей в мире не нашлось.

    Великий князь Дмитрий Павлович умер в изгнании в 1942 году. Никаких мемуаров после себя он не оставил, но известны его письма отцу, где он пишет об убийстве Распутина как о некоем патриотическом акте. Отец Дмитрия, великий князь Павел Александрович был расстрелян большевиками в Петропавловской крепости в 1919 году. Вместе с ним казнили великого князя Николая Михайловича, написавшего письмо о Распутине, так некогда возмутившее государыню. Он тоже был участником заговора против Распутина.

    «Марина Грей рассказала мне историю о докторе Лазоверте, — пишет Радзинский. — Он купил в Париже квартиру и мирно жил, пытаясь изгладить из памяти кошмар той ночи. Однажды он уехал отдыхать на лето, а когда вернулся, увидел, что в его доме открыли ресторан. Ресторан назывался… „Распутин“!»[334]

    Удивительным образом переплелись судьбы дочери Юсупова Ирины (той самой «Бэби», что кричала «Война!») и дочери Матрены Распутиной и Бориса Соловьева. Ничего не зная друг про друга, они встретились в Греции, обе под новыми именами и, абсолютно не подозревая, с кем свела их судьба, сразу же прониклись глубокой симпатией друг к другу, стали неразлучны. И только при расставании внучка Распутина призналась, кто она. Тогда ошеломленная дочь Юсупова сказала: «Мой отец убил вашего деда».

    Глава 32 Скорбный путь Семьи

    «Они должны приехать, — сердито проговорил крестьянин. Спустя несколько минут он произнес пророческие слова: — Волей или неволей они приедут в Тобольск и, прежде чем умереть, увидят мою родную деревню».

    Ю. А. Ден «Подлинная царица»

    «В с. Покровском была перепряжка, долго стояли как раз против дома Григория и видели всю его семью, глядевшую в окна».

    Из дневника государя, 14 апреля 1918 года

    Царская семья увидит дом Распутина дважды: на пути в ссылку и на пути к месту расстрела. «…Нам не говорят, куда мы едем (узнаем только в поезде) и на какой срок, но мы думаем, это туда, куда ты недавно ездила, — святой зовет нас туда и наш друг. Не правда ли странно, и ты знаешь это место <…> главное, что мы еще в России (это главное), что здесь тихо, недалеко от раки св. Иоанна. Не удивительно, что мы именно здесь»[335], — писала императрица своей верной фрейлине Анне Александровне Вырубовой.

    Выяснилось окончательно: их везут в Тобольск. По свидетельствам очевидцев, государь к тому времени очень побледнел и похудел. Императрица владела собой. Оба рады были ехать в домашнюю сферу «их дорогого друга».

    «Мы плыли мимо деревни — места рождения Распутина, и Семья, собравшаяся на мостике, могла созерцать дом старца, который ярко выделялся посреди изб. Это событие не было для них неожиданностью, так как Распутин это предсказал, и это стечение обстоятельств, казалось, еще раз подтверждало его пророческие слова»[336], — писал в мемуарах Пьер Жильяр.

    А вот что отметил в своем дневнике государь по дороге из Царского Села в Тобольск: «6 августа. Забыл упомянуть, что вчера перед обедом проходили мимо села Покровского — родина Григория[337].

    Мы ехали на пароходе в Тобольск и, когда проезжали мимо села Покровского, Она, глядя в окно, сказала мне: „Вот здесь Григорий Ефимович жил. В этой реке он рыбу ловил и нам иногда в Царское привозил“»[338], — рассказывал камердинер Николай Волков.

    Последовали семь месяцев безропотного ожидания своей участи в доме тобольского губернатора. Родители занимались с детьми, помогали им делать домашние уроки, читая вместе книги, и прежде всего Библию — любимую (и единственную) книгу Григория Ефимовича, молились вместе.

    Кажется, единственным человеком, который всерьез пытался спасти царскую семью из заключения, спасти от неминуемой гибели, был офицер царской армии Борис Соловьев — будущий муж Матрены Распутиной. Согласно некоторым источникам, сам государь открыл ему свою волю, и Соловьев пытался осуществить ее. Но это ему не удалось. План же заключался в следующем: Земский собор должен был обратиться к государю с просьбой вернуться на трон. Государь снова отрекся бы, на этот раз в пользу сына Алексея, а сам сделался бы патриархом. Императрица бы ушла в монастырь. Таким образом, последний из Романовых стремился к тому, с чего начиналось некогда царствование этой династии: молодым Михаилом Федоровичем на престоле царском и его отцом, вынужденно постриженным в монахи, на патриаршем престоле. Но этому плану не суждено было сбыться. Роковой срок близился, и «царей» повезли в неизвестность, в город их гибели, в Екатеринбург. Вот некоторые строки из отчета о последней поездке царской четы:

    1918 год. «14 апреля. В с. Покровском была перепряжка, долго стояли как раз против дома Григория и видели всю его семью, глядевшую в окна»[339], — писал низвергнутый государь на пути из Тобольска в Екатеринбург.

    А вот что записала в своем дневнике царица: «Около 12 приехали в Покровское… Постояли долго перед домом Нашего Друга… видели Его родственников, глядящих на нас в окно».

    Царь и царица знали, что их дни и часы сочтены. Но они помнили и о том утешительном слове, что Григорий послал их маленькому Алексею. Они уже давно предугадали, что оно значило: «Дорогой мой маленькой! Посмотри-ка на Боженьку! Какие у Него раночки. Он одно время терпел, а потом стал силен и всемогущ — так и ты, дорогой, так и ты будешь весел, и будем вместе жить и погостить»[340]. Они помнили, как Распутин им обещал, что царевич Алексей исцелится годам к 13–14-ти и болеть больше не будет. Он и вправду уже больше не болел — не знал боли.

    За несколько лет до трагической гибели царской семьи Григорий писал: «…Опять я его (царевича Алексея) спас, я не знаю, сколько раз еще спасу я его для хищников. Всякий раз, как я обнимаю царя и матушку, и девочек, и царевича, я содрогаюсь от ужаса, будто я обнимаю мертвецов… И тогда я молюсь за этих людей, ибо они на Руси более всех нуждаются. И я молю за все семейство Романовых, потому что на них падет тень долга и затмения».

    22 мая царских детей, которых к тому времени уже отделили от родителей и везли к месту казни, видела на пристани в Тюмени Матрена Распутина: «Какое счастье выпало на мою долю. Сегодня я видела детей случайно совершенно, — пишет она в своем дневнике. — Пошла на пристань за билетами, вижу — стоит пароход, никого не пустили. Я пробралась к кассе чудом, и вдруг в окне парохода Настя и маленький увидели меня, страшно были рады»[341].

