Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    РУССКИЙ НАРОД И ГОСУДАРСТВО
    В. Н. ЛЕШКОВ


    СОДЕРЖАНИЕ

    фото
  • Предисловие
  • Еще о русском воззрении на науку и начале общинности в древней России
    Русский народ и государство. История русского общественного права до XVIII века
  • Предисловие
  • Общие понятия о предмете и значении общественного права
  • Введение в историю общественного права
  • Характер древнего общественного права
  • Характер средневекового общественного права на западе Европы
  • Характер общественного права в новых государствах Запада
    История русского общественного права
    Период 1

  • До Русской Правды
  • Древнейшая русская семья и община
  • Общественное право Русской Правды
    Период II
  • До начала XVIII столетия
  • Семья, община и государство
    Общественное право II периода
    Отдел I. История установительных законов

  • Семья. Право на бытие, в семье, общине, государстве, или вопрос о народонаселении
  • Семья и община. Право личное и вещное, собственно поземельное право
  • Община. Право сообщений, или О дорогах и средствах сношений
  • Право ямской гоньбы, или почты
  • Сословия, народ. Право труда как условия для развития личности и для создания народной цивилизации, материальной и духовной
  • Право промышленности как деятельности сословий в Руси
  • Право сельской промышленности
  • Право ремесленной и заводской промышленности
  • Право торговли
  • Право образования, или о народном просвещении, в Руси
  • О практическом, или нравственно-религиозном, образовании
  • Отдел II. История охранительных законов
    Законы предупредительные, направленные против действий природы
    1. Право безопасности населения от действия природы

  • О неурожаях, голодах и мерах народного продовольствия
  • О болезнях и мерах на пользу народного здравия
    2. Право на безопасность имуществ от действия природы
  • Безопасность от пожаров
  • Безопасность имуществ от наводнений
  • Законы предупредительные, направленные против действий человека
  • Право проезда в Руси и о паспортах
  • Право публичности слова и письма в Руси и о цензуре
  • Законы охранительные, восстановительные, или Право взаимной помощи
  • Общая история призрения до христианства
  • Общая история призрения с христианства
  • Призрение в Англии
  • Призрение во Франции
  • История призрения в России
  • Заключение
  • Примечания
  • Список трудов В. Н. Лешкова
  • Именной словарь

    КНИГИ ИЗДАТЕЛЬСТВА "ИСТИТУТА РУССКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ"

    Никольский Б. В. Сокрушить крамолу.
    Самарин Ю. Ф. Православие и народность.
    Величко В. Л. Русские речи.
    Лешков В. Н. Русский народ и государство.
    Киреевский И. В. Духовные основы русской жизни.
    Аксаков И. С. Наше знамя – русская народность.
    Аксаков К. С. Государство и народ.
    Черная сотня. Историческая энциклопедия.
    Вязигин. А. С. Манифест созидательного национализма.
    Филиппов Т. И. Русское воспитание.
    Троицкий В. Ю. Судьбы русской школы.
    Фадеев Р. А. Государственный порядок. Россия и Кавказ.
    Катков М. Н. «Идеология охранительства».
    Булацель П. Ф. Борьба за правду.
    Хомяков Д. А. Православiе Самодержавiе Народность.
    Хомяков А. С. "Всемирная задача России".
    Безсонов П. А. Русский народ и его творческое слово.
    Черняев Н. И. Русское самодержавие.
    Морозова Г. А. Третий Рим против нового мирового порядка.
    Грозный И. В. Государь.
    Васильев А. А. Государственно-правовой идеал славянофилов.
    Нечволодов А. Д. «Николай II и евреи».
    Чванов М. А. Русский крест.
    Киреев А. А. Учение славянофилов.
    Стогов Д. И. Черносотенцы: жизнь и смерть за великую Россию.
    Степанов А. Д. Святые черносотенцы и Священный Союз Русского Народа.

    ПРЕДИСЛОВИЕ

    Василий Николаевич Лешков родился 2 августа 1810 г. в старинном селе Медведово Стародубского уезда Черниговской губернии (ныне Клинцовский район Брянской области) в семье церковнослужителя, причетника новой (построенной в 1798 г.) церкви Успения Пресвятой Богородицы (разрушенной в годы богоборчества). На родине, в доме отца, а также в церковной школе, в которой обучали крестьянских детей, Василий учился грамоте, письму, Священной истории и первым правилам арифметики, а в 1820 г. поступил в Черниговское духовное училище.

    Эти учебные заведения предназначались «для первоначального образования и подготовления детей к служению Православной церкви». В число обязательных предметов входили, помимо прочих предметов, русский, церковнославянский, греческий языки, латынь, церковное пение. За хороший голос Василий Лешков был принят в архиерейский певческий хор и сопровождал черниговского епископа Лаврентия (Бакшевско- го) в его поездке в С.-Петербург.

    Так как училища находились «в живой и нераздельной связи с семинариями», то в 1825 г. В. Н. Лешков был переведен в Черниговскую духовную семинарию. Помимо богословских, церковно-исторических и других дисциплин, языковая подготовка дополнялась новыми европейскими языками и еврей- ским. В 1829 г. В. Н. Лешков окончил курс философии.

    В том же году он поступил во вновь открытый и реорганизованный столичный Главный педагогический институт, который готовил преподавателей для гимназий, высших и частных учебных заведений. В институте имелись юридическое, физико-математическое и историко-филологическое отделе- ния. Курс обучения длился от пяти до шести лет, и обучались здесь студенты в большинстве своем из разночинской среды.

    Учился В. Н. Лешков под руководством лучших педа- гогов: Талызина, Тимаева, Буссе, Ободовского и др. Затем он стал изучать богословие у профессора Бажанова, философию и историю систем — у профессора Фишера, римское право и его историю — у профессора Штекгардта, русское право с его историей — у барона Врангеля, русскую историю — у профессора Н. Г. Устрялова, римскую словесность — у профессора Гримма. Кроме того, В. Н. Лешков посещал лекции Ф. К. Лоренца по всеобщей истории.

    В конце 1835 г. В. Н. Лешков выдержал экзамен и получил серебряную медаль с надписью «Достойнейшим из будущих образователей юношества». Для завершения образования, по складывающейся традиции того времени, он был направлен за границу, сначала в Берлинский университет.

    Это высшее учебное заведение не принадлежало к числу старейших европейских университетов, но с 1810 г. кафедру римского права возглавил, а с 1812 г. и стал ректором знамени- тый уже к тому времени юрист Ф. К. фон Савиньи. Не случайно с конца 1820-х гг. Берлинский универси- тет рассматривался как хорошая школа и для молодых русских юристов. По возвращении в Россию в середине 1830-х гг. именно его выпускники (Н. И. Крылов, П. Н. Кудрявцев, П. Г. Редкин и др.) составили костяк нового корпуса русской профессуры юридических факультетов. К сожалению, многие из них продолжали строить свои концепции по западным теориям и пытались подогнать явления русской жизни под за- падноевропейские модели.

    В Берлинском университете в течение двух лет В. Н. Лешков слушал лекции Ф. К. фон Савиньи об институциях, древностях римского города и о пандектах (сборниках выписок из римского права) и других знаменитых немецких профессоров: у Кленце — о естественном праве и истории римского права, у А. В. Геффтера — об уголовном праве, у Ганса — об общенародном праве, у Ф. Раумера — по всеоб- щей истории, а также лекции Л. Ранке по истории1. Примерно в это же время (с 1836 г.) в Берлинском университете слушал лекции и историк Т. Н. Грановский.

    В 1814 г. Ф. К. фон Савиньи издал книгу «О призвании нашей эпохи в законодательстве и юриспруденции», в которой были изложены основные идеи так называемой исторической школы права. Он утверждал, что всякое право возникает из обычаев, следует из общего убеждения народа, а не из произ- вола законодателя. В качестве субъекта права Савиньи рассматривает «на- род», а не отдельно взятого человека, как это имело место в сложившейся традиции. Право каждого народа есть его исто- рическое наследие, писал он, от которого нельзя отказаться по произволу. Право создается во времени объективным процес- сом исторической жизни народа, а не субъективным произволом людей. Таким образом, Ф. К. фон Савиньи предлагал уйти в глубь истории, изучить прошлое жизни народа, прежде чем считать себя призванным к реформе права. Такие воззрения не могли оставить равнодушным молодого русского юриста.

    После двухгодичного пребывания в Берлине В. Н. Леш- ков занимался в Лейпцигском, Пражском и Венском универ- ситетах, где слушал лекции, работал в библиотеках, совершенствовал знание иностранных языков, а знал он их немало даже по меркам того времени (греческий, латинский, немец- кий, французский, английский). По свидетельству членов его семьи, владел Василий Николаевич и шведским. Причем ино- странные языки активно использовал повседневно, так как он до конца жизни неустанно следил за европейскими достиже- ниями во всех отраслях юриспруденции и истории. Естествен- но, что он великолепно знал русский, церковнославянский и древнерусский языки.
    _____________________
    1 Гласко Б. Лешков Василий Николаевич // Русский биографический словарь. Лабзина—Ляшенко. СПб., 1914. С. 364.

    В 1838 г. В. Н. Лешков вернулся в С.-Петербург. По про- чтении в Академии лекций «О семейном праве римлян, гер- манцев и славян» 26 января 1839 г. он был определен адъюн- ктом юридического факультета в Московский университет и стал читать лекции по народному праву. 10 мая 1839 г. он был назначен на должность секретаря юридического факультета. Тогда же наступают перемены и в его личной жизни. Осенью 1840 г. В. Н. Лешков женился на Елизавете Семенов- не Дорошевич. Семья поселилась в Тверской части Москвы, в приходе церкви Знамения на Знаменке, где и прожила до

    1873 г., переехав затем в дом Кудрявцева в приходе церкви Николая на Мясницкой. 24 декабря 1840 г. В. Н. Лешков был назначен секретарем Московского цензурного комитета, оста- ваясь им до 16 января 1842 г., когда, согласно его прошению, был уволен с этой должности.

    Как коллежский асессор В. Н. Лешков получал право на дворянство. После рождения первых детей он подал прошение в Дворянское собрание и был записан в 3-ю часть Родословной книги вместе со всем семейством — женой и тремя детьми. За- тем у них появилось еще трое детей. 22 мая 1841 г. адъюнкт-профессор В. Н. Лешков защитил диссертацию на тему «О морском торговом неутралитете», которая появилась и отдельным изданием под названием: «Историческое изследование начал неутралитета относи- тельно морской торговли» (М., 1841), и получил степень док- тора права. В этой работе автор рассмотрел как труды наи- более авторитетных европейских авторов, так и множество нормативных актов, законов и т. п. иностранных государств с 800 г. до 1813 г.

    Диссертация вызвала одобрение не только совета, но и отдельных рецензентов. Так, известный профессор-историк М. П. Погодин назвал эту ученую работу «прекрасным нача- лом». Отметил он и то, что «иностранный предмет» В. Н. Леш- ков «обделал по-русски». В то же время М. П. Погодин посове- товал «забыть иностранные руководства с их схоластикой»1.
    _____________________
    1 Москвитянин. 1841. № 4. С. 522—523.

    Естестественно, что «забыть» эти руководства молодой ученый не мог хотя бы потому, что это была его профессия, а он «как человек науки» работал «по источникам». И всю даль- нейшую жизнь он не потеряет пристальный интерес именно к источниковой базе изучаемых предметов. Но уже тогда он задумывался о том, о чем скажет впоследствии: «Мы предпо- читаем простые обороты сложным… пора, давно пора нам, русским, отделаться от иноземного, столь неудачного слова (полицейский. — А. К.) и поискать другого, которое было бы более в гармонии с делом…»1

    В 1841 г. М. П. Погодин начал издавать журнал «Москви- тянин», единственный в ту пору в Москве. Он привлек моло- дого юриста к сотрудничеству в журнале, и уже в первый год В. Н. Лешков трижды опубликовался в «Москвитянине». После защиты диссертации В. Н. Лешков читал лекции студентам-юристам, а затем математикам и филологам по законо- дательству о состояниях, о губернских и государственных учреж- дениях, а также экзаменовал поступающих на юридический фа- культет по латинскому языку, всеобщей и русской истории.

    10 января 1842 г. В. Н. Лешков был назначен экстраорди- нарным профессором и с 7 апреля 1843 г. стал читать курс го- сударственного благосостояния, не прекращая, до замещения кафедры, и чтений лекций по народному праву. В 1843 г. он временно читал курс по юридической энциклопедии.

    В то же время В. Н. Лешков начинает разрабатывать оригинальный курс о законах благосостояния и благочиния, подходящий отчасти к курсу государственного, а еще более — полицейского права, но называемый им самим курсом обще- ственного права. По воспоминаниям К. Д. Ушинского, сам лек- тор, понимая скучность собственно полицейского права, давал им тетрадки своих конспектов для подготовки к экзаменам и просил у них позволения «прочесть лекции по истории русско- го права»2. А «добрейшим экзаменатором» В. Н. Лешков оставался всю свою жизнь.
    _____________________
    1 Беседа. 1871. № 5. С. 33.
    2 Ушинский К. Д. Собр. соч. В 10 т. М.-Л., 1948. Т. 3. С. 69—70.

    При этом он считал, что «предмет полиции есть благосо- стояние народа, как физическое, так и нравственное, духовное»1, а «народное право обнимает собою всю внутреннюю жизнь го- сударств и народов»2. Обширность и неопределенность содержа- ния науки полицейского права были обусловлены обширностью вопросов в сфере внутреннего государственного управления.

    Центральная идея «общественного права», по мнению В. Н. Лешкова, — показать народ в качестве основного субъекта этого права. Ученый считал, что наука «общественного права» в отличие от науки «полицейского права» нуждается не только в теоретической, но и в исторической части, так как одна теория положительных законов без истории «ни закона, ни учрежде- ния, ни права пользования этими учреждениями не объяснит»3. По отзывам коллег, В. Н. Лешков был человеком «горячо преданным своему предмету», а потому, естественно, не мог ограничиться одними университетскими занятиями. Он про- должает писать и публикует (главным образом в «Москви- тянине», а также в «Юридических записках», издаваемых профессором-юристом П. Г. Редкиным) множество самых раз- нообразных статей и разборов: о немецком таможенном или пошлинном союзе, о значении законов, об общих началах тео- рии и законодательства о преступлениях и наказаниях, о ли- тературной собственности, рассматриваемой с точки зрения народного права, и др.

    К середине 1840-х гг. научные интересы В. Н. Лешкова все более обращаются к изучению древнерусской жизни. Это было вызвано как его желанием, так и научной необходимостью. Еще в 1830 г. Н. И. Надеждин подчеркивал, что неразработан- ным оставался вопрос «О политической форме существования России до Иоанна III»4.
    _____________________
    1 Москвитянин. 1843. № 5. С. 89.
    2 Москвитянин. 1843. № 1. С. 314.
    3 Цит. по: Лешков В. Н. Русский народ и государство. История русского общественного права до XVIII в. М.: Университет. тип., 1858. С. 24.
    4 Труды и летописи Общества любителей истории и древностей Российских. М., 1830. Кн. 1. Ч. V. С. 94.

    Первые три номера «Москвитянина» за 1845 г. вышли под редакцией одного из основоположников складывающегося славянофильского направления И. В. Кире- евского. Статью о древней русской торговле он находил полез- ной и нужной журналу1. О том, что взгляды В. Н. Лешкова во многом становятся созвучными тем, которые принято было уже считать славяно- фильскими, свидетельствует его речь «О древней русской дип- ломатии», признесенная в торжественном собрании Москов- ского университета 17 июня 1847 г.

    В частности, ученый правовед подчеркивал: «…не с Пе- тра Великого начинается сила русской политики, и не он пер- вый сообщил ей такое направление. Сила политики и направ- ление созданы прежним ходом русской истории, свойством русского народа и государства и всем предшествовавшим раз- витием русского дипломатии»2. Но В. Н. Лешков не противо- поставляет древнерусскую дипломатию и Петра: «В диплома- тии Древней Руси отчасти выразились и сила и направление, которые с Петром Великим развились так резко, настойчиво и успешно»3. И впоследствии В. Н. Лешков не упускал случая, чтобы подчеркнуть, что сила русской дипломатии — «в удер- жании отечественных исторических начал» 4.

    Речь возбудила много толков в обществе и печати. Вот что писал В. Н. Лешкову 15 июля 1847 г. ректор С.-Петербургского университета, академик, известный литератор (друг А. С. Пуш- кина) и общественный деятель П. А. Плетнев: «Приношу Вам искреннюю благодарность за память обо мне и за присылку прекрасной речи Вашей. На этом поприще Вы много окажете услуг ученой литературе нашей. Я с наслаждением следую за успехами Вашими, как профессора и как писателя»5.
    _____________________
    1 Пирожкова Т. Ф. Славянофильская журналистика. М., 1997. С. 27.
    2 Лешков В. Н. О древней русской дипломатии. Речь. М., 1847. С. 3.
    3 Там же.
    4 Москвитянин. 1854. № 24. С. 155.
    5 Русская старина. 1882. № 9. С. 666.

    Профессор-филолог Московского университета С. П. Шевырев также высоко оценил «Речь» В. Н. Лешкова: «Труд Ваш я прочел с пользою для себя и с внутренним сочувствием. Вы разработали предмет, у нас совершенно новый»1. Иначе отнеслись к этой «Речи» те, кого принято называть западниками. Профессор Московского университета по кафе- дре русской словесности И. И. Давыдов (назначенный в том же году ректором Главного педагогического института), отдавая должное труду бывшего воспитанника института, все же за- метил: «При всем, однако, уважении, какое к Вам питаю, не обинуясь, сознаюсь, что я не разделяю с Вами мнения каса- тельно древней русской дипломатии. Какая дипломатия между безграмотными? Замечаю, что Вам хотелось угодить славя- нофилам; но Ваша наука западная, а не восточная. И сколько прекрасных данных представила бы она Вам на выбор речи, если б Вы не вздумали пославянофилить»2. Естественно, никому угождать В. Н. Лешков не собирал- ся. Его научная и преподавательская карьера шла успешно, и с 1846 г. он уже коллежский советник, а с 1847 г. — статский советник. Для 37-летнего выходца из крестьянской среды в дореформенной России это немало. Именно в этой речи, на наш взгляд, впервые в его публичном сочинении, В. Н. Лешков «с упорством и настойчивостью» начал неизменно излагать «свою любимую мысль о полном «общественном» превосходстве Древней Руси над Россиею, искаженною и изувеченною реформами Петра»3.

    «Трудолюбивый самоучка в молодости», добрый и приветливый профессор в частной жизни оказался впоследствии тем, кого назвали «оригинальным представителем исчезающего типа своеобразных профессоров»4. Вместе со своим коллегой И. Д. Беляевым («кропотливым исследователем русской правовой стороны») В. Н. Лешков становится непреклонным сторонником общинного начала в русской истории, всю последующую жизнь открыто и горячо отстаивая начала самоуправления и самодеятельности, считая их «краеугольным камнем истории русского народа»1.
    _____________________
    1 Там же.
    2 Там же.
    3 Журнал гражданского и уголовного права. 1881. Кн. 1. С. 131.
    4 Там же.

    Такая позиция во многом созвучна была М. П. По- годину, редактору «Москвитянина», и в 1847 г. он просит В. Н. Лешкова согласиться быть цензором журнала (цензоры назначались в то время из профессоров). «Иначе, — утверж- дал издатель, — журнал должен погибнуть»2. 31 марта 1847 г. В. Н. Лешков был назначен цензором Московского цензурно- го комитета. На это время приходятся и его отношения с Н. В. Гого- лем по поводу цензуры. Вот что писал В. Н. Лешкову великий писатель летом 1851 г.: «М<илостивый> г<осударь> В<асилий> Н<иколаевич>! Узнавши, что в цензуре есть новые запрещения, вслед- ствие которых не только все новые сочинения, но и старые, прежде отпечатан<ные>, подвергаются сызнова строгому пересмотру, я прибегаю к вам с просьбой спасти доселе от- печатанные мои сочинения от уничтожений, от измене<ний>, переправок и пробелов и <дать> возможн<ость> изданья их в том виде, как изданы они д<о> с<их> п<ор>»3.

    Однако пробыл В. Н. Лешков в цензурном комитете не- долго. Основные его усилия были направлены на изучение древнерусской жизни во всех ее проявлениях. Он считал, что «жизнь народа, как многостороннее целое, требует объ- емлющего, всестороннего воззрения, для полного своего по- нимания. С другой стороны, как жизнь одного, цельного ор- ганизма, она чувствуется в каждой своей точке и отражается в каждой своей грани»4.

    Он пишет о древней московской городской полиции, публикует исторические очерки русского законодательства о путях сообщения и ямской гоньбе, или почтах, очерки древ- них русских законов о сельской, ремесленной и заводской промышленности, о торговле, о сохранении народного богатства…
    _____________________
    1 Русская старина. 1882. № 9. С. 667.
    2 Там же.
    3 Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. В 14 т. Т. 14. М.-Л., 1952. С. 430.

    Вместе с очерками появляются статьи: «Что и как делалось в Древней Руси в пользу народного здравия», «О на- родном продовольствии в древней России», «О ценностях в Древней Руси» и др. Особое внимание В. Н. Лешков уделял юридической стороне жизни народа, так как эта сторона, по его убеждению, «есть самая живая, полная, непосредственная и ясная», а потому он был уверен, что «знакомство с юридическими памятниками, в обширном их знании, составляет средство самое верное к познанию народа»1. Поэтому он систематически помещал в периодике свои разборы самых различных изданий юридических актов и находил в них огромное число важнейших свидетельств жизни русского народа.

    При этом В. Н. Лешков никогда не противопоставлял народ и государство. Для него «человек связуется с государством духом и плотию… и живет здесь всею полнотою своей человеческой жизни. В государстве ищет он и находит средство ко всестороннему своему развитию и к осуществлению всех своих человеческих целей», при этом «цель государства совпадает с целью всего человека; эта цель всеобща и необъятна»2.

    Во многих своих публикациях особое внимание В. Н. Лешков уделял такому замечательному памятнику, как Русская Правда.

    В феврале 1856 г. начал выходить славянофильский журнал «Русская беседа», где уже в первом номере появилась статья Ю. Ф Самарина «Два слова о народности в науке», которая вызвала оживленную полемику между «Русской беседой» и «Русским вестником» (да и сами «Два слова...» были ответом «Московским ведомостям»).
    _____________________
    1 Там же.

    Суть разногласий впоследствии Ю. Ф. Самарин определил так: «Русская беседа» доказывала, что «общечеловеческие идеи вырабатываются из живых народных стихий, и... народ, заимствуя у другого плоды его умственной жизни, не просто переливает их в свое сознание, а претворяет их в свое духовное существо»1. «Русский вестник» «смотрел на дело иначе». В первом номере «Русской беседы» за 1856 г. в разделе «Смесь» была опубликована и заметка К. С. Аксакова «О русском воззрении», вызванная «нападениями и толками» на выражение «русское воззрение». Эта заметка в свою очередь также вызвала полемические отзывы, и автор вынужден был добавить в следующем номере журнала «Еще несколько слов о русском воззрении». В этих заметках показывается сущ- ность и соотношение народного и общечеловеческого.

    Не мог остаться в стороне от этих дискуссий и В. Н. Лешков. В первых номерах «Москвитянина» за 1856 г. он также выступил со статьей «Еще о русском воззрении на науку и начале общинности в древней России». Для него «во- прос о русском, народном воззрении, в противоположность западному, европейскому», это не праздномыслие, это «есть вопрос о самобытности Руси и ее самостоятельности в ду- ховном отношении. Вопрос не новый; он русский искони и вечно. В старину не только спорили, ссорились, но дрались, воевали за это»2.

    В. Н. Лешков не только призывает: «Пора нам освобождаться от иноземных воззрений, пора нам самим разрабатывать и познавать свое настоящее и прошедшее»3. Он задает риторический вопрос: «Неужели русскому нельзя сделать воззрения на науку или искусство? А если можно, неужели не глядеть ему, рожденному среди Руси и русского народа, глазами русского народа, просвещенными его верою, нравами, историею?»4

    Но В. Н. Лешков не просто указывает на свою позицию, но и обосновывает ее на материале русской истории. Для него «общинность» означает «особую форму общественной жизни русского народа».
    _____________________
    1 Самарин Ю.Ф. Соч. В 12 т. М., 1877—1911. Т. 1. С. 240.
    2 Москвитянин. 1856. Т. 1. С. 88.
    3 Москвитянин. 1856. № 3. С. 237.

    И здесь он выступает аргументированным критиком Б. Н. Чичерина, который силился дока- зать, что «только Запад имеет материал, годный для науче- ния русского народа»1. По сути дела, в своей статье В. Н. Лешков делает краткие выводы из своих предыдущих публикаций, а с другой сторо- ны — излагает материал для будущего его освещения в более развернутой форме. В этом же году появляется его большая статья «Общин- ный быт древней России» в «Журнале Министерства народ- ного просвещения» (отпечатана и в виде отдельного оттиска, книжки), где он в наиболее к тому времени полном виде изла- гает взгляд на бытие Древней Руси. Следует заметить, что полемистом Василий Николаевич был незлым, а потому мог печататься и в журнале своих оппо- нентов — «Русском вестнике». Полемика продолжалась в 1857 г. Вопрос «об отношении нашей народности к западному просвещению» по-прежнему «занимал многих». Вслед за «Русской беседой» с апреля 1857 г. начала выходить славянофильская газета «Молва», главным инициатором создания которой был К. С. Аксаков. Его перу принадлежали передовицы (двадцать одна статья), которые он впервые ввел в русскую журналистику, а также несколько ста- тей и заметок. Несмотря на то что уже в начале 1858 г. газета по разным причинам прекратила свое существование, а К. С. Ак- саков еще раньше отошел от редакционной работы, тем не ме- нее, по отзыву дореволюционных издателей, значение кратких передовиц К. С. Аксакова заключалось в том, что «учение так называемого славянофильства… нигде не изложено так после- довательно и ясно», как в них2.
    _____________________
    1 Москвитянин. 1856. № 3. С. 237.
    2 Русский архив. 1900. № 11

    Печатался в «Молве» и В. Н. Лешков. Здесь он выступал горячим защитником Древней Руси: «Значит, неосновательны возгласы, раздающиеся там и сям в современной литературе о том, что в древней России не существовало личности, что за- кон и администрация старины были чистым произволом, что там не знали ни права, ни правил»1. Свидетельством в поль- зу «света просвещения, разлитого в древней России», считал В. Н. Лешков не только юридические акты, но и публикации только что изданной «Пчелы», которую называл «настольной книгой нашего древнего общества»2. В 1858 г. он обобщает свои исследования за более чем де- сятилетний период и издает самое известное свое сочинение «Русский народ и государство», которое было представлено ав- тором в Академию наук на получение Демидовской премии. Надо сказать, что далеко не у всех коллег по факультету и университету (да и у более широкого круга современни- ков) воззрения В. Н. Лешкова, изложенные в его фундамен- тальном труде, вызвали поддержку и одобрение, понимание или сочувствие, особенно у тех, чьи воззрения автор убеди- тельно опровергал не один год. Так, необъективная рецензия более молодого коллеги- западника И. Е. Андриевского (с выводом, что «сочине- ние г. Лешкова полной Демидовской премии заслужить не может»3) явилась лишь этапом в противостоянии самобытно мыслящему ученому.