    В свои последние дни император сильно изменился. «Он прямо поразителен — такая крепость духа, хотя бесконечно страдает за страну, но поражаюсь, глядя на него. Все остальные члены семьи такие храбрые и хорошие и никогда не жалуются, — такие, как бы Господь и наш Друг хотели бы»[342], — писала императрица Вырубовой о детях и императоре Николае Александровиче.

    Григория Ефимовича царская семья любила и уважала до последнего вздоха. Комендант Ипатьевского дома Я. М. Юровский в своей докладной записке о расстреле царской семьи указывал на то, что «на шее у каждой из девиц оказался портрет Распутина с текстом его молитвы, зашитые в ладанку»[343].

    Ф. Козырев задается справедливым вопросом: «Перед миллионами русских верующих во всей своей неприкрытой остроте встал вопрос о том, как совместить в сознании образ вечно пьяного и похабного мужика с остатками пищи в бороде и царственных мучеников, государя, царицу, прекрасных и чистых царственных дочерей, поистине агниц без пятна и порока, принявших смерть с образками и молитвой этого „пьяницы“, спрятанными у самого сердца. Кто был слеп — они, непорочные, мужественные, прекрасные, или мы… Вот центральный пункт всех споров о Распутине»[344].

    В 1918 году большевики постарались уничтожить всех попавших им в руки представителей Дома Романовых. Совершилось невиданное и страшное событие: членов царской семьи живыми сбросили в шахту, на мучительную смерть. «Первой подвели к шахте великую княгиню Елизавету Федоровну и, столкнув ее в шахту, услышали, как она продолжительное время барахтается в воде, — вспоминал, как происходила казнь, один из убийц Василий Рябов. — За ней столкнули и ее келейницу Варвару. Тоже услышали всплески воды и потом голоса двух женщин. Нам стало ясно, что великая княгиня, выбравшись из воды, вытащила и свою келейницу. Но другого выхода у нас не было, и мы одного за другим столкнули и всех мужчин. Никто из них, должно быть, не утонул и не захлебнулся в воде, так как немного времени спустя можно было услышать чуть ли не все их голоса. Тогда я бросил гранату. Граната взорвалась, и все смолкло. Но ненадолго.

    Мы решили немного подождать и проверить, погибли они или нет. Через некоторое время мы опять услышали разговор и чуть слышный стон. Я снова бросил гранату.

    И что вы думаете — из-под земли мы услышали пение! Жуть охватила меня. Они пели молитву „Спаси, Господи, люди твоя!“.

    Гранат больше не было, оставлять дело незавершенным было нельзя. Мы решили завалить шахту сухим хворостом, валежником и поджечь.

    Сквозь густой дым еще некоторое время пробивалось наверх их молитвенное пение»[345].

    Так это было или не так, мы вряд ли уже узнаем до Судного дня. Но уже того, что нам известно, вполне достаточно, чтобы видеть не только масштабы, но и причины трагедии.

    Глава 33 Осколки

    «Бог попустил эту страшную клевету, мучения — физические и моральные, которые ты перенесла».

    Из письма государыни к Анне Вырубовой

    «Ну, Матрешка, ты у меня злосчастная».

    Г. Е. Распутин, слова к дочери

    Варламов пишет: «С Распутиным и его духом боролись после революции ничуть не менее усердно, хотя и более успешно, чем до этого русские монархисты, русские националисты, русские философы, миссионеры, публицисты, государственные деятели, русские и нерусские масоны, еврейская пресса и весь мировой интернационал.

    После смерти Григория большевики взялись за его семью. Удалось спастись только старшей дочери Матрене. Осенью 1917 года Матрена, „помня желание отца и государыни“, как говорила она на следствии, вышла замуж за поручика Б. Н. Соловьева. Брак оказался не слишком удачным. „Боря меня стесняется, т. е. не меня, а моей фамилии, а вдруг что-нибудь скажут <…> недаром дорогой мой отец сказал: ’Ну, Матрешка, ты у меня злосчастная’.“»[346]

    Матрена с мужем бежали в Румынию, позже перебрались в Париж. У семьи не было денег, и бывший офицер пошел работать на автомобильный завод, а Матрена нанялась нянечкой и домработницей. В семье Бориса и Матрены родились две дочери, названные, возможно, в честь великих княжон — Татьяной и Марией. После смерти мужа в 1926 году Матрена переехала в Америку, где стала знаменитой укротительницей тигров. Она пережила большинство других непосредственных участников событий, развернувшихся вокруг ее отца. Матрена (Мария) Распутина умерла в 1977 году в Калифорнии от сердечного приступа на восьмидесятом году жизни. У нее остались внуки, которые и по сей день проживают на Западе. Одна из внучек, Лоранс, живет во Франции, но часто бывает и в России. Она сообщает некоторые подробности о жизни матери: «В 1926 году Борис Николаевич Соловьев умирает от туберкулеза. Положение вдовы с двумя детьми незавидное. Ресторан, ранее открытый супругом, обанкротился: в нем повадились обедать в долг бедные эмигранты. Однажды молодой женщине, танцовщице в кабаре, менеджер крупнейшего американского цирка предложил: войдешь в клетку со львами — возьму на работу. Перекрестившись — вошла. Так она стала укротительницей с именем „Мария Распутина“ — громкое имя привлекало публику. Арену Матрена покинула, когда ее ранил белый медведь. Еще одно мистическое совпадение: в Юсуповском дворце сраженный выстрелом Григорий Распутин рухнул на шкуру белого медведя»[347], — написал журналист Анатолий Меньшиков в «Российской газете».

    У вдовы Распутина Прасковьи большевики отняли дом, а сама она, а также сын Дмитрий и невестка с маленькой дочкой были сосланы в Обдорск на строительство завода. Там они жили в бараках с другими ссыльными. Все они, предположительно, умерли в 1933 году в заводском бараке от дизентерии. Сын Григория умер 16 декабря — в годовщину смерти своего отца.

    Среди тех, кто оставался верен своему другу и учителю, следует упомянуть в первую очередь Ольгу Лохтину и Анну Вырубову.

    Лохтину арестовали в Верхотурье, где она тихо жила в келье-клети, пристроенной к сарайчику старца Макария. Ее привезли на допрос в Петроград. На вопрос следователя: «Вы к Распутину как относитесь, хорошо или нет?» — Лохтина коротко ответила: «Он меня исцелил», — и добавила, что считает его «старцем, который опытом прошел всю жизнь и достиг всех христианских добродетелей»[348]. Ни на какие провокации и уловки следствия она не поддалась и ничего компрометирующего Распутина не сказала.

    Наверное, никому из сторонников Распутина не суждено было пережить столько горя, сколько выпало на долю Анны Александровны Вырубовой. В то время когда царь и царица находились в Царском Селе под домашним арестом, «подруга» была помещена в Петропавловскую крепость. В Трубецком бастионе бывшая фрейлина государыни содержалась как уголовная преступница. Ей приходилось в присутствии охраны переодеваться, пережить несчетное количество унижений и оскорблений. Как на лицо, бывшее в особо близких отношениях с Григорием Ефимовичем, комиссия возлагала на нее особые надежды и одновременно пылала к ней жгучей ненавистью. «Ужасно подумать, через что Вы прошли»[349], — обращался к ней из ссылки государь.

    Вырубова, вероятно, уничтожила некоторые свои дневники, а также записи речей Григория Ефимовича. Александр Оамерг, исполнявший при дворе должность курьера, так свидетельствовал на 13-й Комиссии: «Лакеи передавали мне, что 3 или 4 марта в камине ее комнаты они нашли большую кучу пепла от сожженных бумаг. Судя по количеству пепла, можно думать, что было сожжено очень много бумаг»[350]. Почему она так сделала? Вероятно, на это был указ государыни, а может быть, и воля самого старца. А возможно, Вырубова сама решила, что не стоит метать бисер перед свиньями.

    К вчерашней фрейлине государыни теперь относились как к преступной девке. Зинаида Гиппиус, презрительно относившаяся к Распутину и его окружению, так писала о Вырубовой в дни революции: «Сидит в кресле немного тяжело (она вся тяжеловата и хромает сильно после неудачного сращения переломов), но держится прямо, и все рассказывает, рассказывает, с детскими жестами пухлых ручек <…> Рассказывает Аня… все о своих последних несчастьях, о крепости, об издевательствах в тюрьме.

    — Сколько раз Господь спасал от солдат… сама не вспомню.

    Вид у нее, может быть, по привычке, деланно-искренний, деланно-детский»[351].

    Гиппиус с ненавистью отзывается о ней в дневнике: «Русская „красна девица“, волоокая и пышнотелая (чтобы Гришка ее не щипал — да никогда не поверю!), женщина до последнего волоска, очевидно тупо-упрямо-хитренькая. Типично русская психопатка у „старца“. Охотно рассказывает, как в тюрьме по 6 человек солдат приходили ее насиловать, „как только Бог спас!“»[352].

    Видевший ее в камере Александр Блок называл ее бранными словами. «Эта блаженная потаскушка и дура сидела со своими костылями на кровати. Ей 32 года, она могла бы быть даже красивой, но в ней есть что-то ужасное»[353], — писал он в письме к матери. Честно говоря, познакомившись с Блоком с такой вот стороны, я не мог не пересмотреть своего отношения к его творчеству. Он был одним из тех «буревестников», что чувствовали приближение бури и жадно и тоскливо зазывали ее.

    Следователь 13-й Комиссии Руднев, допрашивавший Вырубову, а впоследствии подавший в отставку из-за того, что Комиссия явно тенденциозно подошла к расследованию, ставя своей единственной целью вовсе не узнать правду о Распутине, но лишь очернить его, вынес из своих встреч с бывшей фрейлиной государыни самое благоприятное впечатление: «Ее чисто христианское всепрощение в отношении тех, от кого ей пришлось пережить в стенах Петропавловской крепости… это издевательство стражи, выразившееся в плевании в лицо, снимании с нее одежды и белья, сопровождавшемся битьем по лицу и другим частям тела…»[354]. Она просила Руднева не наказывать виновных.

    Вся страна говорила о том, что Вырубова — наложница царя и Распутина. 13-я Комиссия провела медицинскую экспертизу и, к своему великому разочарованию, должна была признать, что Вырубова — девственница. Сбылись слова Распутина, сказанные им еще до ее свадьбы: «Замуж выйдешь, но мужа у тебя не будет». И у нее действительно никогда не было ни мужа, ни другого мужчины.

    «Аня — святая, перед которой следует преклониться, — записала в дневнике обер-гофмейстерина Е. А. Нарышкина. — Ничего не изменилось в ее менталитете. Какое испытание и какое унижение! А она все переносит со стойкостью и кротостью святых»[355].

    «…Дорогая моя мученица, я не могу писать, сердце слишком полно, я люблю тебя, благодарим тебя и благословляем, и преклоняемся перед тобой, — писала императрица. — Дитя мое, я горжусь тобой. Да, трудный урок, тяжелая школа страдания, но ты прекрасно прошла через экзамен. Благодарим тебя за все, что ты за нас говорила, что защищала нас и что все за нас и за Россию перестрадала. Господь один может воздать… Бог попустил эту страшную клевету, мучения — физические и моральные, которые ты перенесла»[356].

    Варламов пишет: «Вырубова была предана императрице всю свою долгую жизнь. После освобождения из-под следствия она продолжала поддерживать отношения с царской семьей, состояла в переписке с государыней, еще несколько раз арестовывалась, на сей раз уже большевиками, потом при довольно странных обстоятельствах обрела свободу, жила в Петрограде на нелегальном положении и в декабре 1920 года бежала в Финляндию, где в 1923 году в Смоленском скиту Валаамского монастыря приняла постриг с именем Мария во имя святой равноапостольной Марии Магдалины. По состоянию здоровья ни в какую обитель Вырубова не поступила и оставалась монахиней в миру. Долгое время она проживала в Выборге, почти ни с кем из соотечественников не общаясь, но изредка водя знакомство с фельдмаршалом Маннергеймом, с которым познакомилась еще в 1908 году, когда Маннергейм был полковником царской армии. Между Вырубовой и Маннергеймом велась переписка, несколько раз они встречались, хотя общение это носило скорее вынужденный характер: Вырубова сильно бедствовала и просила у Маннергейма вспомоществования. Фельдмаршалу же было интересно узнать то же, что и всем, — о Распутине»[357].