    Но этот труд получил высокую оценку в славянофильской среде. Председатель Общества любителей российской словесности А. С. Хомяков в речи на заседании от 26 апреля 1859 г. подчеркнул, что «ученый профессор Московского университета, г. Лешков» заслужил «своим прекрасным трудом одинаковую благодарность юристов и историков»4.

    В самой «Русской беседе» «небывалому в России» сочинению «трудолюбивого и даровитого» В. Н. Лешкова была посвящена большая специальная статья его коллеги по Московскому университету — профессора И. Д. Беляева.
    _____________________
    1 Молва. 1857. № 15. С. 178.
    2 Русская беседа. 1858. Т. 1. Кн. 9. С. 62.
    3 Цит. по: Государство и право. 1996. № 1. С. 129.

    Он был уверен, что в этой книге В. Н. Лешкова читатели «найдут множество живых вопросов древней общественной жизни нашего Отечества, в первый раз поднятых наукою и рассмотренных автором с пол- ною достоверностию и глубоким знанием дела»1. Сочинение, написанное очень убедительно, по мнению критика Лешкова, должно было сделаться «настольной книгой русских ученых». Как отмечалось в позднейшей энциклопедии (далеко не сочувствовавшей славянофилам): «В этом сочинении наибо- лее разработан период господства Русской Правды и несколь- ко идеализирован допетровский период. Община, самоуправление и самодеятельность, по мнению Лешкова, суть народные русские черты, проходящие всю его историю; в противопо- ложность петровскому периоду, когда правительство, регламентация и государственность заглушили свободное развитие общественного и экономического быта русского народа, это развитие в допетровский период шло свободно»2. Впоследствии, высоко оценивая в целом ряд важных заслуг славянофилов в изучении бытовой стороны жизни русского народа, в уяснении его «внутренней правды» и т. д., М. О. Коялович в своем фундаментальном труде «История русского самосознания» специально остановился на разборе исторических воззрений В. Н. Лешкова. Отметив «самые обширные и подробные исследования русской общины» в удельные времена у В. Н. Лешкова, М. О. Коялович находит у него «очень много сходства» с И. Д. Беляевым. Но при этом В. Н. Лешков, по мнению автора, «с большею еще твердостию и с сильным философским складом ума проводил славянофильские начала»3. Дополним и уточним эти рассуждения.
    _____________________
    1 Русская беседа. 1858. № 4. С. 71.
    2 Гласко Б. Лешков Василий Николаевич // Русский биографический словарь. Лабзина—Ляшенко. СПб., 1914. С. 364.
    3 Коялович М. О. История русского самосознания по историческим памятникам и научным сочинениям. 3-е изд. Без перемен. СПб.: Тип. А. С. Суво- рина, 1901. С. 266.
    4 Лешков В. Русский народ и государство: История русского общественного права до ХVIII в. М.: Университет. тип., 1858. С. 89.

    В своей книге В. Н. Лешков высказывает сформулированную ранее аксиому: «…каждый народ находится под влиянием своей особой идеи»4. Без этих «идей» («нитей») невозможна история никакого народа. Что же касается русского народа, то его отличительное свойство В. Н. Лешков видит в общинном быте. Это есть исходный пункт русской истории. Именно об- щина (земство) послужила основой и почвой для государства. Вервь, географическая, господствовала до прихода князей. Она есть «первичная форма» общественной жизни русского наро- да1. Христианство вносит в нее новое начало — милосердие как обязанность и долг каждого человека. И вера была принята именно по расположению народа. Община «родила» Русскую Правду, которая «возвела в значение положительных прав все вопросы общественной жизни»2. В. Н. Лешков устанавливает взаимоотношение общества и государства. Последнее состоит из трех элементов: «земли, наро- да и верховной власти». Все пространство Русской земли перво- начально принадлежало общине. Впоследствии Церковь, дей- ствуя на семью, общину и государство постоянно способствовала развитию в народе религиозно-нравственного образования. Просвещение христианских народов В. Н. Лешков считал по существу одним (одинаковым), а образование — различ- ным по времени и месту. Но в узком смысле, при конкретно историческом рассмотрении и образование и просвещение он считал национальными. В связи с этим очень важное значе- ние он придавал «охранительным законам». В. Н. Лешков был убежден, что «народы исчезают только по собственной вине, вследствие духовного расслабления, политического разложе- ния, нравственного упадка, потери любви и общения, посред- ством так сказать самоубийства»3.

    С исчезновением общего, полагал он, исчезнет частное. Следовательно, необходимо удержать начало. А для этого необходимы охранительные меры. В этом случае они — спа- сительны, а не тормоз на пути к абстрактному «прогрессу».
    _____________________
    1 Лешков В. Русский народ и государство: История русского общественного права до ХVIII в. М.: Университет. тип., 1858. С. 134—135.
    2 Там же. С. 416—417, 212, 211.

    В. Н. Лешков показывает несостоятельность «родовой теории», «государственной школы» именно по причине несо- стоятельности ее «общего» — «родового союза и быта». И взгляд на историю «снизу вверх, с земли и почвы» он счи- тал «последним словом исторической науки»1. Таким обра- зом, взгляды на общину, развиваемые славянофилами, были именно этим «последним словом», о чем убедительно заявлял профессор-юрист. В своем труде В. Н. Лешков не только об- ращался к русской истории. Он великолепно знал все лучшие достижения современной европейской науки, поэтому не- однократно полемизировал с иностранными и отечественны- ми учеными, полемизировал взвешенно, аргументированно, учтиво. В. Н. Лешков последовательно продолжал развивать свои воззрения на материалах Петровской и последующих эпох. Причем после своего обобщения они могли составить не меньшую по объему и значению книгу, чем «Русский народ и государство…». Так, в статье «Имущественные и личные права по указам Петра Великого» («Русский вестник», 1859) Лешков вновь отстаивает общинное землевладение, а в работе «Черты управления по указам ХVIII в. 1725—1762 гг.» («Русский вестник», 1863) отмечает, что «община и земство потеряли всякое государственное значение, вся деятельность переходила к правительству, которое, на всем просторе, создавало и разрушало все по своему усмотрению»2.

    В статье «Что такое общество и что такое земство?» В. Н. Лешков, перебрав все различные общественные учения, приходит к заключению, «что в основе Русского государства на следующие тысячелетия должна лежать не сословность с ее исключительностью, а земщина с ее общностью». В. Н. Лешков уверен, что «развитие не совершается насилием» и «не отвлеченные проекты законов должны управлять народом, а законы, возбужденные нуждами и развитием народной жизни»3. Занимая кафедру полицейского (общественного) права, он, по свидетельству современников, представлял собою образец старого московского профессора — носителя традиций, создавших славу этого университета.
    _____________________
    1 Лешков В. Общинный быт древней России. СПб., 1856. С. 2.
    2 Русский вестник. 1863. № 7. С. 168.
    3 Русский вестник. 1861. № 12. С. 114, 115.

    Поколениям студентов он говорил, что «вера, нравственность, истина, добро, изящное для всех поколений составляют путеводные звезды в области убеждений и действий, воззрений и жизни»; что «образование народа или его цивилизация не токмо играет важную роль в истории народа, но творит его историю, служа условием для развития и для бытия самого народа»; что «не опека или патронатство государства над частными лицами, а взаимодействие частного с общим составляет задачу обще- ственного права». По воспоминаниям известного ученого экономиста И. И. Янжула, слушавшего в середине 1860-х гг. лекции В. Н. Лешкова, он был известен чрезвычайным добродуши- ем и привязанностью к науке, к полицейскому праву, которое он «до гроба не хотел называть таким противным именем», а именовал всегда «общественным правом»1. В 1863 г. был введен в действие новый университетский устав, который расширял права студентов, самостоятель- ность профессуры, вводил выборность ректора и деканов. Все это создавало условия для улучшения ситуации в универси- тетах, развития высшего образования в России. В этом году В. Н. Лешкова избирают деканом юридического факультета, самого большого в университете (в 1865 г. на нем училось 739 студентов, в то время как на историко-филологическом всего 692).

    На этом посту он сумел, по отзывам современников, создать из факультета нравственное целое, ценить талант и дарование начинающих ученых, оставаться свободным от на- учного педантизма, неправильно отождествляемого иногда с научной точностью мысли, и сухого делового формализма. Он участвовал почти во всех дискуссиях на факультете, вно- сил принципиальные замечания, к какой бы отрасли права они не относились.
    _____________________
    1 Янжул И. И. Избранные труды. М., 2005. С. 69.
    2 Летопись Московского университета. 1755—1979. М., 1979. С. 92—93.

    Деятельность В. Н. Лешкова не ограничивалась рамками факультета и университета. При его ближайшем участии и инициативе в 1865 г. соз- дается Московское юридическое общество, председателем и одним из наиболее деятельных работников которого он был в течение 16 лет. Здесь он получил возможность развивать свои юридические взгляды перед широкой профессионально обра- зованной публикой и распространять юридическое образова- ние в России помимо университета. Оставаясь, с небольшими перерывами, председателем общества до 1880 г., В. Н. Леш- ков руководил его заседаниями в разрешении всех крупных и мелких вопросов, активно участвуя в многочисленных дис- куссиях; «он обладал даром руководить прениями, сводя в немногие юридические формулы разнообразные воззрения, и резюмировать заключения». На заседаниях юридического общества В. Н. Лешков читал свои статьи по различным юри- дическим вопросам.

    Несмотря на такую активность В. Н. Лешкова, запад- нически настроенная часть профессуры сумела победить на следующих выборах декана, и в январе 1866 г. деканом юри- дического факультета становится профессор по кафедре госу- дарственного права Б. Н. Чичерин. Однако в мае того же года большинство университетского совета во главе с ректором- юристом С. И. Баршевым отменило избрание Чичерина Б. Н. и утвердило на новое пятилетие В. Н. Лешкова. Это событие вызвало, по воспоминаниям сочувствовавшего западникам А. В. Никитенко, «настоящее восстание против ректора и со- вета», которое подняли профессора Дмитриев и Чичерин «со своими приверженцами — всего семь человек»: «...дошло дело до министра, который не одобрил действий меньшинства».

    Надо заметить, что профессор Ф. М. Дмитриев издав- на был убежден в зависимости русской научной мысли от германской, которая-де сама еще только подошла к пони- манию общества отдельно от государства1. Однако позиции В. Н. Лешкова были столь сильны, что впоследствии он еще дважды избирался деканом юридического факультета: в 1867—1872 и 1877—1880 гг. и это при том, что ректором Московского университета с 1871 по 1877 г. был его давний оппонент — С. М. Соловьев. Когда были введены судебная и земская реформы, В. Н. Лешков явился горячим проводником их идей в общественную жизнь.
    _____________________
    1 Дмитриев Ф. М. Сочинения. В 2 т. М., 1900. Т. 2. С. 125, 128, 136, 168, 187.

    В 1866 г., помимо этого, В. Н. Лешков основывает и становится редатором «Юридической газеты» (1866—1867 гг.), а затем и редактором «Юридического вестника» (1871—1880 гг.), где опубликовал множество статей, речей, выступлений в прениях, рецензий, отзывов, библиографических заметок и т. п. По инициативе В. Н. Лешкова именно в Московском университете был созван первый съезд русских юристов. При открытии съезда 5 июня 1875 г. он произнес речь, в которой высказывал общий взгляд на значение, компетенцию съезда и желательность созыва подобных съездов в будущем.

    Кроме того, В. Н. Лешков был известным деятелем земского движения. Эта сторона его жизни остается наименее известной. Василий Николаевич никогда не гнался за эффектом. И в земском деле он искал не популярности, не широкой известности, а действительной общей пользы. Как гласный Московского губернского земства он уделял особенное внимание общественному призрению и народному продовольствию. Не гнушался он и скромной роли члена Богородского училищного совета. Своим теплым отношением к народной школе и ее ученикам он снискал себе любовь и крестьянских детей.

    Несмотря на свой преклонный возраст и тяжкую болезнь, В. Н. Лешков почти вплоть до самой кончины читал лекции, принимал участие в заседаниях Совета университета и юридического общества. Умер он (по сообщению газеты «Порядок», «как воин») 21 января 1881 г. в Москве. Отпевали его в университетской церкви, где собрались студенты, преподаватели, представители общественности. Литургия архиерейского служения была совершена преосвященным Алексеем. Среди множества венков был и венок от купавинской народной школы Богородского уезда Московской губернии.

    Накануне похорон Московское юридическое общество в экстренном заседании 23 января постановило открыть подписку на образование из процентов премии им. В. Н. Лешкова, для выдачи студентам университета за сочинение на задаваемые обществом темы из области русского общественного права1.

    К тому времени уже не было в живых его ровесников профессоров-юристов, а потому правомерно прозвучало мнение, что «с ним сошел со сцены последний могиканин между профессорами юридического факультета»2.

    Похоронен В. Н. Лешков был в московском Алексеевском монастыре (здесь спустя шесть лет упокоится и его давний знакомый М. Н. Катков). Наследие В. Н. Лешкова ждала непростая судьба. Этому во многом способствовали либеральные, а впоследствии советские ученые, видевшие в Лешкове чужака и противника.

    Уже в 1920-е гг. о В. Н. Лешкове как широкий читатель, так и многие профессионалы — юристы и историки — не только не знали, но и не встречали его имени. Это и не удивительно, ведь ни в одно из изданий Большой Советской Энциклопедии составители не посчитали нужным дать о нем хотя бы краткую справку. И лишь историки права да историографы в редких случаях упоминали В. Н. Лешкова. Но и здесь трудно было рассчитывать на полную объективность, ибо опирались они не на русскую консервативную мысль, а на западническую, либеральную.

    Так, в изданных (к концу советского периода) воспоминаниях явных недоброжелателей, коллег В. Н. Лешкова — профессоров-западников С. М. Соловьева и Б. Н. Чичерина (мстительных и мелочных в личных отношениях), он предстает «трудолюбивым», но «бездарным и тупым»3, как «источник всякой галиматьи», «глупейшим из всех»1 профессоров в Московском университете.
    _____________________
    1 Журнал гражданского и уголовного права. 1881. Кн. 1. С. 132.
    2 Там же. С. 130.
    3 Соловьев С. М. Избранные труды. Записки. М., 1983. С. 298.

    Даже сама фигура В. Н. Лешкова (по- койного к тому времени) для немолодого уже Б. Н. Чичерина «имела в себе что-то комическое»2. Такая характеристика своего старшего коллеги, оппонента-славянофила не просто далека от действительности, она по сути дела клеветническая. Хотя Б. Н. Чичерин и признается, что, «узнавши его ближе, я увидел, что он был человек добрый и обходительный»3, его слова о доброте — лишь как оговорка среди фраз вроде «в голове у него была такая же каша, как и в его речи»4 (справедливости ради отметим мнение известного правоведа С. В. Ведрова, который считал В. Н. Лешкова не только «искренним даровитым ученым», но и «прекрасным оратором»5).

    Общий приговор западников В. Н. Лешкову так и не был отменен в советское время, но среди историков права все же нашлось место и иной оценке: «…концепция «общественного права» В. Н. Лешкова в идейно-политической плане опережала свое время», «в научно-историческом плане концепции историков и историков права славянофильского толка были намного ближе к реальной действительности, чем концепции западников…»6.

    Еще предреволюционные русские ученые понимали, что В. Н. Лешков «первый не только в русской, но и западноевропейской литературе высказал мысль о необходимости превращения полицейского права в науку общественного права и представил довольно подробный план этой науки»7.
    _____________________
    1 Русское общество 40–50-х годов ХIХ в. Часть II. Воспоминания Б. Н. Чичерина. М., 1991. С. 50, 51.
    2 Там же. С. 50.
    3 Там же.
    4 Там же.
    5 Ведров С. В. Рец. на «Полицейское право» В. Ф. Дерюжинского. СПб.,1904. С. 3.
    6 Емельянова И. А. «Общественное право» В. Н. Лешкова // Правоведение. 1987. № 6. С. 72.
    7 Юридические записки. 1914. Вып. III (XXI). С. 340—341.

    Время показало, что, хотя имя автора вспоминали все реже и реже, его идеи продолжали быть востребованы обществом. Ученые труды В. Н. Лешкова не утратили до сих пор своего значения и с точки зрения исторической, и даже миро- воззренческой. Как отмечает современный правовед, теория общественного права не была «капризом московского про- фессора», это было «правильное предчувствие того, что по- лицейское право выполнило свою роль и в новых условиях должно быть заменено другим правом. И действительно: во второй половине ХIХ и первой четверти ХХ вв. оно было за-- менено административным, а в Западной Европе также и му- ниципальным правом»1.

    В. Н. Лешков был первым ученым, отстаивавшим точку зрения общественной теории самоуправления. И он был одним из немногих профессоров, кто почти с первых шагов на препо- давательском поприще с первой половины XIX в. и до конца своих дней пронес твердые славянофильские убеждения.

    А. Д. Каплин
    _____________________
    1 Бельский К. С. Выдающийся русский ученый-полицеист В. Н. Лешков // Государство и право. 1996. № 1. С. 133.

    Еще о русском воззрении на науку и начале общинности в древней России

    «Москвитянин» приветствует счастливые предзнаменова- ния, среди которых потекла общественная жизнь современной России. Извне спокойствие мира, только что покончившего на- пряженное состояние Европы и, по самой новости положения, вызывающее повсюду прекрасные надежды; внутри благодат- ное возбуждение духовных сил народа к разносторонней дея- тельности, производимое просвещенным правительством. Мир не должен быть ни апатией отдыха, ни сном усталости, ни простым наслаждением или торжеством по окончании дела. Общественному делу нет конца, народам не суждено покоиться, пока они живы; а всякое дело есть своя борьба — борьба с предметом деятельности, борьба с трудностями, борьба с препятствиями, борьба с расположением к покою. К этой борьбе зовет нас человеческая наша природа, к тому призывает нас собственное положение, для того память наша хранит уроки прошедшего, к тому призывает нас наше правительство. Исследовать, на- ходить, указывать различные источники для деятельности и пользоваться этими источниками для развития материального и духовного благосостояния — вот программа, которой выполнения требует от нас царственная воля Государя. И вот средства, помогающие решению задачи. С одной стороны — гласность и публичность, сообщаемые истине и мнению жур- налами, которых число возрастает видимо и быстро. Давно ли в Москве существовал только один учено-литературный журнал, «Москвитянин», который уже с нынешнего года приветствует двух новых товарищей на поприще духовной деятельности, и притом весьма серьезных, и с особым воззрением у каждого, так что если один из журналов защищает западноевропейский взгляд, зато другой признает только народно-русское воззрение, и «Москвитянину» остается держаться своего всегдашне- го начала: с верностью отражать в себе настоящее, освещаемое разумно понятым прошедшим. С другой стороны, могущественное средство развития народа находится в его образова- нии, совершающемся при посредстве различных учреждений, которые в наше время также обещают возрастать в числе, роде, устройстве, обнимая собою все местности земли, все сословия народа, оба пола населения. Великость этого явления в цар- ствование Александра II видна уже из того, что Россия искони знаменовала свои исторические эпохи подобными учреждения- ми с принятия христианства, с освобождения от татарского ига и уничтожения уделов, с восшествия на престол дома Романовых, с присоединения Малороссии, с Петра Великого. Почаще да побольше таких блестящих точек в нашей жизни, и мы будем иметь довольно блага и блеску для завещания потомству.

    Указавши исходную точку, установленную для деятельности событиями, укажем для той же деятельности исходную точку, определяемую литературой. В литературе знаменателен в этом отношении вопрос, предложенный «Русской беседой» и поднятый «Русским вестником» с «Москов. ведомостями» — вопрос о воззрении на науку, искусство и вообще духовную жизнь человека. Есть маленькое различие в оружии противни- ков, из которых один ведет войну партизанскую, являясь три раза в неделю на общественной арене и торжествуя победу по отсутствию соперника, который может выходить на бой только четыре раза в году; правда, во всеоружии, со всеми запасами и снарядами, готовыми громить всякую мечтательную крепость ложных теорий и взглядов; но зато с невыгодою подновлять спор за вопрос, забытый публикой, или к которому она содела- лась равнодушною. Не знаем, как ответит в свое время «Русская беседа» на статью «Ведомостей», помещенную на прошлой неделе, но считаем справедливым теперь же сказать свое мнение о вопросе, который занимает всякого образованного человека. И вот в чем состоит его общая занимательность.

    Вопрос о русском воззрении не установлен, хотя он очень прост. Неужели русскому нельзя сделать воззрения на науку или искусство? А если можно, неужели не глядеть ему, рожден- ному среди Руси и русского народа, глазами русского народа, просвещенными его верою, нравами, историей? Разве иначе смотрел и смотрит на то француз, англичанин, немец? И разве может человек отрешиться от среды, в которой возрос духовно и которою возмужал умственно? Истина — одна, наука — одна, искусство — одно для всего человечества; все это справедливо только в идее; наука — одна, как искомое, как цель стремлений, результаты же действительных усилий на осуществление этих идей весьма различны по месту, времени, народности. Результаты идей ученых составляют так же науку, как результаты во имя идей искусства образуют искусство. Так наука и искусство, в значения результатов, данных в известное время, неужели для всех одни? И, что сделала Европа, неужели только тем и пробав- ляться России? Да ведь она не малолеток, которого должно кор- мить из чужих рук; она может, она должна сама искать и выра- батывать для себя свою духовную пищу. Итак, вопрос о русском воззрении есть вопрос о народном воззрении, не зависимом от западных авторитетов. Прибавим, что «Москов. ведомости» придали слову «авторитет» в этом месте совершенно ложный смысл. Дело шло, очевидно, об авторитетах литературных; «Ве- домости» обратили их в авторитеты общественной жизни.

    Вопрос о русском, народном воззрении, в противополож- ность западному, европейскому, есть вопрос о самобытности Руси и ее самостоятельности в духовном отношении. Вопрос не новый; он русский искони и вечно. В старину не только спо- рили, ссорились, но дрались, воевали за это. После войн Руси с греками за бытие материальное, после войн Руси с половцами и татарами за бытие религиозное и политическое, настали войны с Литвою и Ливониею за бытие самостоятельное, умственное. Петр Великий порешил борьбу в пользу физического преобладания Руси на ее западе, но в то же время заставил этих по- бедителей слушаться шведских уставов и шведских пленных. Повторилось, что рассказывают про Аннибала в Капуе, и про римлян, занявших науку и искусство и все воззрения у гре- ков. И вот наше время представляет права свои на самобытное мышление, на собственное воззрение, то есть на собственную деятельность, на собственный труд. Разве это не справедливо? Неужели то лишь верно, что сказано в немецкой или француз- ской книге, хоть бы то был краткий учебник? Неужели та лишь повесть хороша, которая сочинена в Англии и заимствована из английской жизни? Неужели то лишь начало истории спра- ведливо, которое высказано Гизо, Тьером? Неужели та лишь философия истинна, которая вышла из головы Канта и Гегеля? Неужели те лишь законы разумны, которые выданы во Фран- ции, Бельгии, Германии? В России есть много своего, в ее вере, правительственных началах, народной жизни, в русской исто- рии, что может и должно сообщить нашей мысли основу, но- вую сторону, особый взгляд свежий на область человеческого ведения, которое только выигрывает от разнообразия, не теряя своего человеческого достоинства. Взгляд русский есть тот же человеческий взгляд, только с востока, со стороны, может быть, более освещенной.

    Будем надеяться; а между тем предложим для примера два-три вопроса, которые покажут действительное присут- ствие в истории и быте русского народа особых основ для воз- зрения на историю и на общественный быт народов. Таким образом, мы коснемся здесь другого спорного пункта — литературы о родовом быте и общинности.

    Вопрос об общинности до сих пор имеет вид отрицатель- ного предположения, носит характер отрицательный. Имея в виду подорвать основания, на которых опиралось предположе- ние о родовом быте древней России, г. Аксаков счастливо про- тивополагал некогда, в «Московском сборнике», быт общественный родовому. Принимая на себя разрушить предположения г. Чичерина, по которому у нас в древности не было сельской общины, г. Беляев ясно доказывает в «Русской беседе» несостоятельность мнений обсуждаемого писателя и необходимо наводит читателя на мысль, что в Руси древней была и действовала общинность. Но что же такое сама эта об- щина, общинность и что такое быт общинный, столько в исто- рии крепкий, что пережил века и столько в теории могучий, что помог уничтожить всякую противоположность! И по своему названию, и по своему противоположению родовому и всякому другому быту общинность, естественно, означает особую фор- му общественной жизни народа. Община есть название для той связи лиц, которой живут они в известном месте, городе, поса- де, селе; общинность есть обозначение для жизни всего народа, если он живет по городам, посадам, селам, общинам. Жил ли наш народ такою жизнью, жил ли он городами, селами, дерев- нями? Странно и предлагать подобный вопрос людям, которые не совершенные невежды в истории России. Исконная древ- ность Киева, Новгорода, Смоленска, Суздаля и т. д., неизведан- ная старина сельских поселений, о которых упоминают древ- нейшие акты княжеских завещаний или договоров и правительственные книги, писцевые, окладные и т. д., — все это ставит вопрос вне всякого сомнения. Но это — географиче- ские общины, связывавшие население одним единством места и допускавшие всякую другую связь внутри себя, в среде само- го населения; эти общины могли быть условлены союзом род- ства и единства происхождения, могли ли быть основаны и устроены по началу родового быта? Вот в чем собственно рас- ходятся предположения о быте родовом и общинном — в древ- ней России. Первое силится доказать, что, например, Новгород, Киев, Смоленск построены родичами, населены родичами и управлялись по родовым законам; и его не смущает вопрос о родстве двух сот или даже тысячи, десяти и сорока тысяч род- ственников, сознающих свое родство, имеющих в среде своей родоначальника и повинующихся ему, как общему отцу. Про- тивоположная сторона уже в этом видит невозможность пред- положения о родовом быте, находит и в городах, и в посадах, и в селах, и даже в деревнях весьма много разнообразных се- мейств и фамилий, родов и племен и необходимо приходит к заключению, что эта разнородная масса связывалась не род- ством, управлялась не родовым произволом, а правилами, кото- рые вытекали из общей жизни, общих нужд и общих польз все- го населения, по началам общинности. И так вот в чем вопрос. Его должно было установить, прежде чем ратовать. Без этого г. Чичерин докажет, пожалуй, что сельские общины у нас суще- ствуют только с Екатерины Великой — что в старину города у нас не отделялись от сел и деревень, а смешивались, и неизвест- но почему носили название городов, — и что в селах и дерев- нях, следовательно, и в городах, населения настоящего не было, оно постоянно ходило с места на место, постоянно шаталось, и народ русский великого Московского государства кочевал, не был народом до XVIII столетия! Дело идет не о внешней форме народного быта, а об его внутреннем союзе и управлении. Де- ревни, села, посады, города, существовали, как и в наше время; в общинах жил древний русский народ, как и современный. Как он жил тут и действовал? Г. Чичерин хотел оказать существен- ную пользу своей стороне, представивши на деле быт древних сельских общин без общинного управления и оказал услугу противникам, выведши вопрос на свет событий, на свежую воду. Прежде всего кидается в глаза, что, отвергая общинное устройство сел и деревень, г. Чичерин ни одним словом не под- тверждает предположения о господстве в них родового быта, называя наши древние общины владельческими и т. п. и только во времена до Рюрика — патриархальными, или родовыми. До- вольно уступки. С другой стороны, не может не броситься в глаза и то обстоятельство, что г. Чичерин исключительно тол- кует о селах, деревнях и почти никогда не обращается к поса- дам, слободам, торгам, городам, которые при господстве родо- вого быта в Руси имели бы существенно аналогическое или тождественное устройство. Наконец, и в этом ограниченном воззрении на историческое развитие сельских общин он дей- ствует преимущественно доказательством отрицательным; в пользу своего мнения он делает предположения, а противни- кам говорит, что будто у них нет документов для того или дру- гого положения об управлении общин по селам и деревням, следственно, такого управления не было, onus probandi, пере- носится на другую сторону. Этим объясняется выбор задачи. Труднее представить документы об управлении в селах и де- ревнях до XVII, XVI вв., чем для подобного управления в горо- дах, Новгороде, Пскове; а потому отрицание делается как бы законным и изложение автора идет победоносно.

    Но г. Беляев в своей статье до очевидности показал несостоятельность пред- положений г. Чичерина и документальность, возможную для нашего времени, общинного устройства наших древних сел и деревень. Со своей стороны отметим здесь только то, в чем схо- дятся и соглашаются обе стороны. Г. Чичерин допускает, по со- вершенной невозможности отвергнуть, что наша древняя сель- ская община связывалась экономическими, хозяйственными видами, интересами и т. п., и сверх того, что эта сельская общи- на составляла союз, но которому она отвечала за голову челове- ка, убитого или найденного убитым на ее земле. Ясно, что о родовой связи тут не может быть речи, что союз общины был и постоянен, как платеж подати и дани, и крепок, как ответствен- ность за убийство, совершенное на земле общины, и необходим, как явление, определяемое местом поселения, пределами позе- мельного владения. Находя такую связь между членами сель- ских общин, в России XVI, XVII вв., недолжно выпускать из виду подобную же связь между членами общин по Русской Правде XI, XII вв. Распоряжения Русской Правды о верви, на земле которой ляжет голова убитого, известны всем и каждому; а смысл их и значение ясны с первого слова. Верви, а впослед- ствии общины других названий отвечали за всякое убийство, совершенное на их земле, неизвестно кем из членов; стало быть, отвечали все члены за одного, и один отвечал за всех. Если вер- ви отвечали тем, другим платежом или дикою вирою, стало быть, они имели обязанность и право отыскивать виновного, преследовать его. Если верви имели и обязанность, и право пре- следовать убийцу и выдавать его, по востребованию князя, с прихода Рюрика; стало быть, до него они имели право сами судить виновного так или иначе. Право суда должно было хоть частью остаться за общинами, в роде верви, а право надзора за происшествиями внутри своих пределов, и власть распорядка с виновными сочленами должна была постоянно находиться в руках общин, отвечавших за голову убитого. И все это предпо- лагает внутреннее управление, собственное, общее, общинное. К тому же вела ответственность общины за платеж дани и по- датей, которые следовали с ее членов; ответствуя перед казною за недоимки и несостоятельность каждого из своих членов, об- щина необходимо имела власть над этими членами, власть ограничивать произвольный выход, право требовать деятель- ности, сообразной с обычаями местности, право распределять участки между членами и облагать их повинностями. Все это не могло не родить влияния общины на самые земли и не соде- лать их принадлежностью общины и ее правом. Присоединим к тому, что народ наш, живя по деревням и селам и устраивая по селам церкви, не мог не образовать особенной связи народной по приходам, которые имели свои общие обязанности, повин- ности и свое общее, общинное управление. Не имея в виду под- робно излагать здесь вопрос о русских общинах, мы указываем на самые общие, всем известные связи народа, которые не мог- ли не образовать общин сельских. Общинность городов с их вечем, собственным судом и управлением не подлежит сомне- нию, и мы можем пристать к стороне, доказывающей, что рус- ский народ с древности жил и действовал по началам общин- ности, а не родовой или патриархальной связи. И сколько следствий вытекает для науки и научного взгляда на историю, рассматриваемую под влиянием общинного начала!

    Пора нам освобождаться от иноземных воззрений, пора нам самим разрабатывать и познавать свое настоящее и про- шедшее. Одна из майских книжек «Русского вестника» уже близко подходит к этой мысли и видимо содействует сближе- нию сторон, спорящих за национальное и европейское воз- зрение. Статьи гг. Бабста и Чичерина, дружелюбно поставлен- ные вместе в № «Московских ведомостей», уже не одинаково решают дело и, в явном противоречии между собою, кажется, приготовляют новое направление вопроса. Г. Чичерин говорит, что Запад имеет влияние только на моды в России; г. Бабст всей статьей доказывает, что и в науке западная новость не без влияния на Руси. Лейпцигский профессор Рошер предложил, и г. Бабст переносит в русскую литературу мысль об истори- ческой методе в политической экономии. Далее г. Чичерин си- лится доказать, что только Запад имеет материал, годный для научения русского народа; г. Бабст, напротив, требуя полного исторического изучения политической экономии, налагает на всех ученых обязанность, поучиться кое-чему и у русской истории, у русского народа, у русского закона. Мы не можем не согласиться с г. профессором Бабстом, что изучение и уста- новление начал политической экономии невозможны без исто- рического изучения нравов и обычаев, литературы и законода- тельства у разных народов, следовательно и у русского. Только система таких экономических начал, которые соображены со всеми явлениями истории древней и средневековой, западной и русской, может соделаться истинною наукою. Но мы не со- гласны с г. профессором в том, что он Рошеру приписывает и мысль, и первое исполнение мысли об исторической методе в политической экономии и что он дожидался сочинения Рошера для провозглашения методы, которая у нас высказана и суще- ствует в ученой литературе по многим вопросам политической экономии, например по вопросу о путях сообщения, о промыш- ленности, о продовольстии, о призрении и т. д. Прибавим, что историческая метода необходима не для одной политической экономии, а для всех наук, не исключая даже математических, и что требование такой методы основано на мысли, что каждый народ и каждый век что-нибудь от себя может внести и вносил в науку, в это человеческое достояние, добывая это что-нибудь своими силами, своими способностями, своими средствами, са- модеятельностью, самомышлением. Народ, который хочет вой- ти в историю, должен сам произвести достойное человечества; а повторяя только чужое, принимая только чужие воззрения, довольствуясь только переводами да иностранными авторите- тами, он не будет достоин названия исторического деятеля. Са- мостоятельное же знание — необходимо народно, как у частных людей оно необходимо лично; и в высшей степени народное, ис- тинно народное делается общечеловеческим, как в высшей степени личное, истинно личное претворяется в народное.

    Итак, еще раз, пора нам освобождаться от иноземных воззрений.

    Замечательно, что наш народ только один раз, в древ- нейшие времена, при самом начале своей тысячелетней госу- дарственной жизни, прибегнул к иноземному содействию для установления порядка; а наши писатели то и дело, особенно в новейшие времена, ищут иностранных авторитетов для уста- новления наряда в литературе. Так, исходными точками для русской истории служат, например, поныне чужие мнения, то Еверса, то Зибена, то… Конечно, жизнь европейского христи- анского народа представляет много аналогических сторон с жизнью других европейских образованных обществ, но, начи- ная судить об этой жизни по аналогии, при нужде, когда еще ничего своего не было выработано, мы не имеем права про- должать аналогию в бесконечность, особенно тогда, когда уже издано, обнародовано и открыто всякому много актов, летопи- сей, источников, могущих ознакомить всякого с особенностя- ми Отечества. Времена изменились, и если прежде проводи- ли у нас параллели между историею Запада и древним бытом Руси, то ныне можно писать только о расходящихся линиях, да о противоположных путях, пройденных в истории народа- ми Запада и народом русским. Кто в наше время не знает этих различий и противоположений? Кто может говорить теперь о России, не обращая внимания на эти отличия? Кто может, без особенного пристрастия, без особой натяжки, находить одина- ковыми следствия, вытекающие из различных начал? Упомя- нем при этом, хоть вскользь, о главнейших различиях между Русью и Западом для получения задачи, которую должно по- решить по началу общинности.

    Вера в Руси была и осталась верою, в истинном значении слова, настоящей верой, недоступной для личных мудрований, свободной от произвольных толкований, таинственной обла- стью веры и добрых дел, а не холодного знания. И религиозное положение Руси существенно разнится от положения Византии, Рима, Запада. Борьба за богословские мнения была нам неиз- вестна; споры по вопросам о власти и устройстве в Церкви ока- зались невозможными, злоупотребления в Церкви со стороны частного произвола не могли явиться; война против злоупотре- блений не нарушала общества, не разгорячала умов, не разжига- ла страстей; и мы не знали ни партий византийских, ни войн аль- бигенских, ни преследования гуситов, ни борьбы протестантов, ни того разложения догматического и церковного единства, от которого доныне страждет Запад. При всей религиозной терпи- мости у нас существует господствующая, единая, общая всему народу вера; тогда как на Западе, при всем старании установить и укрепить централизацию в управлении, нелегко назвать ис- поведание, которого держится основное, образованное, лучшее общество во Франции, в Германии. Недаром в 1848 г. в Виттен- берге собирался протестантский синод под председательством доктора Вихерна, который предложил установить внутреннюю миссию, для проповедания Евангелия, уже не in par�ibus in�-- delium, не для язычников, а внутри Германии, и, хоть бы по- средством романа, с заглавием: Eri�is sicu� deus. Недаром в наше время Виземан в Англии пишет и издает романы с нравствен- ным содержанием и т. д. — Россия, стоя твердо на камени веры, может основательно — критически смотреть на происшествия в западной Церкви, с минуты, когда рождалось и укреплялось ее колоссальное могущество, до времени, когда столб ее основания раскололся надвое и, наконец, когда самое здание распалось на части католическую, протестантскую и т. д.

    Государственная власть и государственное устройство Руси установились с призванием варяжских князей, образова- лись по акту призвания и с того времени постепенно и орга- нически развивались в позднейшие установления. Призывая варяжских князей володеть и княжить в Руси, народ ясно со- знавал значение прав, предоставленных его князьям, потому что никогда впоследствии не отрекался от них, а, напротив, всегда утверждал эти права за князьями и только помогал осу- ществить их в своей истории. Народ постоянно искал одной общей власти, высшей, верховной, равной для всех, одинаково строгой и судящей, одинаково любовной и милующей, сооб- разно самой идее верховной власти, которой оставалось только расширять свое могущество в пространстве посредством уде- лов и возрастать внутренне во всех своих существенных атри- бутах — в единодержавии, самодержавии, наследственности. Не то было в политическом быту западных обществ Европы. Там верховная власть почти везде явилась в форме и акте заво- евания, которое не могло произойти без пособников и не могло не дать пособникам участия в самой власти. Установившись войною или внутреннею борьбою, власть должна была дер- жаться и развиваться только этими же средствами. Являются повсюду различные приобретения и уступки, различные ре- зультаты ума и силы, хитрости и деспотизма, различные фор- мы правления по государствам, по векам, по царствованиям. Часто один ложный совет, один неловкий шаг заставлял пре- емника терять все, что целый ряд предков приобретал ценою жизни и доброго имени в истории. Отсюда особенный харак- тер государственного права, как собрание статей договорных, писанных, условных, остановившихся на том, на чем стороны помирились; но мир между внутренними врагами непрочен, он бывает только перемирием; и при новых силах, новые борь- бы с новыми приобретениями и уступками на обеих сторо- нах. Где же пределы и конец требованиям, уступкам, формам? С высоты начала неизменного и оправданного тысячелетним опытом, Россия может основательно критически судить о со- бытиях западноевропейской внутренней политики с Иоанна Безземельного, Фридриха Барбароссы, Людовика XI до собы- тий времен Карла XII, Людовика XVI, Густава IV и т. д. Право и его понятие как бы не существуют в народах средневеково- го Запада. Каждый из них заимствует право и законы или из страны, в которой селится, или из чужих пределов, из Италии, из Рима; и установлениям иноземным и учреждениям чуждым обыкновенно дает перевес перед своими и чужим убеждениям жертвует собственными. Напротив, в Руси право и его понятие искони присущи самому народу; они не занесены к нему извне, они не навязаны ему чьей-нибудь волей, даже не даны той или другой властью, а в народе родились, им выработались, в нем существуют. Народ дорожит своими установлениями и защи- щает их, требуя ото всех соблюдения установлений по стари- не. Если где, то особенно в русском праве господствует истори- ческое начало, и здесь-то особенно к изучению права должно прилагать историческую методу. И сколько человеческого элемента в этих установлениях, и сколько разумных начал в древнем русском праве! Это можно видеть из нашей древней дипломатии, равно как из системы внутреннего законодатель- ства. В дипломатии встречаем мы человеколюбивые распоря- жения о праве иностранцев, с отрицанием права берегового, зауморщины, рабства христиан-пленных и с узаконением са- мых свободных сношений торговых. В системе внутреннего законодательства замечаем верный взгляд на многие стороны юридической жизни народа. Гражданское, или имуществен- ное, право постоянно ищет официальности и публичности для гражданских сделок, пятнания, или наложения клейма на вещи, свидетелей, записей, крепостей, обеспечивающих суд правый. Оно уважает имущества родовые, но и лично приобретаемые, купли, продажи, по законам публичности, называет благопри- обретенными, пока не будет доказано противное! Выражение одного западного государя, назвавшего домик своего кондите- ра построенным из королевского сахара, по русским законам должно почесть незаконным оскорблением. Почему же свято лишь одно доставшееся по наследству? Но родовое есть все- таки благоприобретенное имущество. В семейном и обще- ственном праве личность имеет столько же признания, сколько и происхождение; ибо уже Володимер великим мужем сотвори того и с его отцем, кто задавил в своих руках печенега и дал тем Руси победу. В уголовном издревле господствует мысль об исправлении преступника, которого не увечили собственно русские законы и не осуждали на смерть. Вообще же закон, как власть, в России, стремился быть ровным для всех, без внима- ния к гражданским различиям виновных; ибо наказывается за преступление не князь, боярин, дворянин, купец, а человек, и каждый только по его вине. Заключим общим замечанием, что на Руси мы не встречаем самоуправства в таком размере и так постоянно, как это было на Западе, где оно получило название кулачного права, и осталось в праве поединка, жертвой которо- го стал недавно Гинкельдей в Берлине.

    Все эти особенности русского народа легко объясняются из его общинного быта. Общинность есть оседлость, общи- ность есть гражданственность, которые составляют основу нашей истории, с первых страниц летописи. Незапамятная древность оседлости в России уже чувствуется в выражении Нестора об уграх времени Олега: беша бо ходяще, аки се по- ловцы1; он не нашел в русских преданиях предмета сравнения для кочевой жизни. Древность оседлости в Руси очевидна из древности наших городов — Киева, Чернигова, Смоленска, Суздаля, которых названия не имели значения уже при Не- сторе. Незапамятная древность общественности доказывается исконным разделением народа на классы или общественные сословия, людей и мужей, вносивших, например, по случаю похода Ярослава против Святополка по 4 куны, — старейшин и старцев, представлявших в этом случае по 10 гр., и бояр с посадниками, обложенных взносом по 18 гр.2. Но особенно ося- зательно выказывается общественность Руси в событиях, ко- торые касаются внутреннего управления. Нельзя не видеть ее в советах, которых требуют князья от народа и его сословий, обращаясь к ним с вопросами, как Владимир, в деле веры: что ума придасте? Что отвещаете3? Нельзя не видеть ее в форму- ле: тако буди, которою князья утверждали приговоры сосло- вий4. Нельзя не видеть ее в той важности, которую придавали князья положению сословий, требуя, во взаимных отношени- ях, чтобы их поряды или условия были положены, по-нашему, обеспечены перед епископами, игуменами, перед мужами и градскими людьми5. Наконец, там же, на этих первых страницах летописи, мы встречаем веча, или народные собрания, для совещания о делах общественных.
    _____________________
    1 Лаврент. лет.
    2 Там же, 46, 51, 57, 61, 62.
    3 45,47.
    4 33,34.
    5 98.

    Вече в Киеве рассуждает и решает дело по случаю осады1; не без общего согласия, не без веча скрывают кияне смерть Владимира, не пускают Мстисла- ва, требуют оружия у князя против Святополка, равно как впо- следствии против ляхов2. Эти веча сохранились в Новгороде и Пскове, но и во всей России оставили глубокие следы; мы мо- жем видеть их во всем и можем сказать, что народ наш посто- янно жил крепкими общинами, начиная с верви, отвечавшей за убийство, совершенное в ее пределах, до погостов и сотен, тре- бовавших отовсюду своих членов, до волостей, имевших все права древних вервей, до городов, с их вечем, с их присудом, с их уездом, до областей, составивших собственно Россию. Эта общинность имеет аналогию только с древнею германскою маркою и ничего общего с последующими общинами Запада, которые разбили союз марки, образовали независимые города, обратили в рабство крестьянское сельское население, помогли разрушить государственное единство. Русская общинность со- действовала союзу народа в обществе и в государстве, родила указанные различия от Запада, образовала русскую историю и приобрела два великих начала общественности — личную сво- боду и общественное владение в земле. Напрасно думают, что военный плен служит единственным или преимущественным источником рабства. Для того чтобы пленные обращались в ра- бов, рабство уже должно существовать внутри общества, в его жизни, в его убеждениях. Рабство древнее войн; и в обществе, которое не знает рабства, плен сам собою не родит его. Свиде- тельство императора Маврикия о состоянии пленных в землях славянских имеет весьма важное историко-философское зна- чение. Сверх того, обозначение рабов в языке нашего народа, доказывает, что неволя произошла из родовой связи; холоп, хлопец, раб, ребенок и т. д. ясно говорят, что рабство имеет корень в родовом быту, и если его не было в Руси, то быт ее был не родовой, а противоположный родовому — общинный.
    _____________________
    1 Лаврент. лет. 55.
    2 61, 63, 73, 74.

    Общинность народа должна была также дать особый вид по- земельному владению, соделав землю общественным, общим достоянием, доступным для всех и через то могущественным средством для обеспечения личной свободы и широким осно- ванием для всякой свободной деятельности. Наконец, эта общинность народа и общественность земли послужили основой для всех общественных установлений, которых бытие, форма и юридическое значение в России так отличны от западных. Наши земские дороги, существующие до последнего времени, появившиеся в незапамятные времена, для сближения деревни с деревней, села с селом и сел с городами, произошли в Руси по особому началу только во имя общественных потребностей, независимо и без возражения со стороны частного владения. Ямская гоньба, первоначально сливающаяся с подводной по- винностью и постоянно составлявшая общую народную по- винность, условлена общинностью и, естественно, должна была принять форму общего народного права и обратиться в учреждение почты. Промышленность сельская, с ее однообраз- ным на всем пространстве России трехпольным хозяйством, с ее однообразными и определенными отношениями крестьян к владельцам, по записям, определявшим переходы, отказы, дея- тельность; равно как меры против болезней, голодов, бедности, преступлений, постоянно состоявшие в общих общинных уси- лиях, — все это суть прямые следствия общинности древнего русского народа. И понятно, что в России, в стране таких осо- бенностей в труде и земле, служащих основанием для решения многих вопросов права, политики и государственного хозяй- ства, начала наук об этих вопросах должны быть существенно различны от начал, принятых на Западе. Изучая, например, начала полит. экономии в России, с русской точки зрения, мы не будем повторять чужого, а, может быть, скажем такое свое, которое войдет в науку и тем будет содействовать достижению общечеловеческого идеала — истины.

    Русский народ и государство. История русского общественного права до XVIII века
    Предисловие

    Недовольно для составления понятия о государстве во- образить себе какую-нибудь сумму отдельных лиц, с поли- тическим союзом или чем-то вроде купола над этой суммой. Из отдельных лиц как атомов государства, сколько бы их ни было, никогда не составится государство или гармоническое, во всех частях, связное общественное здание. Напротив, между частными лицами, или частным, гражданским элементом, и между государственным союзом, или общим, политическим элементом, происходит во всей истории антагонизм, который для своего разрешения требует посредствующих соединений. Частные лица должны входить в них, вступая то в случайные, условные связи — в гражданское общество Гегеля или в до- говорные общины некоторых русских исследователей, — то в общественные союзы, органические, необходимые, каковы семья, общины, сословия, которых вещественные и духовные связи одни в состоянии скрепить неразрывно и вечно союз го- сударственный. Эта посредствующая среда, это соединитель- ное звено, это промежуточное существо в государстве есть государственное общество, которое, живя своею особною жиз- нию, должно иметь свои права и свою систему прав, рядом и наравне с правами частных лиц и правами государства. По закону человеческого развития сначала являются в истории частные личности, которые, не быв поддержаны взаимным общением, без упорной и счастливой борьбы поглощаются государственным элементом. Так было в Древнем мире. После того выходят на арену истории личности, в их соединениях, в об- щинах, которые по своей исключительности уничтожают всякое государственное единство, как было в средние века, пока не на- стал новый период для явления государств в их полном составе и с общим, торжественным шествием к развитию. Понятно, что общество в нашем смысле было стеснено особенно в Древнем мире, от которого юристы наследовали атомистический взгляд на государство как учреждение для обеспечения гражданского права, а публицисты — учение о безразличности государствен- ного союза, и таким образом те и другие обходили молчанием целую массу юридических явлений общественного права.

    В русской истории общинность и община служат явным признаком и выражением для бытия и деятельности государ- ственного общества. Эта общинность впервые документально является в Русской Правде, заставляя искать для себя объяс- нения в акте заселения Руси, и продолжает существовать до нашего времени, оправдывая самою вековечностью свое зна- чение национального. Национальное — вечно, необходимо, будучи связано с кровию, плотию, со всем существом народа. Представьте, что англичанин, француз или русский перенесе- ны вдруг в среду чуждого им народа; они станут там говорить чужим языком, но долго изменяя его на свой прежний склад и лад. Таково свойство всего национального, и таково свойство общинности русского народа, служащей объяснением для всего общественного в Руси.

    Показав, на основании исторических явлений и юридиче- ских соображений повсюдную необходимость государственного общества, автор «Истории общественного права» делает попыт- ку начертать систему прав, принадлежащих этому обществу, по русским законам. Задача автора — двояка, требуя от него изло- жения предмета в историческом и в догматическом виде. Здесь представляется читателю история общественного права в России, доведенная до Петра Великого и предшествуемая общими объяснениями по всем частям и вопросам этого права.

    Общие понятия о предмете и значении общественного права

    Как историческое явление народной жизни, как жизнь народа и народ, в его общей, органической жизни, государ- ство имело в истории свои периоды образования, свои фазы развития, порождавшие особенность в его быте и деятельно- сти. Различие государств древних от средневековых и сред- невековых от новых, равно как различие западных между собою и вместе от Русского государства — все это историче- ские факты, доказанные, несомненные и, прибавим, необхо- димые, по различию того отношения, в которое человек мо- жет быть поставлен в государстве к общему, к управлению, к гражданскому союзу. Сила человека в общении, в обществе, без которого он ничего совершить не может и в котором нет для него разумно-невозможного. И человек ищет общества, ищет соединения для развития своей личности и обеспече- ния своей свободы. Посему, естественно, что частное усту- пает общему и подчиняется общему; но также естественно, чтобы общее признавало и осуществляло разумные права частного. Между тем в государствах древности, за известны- ми исключениями, частное, человеческое почти совершенно исчезало в общем и почти не имело отдельного бытия, при- знанного государством; а в средние века общее, долженство- вавшее подчинить себе частность, не могло распространить- ся на весь быт народа и не могло развить из него государства, которое только вследствие борьбы, только с конца средней и начала новой истории получило устройство, послужившее основанием для государственного быта Западной Европы. Наконец, нельзя не заметить, что образование государствен- ного союза в нашем Отечестве имело свой собственный путь и свои особенные условия.