    В изгнании она написала автобиографическую книгу «Страницы моей жизни». В 1920-е годы в СССР начал печататься т. н. «Дневник Вырубовой» — фальшивка, сфабрикованная скорее всего писателем А. Н. Толстым в партнерстве с советским профессором истории П. Е. Щеголевым. Когда «Дневник» стал издаваться и за рубежом, то с публичным опровержением его подлинности пришлось выступить самой Вырубовой. В книге руководителя Федеральной архивной службы России члена-корреспондента РАН В. П. Козлова написано об этой фальшивке:

    «Вся совокупность элементов „прикрытия“ фальсификации, богатейший фактический материал говорят о том, что перо фальсификатора находилось в руках историка-профессионала, не только прекрасно ориентировавшегося в фактах и исторических источниках рубежа двух столетий, но и владевшего соответствующими профессиональными навыками. Уже первые критические выступления намекали на фамилию известного литературоведа и историка, археографа и библиографа П. Е. Щеголева. В этом трудно усомниться и сейчас, хотя документальных подтверждений этой догадки до сих пор обнаружить не удалось»[358].

    Умерла Анна Вырубова (Танеева) 20 июля 1964 года в Хельсинки в возрасте 80 лет. В 1994 году в России вышли неопубликованные ранее воспоминания Анны Танеевой. В числе прочего, они проливают много нового света на историю Григория Ефимовича Распутина[359].

    Глава 34 Попытки канонизации

    «Он законный раб Божий… Угодник Божий…».

    Старец Николай (Гурьянов) о Г. Е. Распутине

    Один из современных критиков Распутина справедливо заметил, что очень соблазнительно представляется многим сегодня загнать образ Распутина в рамки традиционного православия. Действительно, очень уж не вписывается облик мирского Григория Ефимовича в аскетически-отшельничий образ традиционного Византийского святого. А раз нельзя этого сделать, то говорить о Распутине в положительных тонах является до сего дня в кругах власть имущих дурным тоном. На мой взгляд, в этом и заключается одна из главных причин, по которым правда о Распутине усердно маскируется. Это же есть и главное препятствие на пути к канонизации старца, то есть официальному объявлению его святым.

    Но есть и другая причина, заставляющая меня сомневаться в том, что когда-либо Православная церковь будет заинтересована в реабилитации доброго имени Григория Распутина. И причина эта в том, что если признать, что Распутин был прав, это означает одновременно признание того, что большинство церковных иерархов того времени заблуждалось. Они оказались духовно слепы, и ответственность за развал России в 1916–1917 годах, таким образом, ложится в первую очередь на плечи православного духовенства.

    Мне не хочется никого обвинять, потому что нам дана заповедь прощать, и обвинения я оставлю Суду Божию. Но я верю, что правда о Распутине будет восстановлена. Известная максима гласит, что тот, кто не учит уроков истории, обречен на то, чтобы эту историю повторить. Досадно видеть, что сегодня самым высоким идеалом России рисуется лубочная картина дореволюционной Русской Православной церкви, которую нам идеалистически преподносят. Но история Распутина показала, что за внушаемым внешним лоском скрывалась опасная бездна. Было бы страшно, если бы Россия провалилась в эту бездну снова. Второй раз, кажется, возврата уже не будет.

    И все же очень многие люди набрались смелости признать Распутина человеком Божиим, обелить его неправедно замаранное имя. К примеру, 24 февраля 1991 года Катакомбная церковь на так называемом «Освященном Соборе Епископов Катакомбной русской церкви истинных христиан» причислила Григория Распутина-Нового к лику святых. Этот документ, по данным, которые приводит Сергей Фирсов, был подписан катакомбными епископами Исаакием (Анискиным), Илларионом (Светловым) и Антонием (Ильичевым).

    «Известность святого мученика Григория (Распутина) среди народа Божьего в России как наставника будущих царственных новомучеников и исповедников сделала его ходатаем перед православным царем за народ русский, страдавший от искушений и смущений, посеянных масонами разных толков.

    Бессребреник и чудотворец, друг царской семьи, Григорий Распутин встал на пути разрушения богоустановленной православной царской власти в России и поэтому, как показывают исторические свидетельства участников, он был убит в результате заговора масонской ложи, чем и прославил Русскую церковь в апокалиптическое последнее время»[360].

    Впрочем, сегодня подобного мнения придерживается только горстка наших соотечественников. Сергей Фомин пишет: «До сих пор (вдумайтесь: до сегодняшнего дня! семидесяти лет мясорубки, а нам все нипочем!) мы… мечем комья грязи в Тобольского мужика, друга тех, кого Господь милостиво даровал нам прославить, а куски этой грязи, пролетая мимо него, ударяют в ослепительно светлый лик царственной страдалицы! То-то радуется преисподняя!»[361]

    Когда Синодальная комиссия рассматривала вопрос о канонизации царской семьи, то вопрос о Распутине был одним из главных, и Комиссия подготовила особый доклад на эту тему, который был издан. Покойный член этой комиссии архимандрит Георгий (Тертышников) рассказывал, что, когда речь зашла о Распутине и тех обвинениях, которые против него выдвигались, обвинения падали одно за другим… Наконец кто-то из членов комиссии с улыбкой сказал: «А что? Похоже, мы уже занимаемся не канонизацией царской семьи, а канонизацией Григория Ефимовича?»

    «Конечно, никто там не думал о его канонизации, но выяснилось, что обвинения, выдвигавшиеся против него и некогда казавшиеся вполне убедительными, на поверку оказались ложными. Так что оставим пока вопрос в такой стадии. Как в старину говорили ученые: non liquet — не ясно… Удовольствуемся хотя бы этим»[362].

    Но есть и другая точка зрения. Схимонахиня Николая (Татьяна Гроян), входившая в окружение старца Николая (Гурьянова) с острова Залит, написала своеобразное распутинское житие — книгу «Мученик за Христа и за царя. Человек Божий Григорий. Молитвенник за Святую Русь и Ея Пресветлого Отрока».

    Священник Дмитрий Дудко также является одним из тех, кто поднял свой голос в защиту доброго имени старца: «Лжецы, разрушители, пассивные скептики редко бывают способны просто, по-детски верить. Верить тому, кто всей душой болел за Россию, страдал о ней, кто разделял горькую участь со своим народом, кто умел проявить сострадание и к императору, и к самому последнему из его подданных. Не случайно августейшее семейство было так вежливо и благоговейно к Распутину. Сердце сердцу весть подает: своим чутким праведным сердцем они в Распутине чувствовали праведника и обращались к нему как к праведнику. И он помогал им молитвою там, где были бессильны опытные врачи»[363].

    Лично я не выступаю за канонизацию Григория Ефимовича — Господь и без того знает Своего верного слугу. Сам Григорий Ефимович не считал себя святым, но говорил о себе как об опытном страннике, идущем к Небесному Иерусалиму, называл себя искателем Вышнего Града. Человеческое признание ничего самому Григорию Ефимовичу не добавит: для простого тобольского крестьянина это слишком много, а для Помазанника Божия — слишком мало. Но ради нашего собственного блага, ради открытия духовного видения доброе имя Григория Ефимовича должно быть восстановлено. И для этого тоже предпринимаются теперь шаги, которые люди доброй воли должны поддерживать.

    Например, много лет уже в Покровском действует музей Григория Ефимовича. «Организаторы — супруги Владимир и Марина Смирновы — за это время стали признанными в научном мире распутиноведами, — читаем мы в статье журналиста Анатолия Меньшикова. — На сбор экспонатов, документов они отдают все свободное от службы время. И — существенную часть семейного бюджета. Музей размещается в сорока метрах от снесенного особняка Распутина — в двухэтажном доме полуторавековой давности, на четверть ушедшем в землю. Здесь есть, например, подлинные записки Григория министрам с непременным обращением: „Милай, дарагой…“; уникальные фотографии, телеграфная переписка с императором»[364].

    И свою скромную книгу я посвящаю тому же доброму делу, которому посвящен музей Распутина. Довольно уже есть книг, смешивающих имя Григория Распутина с грязью осуждения; достаточно и таких, что приписывают ему раздвоение личности или муссируют нелепые теории в тщетных попытках объяснить феномен Распутина. Эти теории, какими бы новыми они ни представлялись авторами (или даже самим авторам), есть всего лишь старые сплетни о Распутине, разносимые когда-то желтой прессой. Читая книги о Распутине, написанные иными умными людьми, невозможно не удивляться духовной слепоте этих людей. Когда я об этом думаю, то, чтобы не искушаться, всегда памятую слова Спасителя: прости им, ибо не ведают, что творят.

    Современная церковная оценка взглядов Распутина на духовенство представлена в официальном документе Архиерейского собора, состоявшегося в октябре 2004 года:

    Отношение к духовенству у автора «Жития» сдержанно критическое. В своей оправдательной брошюре он не раз призывает посещать храм Божий, участвовать в церковных Таинствах и почитать священнослужителей, «какие бы ни были батюшки». Но это «какие бы ни были» звучит в «Житии» навязчивым рефреном: «худой, да батюшка», «ему бы надо было поступить в исправники, а он пошел в батюшки», «наемник паствы», «с барышнями танцует» и проч., и проч. Дело даже не в обличении тех или иных пороков, а в том, что о «других» священниках в «Житии» ничего не говорится, кроме глухого упоминания: «Ведь батюшка двояко есть — есть наемник паствы, а есть такой, что сама жизнь его толкнула быть истинным пастырем, и он старается служить Богу — наемник же на него всячески доносит и критикует». В результате духовенство предстает в брошюре духовно немощным, расслабленным, нуждающимся в оправдании и снисхождении автора «Жития» и его читателей.

    Подлинными же руководителями в духовной жизни в брошюре предстают не священники, а особые «опытные» люди, «избранные в духовных беседах»; их «опыт» противопоставляется при этом «букве», «учености». Именно «у избранников Божиих», которые «будут сказывать не из книги, а из опыта», и «есть совершенная любовь». Они могут поучать и священников, и архиереев, у которых «замирают уста и они противоречить не могут», поскольку «их учение остается ничтожным и слушают простые слова твои». К числу таковых «опытных странников», судя по названию, относит себя и автор «Жития».

    Обращает на себя внимание то, что «опытные странники», согласно «Житию», всегда гонимы и, по меньшей мере, находятся под подозрением. Гонителями «опытных людей» в «Житии» выступают прежде всего священники. Конфликт «истинных пастырей» с духовенством представляется автору постоянным и неизбежным. Призывая «в храме соединяться с Господом, принимать Святые Тайны три раза в год», он неожиданно заключает: «Если все это сохранить в себе, то будут на тебя нападки, преследования разные и вообще будут священники пытать, на все нужна сила, и Бог даст дарование — их буква останется дешевой ценой». Автор явно что-то недоговаривает, хотя говорит слишком много. Священники предстают чуть ли не служителями антихриста: «Враг злодей ищет всех удобных случаев — батюшек науськивает „поборники — они других сект, не братство у них“, а то семейных всячески восстанавливает»[365].

    Григорий Ефимович не ошибся в своей оценке, в своем суждении относительно современной ему Русской Православной церкви. Ослепленная своей гордостью и имперскими амбициями, не способная отличить худа от добра, церковь всеми силами толкала общество к войне и столкнула-таки страну (не без помощи других сил) в бескрайний кровавый ров войны и революции. Признать сегодня правоту Григория Ефимовича хотя бы в вопросах войны и мира (а не признать ее невозможно) было бы со стороны Православной церкви равнозначно признанию своей страшной ошибки, за которую пришлось заплатить такую дорогую цену всему народу. Это было бы великое и благородное признание, за которым последовали бы Божии благословения. Но, к сожалению, на такое признание можно только надеяться, о нем можно только молиться.

    Послесловие

    Понимание того, что случилось с Г. Е. Распутиным, открывает глаза и на то, что случилось со страной. Рассмотрение ситуации, сложившейся в России в начале XX века вокруг личности Григория Распутина, позволяет по-иному посмотреть на события Октябрьской революции, да и на многие последующие события. Революция уже не кажется такой нежданной и негаданной. И речь идет не только о той большой работе, которую определенные круги проводили, подготавливая переворот в России. Речь скорее о духовной ситуации в стране накануне убийства Григория Распутина и наступления революции. Ситуации, затронувшей каждый, без исключения, класс тогдашнего российского общества — от церкви и дворца и до рабочего барака.

    Не экономические предпосылки в первую очередь послужили причиной революции 1917 года — за нее прежде всего несут ответственность моральные, духовные предпосылки. Интересно, что силы, работавшие над духовным разложением нации, были теми же силами, что долгое время стремились дискредитировать Григория Ефимовича в глазах русского человека и убить его. Им это удалось, но последствия этого убийства оказались куда более катастрофичными, чем то себе представляли их дизайнеры. Хрупкая фигура Распутина оказалась плотиной, сдерживавшей великие потоки крови, которая смешается с кровью его врагов и смоет их самих с лица русской земли.

    Я верю, что Бог послал такого человека, как Григорий Распутин, в Россию накануне великой катастрофы с тем, чтобы еще раз попытаться спасти от этой катастрофы русский народ. Это — тот принцип, которым, как можно заметить, Бог всегда руководствуется в Библии и истории. Падению каждой великой державы непременно предшествовало появление человека Божия, возвещающего о катастрофе, посланного Богом, чтобы предотвратить, если возможно, надвигающуюся беду.