    Столько различия в природе государств не могло не породить различия в их интересах, задачах, целях, предметах и средствах управления. В древних государствах не только религиозные идеи поглощали все частное и личное, но и по- литика играла ту же роль в Египте, Греции, Риме. Влияние на государственное устройство древних обществ, приписывае- мое преданием известным личностям — Миносу, Ликургу, Солону, Нуме, дает уже чувствовать, что древние государ- ства устроялись как бы по заданной идее, по одной идее, или по отдельным интересам классов, аристократии, демократии, олигархии, не составляя результата всей народности. Да и по внешнему виду древние государства были скорее города- ми, πόλις (прим. 1), civi�as (прим. 2), как Ниневия, Вавилон, Спарта, Рим, которые действием ума, характера, силы, сча- стья овладевали пространствами более и более обширными и подчиняли себе население и племена более или менее разно- образные, и свою волю — волю единичную в монархиях или собирательную в республиках — делали законом для всех поселений, на всем покоренном пространстве. Целью такого государства была преимущественно безопасность или само- стоятельность, поддержание своего могущества во внешних сношениях да установление юридических норм для жизни различных элементов своего населения. В достижении этой цели заключалась вся задача управления, которое оставалось более или менее спокойным зрителем всей остальной, вну- тренней, собственно человеческой жизни. Не безопасность существовала для целей жизни, а жизнь была приносима в жертву безопасности и, как бы в противоположность учению древних астрономов, по которому все небо существует для одной земли, древние политики поставляли добродетель, αρεrή, vir�us граждан в пожертвовании всем человеческим политическому, и только по мере этих пожертвований со- общали права гражданам. Кто не имел чем принести такую жертву, тот не мог пользоваться правами.
    _____________________
    In pre�io pre�ium nunc es�: da� census honores, Census amici�ias; pauper ubique jace�.
    Ovid. I. Fast (прим. 3).

    Центральное общество тяготело над другими городами, как эти частные центры тяготели над своими гражданами, ко- торые, со своей стороны, тяготели над всем, что не было пол- ным гражданином, от членов семьи до клиентов и рабов. Посе- му даже Греция и Рим осуществили свободу только в высших, малочисленных слоях своего населения, осудивши остальное на тяжкое рабство. Понятно, что в таком государстве и в его управлении не осуществлялась жизнь всего населения; госу- дарство и его управление не обнимали собою всего народа; го- сударство и его управление не знали народа и его человеческой жизни. Отдельная личность не могла вызвать общего призна- ния или государственного содействия своим целям; и частное, человеческое, предоставленное отдельным усилиям частных лиц, было лишено полного, надлежащего развития. Частные люди, как люди, искали для себя богатства, удобств, обеспе- ченных высших наслаждений и человеческого образования; государство только не мешало их усилиям, не думая, впрочем, облегчить успехи частных лиц, а тем менее им содействовать. Только обычаи да народные поверья, иногда предрассудки слу- жили руководительными правилами для лиц в деле их част- ных польз и потребностей. Отсюда бесконечное и притом слу- чайное различие в народной жизни древности; в чем сходятся народы новые, тем различаются древние. Одно население за- нимается там только земледелием, презирая, часто даже пре- следуя скотоводство, как египтяне, ремесла и торговлю — как греки и римляне; другой народ исключительно посвящает себя ремеслам и торговле, мореплаванию и торговым путешестви- ям, как финикияне, карфагеняне; в одном городе той же народ- ности, например греческой, цвели искусства и науки, в другом, тут же рядом с ним, — закон изгонял те же науки и искусства. Сама религия народов языческих не могла принять объектив- ной формы, оставаясь предметом частных, личных воззрений. Возбудить в народе тот или другой род не политической, а на- родной деятельности, те или другие собственно человеческие потребности, понятия, наклонности, способности или сделать общими известные правила нравственности, чести, веры — все это не входило в состав древней политики; входя же, теря- ло свое самостоятельное значение и обращалось в средство для политических целей1.

    Западные, равно как восточные, общества средних веков представляют совершенно противоположную картину. Средне- вековые общества являются первоначально в виде целых пле- мен и народов, занимавших собою обширные пространства, без сильных средоточий, без общей определенности, сначала даже без оседлости. И если в древности государство оставалось при городском устройстве и после совмещения в себе частей самых разнородных, то в средние века общественные соединения дол- го отзывались народными, без ясных признаков политической связи. И названия для обществ были заимствованы от имени народа и земли или его поселения, как, например, Deu�chland, England, Holland и т. д. Главнейший действующий элемент в истории этих обществ был народ с его составными элемента- ми, частными лицами и их соединениями по единству образа жизни: одни занимаются земледелием, другие ремеслами, иные войною, другие делами духа, и притом так, что каждый в сво- ей деятельности видит последнюю цель своего существования.

    Легко соединяются и сливаются лица с лицами однородными, с товарищами по занятию, с единомышленниками по убежде- нию; и в этом соединении по частному интересу успокаивает- ся личность, это соединение она считает последним, высшим единством. Более высокого, гражданского, политического сое- динения не ищет и не терпит средневековая личность. Очень понятно, что таким образом политический элемент теряет свое античное значение и в средневековом обществе на место граж- данина выступает человек с его нуждами, задачами, притяза- ниями, интересами, равно как с представителями этих интересов — общинами, корпорациями, классами. Являются вопросы о богатстве, промышленности, народонаселении, образовании, вообще о человеческих нуждах и потребностях; каждый из этих вопросов и интересов проводится и развивается своим особым представителем, классом, сословием: но представители, классы, корпорации, не замыкаясь никаким высшим, общим нача- лом, по мере самого успеха в одностороннем своем развитии, приходят в столкновение, в борьбу, замиряясь только для со- вместного противодействия общему, политическому единству.
    _____________________
    1 Frantz. Vorschule zur Physiologie der Staaten. Berlin, 1857. S. 27, 154. Церковь одна составляла собою общую связь для народов сред- ней истории; в политике нельзя было говорить о пожертвова- нии частного в пользу общего и скорее можно видеть во всем господство частного над общим1. Только признавши интересы корпораций и классов свои- ми общими интересами; только принявши на себя содействие этим интересам и их развитию; только представивши более счастливые обеспечения для интересов общин, новые государ- ства могли сомкнуть самые общины и корпорации в единство политическое. И с этой поры государство существенно измени- лось. Не ограничивается новое государство охранением внеш- ней безопасности, но делает предметом своего управления все вопросы народной, человеческой жизни. Все, чем дорожит об- щество, сословие, частное лицо, — все это дорого для государ- ства; все, что свято для общества, сословия, частного лица, — все это свято для государства. Со своей стороны, частные лица, сословия общества, ища своих человеческих интересов, дорожа своими истинными целями, ищут польз и выгод государствен- ных и, жертвуя своим убеждениям, чести, нравственности, ре- лигии, жертвуют общим государственным убеждениям. Только о новом государстве, о государстве новой истории можно ска- зать, что оно есть то единство народа, которым человеческие идеи проводятся в жизнь, осуществляются и возводятся в зна- чение объективных начал и законов. Государство новой исто- рии не есть только форма жизни, сосуд жизни, а сама жизнь и дух, сила и деятельность. Есть в народе известная система религиозных верований, государство объявляет эту систему объективной догмой, видимой Церковью, исповеданием наро- да, с политическими правами свободы, терпимости и непри- косновенности. Есть в народе известная сумма нравственных убеждений и теоретических понятий или воззрений, государство приводит их в свое общее сознание и на этом основании установляет свои положительные законы о добре и зле или пра- ве и свои учреждения относительно постепенного образования различных поколений.
    _____________________
    1 Frantz. Vorschule, 110.

    Существуют в народе известные прави- ла об устройстве его вещественного быта, богатства, удобств, обеспечения его жизни; государство заимствует оттуда начала, необходимые для развития и сохранения богатства и населе- ния. С исчезновением античного построения государства как продукта единичной воли фараона, или частной воли города, и с появлением государства, основанного на сосредоточении в единство общей воли, мы отвергаем как нелепость положение, будто бы государство не имеет никакой веры, никакого чув- ства, никакой системы нравственности, — keine Religion, kein Mi�leid, keine Si��lichkei�. Напротив, христианские государства, приводимые в движение идеями и управляемые убеждениями и понятиями права, заключают в себе все богатство веществен- ного и духовного благосостояния, состоят, видимо, из обще- ства и народа и имеют три главных, основных интереса: поли- тический, гражданский и общественный1. Политический интерес, обнимая собою внешнюю самостоятельность государства и внутреннее государственное устройство, поддерживается и достигается посредством дипломатических сношений, войск, флотов, финансов, государственных законов и учреждений. Интерес гражданский, или собственно так называемый юридический, заключает в себе неприкосновенность имуществ, физическую безопасность лиц и обеспечение законности во взаимных их отношениях, что совершается посредством законов гражданского и уголовного права, с их производством. Наконец, к составу интереса общественного относим мы все то, что не принадлежит ни одному правительству, ни одним частным лицам, но целым сословиям, общинам, всему населению, состоя в вещественном и духовном благосостоянии народа и совершаясь не одним правительством или частными лицами, а общинами, сословиями и всем народом.

    Это предмет общественного права.

    Явление этого предмета современно обществам и на- родам; сознание об его отдельном существовании обще всем новым государствам; установление его главной сущности со- ставляет предмет теорий, которые различаются только на- званием предмета или взглядом на него писателей. На Западе общим, древним названием для этого предмета и управления служило греческое слово πολιτία, «полития», «полиция»1; у нас сначала обозначался предмет словом «благочиние», а по- том словами «благоустройство» и «благочиние»; в западной литературе до сих пор все это обозначается так же, как и на практике, словом «полиция»2. Но содержание этой полиции, за немногими исключениями, везде и всегда было одинаково. Так, Reichsregimen�sordnung от 1496 г., и особенно Polizey-ordnung немецкой империи от 1577 г., говорят собственно о божбе и клятве, о богохульстве, непочитании святых и т. п.; о неува- жении к дворянству, военному званию; об излишней роскоши в одежде граждан, крестьян, дворян, докторов, графов и т. д.; об излишней расточительности при обрядах крещения, браков, освящения церквей и проч.; о ростах и ростовщиках, монопо- лиях, нищих, бродягах, аптеках, типографиях и т. п.3. Приводя вопросы в систематический порядок, найдем, что акт говорит о промышленности и о народном богатстве, о народонаселении и его образовании, о сохранении народа от действия голодов, бо- лезней, бедности и т. д.; следовательно, вообще о вещественном и духовном народном благосостоянии. Полиция Франции при Людовике XIV занималась вопросами религиозности и нравственности народа, его здравия, продовольствия, образования, промышленности и т. д. имея целью, по выражению Деламара, доставить народу возможное на земле счастие4.
    _____________________
    1 См. мою статью в «Москвитянине». № 5, за 1843 г., о Законах благоустройства, или что такое полиция.
    2 Zimmerman‘s Wesen der Polizey и т. д. Hannov., 852, стр. 10. Chambre de police известна во Франции XIII века.
    3 Neues Archiv fur’s Kriminalrecht, t. III, 573, статья (Lotz) Лотца.
    4 De la Mare. Traité de la Police, I, Pref.

    Полиция в России Петра Великого имеет, по словам регламента магистрата 1721 г., «также свое особое состояние: она споспешествует в правах и правосудии, рождает добрые порядки и нравоучение; всем безопасность подает, — непорядочное и непотребное жи- тие отгоняет, — чинит добрых домостроителей, — города и в них улицы тщательно сочиняет; препятствует дороговизне и приносит довольство во всем потребном к жизни человече- ской; предостерегает все приключившиеся болезни, — при- зирает нищих, бедных, больных и, по заповедям Божьим, вос- питывает юных в целомудренной чистоте и в честных нравах; вкратце же всеми сими полиция есть душа гражданства и всех добрых порядков и фундаментальный подпор человеческой безопасности и удобности»1. В конце прошлого столетия поли- цию немецкой империи стали разделять на полицию народного благосостояния и безопасности, �ohl�ahr�s- und Sicherhei�s-Polizey2, что принято у нас в Своде Законов, обозначено словами «благоустройство» и «благочиние» и пояснено словами регламента 1721 г., которые приводятся во II томе Свода, для установления понятия о полиции, в высшем и особом значении3.

    Итак, вопросы о народном богатстве, о народонаселе- нии, о народном образовании и т. п., по законам образованных государств, составляли всегда, везде и составляют теперь в Европе особый предмет государственного управления и осо- бую систему законодательства. Что же это за управление; ка- кое законодательство; в чем состоят его начала и его природа? Нельзя ожидать помощи от названия, от имени, будет ли предмет назван благоустройством и благочинием, или поли- циею, в высшем и особом значении. Так же точно, как нельзя по одному названию получить понятие о законах уголовных, которых распоряжения не все же касаются головы, или о зако- нах гражданских, которых применение к земле и дому, к браку и отношениям семейным требует объяснения, и довольно не- легкого. Не говоря уже об иноземном, весьма неопределенном слове: полиция, самое чистое русское, древнее название: благочиние или благоустройство, само по себе, ничего не объясняет.
    _____________________
    1 1721, янв. 16, гл. Х.
    2 Berg’s Handbuch des deutschen Polizeyrechts, I, 28.
    3 Изд. 1842, статья 11, примеч.

    Что такое благо, о котором здесь идет речь; чье это благо устрояется законами; почему государство сюда мешается; где пределы его деятельности и т. д.? Прибавим, что даже внима- тельное чтение самих законов благоустройства и благочиния, по причине их многочисленности1, разнородности, далеко не систематического изложения, ни в каком случае не приведет к тому ясному и точному пониманию законов, которое одно имеет право на звание звания. Свод законов о благоустройстве и благочинии имел в виду цель практическую и представил свои распоряжения в отдельных уставах, по числу исполнительных присутственных мест, вручив, так сказать, каждому из них по одному уставу для исполнения. Не было нужды наблюдать связь между уставами; и общая мысль, служащая основой для уставов, часто лежит весьма далеко от буквальных распоря- жений. Практика тут ничем не поможет. Забудем же на время Свод и обратимся к теоретическим воззрениям, которые долж- ны осветить самое понимание Свода. Теория полиции, хотя и не древнего происхождения, имеет, однако ж, порядочный запас систем разнообразных.

    Мы не считаем нужным рассматривать здесь все эти системы и ограничимся подробным разбором понятия о полиции, по системе самой новой, самой удачной, по признанию нашего времени.

    Это система Роберта Моля, изложенная в его Polizey�issenscha��, или теории полиции2. Р. Моль, приступая к изложению своего понятия о полиции, говорит так: «Кто не знает бесконечного разнообразия, господствующего в мнениях ученых о полиции! Мнений об этом столько же, сколько писателей; и защитников известного мнения столько же, сколько противников. Уже Берг, писавший в конце прошлого столетия, насчитывает до 24 различных определений, которые он удачно опровергает; да с этого времени появилось их столько же, и столько же неосновательных.
    _____________________
    1 Сюда принадлежат тома Свода XI, XII, XIII и XIV.
    2 2-е изд. Тюбинген, 1844, в 2 т. Изложение этих определений можно ви- деть у Платонова в его «Вступительных понятиях в учение о Законах бла- гоустройства», Харьков, 1856.

    Три главные причины произвели ошибоч- ность в определениях полиции; иные определения допустили двойные и тройные ошибки, по совместному действию в них разных причин. Одни определения состоят только из описания; другие дают понятие тесное, иные широкое; большая часть гре- шит против понятия о государстве и его целях»1. Что до соб- ственного определения полиции, Моль выводит его из понятия о государстве, которое, по его воззрению, «есть особая форма (Ordnung) жизни данного народа, на данном пространстве, под одною верховною властью. Цель этой формы или государства состоит в таком построении общества, в котором каждый его член мог бы найти помощь и содействие ко всестороннему сво- ему развитию. Это содействие государства может быть только отрицательным, и должно состоять в одном устранении таких препятствий к развитию, которые превосходят силы частного лица и частных лиц. Препятствия к развитию могут быть двух родов: одни происходят от человека, и против них действует в государстве юстиция; другие проистекают из природы внеш- ней, и против них направлена полиция. Посему полиция есть система учреждений, которыми государство устраняет пре- пятствия ко всестороннему развитию человека, представляе- мые внешнею природою, с такою силою, что частные лица не могут сами устранить эти препятствия»2.

    Внимательный анализ понятия, изложенного Молем, не- обходимо приводит к его отрицанию по множеству причин. Прежде всего поражает читателя то, что Моль не объяснил на- звания полиции и вручил ей, против общего убеждения и упо- требления языка, судьбу народного богатства и просвещения. Дело в том, что со времени новых правительств на западе Евро- пы дела, не подлежавшие обыкновенному суду, как дела благо- устройства, выполнялись по надзору полиции без собственной расправы; например, постройка дорог, забота о продоволь- ствии, меры против болезней и т. д. Не забудем, однако ж, что вопросы имеют внутренний смысл и не вполне зависят от формы выполнения.
    _____________________
    1 2-е изд. Тюбинген, 1844, в 2 т. I, 11 стр. замеч. 3.
    2 I, 5.

    Да и самая форма различна, например, у нас устройство дорог происходит частию общинами, и продоволь- ствие и призрение и просвещение совершаются также частию общинами. Следовательно, это не полиция, хотя и она, по ме- стам, участвует в выполнении дела. Тут спокойное положение вопроса важнее процессуального и не может быть означаемо по одному органу выполнения. Далее, полиция имеет, по Молю, задачею устранить препятствия. А что такое препятствие? Ко- нечно, все, что мешает действовать, что становится между на- шею волею и ее предметом и что отделяет наше действие от его объекта. Следовательно, по Молю, только народ действует; полиция сюда не мешается, она не действует, а лишь устраня- ет препятствия к действию народа. Народ ездит и возит, что нужно, по дорогам; полиция только строит мосты, перевозы да упорядочивает дороги. Народ пишет и читает, опять пишет и пересылает письма посредством почтовых учреждений. Народ пашет и сеет; полиция уравнивает почву, осушает болота, уни- чтожает пески и т. д. Но кто не видит, что на долю полиции, та- ким образом, придется более работы, нежели на долю народа? Моль сам прибавил ограничение, по которому полиция устра- няет препятствия только там, где этого нельзя совершить уси- лиями частных граждан1. Но о каких частных гражданах гово- рит здесь автор? О беднейших? Так они все и вполне останутся на ответственности полиции? О более богатых, о богатейших? Так чего они не могут сделать? Особенно если захотят действо- вать компаниями? В таком случае, полиции решительно нече- го будет делать, хоть закрывай все управление. Присоединим к тому, что слово — препятствие само по себе очень неопреде- ленно, и должно было бы поговорить о нем. В самом деле, где можно отделить мыслию действие от его предмета, там еще можно толковать о двух лицах, из которых одно действует, а другое устраняет препятствие к спешному действию. Но есть особого рода действия, не физические, а духовные, каковы, на- пример, все меры к народному просвещению и о которых Моль ни в вопросе об определении, ни впоследствии, при изложении, не сделал необходимой оговорки1.
    _____________________
    1 I,16.

    Что должно почитать здесь препятствием? Конечно, невежество, предрассудки, суе- верие, безбожие и т. д. Как же устранить их одной отрицатель- ной деятельностью? Устранить невежество можно только про- свещением, как отдалить мрак можно только внесением света; следовательно, положительной деятельностью. Но это еще не все. Моль ограничивает деятельность полиции устранением препятствий, представляемых внешнею природою. Но толь- ко ли с внешней природой имеет дело полиция? Сколько можно видеть из поверхностного обозрения акта 1577 г., из простого чтения X главы регламента Петра Великого, и беглого взгляда на все законы полиции, выходит, напротив, что главное вни- мание полиции обращено на человека и на его деятельность. Сам Моль, говоря о разделении своей теории2 и делая, между прочим, задачею полиции духовное развитие человека посред- ством образования, естественно предполагает, что полиция имеет дело с человеком, а не с внешней природой. И какие за- коны можно придумать относительно внешней природы, где господствует неизменная необходимость? И что может сделать полиция относительно внешней природы? Не составляет ли борьба человека с природой задачи для всей истории и для все- го назначения всего человека? Как юстиция против всех лю- дей, например против неприятелей государства, так полиция против всей природы — оплоты слишком слабые, противники слишком скромные. Наконец, государство существует не для одной безопасности, да и безопасность устроить нельзя без разносторонних соображений.

    Итак, мы не можем признать справедливым определение полиции, данное Робертом Молем, хотя повсюду встречаем только одобрения этому определению, например со стороны Геффтера, Функе, Pay и др.3. И главным, основным источником ошибочности этого определения мы считаем понятие, которое составил Моль о государстве.
    _____________________
    1 2-е изд. Тюбинген, 1844, в 2 т. I, стр. 52, 53 и в других местах.
    2 I, стр. 52, 53.
    3 Heffter, в Archiv des Criminalrechts, neue Folge, 1843, I Helf. Funke, в его Das Wesen der Polizey, Leipz. 1844. Rau в статье Ueber Begriff u. Wesen der Polizey, Zeitschrift fur die gesammte Staatswissen. 1853, 3 u 4-tes Heft. 605—625. По его воззрению, государство есть только форма, только особый порядок жизни, следова- тельно, что-то отличное от жизни, имеющее свои задачи и цели, часто противоположные задачам и целям жизни. Отсюда противоположение государства народу и народа государству; отсюда опасения за свободу народа от всякой деятельности государства; отсюда осуждение государства на деятельность отрицательную в таком смысле, которого несостоятельность и даже немыслимость ясно выказались в определении Моля. По- пытаемся собственным выводом дойти до искомого понятия. Во имя обязанностей, которые человеку должно испол- нить в этой жизни, ему усвоено право господства над внешней природой. Это право предполагает действительную власть над природой и действительное преобладание, которые требуют постоянных усилий и борьбы и делают жизнь человека вечной борьбой с природой. На поприще этой борьбы наблюдателю яв- ляются первоначально отдельные личности, частные, физиче- ские лица, с их отдельными действиями, видимыми, осязатель- ными, и с отдельными результатами того же рода — вещами, имуществами. От общества эти частные лица требуют при- знания своих действий, с их следствиями или результатами; и общество не может разумно не признать того и другого: откуда является первая форма и первая степень права — права част- ного, права частных лиц. Основание этого права есть работа; предмет его — различные имущества; главное обеспечение — установление гражданского и уголовного законов, оберегающих имущество и жизнь, здоровье и физическую свободу человека. Добытое работой или разумным усилием частного лица при- надлежит ему как имущество, с правом владения и собственности, с правом пользования и распоряжения, с правом исключи- тельного, законом огражденного, господства в имуществе.

    Но не одна исключительность и даже не исключительность составляет начало человеческих обществ, которые, на- против, ищут смягчения и расширения этой исключитель- ности для установления общности. В действительной жизни сами физические лица существуют не отдельно, а в союзах, на- пример семейных, где частные имущества сами получают но- вое значение родовых и фамильных, чтобы потом переходить в состояние общинных и общественных. С другой стороны, рассматриваемые даже в отвлечении, в обособлении, физиче- ские лица живут довольно долго, чувствуют разнообразные потребности непрестанно, должны возобновлять свою работу постоянно и производить известные результаты деятельности во все течение своей жизни. Недовольно при этом признать от- дельные действия для простого бытия личности, как недоволь- но, например, для всей жизни человека поймать однажды зверя или рыбу, купить дом или имение, а должно для поддержания жизни постоянно повторять акты приобретения и усвоения, отчуждения и замены, купли и продажи и т. п. Следователь- но, для простого бытия физического лица должно признать не только его отдельные действия, но всю его деятельность как человека, весь образ его жизни и всю систему его действий. По этой системе действует каждая личность в обществе во все про- должение своего существования; по этой системе действуют ее нисходящие и целые поколения; по этой системе действуют со- седи данной личности и товарищи по занятию; откуда проис- ходит и образ жизни отдельных лиц и однородная деятельность общин, классов, сословий. И здесь государство представляется уже не в виде какой-то суммы атомов или отдельных точек, а в форме линий и слоев населения в период кристаллизации, об- разуемой или географическим соседством между лицами, или однородностью их занятий, или физиологическим единством их происхождения и т. п. Государство признает эти общества лицами так же, как оно признало лицами отдельных, частных людей; тем более что общества образуют необходимые эле- менты самого государства, вечные, как государство, необходи- мые, как государство, многосторонние, как непосредственные части человечества. Государство признает эти общества с тем вместе, как признает само себя. Общества становятся лицами; но уже не физическими, а юридическими, высшими, духовны- ми, с более идеальными интересами, нуждами, действиями, результатами. Состоя из союза лиц физических, они имеют свою особую долю в борьбе с внешней природой и свою осо- бую деятельность, состоящую не в работе или одновременных, кратких периодах физических усилий, а в труде или постоян- ной, однородной деятельности, известной под названием про- мышленности, образования, цивилизации. Деятельность этих обществ имеет свои результаты, но уже не одни материальные, видимые, осязательные, как имущества частных людей; а бо- лее постоянные, более отвлеченные, духовные, допускающие над собою право этих обществ не столько в виде имуществен- ной собственности, сколько в значении идеального облада- ния условиями, необходимыми для дальнейшего развития общества посредством путей сообщения, учреждений для образования, развития всех производительных сил окружаю- щей природы. Понятно, что частные лица, вошедшие в состав этих обществ, сами получают новые права, недоступные для их разрозненных усилий, выходящие за пределы их особных средств, созидаемые единственно обществом, общественным союзом. Но также понятно, что и общества, вошедшие в со- став государства и признанные государством, заимствуют от государства новые силы, новые средства, новые успехи в сво- ей деятельности и получают значение посредствующей среды между частным и личным, стремящимся к своему развитию, и между общим и государственным, призванным к содействию этому развитию, чем совершается полное обращение жизни в государственном организме. Эти права обществ или общества относительно государства и эти права частных лиц относи- тельно общества и государства, с обоюдными обязанностями, составляют, в отличие от права гражданского, или частного, систему общественного права.

    Мы слишком многого ожидаем от разделения труда и индивидуальной деятельности; требуем простора для физиче- ских лиц и стесняем свободу их соединений, обществ, забывая указания опыта и истории, что вне общества отдельные лица слабы, бессильны и ничего не смогут; что для успеха в деятель- ности они сами составляют частные общества, товарищества; что интересы и деятельность отдельных лиц только матери- альны, кружатся в одной сфере полезного и что самая сфера полезного, материального, не приуроченная к семействам, обществам, сословиям, поколениям, никогда не вырастет в на- родное богатство. Восхождение частного до общественного и общественного до признания со стороны государства и до его обращения в общественное право должно считать необходи- мым и разумным. Тем более что только таким восхождением порешается естественный и вечный антагонизм, существую- щий между общим, вырождающимся в коммунизм, и частным, превращающимся в индивидуализм1. Наконец, только такое участие закона и государства в деле замирения частного с об- щим теряет свое значение опеки и патронатства и принимает характер управления, производящего гармоническое слияние частного с общим в государстве2.

    Есть в общественном праве свои лица или субъекты, пред- меты права и способы приобретения — свои права и законы о правах, как установительные, так и охранительные; только все это в другом размере, с другим характером и другим значе- нием, чем в гражданском или государственном праве. Субъек- тами общественного права являются прежде всего семейства, общины, сословия, вообще органические соединения, пред- ставляющие собой весь народ и все население, все общество, к которому частные лица принадлежат не отдельными своими действиями, а всей жизнью и от которого получают не одно гражданское, а полное человеческое значение. Так, monstra, portenta, embryones, незаконнорожденные, нищие, сумасшед- шие, арестанты, не имеющие вовсе или многих прав в быту гражданском, восстановляются в возможных правах человече- ских по праву общественному. Общества имеют права только для сообщения их своим членам. Объектами общественного права бывают не одни имущества движимые или недвижимые, благоприобретенные или родовые, а все предметы природы, вся природа, со всеми ее производительными силами, и все на- родные человеческие средства к разработке этих сил, дороги, каналы, почты, школы и учреждения для развития в народе просвещения.
    _____________________
    1 Индивидуализм родит убеждение, подобное высказанному в Bibliothègue Univ. de Genève, 1856, Octob, par Cherbuliez, p. 169: nos locomotives portent dans leurs flancs la monarhieobsolue ou la dictature, — elles redront impossible toute autre forme de gouvernement (прим. 4).— В прямом противоположении индивидуальности с централизациею не может быть иначе.
    2 Frantz. Vorschule, 23, след. и 27.

    Это не частные имущества, но и не политиче- ские установления, а объекты общественного права. Ясно, что такие предметы права приобретаются не отдельными действи- ями частных людей, а вековыми усилиями общин и обществ, которые с начала истории созидают пути сообщения, почтовые сношения, возделанную почву, торговые связи и учреждения, средства образования и всю материальную и духовную циви- лизацию. Ясно, что права, входящие в состав общественного права, в сравнении с другими должны иметь другой характер и другое, более высшее значение. Характер этих прав не может быть выражен понятием собственности, а разве понятием вла- дения, хотя это владение вечно и неизменно, как оно не быва- ет в частном праве. Например, нет города без земли; город не мыслим без земли; каждый город должен иметь землю, но по этой же причине право города на его землю исключает суще- ственный признак собственности — право отчуждения. То же должно сказать и о других правах общин и обществ, которые все суть только владельцы, пользующиеся настоящим под условием сохранить и развить предметы права для будущих поколений. Что до значения общественного права, его особен- ность выказывается во всех вопросах. Если в гражданском для частного лица существует право на проход и проезд к полю и воде, то в общественном образуется оттуда доступное для всех право путей сообщения. Если в частном открыты для лиц спо- собы приобретения, известные в жизни под названием насле- дования, находки, купли и продажи, то в общественном дается всем право рыть горы для приисков, заводить фабрики для вы- работки продуктов и вступать в торговлю хоть с целым миром. Если в частном праве семья рассматривается как условие бытия для частных лиц, то в общественном отсюда выводит- ся вопрос о народонаселении. Если в частном семейном праве говорится об обязанности учить детей, в общественном из- лагаются законы о народном образовании; и если в семействе по частному праву члены обязуются одни помогать другим, в общественном эта помощь является в форме общественной благотворительности. Наконец, самая защита и обеспечение прав в общественном праве явно разнится от защиты и обеспе- чения, предоставляемых частным правом. Здесь защита прав действует только на основании прошений, посредством судеб- ных приговоров, тогда как в общественном праве часто дело идет об отстоянии прав населения от влияния целой приро- ды, для чего необходимо бывает смыкать народ в систему вза- имного застрахования, разлагать потери частных лиц между всею массою народа и, общими усилиями и пожертвованиями, вознаграждать частные лица за все их потери.

    И все это должно совершаться в государстве по законам и по праву. В общественном праве должны быть законы, воз- можны законы и действуют законы, которых разумное осно- вание лежит в народе и природе, в сознательной опытности деятеля и в разумно понятом свойстве предмета деятельности. Что делает и чего желает настоящее поколение, то делает и того желает не одно лицо, в разумности которого часто можно со- мневаться; что делает настоящее поколение и чего оно ищет, то оно делает и того ищет не нынче только, не со вчерашнего дня и не до завтрашнего утра. В обществе постоянно существуют общие мысли, общие правила и общие начала. Общее созна- ние об известной нужде делает из нее общественную потреб- ность; общее убеждение в способе удовлетворения этой нуж- ды и потребности является в виде общего правила, начала. Так произошло, что со времени первого появления в народе общин, обществ, сословий человеческие, общественные потребно- сти делаются ясными, определенными нуждами и, для своего удовлетворения, вызывают правильную деятельность народа по известным общим началам. С течением времени, успехами образования или богатством наблюдений меняются начала, формы и способы деятельности; но в каждый данный момент истории общества действуют в своих вопросах по общим правилам, по началам. Подмечая, открывая, изучая эти начала, как в прошедшем, так и в настоящем, отвлеченный, теоретический ум того же народа составляет систему начал, или науку о про- мышленности сельской, о торговле, о богатстве и т. п. И госу- дарственному закону не остается другой задачи, как черпать из этих источников, из народной опытности и из ученого со- знания или науки материальную истину своих распоряжений и сообщать ей внешнюю силу в пространстве и во времени. Так должно смотреть вообще на законы и уставы о путях сообще- ния, о развитии промышленности, о народном просвещении, о мерах против естественных общественных зол и против чело- веческого произвола, грозящего бедами обществу. Эти законы были первоначально в сознании отдельных, разумнейших лиц, которые успели приблизить их к сознанию общин или сосло- вий; потом они сделались законами общин и сословий, чтобы наконец влиянием государства обратиться в общие законы для всей земли и всего народа. Так оправдывается положение, что государство есть общество для постепенного воплощения всех идей человеческих. И вот одно из оснований, по которому тео- рия общественного права должна рассматривать историю этого права как составную часть своего предмета; и одно из объяс- нений для понимания исторической методы в нашем праве. Не все, что было или имело место в истории, должно существовать всегда и вечно, как не всякой мысли каждого поколения может принадлежать достоинство вечной истины. Обстоятельства меняются, жизнь развивается, образование растет, убеждения делаются более и более разумными, и все это изменяет начала обществ и государств. Мы требуем только исторической мето- ды в праве для понимания права, а не исторического права, ко- торое всегда должно быть результатом разумности.

    Но если в жизни много разнообразных обстоятельств, за- ставляющих отдельные лица расходиться во взглядах на дан- ный предмет, если в науке много сторон, мешающих не только унисону литературы, но даже гармонии в голосах разных уче- ных, по известной части, каким же образом закон государствен- ный, без насилия этому разнообразию, может установить общие начала для всего и для всех? Естественно, только держась самых общих начал, общнейших правил, наиболее отдаленных областей отвлечения, наиболее установившихся положений науки. Такова, с другой стороны, связь законодательства с его теорией; и вот новое положение для законодательства, которое поэтому находится между зиждящим движением истории и образующим началом теории. Теория есть как бы цель истори- ческого движения, история — след постепенного восхождения законодательства к теоретическим, разумным положениям. Но всякое ли, однако ж, общее начало, и самое отвлечен- ное, должно обращаться в закон государства, требующий не- обходимого исполнения и потому облекаемый понудительною силою? И вообще, какие начала должны входить в состав за- кона и в какой мере закону общественного права принадлежит власть понуждения? Трудно здесь вообще отвлеченно, без фак- тического рассмотрения законов, указать разумные основания для обращения известных общих начал опыта и науки в по- нудительный закон государства, но трудность не есть нераз- решимая невозможность. Мы знаем, что деятелем обществен- ного права бывает община, сословие, юридическая личность, состоящая из лиц физических, на таком же основании, на ка- ком государство состоит из тех и других. Мы знаем, что юри- дическая личность или союз личностей физических действует через их посредство, как государство действует через посред- ство всех своих составных элементов. Посему ясно, что рас- поряжения, правила и законы общины суть выражения общих ее интересов, подчиняющих себе деятельность частных лиц подобно тому, как распоряжения, правила, законы государ- ства суть выражения его общих интересов, господствующих над деятельностью частных и юридических лиц. С тем только различием, что интересы государства состоят существенно в справедливости, в основной идее права, тогда как интересы об- щин и сословий имеют большею частью материальное содер- жание — понятие о пользе. Частные лица, равно как мелкие, отдельные общины, ищут одной своей пользы; государство ищет только общего, и в этом случае общей пользы, или пользы всех, узаконением которой государство узаконяет право в самой сфере пользы. С другой стороны, принимая в свои зако- ны общие начала, господствующие в сознании общин, сосло- вий, поколения, государство собственно примиряет, по идее правды, интересы частных лиц с интересами общими юриди- ческой личности. Государство ставит себя решителем борьбы, очень естественно возникающей в союзах человеческих, между частным и общим. И так в законы государства входят начала жизни и теории, которые уже в обществе требуют господства над частным в жизни и теории и которым сверх того господ- ство принадлежит по их сообразности с началом справедли- вости. Мы особенно восстаем против теории, по которой во- дительной мыслью государства ставится общественная польза или общественное благо — понятия столь неопределенные и растяжные. Только с точки зрения права объясняются пону- дительная сила законов общественного права и степень этой понудительности. Основание понудительной силы — спра- ведливость общественного закона; пределы этой понудитель- ности — порешение борьбы частного с общим. Что могут вы- полнить частные лица своими средствами, в то не вступаются община и общество; что доступно для усилий общин, должно быть изъято из-под прямого влияния государства. Так при- миряется государственное влияние на личность посредством общности; в закон государственный входит то, что уже было в обществе; лица подчинены государству уже по причине своей подчиненности обществу, семье, общине, сословию.

    Зная происхождение или даже самый genesis обществен--- ных законов, равно как их свойство и предмет, нам легко уста- новить понятие общественного права и представить его систе- му. Общественное право есть право частных лиц и обществ на ту деятельность и на те средства, которыми совершается в го- сударстве развитие и обеспечение цивилизации или благосо- стояние народа. Выражая ту же мысль другими словами, мож- но сказать, что общественное право состоит в праве личности на ее развитие посредством пользования общественными уста- новлениями, существующими в государстве для этой цели.

    Система этого права обнимает законы о лицах, предметах, правах и средствах защиты этих прав. И вот главнейшие по- ложения нашей системы. Прежде всего законы общественного права говорят о деятелях, лицах, или субъектах общественно- го права, определяя ту степень простора или свободы, которая необходима лицам как для пользования общественным правом, так и для его дальнейшего развития. Главные начала при этом выражаются в устранении личной физической зависимости и в узаконении бытия личности в общности, в избежании обо- собления лиц и в противодействии безусловному господству общего над частным. После того общественные законы излага- ют понятие о предметах общественного права, или объектах, и преимущественно об основании всякого вещного права, о земле, установляя тот способ общественного владения в зем- ле государства, который наиболее обещает успех для развития интересов народа. Затем следуют законы о праве личности на бытие, или о народонаселении, и законы о праве на сближе- ние народа и его различных элементов посредством дорог или путей сообщения и посредством почт или подобных учрежде- ний. Далее следуют установительные законы о праве труда, с одной стороны, для развития вещественного, а с другой — для развития духовного благосостояния. В первом случае они известны под именем законов о промышленности, сельской, ремесленной, фабричной, торговой; во втором — законы из- лагают учреждения и меры к образованию народа умственно- му, эстетическому и нравственно-религиозному, посредством действия семьи, Церкви, школы. Во второй половине системы общественного права излагаются охранительные законы, кото- рые содержат в себе определения для деятельности общества, стремящегося спасти себя как от вредного влияния внешней природы, так и от вредных деяний человека. Эта деятель- ность начинается предупреждением зла и его пресечением; но в случаях их несостоятельности она переходит в соединение населения в систему взаимного застрахования с целью вполне спасти частное лицо от совершенного разорения посредством разложения на общество частной потери, не чувствительной для целой системы соединения. Одним словом, так как право есть мера свободы, то общественное право узаконяет пределы, до которых простирается требование обществ, чтобы государ- ство осуществляло идеи науки, и до которых доходит право частных лиц требовать от их обществ, чтобы они низводили все добытые государством результаты науки до каждой лично- сти в народе. Не опека или патронатство государства над част- ными лицами, а взаимодействие частного с общим составля- ет задачу общественного права. И в пояснение системы этого права должно присоединить, что в решении каждого из его во- просов участвуют и частные лица, и общины или общества, и напоследок государство. Начало делают физические, частные лица, побуждаемые своими нуждами и потребностями; и толь- ко при недостаточности своих средств или побуждений к даль- нейшему развитию вопроса они вызывают содействие обществ и общин, от семьи и рода, до села, города и сословия. Здесь все совершается усилиями физических и юридических лиц, толь- ко под законодательным контролем государства, которое пря- мо вступает в дело уже тогда, когда самые нужды и средства обществ и лиц юридических окажутся несостоятельными. Так, например, дело образования сначала поручается средствам домашнего и частного воспитания, далее входит в заведения общественные, наконец, совершается государственными сред- ствами. Посему же, например, благотворительность имеет три формы — частного, общинного и общественного призрения. Исключительно личное — слабо, недостаточно; исключитель- но государственное ведет к апатии, убивает развитие.

    Наконец, нельзя не присовокупить, что общество, слу- жащее субъектом общественного права, может и должно иметь свои финансовые средства и свои судебные учреж- дения. Капиталы известных учреждений, например, домов воспитательных, приказов общественного призрения, равно как сборы мирские — крестьян, земские — дворян и все хо- зяйство городское, несомненно, принадлежат обществу, а не государству, которое имеет свое государственное хозяйство, как частные лица имеют свое частное и как общества должны иметь свое общественное. С другой стороны, неисправное состояние дорог или почтовых станций, незаконное расшире- ние промысла, со стороны известного лица, равно как неосно- вательное стеснение права исповедания или права учить и учиться; наконец, дела о строении, пожарах, продовольствии, призрении — все это явно может и должно быть порешаемо порядком судебным, во имя законов. Должны быть суды по вопросам общественного права, потому что существуют за- коны, установляющие общественные права. И суды в этом случае должны быть свои, особенные, именно смешанного со- става, как по специальности вопросов, подлежащих решению, так и по их отношению не к одним отдельным лицам, но и к обществам и ко всему государству. Такое значение имеют или должны иметь, например, у нас дорожные комиссии, по- чтовые конторы, цеховые расправы, торговые суды, управле- ния училищ, строительные комиссии, пожарные учреждения, комиссии продовольствия, врачебные управы, карантинные правления, приказы общественного призрения, адресные кон- торы, цензурные комитеты и т. д. и т. д. Мы назвали в при- мере установления преимущественно первой инстанции, но всякому известно, что по всем вопросам этих учреждений воз- можен перенос дела в инстанцию высшую, а потому считаем доказанным свое положение, что суд по делам общественно- го права возможен и действителен, как всякий суд. Только по особенности и специальности вопросов присутствий по этому суду находится, например, в России, по Своду Законов столько же, сколько частей в его системе общественного права.

    Обращаясь теперь к Своду положительных законов, мы находим, что законы установительные носят здесь название законов благоустройства, а законы охранительные называ- ются законами благочиния. Законы установительные, или бла- гоустройства, основываются на идее свободного пользования общественными учреждениями; законы охранительные, или благочиния, имеют своим характером обязательную деятель- ность, требуемую от настоящего поколения для сохранения всего общественного на пользу будущих поколений. Законы установительные, благоустройства, излагают уставы об обще- ственных дорогах или о путях сообщения, куда также должно отнести и почтовые сношения; потом о разных формах народ- ной промышленности, начиная с земледельческой до торговой, излагаемых в томах XI и XII, куда нельзя не присоединить уче-- ния о народонаселении и уставов о народном просвещении и образовании. Законы охранительные, благочиния, содержат распоряжения о сохранении против влияния природы и богат- ства народа и его жизни и здоровья, в форме уставов и мерах против пожаров, о мерах обеспечения народного продоволь- ствия, о сохранении народных интересов от разрушительного действия человека в форме так называемого предупреждения; и, наконец, они говорят об общественном призрении как сред- стве взаимного застрахования для спасения отдельных лиц потерею, не чувствительною для общества. Такой смысл име- ют XIII и XIV тома Свода. Очевидно, что наша система сходит-- ся со Сводом и различается от его взгляда. Она согласна, напри- мер, со Сводом относительно названия или имени предмета, но с различием, что мы обозначаем предмет одним словом; общественное право, а Свод употребляет это слово по частям, называя призрение общественным, продовольствие народным, здравие и просвещение народным, промышленность народной, дороги земскими, народными и т. д. Сверх того, Свод признает систему своих законов также правом, но говорит о том при слу- чае, в распоряжениях о праве путей сообщения, о праве про- мышленности сельской, ремесленной, торговой, об имеющих право получать помощь от общины, по случаю пожара, навод нения, голода, о праве призреваемых и т. д. Следовательно, за- коны благоустройства и благочиния составляют общественное право. Отличается же наша система от легальной своею пол- нотою, закругленностью и оконченностью логической общей мысли. Причин к этому различию весьма много; самая глав- ная состоит в большей свободе теории, которая не связывается случайными обстоятельствами и местными, практическими потребностями. Но самое существенное различие состоит в том, что теория не может в деле общественного права обойтись без истории. Положительный закон может прямо говорить о праве сообщений сообразно состоянию дорог, которые нахо- дит он существующими в свое время; прямо о праве промыш- ленности и образования, на основании учреждений торговых и учебных, которые встречает он на деле в обществе. Теория не объяснит и не осветит ни закона, ни учреждений, ни права пользования этими учреждениями, если не покажет первого появления и постепенного развития до настоящего времени и учреждений и пользования ими. Настоящее поколение поль- зуется всем прошедшим под условием сбережения и развития всего настоящего для будущности. Мера его прав и обязанно- стей может быть объяснена и понята только в истории, из исто- рии, посредством истории. И наша теория необходимо имеет историческую часть системы, часть составную, неизбежную, без которой нельзя ни понять действующее законодательство, ни основать его на разумных началах. С другой стороны, не забудем, что положительное законодательство соприкасается с теорией, которой начала, в теоретическом изложении, долж- ны стоять во главе каждого положительного установления, для объяснения и обоснования закона. Итак, полное, ученое изло- жение законов общественного права, или законов благоустрой- ства, состоит из двух частей, истории законодательства и тео- рии действующих положительных законов.

    Чувствуя после этого всю аналогию и все сродство обще- ственного права с другими ветвями права, мы должны для со- общения делу большей ясности, указать на те отличия, кото- рые существуют между нашей юридической наукой и другими юридическими предметами. Первое отличие заключается в по- ложении или в месте, которое занимает наше право в системе законодательства, действующего в государстве. Система права составляется восходящим порядком ее частей, начинаясь част- ным, или гражданским, и замыкаясь государственным, или по- литическим. Гражданское определяет отношения, возникаю- щие между отдельными лицами; государственное узаконяет отношения всех составных элементов государства к верховной власти и к правительству; общественное занимает среднее положение, установляя отношения частных лиц к их союзам и каждого из этих союзов к целому обществу, к государству. Мы намеренно не говорим здесь о праве уголовном, потому что оно служит обеспечением ненарушимости всех законов и гражданского, и общественного, и государственного права и не может составлять трудного вопроса в деле различения этих сфер права. Другой признак отличия нашего права состоит в его предмете, который не касается политических, правитель- ственных интересов, и по содержанию не имеет ничего общего с государственным правом, например с вопросами о внешней или внутренней безопасности, с войной, дипломатией, финан- сией и т. д.; напротив, преследуя преимущественно частные интересы, оно сходится с гражданским, от которого, однако ж, отличается яснее, чем от всякого другого. Право гражданское есть собственно освящение логического закона, по которому произведение принадлежит своей причине. Кто поймал в реке рыбу, в лесу — дикого зверя, нашел в горе алмаз и вообще пред- мет, никому не принадлежащий, тот как бы создал их, и тому они усвояются законом в исключительную собственность, с властью распоряжаться этими предметами посредством дого- воров и на случай смерти, завещанием, — вот summa summar-- um гражданского права. Одним словом, оно состоит в осущест-- влении неприкосновенности имуществ; но сами имущества приобретаются трудом, умом, знанием и развиваются в богат- ство трудом, умом, знанием, которые необходимо условлива- ются содействием общественным. Кроме того, не одни имуще- ства составляют интерес человека; потребности возрастают до идеальных, общественных; и потому за правом имуществ, за гражданским следует общественное, которое идет дальше. Находя, что граждане и частные лица тем и живут, что ловят рыбу и зверей, ищут золото, алмазы, пашут землю, ремеслен- ничают, торгуют и т. д., общество признает за ними всю эту деятельность или весь их образ жизни, усвояет им, устрояет и обеспечивает этот род жизни и эту деятельность как их непри- косновенное право. Ясно, что закон общественного права имеет своим предметом не отдельные действия, а всю жизнь человека в обществе; посему естественно, что он не ограничивается той или другой стороной жизни, а рассматривает всю деятельность человека, все стороны жизни, все проявления человеческой свободы, от промысла зверолова до операций банкира, от поло- жения нищего в общине до продовольствия всего народа, от по- жарной повинности в деревне до взаимного застраховать, часто на пространстве всего государства и т. д. Присоединим, что об- щественное право есть первый союз людей в обществе и первое звено — в соединении обществ между собой. Как отдельные лица сближаются между собой по промыслам и другим вопро- сам общественного права, так впоследствии целые государства стремятся к соединению по этим же общественным вопросам. Дороги различных государств в Европе делаются европейски- ми путями сообщения; почты и телеграфы их стремятся обнять собой целые страны света; промышленность европейцев при- нимает характер всемирной, просвещение — общечеловеческо- го; и таким образом все общественное право мало-помалу вхо- дит в общеевропейское, народное право. Общественное право смягчает исключительность частного, не уничтожая частного, личного права. Но, во всяком случае, закон общественного пра- ва ничего не творит, как и закон права гражданского, а только признает то, что есть, на том основании, на котором оно есть, на основании свободы и деятельности; там и здесь закон только освещает свободу разумной деятельности и сообщает ей зна- чение права. Есть свобода гражданского права — власть над имуществами; есть свобода политическая; есть свобода обще- ственная, в сфере общественного права.

    Выражение разумной деятельности, получающей зна- чение права, приводит нас к другому вопросу: об отношении общественного права к наукам и теориям, из которых закон черпает свои начала, относительно общественной деятельно- сти, и особенно к политической экономии. Это — наука о цен- ностях, из которых составляется народное богатство, служа- щее основанием сближения между политической экономией и общественным правом. Та и другая наука говорят о народном богатстве, но с различием, что в политической экономии богатство есть цель и высшая идея науки, если только понятие богатства может быть идеей; в общественном праве богатство есть одно из средств или один из элементов народного благосостояния. Посему даже тогда, когда политическая экономия говорит о народном благосостоянии, о благе народа, она при- нимает его только в вещественном, материальном значении; напротив, общественное право рассматривает благосостоя- ние народа во всей его полноте. Одним словом, политическая экономия смотрит односторонне на дело или на одну сторону дела; общественное право обнимает вопрос со всех его сторон. Сверх того, политическая экономия рассматривает богатство народа как результат исключительно деятельности частных лиц, как сумму частных богатств, частных капиталов; право общественное необходимо находит основание для народного богатства и в деятельности частных лиц, и в труде общем все- го народа, всех поколений, сословий, всего государства. Далее, рассматривая свою задачу с точки зрения частной, как интерес лиц отдельных, без всякой между ними связи, политическая экономия старается дать своему предмету вид отвлечения и совершенной независимости от времени и места, от истории и положительного быта или от данных условий данного обще- ства, тогда как общественное право, состоя из законов обще- ства, определяющих деятельность произведения и употребле- ния, хотя бы вещественного богатства, всегда предполагает известное время и определенное место для действия своих по- ложений. Мы не отрицаем, напротив, признаем законным дви- жение общественного права отдельных государств к слиянию в общее, человеческое достояние; но признаем это движение или направление только пока в идее, а не в действительности. Общечеловеческое должно выйти из национального, составляя его сумму. До сих пор человек ничего не сделал, а сделали грек, римлянин, англичанин, русский и т. д. Наконец, политическая экономия, опираясь на свое понятие ценности, решительно отрекается от рассмотрения своих вопросов с точки зрения права и, так сказать, становится в противоположение с юридическим началом, которое, по-нашему, служит основой для всего общественного. Столько точек для столкновения наук, имеющих между собою всю аналогию, необходимо вызывает к вопросу, которая же из них права в своем воззрении. Думаю, что неправота на стороне политической экономии — на ее понятии о ценности и на ее взгляде на предмет науки. Ценность, по уче- нию современной политической экономии, есть особое свойство предмета, сообщенное ему трудом человека, с чем нельзя не согласиться, и природою, прибавляют они, называя ценно- стью всякую вещь, имеющую ценность, и только вещь и ценное вещество. Отсюда понятие о богатстве как сумме веществен- ных благ и как сумме средств для физического благосостоя- ния. А мысли, хоть бы самих политикоэкономов, а их теории о богатстве, а приемы производства, а открытия и изобретения, неужели это не суть ценности? Нет, ценность есть чистый про- дукт человеческого труда, в котором природа не участвует; но продукт не физического движения, а всей энергии воли и духа, вызванной умом и высказавшейся во внешнем движении чело- веческих членов, как орудий действия на внешнюю природу. Богатство не есть только сумма имуществ, а сумма народного труда и народной деятельности, употребленных на борьбу с окружающей природой. Политическая экономия должна быть теорией не ценностей, а их причины — труда и деятельности, которые, естественно, подлежат столько же законам разума теоретического, частного, сколько разума, окрепшего в опы- те народа и выраженного в законах общества и государства. Потому-то и сама политическая экономия не строго держится своей идеи, своего основания, своего отвлеченного положения и часто, если не всегда, заходит в пределы конкретного, опыт- ного знания. Не довольствуется она своей теорией ценностей, их произведения, разделения, потребления, а вносит в свою сферу рассмотрение разных родов промышленности, вопро- сы о народонаселении, о разделении богатства, о податях и их употреблении на общественные потребности. При этом она из- лагает общнейшие начала, заимствованные у разных наук, на- пример у наук о промышленности, о сельском хозяйстве, о тех- нологии, торговле и т. п., и представляет легкую добычу этих начал для читателя, избавляя его от необходимости обращать- ся к каждой из особых, специальных наук, по означенным во- просам. Потому-то и закон может пользоваться положениями политической экономии, которая, впрочем, служит здесь чу- жим добром. И естественно, что услуга ее принимается не без условий, не без поверки. Отсюда частое противоречие между политической экономией, видимым источником, и обществен- ным правом, ее должником, ибо часто заимствование делается законом прямо из общего обеим наукам источника, только без изменения, которое может дозволить себе политическая эконо- мия. Итак, можно сказать, что для общественного права, даже в вопросе о народном богатстве, скорее важны науки о сель- ском хозяйстве, о торговле или технологии, чем политическая экономия; тем менее можно назвать начала политической эко- номии вообще руководительными в общественном праве1. Что для общественного права политическая экономия по вопросам о народном богатстве, промышленности и народонаселении, то для него философия, педагогика и подобные науки отно- сительно народного просвещения и образования. Отовсюду общественное право заимствует материал для своих распоря- жений, сообщая всему основание права и законности.