    Даже в языческий город Ниневию, в город, который был врагом народа Божия, Бог послал пророка Иону, который был призван возвестить о грядущей трагедии. Как ни странно, но, согласно Библии, жители Ниневии покаялись и трагедия их миновала. Однако в большинстве других случаев, когда Бог посылал Своих пророков, их не слушали, но гнали, били, убивали и даже после смерти продолжали неправедно злословить. Григорий Ефимович мог остановить кровь наследника престола царевича Алексея, которую никакие врачи не могли остановить. И это, на мой взгляд, глубоко символично: он был призван остановить грядущее великое кровопролитие в России. Если бы к его вести прислушались, как прислушались к вести пророка Ионы…

    Интересно, что Иона не известен своими чудесами, или красивыми речами, или великой любовью к своим врагам — всеми теми качествами, которыми обладал Григорий Ефимович. И все же языческий народ прислушался к словам Ионы и пришел к покаянию, начиная от царя и вплоть до последнего бедняка. И это предотвратило национальную трагедию, по крайней мере, отложило ее на долгие десятилетия. Но когда Бог посылал пророков к Своему избранному народу, то народ этот обычно отвергал Божьих людей, глумился над ними, возводил клевету и убивал. Убивал лучших своих сынов.

    Старец Николай (Гурьянов) так говорил о Распутине:

    «Господь послал государю Распутина для укрепления. Ничего плохого в нем не было, а вот горе ему какое было из-за этого. Боже! Все такое страшное…»

    «Он был человек простой, очень верующий, молитвенник. Сохрани Бог! — в нем не было никакого колдовства. Господь его в вечности наградил».

    «Распутин был истинный раб Божий, честный человек, труженик».

    «Помяни его, Господи! Мученик он был и сколько терпел».

    «Распутину Господь все открывал».

    «Он законный раб Божий… Угодник Божий…»

    «Надо его очистить от заплеваний. Грешно быть вместе с чернителями заодно… Бог не простит…»[366]

    Можно сказать, что традиционно, по Библии, национальное пленение, вызванное духовным падением, длится около семидесяти лет — средняя продолжительность жизни одного поколения. К этому времени принявшие на себя первую кровь давно уже почили, как и большинство их детей. Бог милостив и дает возможность очиститься, начать сначала. Если бы Бог за все карал, то давно камня на камне не осталось бы от человеческой цивилизации. Но можно и нужно говорить о знаковых понятиях, о духовной связи событий. Знаковым было убийство Распутина, знаковым было убийство царской семьи, знаковой была попытка строительства Дворца Советов на месте храма Христа Спасителя и т. п. Но такое видение мира есть только у человека верующего. Другие же этого не видят — и таковых большинство. Грехи отцов, согласно заповеди, передаются до трех и четырех поколений. России никогда не выбраться из-под проклятия, пока она не очистится в покаянии от той крови, которую на себя взяла.

    На мой взгляд, к концу этого семидесятилетнего периода коммунизм… очистился и был прощен. Он теперь имел право на существование — если бы принял это право от Того, Кто мог это право ему дать, — от Бога, признав Бога, приняв Бога и покаявшись. Обратите внимание: когда СССР вошел в свой пресловутый «этап развитого социализма», российская культура была удивительно чистой. Более чистого, более доброго и человечного искусства для масс никакая другая страна мира не знала и не производила. Кинематограф, музыка, литература, искусство — все призывало, рвалось к добру. По старой русской привычке, правда, все это делалось опять-таки в отрыве от Бога. Но, надо признаться, во многих произведениях искусства всех жанров Бог был, хотя и не названный по Имени.

    Люди прятали, растворяли свою веру в Бога в художественных произведениях. «Совки» ругали Америку за загрязненность нравов и правильно делали. В России, даже в глубоко советской, многое было намного чище. Россия очистилась, ей оставалось покаяться в своем неверии, признать Бога и призвать Его по имени. Я осмелюсь заявить, что именно этого Бог ждал, желал от России, хотя и знал, что она опять отвернется от Него. Ведь если бы советскому человеку указали на Бога, если бы общество покаялось в совершенном насилии и неверии, то родилась бы новая, прекрасная страна. Страна, которая давно уже прославляла евангельские принципы, исповедовала евангельскую простоту и раннехристианский коммунизм, но боялась назвать Бога реально существующим. Эта страна готовилась к тому, чтобы перейти от коммунизма в христианство, без которого коммунизм как идея не имеет основания и не может быть построен.

    Я почти представляю себе тех несостоявшихся постсоветских ученых, балерин, писателей, кинематографистов, которые приняли бы не только евангельский коммунизм, но и Бога Евангелия. Эти люди не стремились бы бежать из своей страны за куском хлеба с маслом — русские люди могли зажечь духовным примером весь мир, стать лидерами в первую очередь в области духовной, а потом уже и экономической.

    А вместо этого Россия со всех ног рванула к золотому тельцу, к новому идолу — деньгам. Почему? С головы рыба гниет — куда пошли лидеры, туда пошел и народ, а лидеры показали во всей красе, что такое культ денег. Но почему? Почему так? Почему церковь не повела за собой? Церковь сама рванула за открывшимися вдруг богатством и властью, и мало кто каялся, мало кто искал Бога, мало кого волновало, славится Его имя или хулится. И сейчас намечается катастрофа еще более страшная, чем революция 1917 года, если только такое можно себе представить. И опять-таки от исторической, от духовной слепоты. Вместо того чтобы строить утопии, на что человечество гораздо со времен вавилонской башни, церковь должна честно заняться изучением Слова Божия. Тогда бы стало видно, где мы и куда — о ужас! — стремительно движемся. И как это движение остановить.

    За деревьями исторических событий мало кто видит сам лес истории. Середина и конец XIX века были «золотым» и «серебряным» веками России. Это было время расцвета всех свобод (за исключением религиозной), образованности, экономики, науки — полное, казалось бы, процветание. И на этом фоне революция выглядит нелепо. Революция пришла как декларация духовной смерти Российской империи — прямо в зените ее гордости. Когда каждое сословие, начиная с духовенства и аристократов и заканчивая рабочими и интеллигенцией, в большинстве своем духовно умерло, преставилось, — тогда и пришла революция. Исключения были в каждом сословии, но исключения, лишь подтверждающие правило: духовенство переродилось в основном в чиновничий иерархический аппарат, а живая вера — в мертвый обряд. Слово Божие не изучалось должным образом даже самими церковниками.