    Указавши на отношения, в которых находится обще- ственное право к истории, к гражданскому и государственно- му праву и к наукам о различных интересах общества, богат- стве, просвещении и т. п., мы яснее видим массу и свойство тех сведений, которые необходимы для изучающего общественное право. Впрочем, имея дело только с правом, только с юридиче- ским построением предметов, входящих в состав обществен- ного права, его теория не требует невозможного, не требует глубоких и совершенно точных знаний в этих предметах. На- против, тут нужно столько этих знаний, сколько необходимо для понимания юридических вопросов, возникающих в сфере общественного права. Точности и подробности можно требо- вать только относительно исторических и юридических сведе- ний, без которых ни установление, ни понимание закона невозможно.
    _____________________
    1 В противоположность положениям Р. Моля и других.

    Отсюда же выводим мы как источники общественного права, так и его литературные пособия, которых обозрение здесь ограничим самыми важными и необходимыми произве- дениями по части истории общей и русской, по общему уче- нию о праве общественном и по русскому общественному пра- ву. Делаем здесь вычисление сочинений с преимущественною целью облегчить чтение сокращений, употребленных в при- мечаниях и выписках. De la Mare. Trai�é de la Police e�ce�, Paris / 1722 и след. I—IV, in �ol. Gibbon. His�oire de la décadence e� de la chu�e de l’Empire romain, �rad, par Guiso�. Paris, 1819. I—XIII voll. 8-vo, с примечаниями переводчика.

    Aug. Boeckh. Die S�aashaushal�ung der A�hener. Berlin, 1817. I—II.
    Moreau de Jonnès. S�a�is�ique des peuples de l’An�iqui�é. Paris, 1851, I—II.
    Fried, v. Raumer. En��ickelung der Begri��e von Rech�, S�aa� und Poli�ik. Leipzig, 1832.
    Eichhorn. Deu�sche Reichs-und Rech�sgeschich�e. Gö��ing.,1834 и след. 8°. I—IV.
    Hüllmann. S�aed�e�esen des Mi��elal�ers. Bonn, 1825. I—IV.
    Guisot. Cours d’his�oire modern, ou l’his�oire de la civilisa�ion en France. I—V. Paris, 1829—1832.
    Fried, v. Raumer. Geschich�e der Hohens�au�en. I—VI. Leipzig, 1823—1825.
    Moreau Christophe. Du problème de la misère. Paris, 1851. I—II.
    Rossbach. Geschich�e der Poli�ischen Oeconomie. �ürzburg, 1856.
    Roth v. Schreckenstein. Das Pa�ricia� in den deu�schen S��d�en. Tübingen, 1856.
    Landau. Die Terri�orien in Bezug au� ihre Bildung u. ihre En� �ickelung, Hamburg u. Go�ha, 1854.
    Maurer. Einlei�ung zur Geschich�e der Mark-Ho�-Dor�-u.
    S�ad�-Ver�assung. München, 1854.
    Krause. Geschich�e der Erziehung, des �n�errich�s u. der Bildung bey den Griechen, E�ruskern u. Romern. Halle, 1851.
    Friedr. Thiersch. �eber gelehr�e Schulen. S�u��gard�, 1826. I—III.
    Berg. Das deu�sche Polizeyrech�. Gö��ing., 1799. I—VII; 8°.
    Jacob. Grundsa�ze der Polizeygese�zgebung. Charkov, Halle, Leipzig, 1809. I—II; 8°.
    R. Mohl. Polizey�issenscha��, nach den Grundsa�zen des Rech�ss�a-a�es. Tübing., 1832. I—II; 8°.
    Fr.v. Raumer. Geschich�e Europas sei� dem Ende d. XV-�en Jahrhund. I—VIII. Leipzig, 1832—1850.
    L. Stein. Sys�em der S�aa�s�issenscha��, I. S�u��gar� u. Tübingen, 1852.
    �irch, Grundzuge der Na�ional-Oeconomie. Köln, 1856.
    Roscher. Die Grundlagen der Na�ionaloeconomie, 2-�e Aufl. S�u��g. u. Augsburg, 1857.
    С. Frantz. Vorschule zur Physiologie der S�aa�en. Berlin, 1857.

    Первая попытка воспользоваться материалами, которые доставляют монографии Риля, в его «Na�urgeschich�e des Volkes» и пр., с которыми знакомит нашу публику г. Безобразов статьями, помещенными в «Русском вестнике» за 1857 г. В заключение скажем, что по особенности плана, принятого нами для изложения истории законов охранительных, в наше вычисление здесь не вошли сочинения по части общественного призрения. Для них назначается особое место, законность которого будет впоследствии доказана.

    Обращаясь за сим к источникам, по части русского обще- ственного права, укажем на изданные Собрания летописей, на летописи вообще, на акты Археографической экспедиции, на акты исторические, с их дополнениями, на акты юридические, на Полное Собрание Законов и присоединим, что в изучении дела по этим источникам мы особенно пользовались «Исто- риею государства Российского» Карамзина и 7 томами «Исследований, замечаний и лекций» Погодина. О пособиях, более специальных, поместим указания при изложении дела.

    Введение в историю общественного права

    Идеями управляется человечество, которое хранит их в глубине своей природы и образует из них основу для вечного сочувствия каждого настоящего поколения ко всем поколе- ниям, отжившим и будущим. Вера, нравственность, истина, добро, изящное для всех поколений составляют путеводные звезды в области убеждений и действий, воззрений и жиз- ни. Для человечества в этом отношении не существовало переворотов, обозначивших такие резкие периоды для бытия остального мира. Убеждениями и понятиями управляются народы, кото- рые в различной степени сознают идеи своей человеческой природы. Идеи властвуют над людьми не самовольно, не ин- стинктивно, а под условием сознания и признания, которое различно по времени и месту и которое производит особенно- сти в понятиях народов, в их духе, направлении, национально- сти. Тогда как народы античного Востока увлекались идеями, только смутно сознаваемыми, народы античного Запада, греки и римляне, уже низводили идеи до убеждений и понятий. Определенные, точные понятия, воплощающие собою идеи, составляют начала права, которыми управляются госу- дарства и которыми они различаются одни от других точно, резко, несомненно. Отсюда вытекает, что история права есть история идей и что она также безлична и бесстрастна, но так- же интересна для всякого мыслителя, философа, историка, об- разованного человека. В государстве живет народ, живут его общественные союзы, живет общество, которого право воплощает собою че- ловеческие идеи времени. Посему общественное право в его историческом движении представляет наибольшую возмож- ность и наибольшее удобство подмечать появление идей в раз- ных веках и народностях и следить за внутренним развитием и внешним расширением этих идей на целые массы населения. История общественного права должна представить нам появ- ление, постепенное образование и признание в обществе тех лиц, которые принимают участие в установлениях этого пра- ва; равно как происхождение и дальнейшее усовершение тех учреждений, которыми эти лица пользуются для своего благо- состояния; и наконец, она должна изобразить нам постепенное осуществление идей и нарастание той суммы благ, которая в наше время составляет интерес, открытый для всего обще- ства. Из истории общественного права мы увидим, что права и преимущества, доступные теперь для всех и каждого, неког- да были исключительным достоянием или одних государей и правительств, или отдельных, более других сильных и счаст- ливых элементов общества. Расширение этих прав происходи- ло по мере и по причине более глубокого, более истинного, внутреннего их развития. Истинное право, истинно понимае- мое право необходимо стремится к принятию значения обще- го достояния. Не столько в этом случае могла сделать теория, сколько тут делала жизнь; развитию теории мешало многое; успехам жизни помогала сама природа права. Теория всегда следует за жизнью; в праве общественном она отстала более чем где-нибудь. Мы начнем с истории общественного права, как она дана действительностью, и потом изложим успехи тео- ретического сознания общественного права. История общественного права возможна для каждого на- рода, и столько может быть этих историй, сколько народов или государств. Они могут быть весьма различны по основаниям движения, по быстроте развития, по результатам; но все они имеют то общее между собой, что до сих пор решительно не возделаны как самостоятельные ветви науки. Тем менее мож- но ожидать пособий для истории отечественного общественного права. Тут нет еще ни вопросов, ни специальных работ, определенных идеей права, ни точных результатов, которых достижение могло бы установить аналогию в изысканиях. Это было причиной, что мы сочли своим долгом предварить свои изыскания по части русского общественного права изложени- ем аналогических явлений в истории общей, для установления вопросов, точки зрения, источников, способа оценки событий и поверки результатов. Общественному праву России в его историческом рассмотрении мы предпосылаем в кратком очерке общую историю этого права, начиная с древнейших времен. По троякому положению общественных интересов в государствах древних, средневековых и новых мы делим эту историю на три вопроса, из которых первый посвящается объяснению общественного права в древности, под влиянием политики, второй — изображению его в средние века, по началу господства частного над общим, и третий — изложению истории нового европейского, преимущественно отечественного общественного права.

    Характер древнего общественного права

    Обозревая общий ход установлений, характеризующих древние государства, невольно приходишь к мысли об отде- лении древней истории человечества от последующих ее пе- риодов. Так все там своеобычно, несходно с последующим, в разладе с новым. Но, вникая в значение особенностей антич- ного мира, необходимо уступаешь мысли, что древняя исто- рия служит основным моментом в жизни человеческой, одной и нераздельной, составляя собою начало, вступление, и при- том неизбежное; начало всеобщей истории сходится с после- дующим своим развитием; эта история составляет замкнутый круг идей и событий. С одной стороны, древняя история есть история нашего юга и востока, где природа нелегко подчиня- лась человеку и человек обращал свою деятельность на свое внутреннее, откуда повеял впервые дух искусства и науки на запад и полночь и пробудил здесь дух труда и победоносной борьбы с природою, так что север, в свою очередь, несет те- перь на этот восток и юг результаты своего труда — телеграфы, чугунные дороги, развитие мореплавания и т. д. С другой стороны, кажется, мы не встретим противоречия, если скажем, что древняя история состоит преимущественно в образовании гражданских обществ. Там все движется к образованию гражданского союза; там повсюду образуются эти союзы; там являются все формы гражданского общества; там общественность, в смысле построения государства, была исчерпана жизнью, начиная с деспотизма, переходя в теократию и монархию и заключая народным правительством, а часто анархией. Отсюда объясняется господство политического интереса над всеми другими и владычество правительственного элемента над всеми остальными. Частные, человеческие интересы не только не находят содействия в государстве, но подчиняются его видам, принимают значение политических, государственных, тогда как политические, правительственные вопросы занимают все внимание общей власти и все назначение частных лиц и поэто- му ведут к стеснению прав населения. Права фараонов Египта, царей вавилонских и ассирийских, власть городов финикий- ских и республик Греции и Италии должны были поглощать собой все права населения для образования гражданского общества и для сообщения ему обеспеченной безопасности. Отсюда вышло, что, за единственным исключением избран- ного иудейского народа, десятимиллионные населения древних государств лишены были прав свободы, принадлежавших одним представителям политического интереса, блюстителям политической безопасности1. Рассмотрим для доказательства вопросы общественного права, сколько найдем их, в Египте, Иудее, Греции, Риме. Я сказал: вопросы, то есть отдельные, хотя и более общие, явления, в которых выразилось общественное право древних народов. До полной, основательной истории дела еще очень далеко, несмотря на массу источников и бесконечность литературы. Всего менее мог я иметь в виду полноту и самостоятельную разработку источников, желая только установить общие понятия, долженствующие служить введением в историю отечественного общественного права. Мой долг состоял в том, чтобы воспользоваться доказанными данными, установленными в сочинениях авторов, имеющих общую известность и ученый авторитет.
    _____________________
    1 Raumer’s Entwickelung der Begriffe, 1—23. Египет, как союз каст, не признавал, не допускал прав лич- ности и по бесконечности прав фараона, и по господству касты над отдельными лицами. Каста была неизменным, бесповорот- ным, окаменелым и неподвижным, как пирамида, осуждением каждого лица на жизнь и занятия, деятельность и убеждения, требуемые кастою, а не его природою. По требованию касты тот становился воином, кто рожден быть жрецом, и тот делался купцом, кого природа назначала в герои. Отсюда внутренняя несостоятельность каст, для достижения даже безопасности; мало-помалу касты перерождаются или вырождаются, служи- тели богов берутся за оружие, воины без стыда бегут с поля сражения, и Египет становится легкой добычей персов, маке- донян, римлян. Между тем человеческое, общественное давно уже принесено в жертву кастовому или политическому, поте- ряно невозвратно и не могло послужить элементом для возрож- дения. Раз павши, древние государства не восставали. И на до- лине благодатного Нила мы встречаем двоякую форму рабства, личную и вещную, или имущественную.

    Общество Египта состояло главным образом из жрецов, воинов и пролетариев и простиралось до семи миллионов на- селения, разделявшегося на жрецов, которых было 600 000, на воинов в числе 2 250 000 и на 4 150 000 пролетариев1. Больше половины населения было бесправных, как это можно вывести и из повествований Моисея о результате известного голода в Египте при Иосифе, когда жители, передавши в казну фараона и золото, и серебро, и скот свой, и имение, и движимое и недви- жимое, должны были наконец продать и землю и себя в рабство для приобретения средств существования. «Вот я купил вас и землю вашу фараону», — объявил в заключение египтянам Иосиф, и стали египтяне рабами фараона. Замечательно это из- вестие еще потому, что объясняет нам происхождение рабства в древности; громадность тогдашнего рабского сословия не дозволяет выводить его из одного плена, гораздо естественнее выводить рабство из нужды, которая тяготела во все времена над обществами, даже над самыми невоинственными, каким, собственно, был Египет.
    _____________________
    1 Moreau de Jonnès, Statistique des peuples de I’Antiquité, I, 32.

    Но все это одни источники, которых богатство само объясняется началом несвободы, господство- вавшей в народе. Отсюда становится понятным отсутствие рабства в Иудее, несмотря на возможность и существование событий, произведших рабство в Египте и у других народов. В дополнение к этому отрицанию личной свободы, имущества в Египте разделялись не по праву, а по преимуществу. Так, из 4 321 000 гектаров удобной земли в Египте фараон зани- мал своим владением 1 848 000, жрецы — 1 440 000, а воины остальные — 1 033 0001. Так что большая половина населения не могла найти ни клочка годной земли для установления не- зависимого, обеспеченного существования.

    Как же случилось, что Египет имел вид страны благо- устроенной, со времен древнейших, например в лета жизни Авраама, оставался предметом удивления для всей образован- нейшей древности и дожил в величавых памятниках своего строительства до наших дней? Нельзя отрицать фактов, дока- зывающих развитие в Египте сельской промышленности, при- сутствия в нем благодарной деятельности в ремеслах и заводах, значительной степени образования, о которой повествуют оче- видцы — мудрецы, философы и историки Греции. И если бы кто вздумал умалчивать об этом, ему и теперь назвали бы или показали каналы, Меридово озеро, развалины храмов и горо- дов и вечные пирамиды. Высчитали, чтобы не вдаваться в дру- гие подробности, что постройка наименьшей из этих пирамид и теперь стоила бы столько, во сколько бы обошлось прорытие канала из Средиземного моря в Черное, с построением при вхо- дах по значительному форту2. Прибавим, со своей стороны, что в истории остались известия о развитом управлении в Египте и о многих законах, которым придают весьма высокое значение. Но прибавим также, что вся эта монументальная, историческая деятельность египтян носит однообразный характер деятель- ности всех на пользу немногих, если не одного. До сих пор пирамиды глядят на исследователей сфинксами, с загадочным вопросом, к чему и для чего могли бы служить пирамиды.
    _____________________
    1 Там же.
    2 Rotteck’s Allg. Geschichte, I, 91.

    Здания общественные, народные, воздвигаемые на пользу общую, по общечеловеческому интересу, а не по личному, случайному произволу, никогда не представляют затруднения в решении вопроса, для чего и зачем. С другой стороны, обративши всю деятельность целого населения на пользу небольшого числа высших классов, будет ли это в сфере хлебопашества или за- водов, можно получить изумительные результаты, поражаю- щие всякого пришельца, который не знает, чего они стоят и чем они куплены. Наконец, не без основания высокое мнение об образовании жрецов, которые действительно могли знать и математику, и механику, и астрономию и иметь более глубокие познания о Божестве, человеке и природе; но не забудем, что жрецы хранили знание под спудом, облекали его в страшную тайну, никогда не сообщали народу и с тем вместе были свети- лами только для своего неба, весьма не широкого, не объеми- стого. Школ не было; народ оставался осужденным на рабство, суеверие, невежество. В заключение скажем несколько слов об управлении и законах Египта. Каждая из трех частей, на которые до сих пор делился Египет, разделялась в древности на десять провинций, опять дробившихся на три округа, νόμος, praefectura. Такая правильность была плодом правительственного взгляда на землю и народ как на �abula rasa и сама по себе весьма замечательна.

    В каждом округе находилось особое присутственное место, состоявшее из 10 членов жреческого происхождения, для надзора за религией, нравами и выполнением законов. Следовательно, управление было весьма развито и, конечно, всегда имело силу сдерживать народ в повиновении законам. Деламар, из сочинения которого заимствовали мы представленное описание управления, вычисляет много законов, известных и малоизвестных1. Обратим при этом внимание на самые важнейшие, по мнению писателей. К числу таких законов обыкновенно относятся прежде всего так называемый закон царя Амазиса, по которому каждый житель Египта должен был ежегодно объявлять правительству, чем он живет, чем промышляет, и если оказывалось, что он живет на счет общества, то подвергался смерти. На существование подобного закона намекает, между прочим, рассказ Моисея о прибытии Иакова с сыновьями в Еги- пет, где Иосиф дает отцу наставление, как отвечать фараону на вопрос, кто они, — «скотопитатели есмы», должно было ска- зать царю. Значит, без такого вопроса в Египте не обходилось. И мы не подвергаем сомнению существование закона; но смысл распоряжения? Писатели видят в нем узаконение деятельности и труда, обеспечение честного промысла и образа жизни, и воз- можное охранение народа от лености и от нищеты. А смертная казнь? Неужели в Египте, который и бытием своей почвы, и существованием своего народа преимущественно обязан во- дам Нила, было столько убеждения в необходимости и пользе деятельности, труда, промышленности, что их поддержива- ли страхом смерти? Неужели, с другой стороны, могло быть в Египте столько противоречия в законодательстве, которое, поддерживая рабством бездеятельность всех высших классов, в то же время грозило им за бездеятельность смертною казнью? Но, может статься, смертная казнь назначалась только тому, кто живет на счет общества? Нет, всего менее, ибо, по известиям того же Деламара и других писателей, закон Египта признавал даже за ворами право составлять касту с собственным началь- ником, к которому обращались все обокраденные и от которого они получали свои вещи, только с уступкою 25% или четвер- ти цены в пользу касты1. Нечего удивляться законному суще- ствованию такой касты, зная законное признание воровства в Спарте и деятельность современной касты душителей в Ин- дии, той Индии, из которой многие производят все население и всю цивилизацию Египта. Со своей стороны, мы присоединим только необходимый вывод, что этим законом Амазис не имел в виду ни узаконить деятельность, разрушенную рабством, ни освятить честность, оскорбленную кастою мошенников, но, без сомнения, имел целью поддержать кастообразное устройство общества, коренной закон египетской политики. В таком же смысле должно принимать и другие законы Египта, имеющие право на это название; политика служила для них основанием. И мы не находим в них ни освящения общественных интересов, ни узаконения общественного права.

    Царство Иеговы, Иудея не допускала рабства в израильском народе, «понеже раби мои суть сии, — говорит Иегова, — аще оубожает брат твой у тебе, и продастся тебе, да не порабо- тает работы рабские, — аще же, обнищав, брат твой продается к пришельцу или к присельнику, иже у тебе; искуп да будет ему; аще же не искупится, да изыдет в лето оставления сам и дети его с ним; яко мои сынове израилевы раби суть. — Иже аще будут у тебе от язык, от тех да притяжеши раба и рабыню»1. Итак, израильтянин в Израиле всегда свободен, и если, в край- ней нужде, поступится своей свободой, не может работать ра- боты рабские и, по крайней мере в знаменитое лето оставле- ния, возвращается к своей первобытной свободе. Замечательно при этом свидетельство Библии о том, что рабство отдельных лиц происходит из той же крайности, которая родила рабство целого населения в Египте. «Если обеднеет брат твой и про- дается тебе» — формула, которой повсюду входило рабство; и только по отсутствии начала несвободы во Иудее рабство не могло тут образоваться даже в этом случае. По законам Иудеи труд человека свободен, тем более что он освящен общею запо- ведью: «В поте лица твоего снеси хлеб твой», — и потому труд почтен и общ, составляя достояние или удел всякого человека. И не могли быть ничтожны результаты такого труда, только его направление было ограничено особым установлением, от- носительно владения поземельным правом.

    Сыны Израиля суть рабы Иеговы, и земля Израиля Его собственность: «И земля да не продастся во утверждение; моя бо есть земля»2. Посему народ и его колена, семейства и их члены только владели землею, были только possessores и не могли произвольно распоряжаться ею, отчуждая или приоб- ретая, как говорится, во утверждение по крепостному праву.
    _____________________
    1 Исход. XXIII, 10, 11; Левит. XXV, 1—8, и 8—55. Второзакон. XV, 1—19.
    2 Исход. XXIII, 10 и след. Левит. XXV, 8.

    «Исчислиши себе седмь лет — лет покоя, седмь лет седмижды, и будут тебе седмь седмин лет, и возвестиши трубным гласом во всей земли — оставление, — и да отыйдет кийджо вас в притяжание свое и кийджо в отечество свое отъидет». Все, что было куплено, продано, заложено, уступлено в продолжение последних 49 лет, возвращается к первому, настоящему своему владельцу, который таким образом вступает в свое преж- нее, отческое или родовое, обдержание. Понятно, что вопрос о деятельности народа не имел в виду вещественного богатства, материального развития и Израиль не мог оставить на память потомства ни громадных пирамид, ни великолепных гробниц, ни вековых мостовых или водопроводов. Дело его было дру- гое, преимущественно духовное развитие для собственного счастья и общечеловеческого блага. Эта достойная односторонность выказалась во всем быту избранного народа. Его управление, по Деламару1, сосредото- чивалось в Синедрионе, состоявшем из 70 советников, перво- священника, с главною задачею иметь надзор за религией и нравами народа, частью за торговлей и продовольствием. Под ведомством этого высшего управления состояли в Иерусалиме два, а в других городах по одному судилищу с членами из коле- на Левитов — для той же цели. Наконец, в Иерусалиме, который разделялся для управления на 4 части, находилось 8 наблюдате- лей за нравами жителей, в каждой части города по 2; равно как и в других городах Иудеи, только в меньшем числе. В эту ад- министрацию, однако ж, сколько известно, не входил вопрос о промышленности, даже о сельской, единственной, которую знал народ Иудеи, не говоря о других родах промышленности, заво- дах, торговле. Самое сельское хозяйство не было тут собственно промышленностью и оставалось только средством существова- ния для народа и промыслом для отдельных лиц. Земледелием, виноделием, скотоводством и т. д. занимались не для обеспече- ния материального бытия, а для его продолжения, не для об- разования богатства, а для насущного хлеба. В лето оставления, то есть в каждые семь лет, в каждое седьмое лето, земле давался по закону покой, подобно тому как человеку предписывался от- дых в каждый седьмой день недели, в субботу. В это лето не воз- делывали поля, не имели ухода за садом, масличным деревом или виноградом; питались тем, что дико, само собою вырастало в поле и в саду; если после того еще был остаток, он отдавался беднейшим из народа, и если они не могли собрать всего дико растущего, то оно шло в пользу диких зверей и птиц, потому что они созданы десницею того же Иеговы. Понятно, что в таком народе ремесла и механические искусства не могли развиться, и когда нужно было Соломо- ну устроить и украсить единственный храм Иерусалимский, то должно было прибегнуть к содействию финикийских ре- месленников и художников. То же должно сказать о торговле Иудеи; хотя там был известен надзор за торговлею, то есть за предметами, которые вывозились и выносились на продажу, но существенно в смысле надзора за куплей и продажей чистого, беспорочного, по требованию закона.

    В той мере, в какой вещественное благосостояние это- го народа было мало развито, духовная сторона его жизни невольно обращает на себя внимание мыслящего человека. Известно историческое положение, что общества начинают с ощущения потребностей физических и только избытком, остающимся за удовлетворением нужд физических, жертву- ют потребностям духовным. Этим движением общества от материального к менее материальному и духовному выража- ется поступательный ход цивилизации. Как же не дивиться быту народа, вообще столько ограниченного в средствах ве- щественного благосостояния и столько богатого духовными благами? И притом во времена и среди народов, где физиче- ская природа властвовала в обществах почти исключительно? Не говоря о господстве личного начала в Иудее, о высоком представлении Божества, о достойном понятии о человеке, о нравственности; напомним, что здесь господствовало общее, доступное для всех умственное и эстетическое образование, сколько оно могло служить средством к выражению самых высоких и самых глубоких религиозных воззрений. От царя до простого израильтянина всем открыт был путь к образова- нию учением, толкованием, школами. Значение книг, по ко- торым всему учился избранный народ, известно каждому; по ним учились и частью образовались христианские общества в их понятиях о Боге и природе, о человекае и его истории. Велики заслуги философии истории, но первая мысль об этой философии дана историею иудейского народа, в которой идея промысла проведена самым Промыслом. В заключение два-три слова об охранительных законах иудейского общества. Бывали там голода, неурожаи, болезни, являлась и бедность и нищета, тем более что общество осно- вывалось на законе личной свободы. Голода и болезни, осо- бенно повальные, народные, рассматривались как явления Божия гнева, вызывали религиозные средства, молитву, пост, покаяние, которые не оставались без благих результатов, как и впоследствии в землях христианских, принявших тот же догмат; а бедность и нищета вызывали общественную реак- цию вследствие общего закона, повелевавшего Израилю: «Да не будет у тебя недостаточен»1, и вследствие разных бла- готворительных установлений, не встречаемых ни в одном древнеязыческом обществе.

    Образованнейшие общества древности, греческие республики и Рим, имели в своем основании также одну идею, которая становилась здесь на место божества и также требовала себе и жертв, и приношений. Эта идея была salus reipublicae, благо республики, которое, по выражению Бека2, не токмо теоретически, по учению тех или других ученых, а по природе народа и по его общему убеждению обнимало собою все челове- ческие отношения и господствовало надо всеми человеческими отношениями. Выражения, которые подтверждаются словами Платона, относительно вообще республики сходятся с положениями всех писателей о Спарте, где по закону Ликурга воля отдельного гражданина исчезала в государстве и где без государства ни отдельная личность, ни семейство, ни род не имели значения.
    _____________________
    1 Второзакон. XV, 4.
    2 Staatshaushalt. der Athener, l, 56.

    Равно как эти выражения Бека повторяются всеми относительно Древнего Рима, которого гражданин обыкно- венно называется der Mann des Gese�zes, в том же смысле, как спартанец, живший под влиянием законов Ликурга1. Вообще в древности свобода была государственным правом, как и владение землею политическим преимуществом. Это право и преимущество принадлежали существенно не тому или друго- му классу, касте, а городу, метрополии, столице, которая раз- деляла свои привилегии между гражданами. Посему общество Греции и Рима состояло из полноправных граждан и массы рабов, из владельцев часто богатейших2 и пролетариев самых жалких, из великих, гениальных личностей, проникнутых идеями, и беспомощнейших людей, страдавших от совершен- ной духовной нищеты. Цифры тут красноречивее возможных изысканий. Из 2 134 000 греков к званию рабов принадлежа-- ло 1 285 000; из 83 000 000 населения Римской империи более 40 000 000 было рабов, servi juris romani3, не говоря о рабах свободных, liberi, о детях, женах, клиентах, союзниках и т. п.4. Прибавьте к этому неровное разделение полей в Спарте, Афи- нах, Риме, где только известные роды или классы владели государственными землями; прибавьте к этому постепенное впо- следствии скопление земель в одних руках и обращение их в la�i�mdia, quae perdidere I�aliam, то есть в обширные пастбища или, хотя и поля, но порученные одним рабам для возделания; прибавьте, наконец, что граждане вообще считали труд ниже своего достоинства и, живя на счет провинций1 и предаваясь общественным занятиям, nego�iis, или досугу, o�io, презирали всякое другое дело2; и вы получите основания для суждения о положении общественного права в языческой древности. Перейдем к подробностям, начиная с Греции.
    _____________________
    1 Krause’s Geschichte der Erziehung, стр. 69.
    2 Moreau de Jonès, II, 531—534.
    3 Там же. 405—409, 421—545. Gibbon, I, 117 и след. О населении Рима, в 120 000 000 см. там же. Стр. 137.
    4 «О жизни и сочинениях Катона Старшего», расс. К. Зедергольма, Москва, 1857, стр. 9, продажа сардинцев; продажа 150 000 греков, 19; и т. п. Gibbon, I, 119, 138, иначе глядит и на количество, и на обращение с рабами в Риме; но Гизо справедливо возражает ему, основываясь на исследованиях Робертсона, который насчитывает рабов в Риме вдвое более свободных. Припомним слова Сенеки, De dementia, I, 24, quantum periculum immineret, si serti nostri numerare nos caepissent. Обращение с рабами, по правилам Катона, см. Зедергольма, стр. 89, 90, 91, где явно высказывается право господина на жизнь и смерть рабов.

    Прежде всего мы встречаем здесь весьма развитое управ- ление по вопросам общественного права и множество лиц, которым поручено это управление, — знак, что вопросы об- щественного права подчиняются благу республики. По Дела- мару3, в республиках Греции первым званием был полиарх, или градоначальник, — нечто вроде римского городского пре- фекта, Prae�ec�us urbi; затем следовали номофилаки в Спарте и разнообразные чины в других местах: софронисты, наблю- давшие за нравами народа; гинекономы, следившие за образом жизни женского пола; астиномы, заботившиеся о безопасности города; агораномы, хлопотавшие по делам торговой полиции; метрономы, заведовавшие мерами и весами; ситофилаки, на- блюдавшие за продовольствием народа, и т. п. Власть этих лиц простиралась до того, что они рабов могли наказывать на ме- сте, а свободных подвергать денежному штрафу или отсылать к суду. Между тем мы имеем положительные известия о не- достаточности развития самих вопросов общественного пра- ва; все, что имеет аналогию с современными учреждениями в этой сфере, служило в Греции только средством для целей правительства. Дорог и путей сообщения, за исключением со- общений с местами, важными в политическом или религиозном отношении4, Греция не имела; о почтах и подобных уста- новлениях вовсе не знала. И вообще собственно для народа не сделано всего необходимого ни в вещественном, ни в духовном отношении, сколько можно видеть даже из ученого исследования Авг. Бека об экономическом быте афинян.
    _____________________
    1 Moreau Christophe, problème de la misère, I, 149. О жизни Катона и проч. рассужд. Зедергольма, стр. 2, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 36 и т. д.
    2 «Государственные мужи Древней Греции», И. Бабста, Москва, 1851, досуг есть спутник свободы, по Сократу. — Промышленность в руках метойков и рабов, 58.
    3 I, 25, 26.
    4 De la Mare, IV, 466 и след. Бек, I, 217, 218.

    Правда, Бек говорит, что в истории Афин можно видеть следы покровительства, оказываемого сельскому хозяйству, или, по крайней мере, можно предполагать, что земледелие было уважаемо1. Причем Бек ссылается на слова Ксенофонта, который утверждает, что землепашество делает народ справедливым, выводя такое влияние земледелия на народ из полной зависимости промысла от природы, в противоположность торговле, где все зависит от воли, и войн, где все происходит против воли. Но это понятие Ксенофонта, выражая собою общее убеждение Греции, доказывает, напротив, отсутствие у греков самой мысли о возможности развития земледелия, которое приписывается ими всецело природе, а не усилиям человека. Сверх того, по словам Плутарха и по исследованиям Бека, ясно выходит, что государство подвергало запрещению вывоз земледельческих продуктов из своих пределов и через то осуждало земледелие еще более на состояние неразвитости2. Наконец, впоследствии поземельная собственность переходила в руки немногих капиталистов, обрабатывавших поля свои рабами, как римские la�i�mdia; и граждане менее богатые бросали свои поля и обращались в городских пролетариев, в нищих3. Ремесла нигде, в целой Греции, не пользовались никаким уважением, и никогда гражданин, происходивший из древнего рода, не решался унизиться до занятия ремеслами4. Была даже мысль обратить в рабов всех тех, кто посвящал себя этому промыслу5. Весь недостаток и всю потребность в ремеслах дополняли собою рабы, которые своим количеством содействовали также распространению и успеху дела в каменолом- нях, доставляя городам материал для стен и храмов и храмам и городам — материал для величавых памятников зодчества и скульптуры.
    _____________________
    1 Die Staatshaush. der Athener, I, 44. �. Wirth’s Grundzuge der Nationaloeconomie, 77—84. De la Mare, II, 19, видит уважение к земледелию в запрещении убивать волов даже для жертвоприношения в Афинах и для угощения в Риме времен Плиния Мл.
    2 I, 45.
    3 Бабст, на основании Бека, 63.
    4 Бек, 1, 47.
    5 I, 48, 49, у Бека.

    Аристократическая гордость греческого гражда- нина проглядывала по всей его жизни; он искал наслаждений, отказываясь от самого высокого наслаждения — труда; он стремился к изящному только в области высокого и велико- го, забывая, что в мире Божием все прекрасно и что поэтому самые ремесла часто могут граничить с искусством.

    Вопрос о торговле Бек характеризует следующим поло- жением: «Не только в Крите и Лакедемоне, но в самом ли- беральнейшем городе богини Афины последний бедняк и первейший богач равно были убеждены в том, что государ- ство может, по произволу, взять у них все имущество, всю их собственность. Все обороты и вся торговля были рассматри- ваемы с точки зрения политики, откуда вышло право госу- дарственной монополии»1. Так, одна греческая республика в финансовой нужде запретила гражданам сбывать хлеб за гра- ницу, открыла свои пределы для ввоза и скупила у граждан весь хлеб, разумеется, по произвольно низкой цене; когда же начали чувствовать недостаток в продовольствии, то же пра- вительство закрыло границы для ввоза и стало распродавать гражданам собственный хлеб их, по произвольно высокой цене. Нечто вроде теории шлюзов в деле хлебной торговли2. Далее Деламар говорит вообще о воспрещении в Афинах вы- возить хлеб за границу, под страхом изгнания3; Бек — о дея- тельности ситофилаков, которые установляли цены на хлеб, подвергая так называемых монополистов и скупщиков смерт- ной казни4; а Рошер — об указном количестве хлеба, которое гражданин мог выписать или провести себе из Понта, Египта, Сицилии, не подвергаясь смертной казни5.
    _____________________
    1 I, 56.
    2 I, 57, Staatshaushalt. der Athéner.
    3 II, 2, 37, 38.
    4 II, 89.
    5 Ueber den Kornhandel u. Theuerungspolitik, Stuttg. Tübing., 1852, стр. 66.

    При таком стеснении произведения промышленность по- стоянно была в застое, а народонаселение росло и угрожало ежеминутно вступить в страшную борьбу со средствами про- довольствия, выражаясь в духе теории Мальтуса. Вот почему должно было греческим государствам придумывать законы и меры против размножения населения и о выводе колоний и даже детоубийство. Солон, говорит Мальтус, в своем извест- ном «Опыте о народонаселении»1 только узаконил древний обычай, дав отцам право бросать детей на произвол судьбы, подкидывать или даже осуждать на смерть и убивать их. За- ботливость правительства о сдерживании населения в уро- вень со средствами продовольствия сообщалась всем древним мыслителям, и философы древности, Платон и Аристотель, в своих республиках так же определяют нормальное количество граждан, осуждая излишек на изгнание и истребление. Итак, сами граждане в глазах греческих правительств были только цифры, которые можно было, по произволу, ставить и стирать; сами граждане имели там значение только по своему количе- ству. Благодарил богов один мудрец Греции за то, что он ро- дился греком, а не варваром, за то, что родился мужчиной, а не женщиной, философом, а не простолюдином; но он забыл са- мое главное — поблагодарить богов за то, что при рождении не оказался лишним. Сама греческая философия не могла возвы- сить значение человека в Греции. Причина лежала в религиоз- ных верованиях и в политических правилах, против самовла- стия которых тогдашнее образование времени не возбуждало в человекае сознания о его человеческом достоинстве.

    Обращаясь к народному образованию в Греции, мы нахо- дим, что там одни из государств принимали на себя образова- ние человека в гражданина и правительственными средствами производили это политическое воспитание, например Спарта, Крит2; другие допускали и учреждали общественные школы на более свободных основаниях, как, например, Афины.
    _____________________
    1 Франц. перевод par Prevost, Paris, 1835, 4-v. I, 318, 321, 323, 331.
    2 Krause’s Geschichte der Erziehung, стр. 118 и след.

    Деятельность этих последних школ у Фридриха Тирша, Краузе и дру-гих описана следующими чертами1. В городах этой части Гре- ции школы учреждались от лица городов, которые избирали учителей, платили им от себя жалованье и подчиняли и шко- лы, и учение, и деятельность учителей своему строгому надзо- ру. В этих школах преподавали чтение, письмо, счисление, му- зыку и гимнастику, распределяя учение между учителями так, что грамматист учил чтению и письму, а впоследствии, под названием грамматика, метрике и поэзии; китарист препода- вал музыку на каком-нибудь инструменте, преимущественно струнном; а педотриб — гимнастику. Чем и ограничивалось общее греческое образование, которое таким образом исклю- чало из своей сферы преподавание религии, бывшей делом по- верий и преданий, не касалось нравственности, остававшейся на отчете семьи, и не принимало в себя ни искусств, ни наук, развивавшихся усилиями частными, помимо правительства, или даже, может быть, наперекор правительству. Со времен Солона, и особенно с Пелопонесских войн, в Афинах является та художественная и умственная деятельность, которая поста- вила Грецию во главу образованных обществ и теперь принуж- дает самое отдаленное потомство и самые развитые общества смотреть на искусства и науку Греции как на свои водитель- ные звезды. Но это явление есть уже свободный продукт сво- бодного народного духа и не принадлежит государству даже в том отношении, что идеи философии остались у одних фило- софов, перешли в достояние современного нам общества, но никогда не были доступны для массы греческого народа2. Напрасно Сократ, и Платон, и Аристотель усиливались низвести истину до зрения человека; греческому народу не давали ни крохи от этой пищи, и он оставался столько же невежественным в религиозных и философских воззрениях своей народной философии, сколько был чужд и удален от священнодействия Элевзинских таинств.
    _____________________
    1 Friedrich Thiersch, Ueber gelehrte Schulen, Stuttg. 1826, I, 31. Принадлежность к государству, свободное происхождение и незапятнанное имя, uunnbescholtener Name, были условиями для занятия места учителя. Krause, в привед. месте.
    2 Бабст, «Госуд. мужи Греции» 10, предполагает, что учение Пифагора могло сделаться достоянием целой Греции; а на стр. 12 говорит, что пифагорейцы считали простолюдинов, не аристократов, животными. Последнее совершенно верно, а потому первое ошибочно.

    Для него все это было недоступно, как роскошь Эвпатридов, как богатство Крезов. Обращаясь в заключение к мерам и законам, имеющим целью охранение народных интересов, мы уже не найдем ничего странного в их отсутствии. Были в руках астиномов меры к охранению государственного имущества, городских стен, крепостей, храмов; но мы не находим никаких мер к обе- спечению частных домов от пожаров или на случай землетря- сений. Были в руках правительства средства для доставления народу продовольствия, без которого государству грозили движения народа, возмущения; но мы не встречаем никаких распоряжений на пользу больных и нищих, распоряжений, ко- торые были бы вызваны состраданием. И Бек весьма правиль- но говорит, что сострадание никогда не было добродетелью греков1. Наконец, государство, не предпринимавшее никаких мер к безопасности частных лиц и их имуществ, в то же вре- мя было слишком чутко, нервно-раздражительно против вся- кого покушения и всякой мысли, из которых можно было бы вывести какую-нибудь опасность для salu�i reipublicae, для государственной пользы. Отсюда общее право доносов, «ко- торым пользовались не без коварства, не без участия зависти, не без клеветы; образовалась особая инквизиционная систе- ма, — говорит Бек, — которая была и опасна, и страшна не менее инквизиции известнейших деспотов»2.

    Все, что сказали мы о Греции, можно применить к Риму, mu�a�is mu�andis, то есть изменивши названия; но Рим развил почти всю античную жизнь в более ясных формах, оставил по себе гораздо более следов, составил из своих памятни- ков, так сказать, разрез, по которому легче судить и о других народах древности. Так что изучение Рима и в нашем отношении есть изучение всего древнего образованного мира.
    _____________________
    1 Бек, I, 132, II, 89.
    2 I, 221; ср. Бабста, 52, 61: «Сикофанты — эти псы демократии, были всегда готовы на обвинение богатых, которые решались на все пожертвования, будучи содержимы в постоянном страхе».

    Начала те же, но их явления принимают определенную, на- глядную, осязательную форму. Как во всей древности, по господству политического эле- мента в Риме особенно развито управление, которое можно чувствовать во всех римских учреждениях, начиная с поли- тического разделения народа на классы, по Сервию Туллию, до разделения на политические касты патрициев и сенато- ров, — всадников и публиканов, оптиматов и плебеев. Кроме того, было специальное управление по вопросам, касающимся общественного права, и лица и места для этого управления уже встречаются со времен царского периода римской исто- рии. Деламар1 причисляет сюда и древнего Квестора, служив- шего, так сказать, по части предупреждения, — и древнего городского префекта, которого власть распространялась на все чрезвычайные случаи, qui — subi�is medere�ur2. В период республики относят сюда цензоров, особенно по делам о на- родонаселении, и эдилов по устройству города и по народному продовольствию3. Деламар сравнивает эдилов с Commissaires de police своего времени, древние греки переводят слово «aedilis» (эдил. — Прим. сост.) словом «‹aγορανóμος» (агораном. — Прим. сост.). Дело их управления было весьма сложно, состоя в надзоре за чистотою религии, за сочинениями, обращающи- мися в народ, с правом сжигать вредные, за мерами против роскоши, пьянства, разврата, за мерами против пожаров и на пользу продовольствия, за правильностью мер и весов и т. д.
    _____________________
    1 I, 27.
    2 �uaestores, quaesitores, a quaerendo, — quia conquirerent male�cia; inquisitores, rerum capitalium quaerendarum causa create (прим. 5). — Klenze’s Grundriss des Gesch. des rom. Rechts важно потому, что содержит слова и распоряжения источников. См. 6, 7. Тут же о Praefectus urbi, в древнейшем смысле.
    3 Censores populi aevitatis, sobolis, familias pecuniasque censento. Urbis templa, vias, aquas, aerarium, vectigalia tuento. Populique partis in tribus distribuunto... Coelibis esse prohibento. �oris populi regunto. — Sunto que Aediles coeratores urbis, annonae ludorum que solennium (прим. 6). Klenze, 67—70. — Sternendis reparandisque viis praefecti. De la Mare, I, 28.

    И Цицерон, вступив в должность эдила, недаром говорил, что «весь Рим отдан под его защиту»1. К концу республики эти чины увеличились большим числом новых, с разнообразными названиями, выражающими их занятие, каковы, например, �riumviri capi�ales, mone�ales, noc�urni, — qua�vorviri, qui curam viarum gereren�, prae�ec�us annonae, — rigilum, cura�ores riparum Tiberis, — operum publicorum (прим. 7), и т. д.2. Император Август вносит в эту массу порядок централи- зации и подчиненности, разделяя Рим на 14 частей, regiones, а части — на кварталы, vicos, и поручая каждую часть особому cura�or urbis (прим. 9), а всех этих кураторов и все эти части города одному Prae�ec�us urbi3, со следующей деятельностью. Они издавали повеления относительно всего, что касалось до пользы города, определяли цены на съестное, заботясь вообще о продовольствии жителей, надзирали за торговлей, дозволяя одно, запрещая другое, заботились о театрах и народных играх и т. д.4. Все эти учреждения первоначально существовали для Рима, но впоследствии перенесены в другие города и наконец сделались государственными установлениями для всей Римской империи на основании том, что Рим есть глава мира и что все города и места должны следовать его примеру в управлении и в устройстве5.
    _____________________
    1 Слова источников, по Кленце; выражение Цицерона у Деламара 31: mini totam urbem tuendum esse commissam.
    2 Capitales, que carceris custodiam haberent; praefecti vigilum, qui cognosce rent de incendiariis, effractoribus, furibus, raptoribus, receptoribus (прим. 8), Klenze, 77.
    3 Деламар, I, 32. Klenze, 158, �essala Corvinus primus praefectus urbi (прим. 10) сложил с себя звание, incivilem potestatem esse contestans (прим. 11). Regio- nes управлялись своими annuimagistratus (прим. 12), a vict — своими �agistri, e plebe lecti (прим. 13), Klenze 77. Вот �agistri, давшие основание для после-- дующих магистратов, равно как и для титула maitre, вместо monsieur.
    4 Деламар, I, 33.
    5 Cod. L. I, tit. XVII, § 10; Dig. I, tit. XII, de of�cio praef. ur. XIII, quaestoris; XV vigilum, Cod. I, 44, de praef. annonae, Dig. XVII, praesid. provinc.

    Ясное выражение для начала централизации, — документальное правило для античного государства, в котором городское устройство считается госу- дарственным, а политическое, правительственное — элемен- том, господствующим исключительно. Начала общественного права в Риме, естественно, носят на себе этот господствующий характер1. Таковы прежде всего пути сообщения и почты Рима. Правда, пути сообщения впер- вые делаются искусственными не в Риме, а в Карфагене, государстве преимущественно торговом2; но как там, так и здесь, вероятно, по одной причине — для дел правительственных. По крайней мере, знаменитые исторические, монументаль- ные построения римских дорог, via Appia, Salaria, Flaminia, Aureliana и т. д., носящие в законодательстве Рима названия общественных, via publica, имеют значение исключительно правительственных3. Эти общественные дороги именуются посему преторскими, консульскими, военными; имеют пря- молинейные направления от Рима к морю, рекам, городам и другим военным дорогам, для дел управления и общественной безопасности4, строятся на счет государственной казны, �sci, при посредстве войск и легионов и поддерживаются тем же способом. Не для торговли, не для промышленности, не для народных интересов они существуют; для пользы народа была установлена только дорожная повинность частного права, которая помогала необходимому сближению между частными лицами, с поля и луга в село, из села в другое и в ближайший город5. Но эти частные сообщения уже не входили в сферу общественного права и обеспечения.

    Тот же правительственный характер имеют почты в Риме. Находят, что мысль об их учреждении принадлежит Персии и временам Кира6; достоверно, что в Риме они являются с импе- ратора Августа, под знаменательным названием cursus puplicus1 (прим. 14).
    _____________________
    1 Moreau de Jonnès, II, 516—519.
    2 De la Mare, IV, 466, primum Poeni dicuntur stravisse vias lapidibus.
    3 De la Mare, IV, 466. Digest. XLIII, tit. 7, 8,11,15; Gibbon, I, 153 и след.
    4 Digest. L. 2, § 24, tit. 8, XLIII, § 23, § 22. L. 3, tit. 7, tit. 8.
    5 Privata, agraria, vicinalis, Там же, § 22, 23.
    6 Staats-lexicon Rotteck’s u Welcker’s, sub v. Post, De la Mare, IV, 552 и след.

    В законодательстве Рима с этого времени на- ходим следующие определения: только император, Prae�ec�us Prae�orio, Magis�er O��ciorum имели власть выдавать докумен-- ты на проезд с почтою, так называемые evec�iones, diploma, или evec�ionis copia; только послы Рима, равно как послы de diversis gen�ibus (прим. 15), да лица, от правительства посылаемые, имели право пользоваться почтами; и никто из частных людей не смел ездить с почтою, nullus priva�us evec�ione u�a�ur2. Ни- кто из едущих по почте не мог изменить направления, которое назначено в его подорожной; самые лошади, употреблявшиеся для езды почтовой, обеспечивались законом от произвольного понукания, equos, qui publico cursui des�ina�i sun�, non lignis vel �us�ibus, sed flagellis �an�ommudo agi�ari decernimus (прим. 17), говорит император. На станциях давали проезжающим полное содержание как лицам официальным, самою ездою исполняю- щим общественную должность3. Вообще, как сказано, учреж- дение почт было исключительно правительственным, и для народных интересов, для сношений между лицами неофици- альными, оно как бы не существовало.

    И как труд, с одной стороны, поземельное владение — с другой, а, наконец, средства сближений и сношений в Римской империи были стеснены, ограничены, затруднены для народа, и деятельность общественная, естественно, не могла там развиться. Мы не можем указать на какое-нибудь специальное сочинение, вполне обнимающее вопросы, которые нас здесь занимают; постараемся воспользоваться доступными для нас источниками с указанием на них при каждом случае.
    _____________________
    1 Cod. Lust. Lib. XII, tit. L (LI), legg. 9, 16, 11, 1. — Деламар приводит слова Светония, II, 49, 3: quo celerius et sub manum annunciari cognoscique posset (imperator), quid in provincia quaque gereretur, juvenes primo modicis intervalis per militares vias, dehinc vehicula disposuit, — откуда и название Post, почта. Gibbon, I, 153.
    2 Cod. L. II. De la �are упоминает о письме Плиния к Траяну с извинени--- ем, что в качестве �agistrl Of�c он однажды дал своей жене evectionem (прим. 16) для проезда с почтою к ее умирающей подруге.
    3 Diplomata tractatorla, De la Mare, 552, ibid.

    Главное занятие древнейших римлян состояло в войне и в полеводстве, mili�ia e� agricul�ura; войны вели они первоначально для приобретения земли, полей; а в мирное время, в короткие промежутки между битвами, они занимались земледелием. Скоро, впрочем, для войны забыты были и поля, и земледелие1. Из других за- нятий римляне знали ar�es, которые разделяли на ar�es liberales, собственно искусства и науки, e� illiberales, sordidas, opi�ciarias, то есть ремесла. Эти ar�es sordidae, занятия смердов, как бы у нас перевели, в древности все-таки были известны в Риме и терпимы, хоть в глубокой древности. Известно предание, что Нума Помпилий установил корпорации ремесленников, collegia opi�cum, числом до девяти, каковы, например, корпорация архитекторов, красильщиков, сапожников, портных и т. п. Из- вестно также учреждение коллегий в императорских столицах, о чем говорят законы Кодекса Феодосия, в титулах de Collega�is2. Зато торговлей римляне вовсе не занимались, предпочитая, как выражались они, считать целые торговые народы в числе своих данников. Впоследствии времени превращение полей в пастбища, передача пастбищ в обрабатывание рабов и вообще умножение несвободного труда, стеснявшего труд граждан, — все это вело к ослаблению производительной деятельности. Все это можно найти во всех почти сочинениях, говорящих о Риме3; и мы считаем доказанным, что у римлян labor, или труд, был так же мало в почете, как и в Греции, что жизнь римского граж- данина существенно делилась на две части, на nego�ium, занятие по делам республики, по выборам, общественной службе, и на o�ium, отсутствие таких занятий, и посвящение времени наслаждениям, пожалуй иногда и умственным4.
    _____________________
    1 Сам Катон Старший, написавший de re rustica, собственно посвящал себя другим промыслам, откупам, морским предприятиям и лихоимству. Зедер- гольм, стр. 88, 89. Ср. взгляд Катона на сельское хозяйство, Там же, стр. 84 и след. — О латифундиях, ibid., 87.
    2 Cod. Theod. XIV и XV, de suariis, pecuariis, calcis — coctoribus и т. д.
    3 Все древности, например, Reiz’s Vorlesungen über römis. Alterthümer, Leipzig, 1796, стр. 299 и след. Moreau de Jonnès, II, 431—466, 504, 515, 516 и 502. — Wirth’s Grundzüge, 84 и след.
    4 О жизни и сочинениях Катона Старшего, рассужд. Зедергольма, Москва, 1857, стр. 13, 14, 17.