    Вельможи, предавшись интригам, извратили правосудие на самом высоком уровне. Двор жил прелюбодеяниями и сплетнями. Светское общество, свет (люди, которые могли бы стать светочем духовным) жили тем же развратом, что и Двор, а недостачу восполняли французскими чувственными романами с атеистической подоплекой.

    Позднее умерло духовно и воспетое Хомяковым (почти до мессианских масштабов) поместное дворянство — помещики. Эти почили мирно, во сне и тихой неге. Вслед за дворянством начали загнивать разночинство, бюрократия, творческая интеллигенция. Бога убрали из общей картины и начали ставить и решать все вопросы, не памятуя о Боге Живом. В результате — общий культурный климат агонии и бунтовства. Царь, считавшийся помазанником Божиим, уже не был авторитетом — его рисовали в неприличных карикатурах. Подхватил болезнь бездуховности и пролетариат, который всем и вмазал, а наипаче наказал в результате сам себя.

    Но вот на чем хотелось бы заострить внимание. В середине XIX века русское интеллектуальное сообщество вдруг начало судорожно трясти — оно пыталось разродиться смыслом жизни, особенно жизни в России, и найти спасение от тех язв, которые разъедали общество. Эта интеллектуальная волна, продолжительностью в полвека, совершенно размыла старое русское мышление и приготовила путь к беспределу и трагедии революции, к саморазрушению физическому.

    Я, может быть, говорю сейчас дерзко, но, мне кажется, я вижу, в каких духовных потемках блуждали те замечательные люди, которые задавались такими вопросами, как роль России в истории, чтó значит быть русским и т. п. Начиная от задавших тон критиков (В. Г. Белинского, Н. Г. Чернышевского и пр.) и заканчивая народническими Л. Г. Толстым и А. М. Горьким все они действительно чувствовали что-то особенное в России, в русскости. Они все прикоснулись к чему-то, и восхитились этим, и сделали выводы, но выводы, при всей красоте и вдохновенности их изложения, с низким духовным потолком.

    Откуда такие метания? Ведь большинство из этих людей были христианами. Почему же такое ограниченное ви́дение? Почему Бог в большинстве уравнений русских философов и писателей хотя постоянно и упоминается, но почти всегда находится за скобками, не принимается к расчету? И тот же навязчивый вопрос — чего Бог хочет от России? Третьего Рима? Империи? Полицейского Европы? Или быть для всего мира притчею во языцех?

    Я часто вспоминаю один из диалогов Обломова и Штольца в романе Гончарова. В этом диалоге Обломов честно признается Штольцу, что не знает, зачем живет, не знает, к чему ему стремиться. Он говорит о том, что помнит названия каких-то битв в истории, а зачем, не знает. Он не понимает, что, как и куда в этом мире движется, и поскольку он не понимает, он просто самоустраняется из жизни. С другой стороны, Штольц согласен, в принципе, что тоже ничего не понимает, но при этом продолжает идти куда-то в ногу с обществом, ускоряя бег этого общества к пропасти. Ничего не изменилось и по сей день. Обломовы отстраняются в растерянности от жизни («теперь ты устал и тебе все равно, как жизни остаток прожить»), Штольцы бегут еще куда-то, подталкивая общество в том направлении, которое выбрано было в совместной духовной слепоте.

    Причину этого я вижу в том, что русское общество, успокоенное однажды тем, что церковь занимается вопросами веры и Бога, отдала ей со спокойной совестью в этом всем копаться, полагая, что если в Библии и нашлось бы что-то интересное, имеющее отношение к их жизни, их исканиям, их нуждам, то им об этом непременно сообщили бы. И вместо того чтобы размышлять о Боге и Его путях и заповедях, люди предались размышлениям на нужные и благородные предметы вне контекста Библии и Бога. Церковь дала людям ложную успокоенность и не повела в сторону богооткровения, предоставив всем предаваться своим умствованиям. Таким образом, самые способные, самые чувствительные люди эпохи оказались оставленными без духовного света. Но именно такой свет и нес в общество Григорий Ефимович Распутин. Он сам был как пылающий светильник. Он сам был воплощением изложенной в Библии правды Божией — недаром враги называли его Книжкой. Но его свидетельство было отвергнуто.

    Не было, я думаю, в желании Господа оставлять людей без света Слова Божия. Я думаю, что Господь желал для России иной участи, нежели та, что ее постигла. Он просто вынужден был дать ей то, на чем страна настаивала. Народ израильский в свое время хотел царя, вопреки воле Божией, и Господь позволил им это (читайте 8-ю главу Первой книги Царств). Теперь Россия захотела свергнуть царя, и Господь, не одобряя бунтарства, позволил ей это сделать. Но не этого он желал России — не кровавой революции.

    Люди не читали Библии, не изучали пророчеств, не задумывались над Откровением, и апокалипсис постиг их в наглядном виде — в виде революции и последовавшей за ней кровопролитной гражданской войны. А «духовность», которую прививала людям могущественная система государственной церкви, не прошла проверки на прочность — в одночасье люди пошли громить церкви и смеяться над Богом, особенно в городах.

    «России… никогда не будет благословения, если ее государь позволит продолжаться преследованиям Божьего человека, я в этом уверена», — из письма государыни своему мужу 16 июня 1915 года. У меня не хватает оптимизма для веры в то, что в ближайшее время отношение к Распутину будет в целом пересмотрено. В этом нет заинтересованности у тех, кто должен был уже давно вынести оправдательный вердикт по делу Распутина и представить его народу. Материалов для оправдательного вердикта более чем достаточно, но оправдание Распутина одновременно становится осуждением тех, кто в свое время прилагал все усилия, чтобы разрушить его. Это будет означать, что самые влиятельные люди русского государства и церкви волею или неволею работали над разрушением страны — над саморазрушением. Кто же такое захочет признать? Никто, если не примет от Бога дара смирения и покаяния.

    В заключение, хотелось бы сказать несколько слов о том, кем я сам считаю Г. Е. Распутина, какую роль ему отвожу. Глубокое постижение Григория Ефимовича как личности, как человека невозможно без понимания того, какою силой он действовал. Он не был колдуном, гипнотизером, фокусником, мошенником — большим грешником, иными словами. Не был он и святым, потому что сказано в Писании, что «никто не свят, как только Бог». Григорий Ефимович Распутин был, как явствует изо всей его жизни, Помазанником Бога. Кто такой Помазанник? Это тот, на ком почиет Божия сила и Божия благодать для выполнения определенной миссии.

    Библия дает немало примеров помазанников Божиих. Помазанником был царь Давид, известный как человек, который был по сердцу Богу. Давид был вдохновенным певцом, отважным воином и мудрым царем. Но при этом он совершил тяжкий грех с Вирсавией и послал на смерть ее мужа. Помазанником был Самсон, который обладал невероятной силой и мог справиться одним разом со многими врагами, но не смог устоять перед женскими чарами.

    Помазанниками были пророки, люди Божии, слышавшие Его голос. Но и они не были святыми, имели свои слабости и недостатки. И их в свое время тоже гнали и бесчестили. В последней великой Заповеди блаженства, произнесенной Иисусом на горе, сказано: «Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня; радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас» (Мф 5:11–12).

    Божьи помазанники были простыми людьми, без ореола святости и нимбов над головами. Но мудрость и сила, действовавшие в них, имели своим источником Бога. Святость жизни Помазанника Божия не подразумевает, что человек этот никогда не грешит. Библия честно указывает и на грехи Божиих людей, и на тот факт, что «все согрешили и лишены славы Божией». И все же Помазанник не отвергает голос Бога в своей совести, но под влиянием Духа Святого раскаивается во грехе. Так было и с Давидом, и с Самсоном, и еще со множеством героев Библии — людей, которые по праву именуются помазанниками Божиими.

    Иисус Христос тоже был Помазанником — греческое слово «Христос» означает «помазанник», «мессия». Однако мы ни в коем случае не ставим знак равенства между Иисусом Христом и царем Давидом, или Григорием Распутиным, или другими помазанниками. Иисус является предвечным Сыном Божиим, Словом от Начала, в то время как Григорий и Давид — обычные люди. Иисус пребывал от века и пришел в этот мир, чтобы спасти его, все человечество. Григорий родился в русской крестьянской семье и был избран Богом для особой миссии свидетельства о Нем накануне великих событий в России. То, как люди отнесутся к этому человеку, который был добр, мудр, прост, всем доступен, безотказен, обладал даром исцеления и даром предвидения, станет для России мерилом того отношения, что Бог явит стране. Прими они такого человека — и страна купалась бы в благословениях. Но «дорога в очах Господа смерть праведника».

    Ни один из наговоров на Распутина, коих множество, до сих пор не подтвердился. И все же не безгрешность в первую очередь определяет Помазанника, а отношение ко греху. Распутин ненавидел грех, но при этом, по заповеди, любил грешника. Он не бежал от мира, как делали то современные ему фарисеи в монашеских одеяниях. Конечно, и среди монахов того времени было немало настоящих Божьих людей, которые и приняли Григория Ефимовича как своего старца, хотя сам он монахом не был. В отличие от большинства монахов, он стремился не спасаться от мира, но спасать мир. Может быть, это слишком амбициозное заявление, поскольку есть только один Спаситель мира — Иисус Христос. Но в каком-то смысле оно точно передает цели и стремления каждого Помазанника Божия — участвовать в Божьем деле спасения того мира, до которого он мог дотянуться, спасать людей, до которых он мог достучаться. Все разговоры Григория Распутина были о Боге: Бог был центром его мира.

    Жизни помазанников Божиих непременно отражают в своем преломлении жизненный путь Иисуса Христа. Они, как и Он, идут по жизненным дорогам, неся свой крест — бремя любви за людей и боль от того, что открывается их просветленному взору. Обладая духовным видением, эти люди чувствуют ловушки сатаны и умеют увидеть, где путь добрый. Но при этом путь их самих почти неизменно приводит к мученичеству. И этого конца не избежал и Григорий Ефимович Распутин, удостоившийся мученического венца, который в Царстве Божием расценивается превыше царских корон и священнических тиар и клобуков. А потому и вся жизнь его перекликается с жизнью Иисуса Христа, и многое из того, что написано об Иисусе, таким образом становится верным и по отношению к Григорию Распутину, который в своей жизни желал одного — поступать так, как поступил бы на его месте его Спаситель и Господин, его Иисус Христос.

    Примечания

    1

    Смирнов В. Л. Неизвестное о Распутине. Тюмень, 1999.

    (обратно)

    2

    Князев С. Распутины из села Покровского и их корни в Коми крае // Генеалогический вестник. 2001. № 5.

    (обратно)

    3

    Чернышев А. В. Кое-что о распутиниаде и издательской конъюнктуре наших дней (1990–1991 годы). Религия и Церковь в Сибири // Сб. научных статей и документальных материалов. Тюмень, 1990. Вып. 2. С. 55.

    (обратно)

    4

    Там же. С. 9.

    (обратно)

    5

    Распутин Г. Е. Житие опытного странника. http://omolenko.com/biblio/rasputin.htm (1/21/2013).

    (обратно)

    6

    Распутин Г. Е. Житие опытного странника.

    (обратно)

    7

    Распутина М. Г. Распутин. Почему? М., 2000. С. 29–30.

    (обратно)

    8

    Руднев В. М. Правда о русской царской семье и темных силах. Российский архив (История отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв.). Вып. VIII. С. 150.

    (обратно)

    9

    Распутина М. Г. Распутин. Почему? С. 32.

    (обратно)

    10

    Варламов А. Н. Григорий Распутин-Новый. С. 11–12.

    (обратно)

    11

    Платонов О. А. Терновый венец России. Пролог цареубийства. Жизнь и смерть Григория Распутина. С. 49.

    (обратно)

    12

    Радзинский Э. С. Распутин: жизнь и смерть. М. С. 35.

    (обратно)

    13

    Там же. С. 36.

    (обратно)

    14

    Со временем она стала известна за свой пророческий дар, который до сих пор широко обсуждается в разных кругах и который принимается миллионами христиан по всему миру. В замужестве имя этой женщины — Елена Уайт.

    (обратно)

    15

    Соколов Н. А. Предварительное следствие. С. 189.

    (обратно)

    16

    Варламов А. Н. Григорий Распутин-Новый. С. 14.

    (обратно)

    17

    Распутина М. Г. Распутин. Почему? С. 34.

    (обратно)

    18

    Платонов О. А. Терновый венец России. С. 39.

    (обратно)

    19

    Соколов Н. А. Предварительное следствие. С. 179.

    (обратно)

    20

    Распутина М. Г. Распутин. Почему? С. 39–40.

    (обратно)

    21

    Варламов А. Н. Григорий Распутин-Новый. С. 16.

    (обратно)