    И потому говорим, что мирной производительности почти не было в победоносном Риме, тем более что войны и победы обогащали Рим готовыми результатами чужого труда и чужих усилий, доста- вавшимися от побежденных народов, то есть ото всех народов1. Без всякого развития промышленности Рим владел богатства- ми целого мира и роскошествовал царственно, хотя не без при- меси горечи. Так как добыча и завоевания не могли быть ров- ным уделом для всех, а, по своей идее, должны были делиться поровну; то мысль о неравенстве преследовала Рим через всю его историю. К числу первых законов республики принадлежат законы о долгах и ростах, de �oenere2; иногда несчастная судьба должников вызывала все низшее население Рима вон из горо- да, secessio; с этого же времени начинаются законы о владении общественными землями, des possessione; откуда впоследствии образовались общие вопросы о разделе полей, leges agrariae Гракхов3. Так же древни законы о роскоши, leges sum�uariae, которые имели в виду, ограничивая расточительность богатых, содействовать благосостоянию бедных4. Наконец, припомним здесь хлебные законы, legges �rumen�ariae, которые кончились установлением раздачи хлеба даром, gra�is5. Вопрос о дележе довел дело до того, что при Юлии Цезаре треть и более граждан содержались на счет остальных6. Отсюда понятно положение, которое дано было законом вопросу о народонаселении.

    Законы Рима, по Мальтусу и его «Опыту о народонаселении», представляли главе семейства возможные права отно- сительно его детей, и право продажи, и право подкидывания, и право смерти, в чем выражалось jus pa�riae po�es�a�is. С тем вместе о сохранении или умножении населения тут не могло быть речи.
    _____________________
    1 Аполлинарий Сидоний, Ешевского, 1855, Москва, 46—89.
    2 Klenze, в его Grundriss. Но особ. у Моро Кристофа, I, 153 и след.
    3 Klenze, p. 24.
    4 Ibid., p. 27.
    5 Ibid., p. 33, 34.
    6 Naudet, des secours publics chez les Romains, mem. de I’institut, XIII, вы-- пуск I, стр. 1 и след., читан. 1827. Зедергольм, в его «Катоне», говорит, что к могуществу Рима устремлено было все внимание всех государственных мужей, которые все оставались невероятно равнодушными к благосостоянию народа, стр. 30.

    И только сила обстоятельств вынудила у римского закона в конце республики распоряжения относительно умножения народа по известному закону L. Julia e� Pappia Poppoea (прим. 18). Сила обстоятельств состояла в том, что в это время к разрушительному действию на свободное население отече- ской власти, к уничтожению массы граждан войнами и служ- бою в легионах, присоединилось разложение семьи и строгих правил брака, присоединился разврат, который в несколько десятков лет VII столетия произвел убыль в гражданах более заметную, чем целые пятьсот лет войн, трудов, усилий народа. И тут, кажется, впервые закон Рима оказался бессильным. Не- смотря на привилегии, на так называемые jura �rium e� qua�uor liberorum (прим. 19), или, лучше, по причине этих привиле- гий гражданского права, браки заключались редко, законных рождений было мало, и население граждан не увеличивалось, а все более и более уменьшалось. Брак не есть только физио- логическая связь между лицами различного пола, ad liberos procreandos (прим. 20), как предполагалось по закону Юлия; он есть союз духовный и нравственный, каким не признавали его в Риме даже цензоры, блюстители нравов народа. «Если бы мы не имели жен, — говаривал Метелл Нумидийский в качестве цензора, — никто бы не был принужден нести такую бесполез- ную тягость; но таков уже закон природы, что с женами нельзя жить покойно, а без них и вовсе невозможно обойтись»1. Риму оставалось одно механическое средство умножить количество граждан, а именно: отказавшись от своей исключительности, возложить право римского гражданства на союзников, про- винциалов, побежденных, и частью даже на рабов. Что уже значило, в переводе, наложить руки на самого себя.
    _____________________
    1 Malthus, Essay sur la population, I, 338, 339, с указанием на Noctes Auli Gellii. Или: «будь мир без жен, не жить бы нам вдали от богов», как выражался Ка- тон Старший. Или, также по Катону, — Зедергольм, стр. 50, обличив жену в неверности, ты можешь ее убить; обличив тебя в том же, твоя жена не смеет тронуть тебя и пальцем.

    Итак, ни богатство Красса, ни роскошь Лукулла, ни расточительность императоров не могут ослабить положения, выходящего из соображения общей жизни Рима, что веще- ственное благосостояние римского народа не было ни блестя- щим, ни даже удовлетворительным. Ноде рассказывает чуде- са о богатстве Красса. Получив 300 талантов в наследство от своего отца, Красс увеличил эту сумму до того, что, посвя- тивши Геркулесу десятую часть имения, устроивши празд- ник всему народу, выдавши сверх того каждому гражданину на три месяца хлеба, он у себя еще насчитывал 7100 талантов, или 39 050 000 фран1. Про роскошь и расточительность рим- лян вообще сохранилось много чудесных рассказов, как там издерживались тысячи на блюда из певчих птиц, как мостили дворцы драгоценными каменьями, как распускали в напитках драгоценные жемчужины и пр.2. И кругом этих пиршеств, и подле этих богачей теснились бедность и нищета, mendicimonium, теснились бедные и нищие, против которых должно было принимать меры, чтобы голод не вызвал их негодования на неравенство разделения богатства3. Тем более что ни образование, ни нравственность, ни ре- лигия не научали народ правильному взгляду на дело, и толь- ко внешняя сила закона принуждала его сдерживать свои инстинкты. Образование было довольно развито в Риме, который издревле делал разделение между ar�es illiberales и liberales, относя к последнему искусства и науки. Исстари существова- ли в Риме школы общественные, в которых можно было при- обрести познание в чтении, письме, счислении, гимнастике4. Впоследствии времени, особенно с Веспасиана, курс учения расширился еще более, преподаватели стали получать жало- ванье5, а в III столетии по Р. Х. ни в Италии, ни в Африке, ни
    _____________________
    1 Naudet, I. с.12.
    2 Moreau Christophe, Du problème de la misère, I, 187 и след.
    3 Naudet, Там же.
    4 Reiz’s Vorlesungen, Krause‘s Geschichte и т. д. 267 и далее.
    5 Gibbon, I, 167, not. 1, по словам Светония: primus (Vespasianus) e �sco latinis graecis que rhetoribus annua centena (sestertia) constituit (прим. 21). Cp. Fridrich Thiersch, Ueber gel. Schulen, I, 34: о Веспасиане: ingenia et artes vei maxime fovit; primus e �sco и т. д.

    в Испании, и особенно в Галлии, не было большого города, где бы в школах не преподавали грамматики, риторики, фило- софии и т. д.1. Сверх этого общего образования были еще ar�es principes, куда принадлежали красноречие и юриспруденция, eloquen�ia e� juris sacrorumque peri�ia, с их особыми школами в Риме, Афинах, Константинополе, Берите и т. п.2. Но, замечает Краузе, когда греческое образование начало действовать осо- бенно сильно, в VII столетии Рима, тут явилась та роскошь, которая ослабила нравственность и содействовала политиче- скому разложению государства3. Вообще образование в Риме частью не было достоянием всего населения, частью служило только средством для жизни гражданской, частью не имело со- держания, необходимого для человека и его человеческого раз- вития4. Нравственность и религиозность народа не зависели от школы; между школой и народной жизнью не было союза. Нравственность должна была поддерживаться семейством и государственным надзором в форме цензуры нравов; но семья Рима давно уже потеряла свое влияние на дух и расположе- ние членов, удерживая за собою деспотическую власть толь- ко относительно их бытия физического. Цензоры, со своими aes�ima�io morum, no�a censoria и правом исключать всадников и сенаторов из их сословия, существенно действовали на по- верхности, или наружном быте общества, не касаясь внутрен- ней жизни народа. Столь же мало могла действовать на быт народа религия, состоявшая частью из рассказов о грехах и преступлениях богинь и богов.
    _____________________
    1 Krause, в его истории воспитания, 310 и след. — Аполлинарий Сидоний, Ешевского, стр. 11—38, где говорится о школах Галлии V в. �oreau de �on-- nès, II, 510 и 511, отрицает существование школ в Риме раньше VI в. a. U. с.
    2 Reiz’s Vorles., 311; Gibbon, I. с.
    3 278. — Ср. Зедергольма, стр. 54: «в дряхлой, нравственно-растленной Греции, не было свежих элементов для возрождения дряхлевшаго Рима; греческое образование должно было в это время причинить вред Риму» и т. д.
    4 Ср. у Зедергольма, в его «Катоне» стр. 55, 56 и след. К тому же это образование падает, видимо, с Диоклетиана, по Gibbon, II. 380, 381.

    Были, таким образом, и нравы, и религия в Риме; но не было там ни нравственности, ни религиозности; как были там и роскошь и расточительность, но не было ни промышленности, ни народного богатства1.

    Понятно, какие могли быть в Риме меры и законы охрани- тельные. Для противодействия внешней природе, которая мог- ла грозить опасностью зданиям, в Риме существовали учреж- дения для прекращения пожаров в виде особого управления префекта стражи, Prae�ec�us vigilum, с его �amilia publica, или командой, расположенной у ворот города. Бывали также в деле и priva�ae �amiliae, принадлежавшие частным лицам, и дей-- ствовавшие или за плату, или даром, mercede, au� gra�is. Чьей виной происходил пожар, того префект стражи мог наказывать �us�ibus (прим. 24), телесно или строгим выговором, severa in�erlocu�ione2 (прим. 25). Существование частных команд доказывает, что команда правительственная имела задачей только охранение зданий общественных, монументальных, тем более что никогда закон Рима не вызывал граждан к прочному построению; частные здания большей частью были возводимы из материалов весьма легких, непрочных и состояли из так называвшихся domi la�eri�iae, мазанок и т. п.3 Между тем древность города, его населенность и самая громадность иных построений были причиною опасности. Сенека недаром говорит, что «высота зданий и теснота их положения в Риме были таковы, что город лишен был защиты от пожара, а население надежды безопасно выбраться из развалин»4.
    _____________________
    1 �oreau de �onnès в своей «Статистике» II, 706—708, между прочим, го-- ворит: «un culte qui n’a inspire ni foi, ni morale, ni charite, et dont les pratiques etaient trop souvent licencieuses» (прим. 22). — О всех неудобствах римской обыденной жизни см. Там же. Стр. 503—510. Се fut Alex. Sèvère, qui le pre-- mier se servit de chemises. — Lollia Paulina, la femme de Néron avait, dans sa parure, pour trois millions de pierreries; mais elle avait, les jambes nues. — L’usa- ge de braccae ou culotte etait consideré comme une mode gallique on barbare (прим. 23), и т. д.
    2 De la Mare, IV, 136. Klenze, 77. Reiz, 114.
    3 Reiz, 114, 115, 123. Неуважение к частной собственности граждан доходило в Риме до того, что, например, Катон мог приказать разрушить в Риме, в течение тридцати дней, все частные дома, построенные на земле государ- ственной, стр. 43, «Катон» Зедергольма.
    4 De la Mare, I. с.

    Все это служит только объяснением, почему удалось Нерону, в несколько часов своего пожара, уничтожить плоды столетий, и из 14 частей Августова Рима четыре разрушить до основания, другие четыре сравнять с землею, не оставивши и остальных без повреждения1.

    По аналогии с изложенным учреждением, ясно, чего мож- но ожидать от правительственных мер Рима для сохранения полноправных римских граждан от голодов, болезней, нищеты. Мы находим эти меры, но здесь еще с более ясным характером политического расчета. По положению, что нет ничего весе- лее сытого римского народа2, можно было столько же бояться его голода; и правительство делало все для снабжения народа хлебом и вообще пищею, не заботясь о его нуждах духовных, и даже о его телесном увечье или физических болезнях. Боль- ные не опасны, а сострадание не было добродетелью римлян, как оно не было известно грекам. Почти с введения трибунов в Риме существуют два эдила в качестве блюстителей горо- да, продовольствия народа, его игр и зрелищ3. Впоследствии К. Гракх предложил законом определить цену на хлеб в Риме, полагая за modius 5/ асса; далее законом же установлено количество выдаваемого каждому гражданину хлеба, именно по 5 modii ежемесячно; и, наконец, узаконено раздавать гражданам весь этот хлеб даром4. И в 683 г., когда граждан в Риме считалось 450 000, количество получавших даровой хлеб было 54 000, а потом скоро стало равняться целой трети населения5. Для той же цели народного продовольствия император Август ограничивал хлебную торговлю6. Юстиниан запрещал всякую свободную продажу съестного7, и римское учреждение annonae, так сказать, сроднилось с почвою и до сих пор еще ощутительно в Италии8.
    _____________________
    1 Reiz, I.
    2 De la Маге, II, 2, 3.
    3 Klenze, 71: curatores Urbis, annonae ludorum que (прим. 26).
    4 Klenze, § 33. Naudet, 19. �uini modii singulis in singulos menses. — Ut gratis daretur plebi frumentum (прим. 27).
    5 Naudet, I. c.
    6 De la Mare, II, 294 и след. 301.
    7 Digest. Lib. 47, tit. 11, lex 6.
    8 Roscher, Ueber Kornhandel, etc. 87, not. — До сих пор в Италии существует запрещение вывозить и продавать хлеб без правительственного дозволе- ния.

    Умножая средства продовольствия да расширяя меры его на всех нуждающихся, римское правительство считало уже ненужным рассматривать отдельно вопрос о нищете и бедности, и вся помощь, оказываемая бедным в древности, состояла в их прокормлении. И Моро Кристоф и Ноде не находят других мер призрения в Риме, кроме упомянутых выше legg. agrariae, annonariae, congiaria, epulae (прим. 28) и т. п.1. Но тут все-таки были меры и средства, тогда как вопрос о болезнях не вызывал ни мер, ни закона. Самое врачевание, medicina, почиталось занятием рабским, ars sordida, не совместным с достоинством римского гражданина2. И если богатые могли найти какую-нибудь помощь в сведениях своих рабов, зато бедняки оставались жертвою случая. Глядя на распространение терм в римском населении, не знавшем ни благодеяния льняных тканей3, ни возможности отказаться от умащения тела мазями, можно было бы видеть в этих термах или банях одно из средств для сохранения народного здравия; но этому противоречит известное их назначение служить для богатых предметом роскоши4. Итак, выражая внутреннюю политику древних государств, в самой краткой формуле можно сказать, что древнее государство оставляло без внимания и содействия как развитие богатства, так и развитие образования в народе, предоставляя то и другое частным усилиям отдельных лиц. Отсюда происходили следствия, вредные и часто опасные для самого государственного союза, в форме голодов и бедности населения, преступности и безбожия народа; и правитель- ства, естественно, должны были расширять тем более свою деятельность на внешний быт народа, подчиняя его во всех явлениях всей строгости своих распоряжений.
    _____________________
    1 Moreau Christophe, в его «Du probleme», Naudet, в его «Secoures publics chez les Romains»; Моро присоединяет к этому меры репрессивные — contra foenus, usuram, mores malos, mendicitatem ets (прим. 29).
    2 Нет тебе моего позволения, говорит Катон своему сыну, обращаться ко врачам; Зедергольма «Катон», стр. 59.
    3 Moreau de Jonnès, II, 503. Le lin ne fut employé que vers le declin de I`Empire, pour en faire de la toile — Wirth’s Grundzüge, 86. 4 �uid Nerone pejus, thermis quid neronianis melins? (прим. 30) Reiz, 119. �oreau de �onnès, II, 509: les bains étaient communs à I’un et à l’autre sèxe. — Апол. Сидоний, Ешевского, о банях и ваннах, впоследствии, 52 стр. и след.

    Таким образом, невнимание к развитию народа обращалось в невнимание к его свободе, которая должна была страдать и страдала от мер, предупреждавших последствия неразвитости. Особенно когда на место идеи общественного блага, salus reipublicae, стала во главе государства воплощавшая ее личность, облеченная всем могуществом, которое только можно было вывести из республиканского правления. Пирамида общественного здания по- нижалась, утолщалась в своем основании и замыкалась сверху одним лицом, которое в заключение объявляло себя legibus solu�us, свободным от закона. Движение к приобретению права, к воцарению справедливости во всем обществе естественно и необходимо в каждом обществе. Но это движение в древности неминуемо вело общество к распадению; и всякий успех права ослаблял искусственно возведенное политическое здание. Из- гнание царей, введение трибунов, уравнение плебеев, принятие союзников, эмансипация работы и т. д. — все это колебало и расшатывало искусственное античное здание государства, ко- торое не выдерживало естественного развития естественных начал общества. Видя падение здания, одни говорили: la�i�undia perdidere I�aliam (прим. 31), другие: o�ium Reges primum e� bea�as perdidi� �rbes (прим. 32). Но главною причиною должно признать, конечно, искусственное построение государства, которое оперлось всем бытием на начало централизации, совер- шенно забыв о правах общества и самом его существовании.

    Характер средневекового общественного права на западе Европы

    Основное убеждение античного мира, состоявшее в том, что цель гражданского общества достигается только соединением частных усилий в одно направление, столкнулось на ру- беже средней истории с убеждением противоположным, по ко- торому человеческое, личное, частное развивается только при свободном действии личности. Эти положения вполне верны только вместе, только дополняя одно другое; напротив, дей- ствуя исключительно, они односторонни и потому ложны. Не все дело человеческого общества решается союзом частных лиц для отстояния безопасности; запас миллионных сил вверяется государству не для одной безопасности, сказал справедливо Шлецер1; с другой стороны, развитие личности, невозможное для отдельных лиц, естественно требует их соединения, необ- ходимо связует их в единства и союзы, без которых не составля- ются вполне развитые человеческие общества — государства. Средние века, подобно древним обществам, остановились на половине пути, или задачи; они приняли в себя элемент лично- сти, но не развили его до государственной общности. В сред- ние века общечеловеческое освободилось от политического, но заняло не принадлежащее ему место, стало выше государ- ственного и над государственным, по выражению Гюльмана2, в чем выказался характер и всемирно-историческое значение средневекового общества.

    Много в литературе разнообразных воззрений на исто- рию средних веков; разработка этой истории еще требует мно- гих усилий3, одно только убеждение можно назвать и общим, и господствующим в наше время, это убеждение в высоком значении истории средних веков для всех вопросов, касаю- щихся развития человеческих интересов.
    _____________________
    1 Aug. Lud. v. Schlözers Allgem. Statsrecht, и пр. Göttingen, 1793, 18.
    2 Staedtewesen des �ittelalters, IV, 60. Das �enschliche steht über dem Bürgerlichen.
    3 Для критической разработки одних главных источников, для одной исто- рии городов, потребовалось бы более времени, чем сколько его находится в человеческой жизни, говорит Шреккенштейн, V.

    В наше время уже не найдется ученого, который бы с сожалением прошел мол- чанием историю средних веков или со старинным упреком в невежестве времени отказался бы порыться в ее событиях, желая понять и объяснить современную историю Запада1. Особенно это положение справедливо относительно права государственного и общественного. Работы Эйхгорна, иссле- дования Ландау и Маурера, сочинения Гюльмана и Шреккен- штейна, лекции Гизо об истории французской цивилизации и множество других служат доказательством той великой важности, которую имеют для нашего времени учреждения и обычаи средних веков. Воспользуемся указаниями этих писателей для нашего предмета. Основанием германского мира первоначально служила общинность земли, которая вела за собою обеспеченную лич- ную свободу, в быту сельской марки (Feldmark), Markgenos-senscha��, и в форме круговой поруки. Так было по Цезарю, так было при Таците2. Скоро, однако ж, положение изменя- ется, и именно на римской почве личность является уже от- деленною от земли, от народа, и примкнутою к дружинному военному союзу, с отдельною поземельною собственностью, allodium, но без общих, надежных средств обеспечения свободы — сельские марки встречаются редко3. Являются отношения, послужившие основанием для ленной системы, в которой личность стала зависеть от службы и владение сделалось bene�cium, с раннею наклонностью к наследственности, например даже при Карле Великом4.
    _____________________
    1 Raumer‘s Entwickelung, 24—27.
    2 Eichhorn‘s Deuts, Staats-Rechts-Gesch., I, 60 и след. Aelteste Verfassung. �aypep, Ландау и др. особ, у Эйхгорна об Gesammtbürgschaft, 90—92. Rossbach‘s Geschichte der Polit. Oeconomie, 146—153. Wirth‘s Gründzuge, 88.
    3 Эйхгорн, I, 314, 465, 466.
    4 Эйхгорн, I, 601, 602 стр. Guisot, в его «Истории цивилизации», предпола- гает это явление еще раньше, с самого начала Бенефиций, см. его вторую лекцию в IV томе. — Ср. Raumer’s Geschichte der Hohenstaufen, V сначала.

    Наконец, ленная система обняла собою всех и все, установивши союз верности к королю со стороны его вельмож, служащих (minis�erialen), корпораций, и союзы в верности к этим вассалам со стороны их подчиненных. Отсюда постепенное расширение лен- ных отношений, постепенное увеличение власти вассала над лицами, ему подчиненными; отсюда возрастающая тяжесть и давление сверху на все население; отсюда необходимость уступать силе и во владении, и в личной независимости; отсюда резкая противоположность в обществе, состоящая в значительном развитии рабства, при личной собственности, на западе Европы1.

    Отсюда же вытекала для всякого свободного лица необходимость составлять союзы, корпорации, гильдии с целью сохранить имущество и личность2. Так произошли противоположение и потом нескончаемая борьба между лен- ным, политическим союзом, который ставил себя на место союза общего, государственного, и между народным союзом, являвшимся в форме сословий, корпораций, общин. Ленный союз принял на себя дело политики, войны и мира, устрой- ства и управления, а народный союз, общины стали деятеля- ми общественного права, как частные лица были деятелями этого права в древности. И потому в истории нашего права, общества средних веков составляют вторую степень разви- тия, степень общинности, воплотившейся в разнообразных сословиях и корпорациях народа. Отличаем тут класс прави- тельственный — феодальных владельцев, и класс подчинен- ный, состоявший почти из всего народа; сословие духовное и население светское; землевладельцев и земледельцев; купцов и ремесленников; цехи медиков и аптекарей, даже гильдии особ благотворительных, Elendsgilden.

    По причине преимущественной деятельности общин и сословий в средние века мы не встречаем в эту эпоху почти никаких государственных законов, равно как никакого госу- дарственного управления по делам и вопросам общественно- го права.
    _____________________
    1 Эйхгорн, I, 673—703, до 826. Несвобода и рабство были известны и прежде, по Шреккенштейну, стр. 6 и след.; и он находит их in Urzüstanden Deutschlands. Но древнейшее рабство не могло быть так обширно и тяжко и не могло так скоро появляться при каждом поводе. См. «Судьбы Италии», Кудрявцева, 1850, Москва, стр. 294; Аполлинарий Сидоний, Ешевского, 48—50. Rossbach’s Geschichte 153—157. — О торговле рабами на западе Европы, Гюльмана Staedtewesen, I, 78—89.
    2 Противоположное мнение у Шреккенштейна, 110—114.

    Между тем по причине особого развития личных потребностей и интересов и обращения их в потребности и интересы общин и корпораций повсюду видим обществен- ную деятельность самую разнообразную и саму живую, в этом отношении. И в общинном быте легко находим и сте- пень развития вопросов средневекового общественного пра- ва, и характер решения, сообщенного этим вопросам в сред- ние века, и способ управления делами или производство. Начнем с путей сообщения. В средние века на западе Европы дороги являются в двух видах; одни из них суть военные, hohe Heers�rassen, правительственные, как viae publicae Рима; другие собственно общественные, так называемые Gelei�ss�rassen, конвойные1, которые переходят из области государственного права в область народных интересов и потребностей общежития. Но, по господству частного поземельного права, дороги обществен- ные не могут еще вполне развиться в объекте общественного права. Есть у населения пути по воде и дороги по суше, меж- ду городами, селами, общинами; но как эти воды и эта суша находятся в частном владении, то проезд по воде и по земле подвергается разнообразным ограничениям. Хозяева земли и воды берут с проходящего и с проезжающего произвольные поборы, которые, видимо, опираются на их право собствен- ности и на деле равняются воспрещению проезда. Право перегрузки (Niederlagsrech�), по которому там или здесь товары должно было перегружать, сдавая туземному купцу для дальнейшего отправления; право складки (S�apelrech� mi� Vorkau�sresh�), по которому товары должно было представ-- лять даже против воли на продажу в известном месте; право мытое (Mau�hsrech�) и поборов, известных под именем конво-- ев (Gelei�srech�); все это действовало совершенно одинаково с отсутствием путей сообщения2. Кто не хотел платить, под- вергался ограблению; кто не хотел быть ограбленным, должен был брать конвой или, лучше, платить, что потребуют.
    _____________________
    1 �einert’s Grunds�tze des im Konigreiche Sachsen geltenden öffentl. Strassenbaurechts, 1844, Leipzig. Raumers Gesch. der Hohenst. VI, стран. 573: Die Landstrasse, собственно дорога должна иметь 8 фут., a Fussweg, дорожка для пешехода, 3 фута в ширину.
    2 Hüllmann’s St�dtewes. особ. I, 186, 187—189; 197 и другие места. Conduit, во Франции, по Guisot, IV, 2 лекц. Wirths Grundzüge, 90.

    Правда, отсюда вышли возможные улучшения в техническом отношении для дорог военных, по принадлежности их к го- сударственному управлению, равно как для конвойных, по причине богатых сборов, так что часто упоминаемые с XV в. искусственные пути сообщения уже встречаются с 1080 г. в Нидерландах, например в форме каменных мостов, а с 1140 г. вроде шоссе или мостовых, например в Брабанте1. Но, правда и то, что общие жалобы на дороги слышались, например, в немецкой империи до конца прошлого столетия2. Почты средних веков имели также исключительный характер, со значением учреждений общинных, корпоратив- ных. Различные общины заводили почтовые установления, но только для своих нужд и своих потребностей. Так, Па- рижский университет имел почты для облегчения сношений между слушателями, преподавателями и их родными. Ганза содержала гонебные обсылки между различными городами, входившими в состав союза, от Риги до Амстердама, через Кенигсберг, Штетин, Гамбург. Прусский Немецкий орден имел также почтовые установления. Но вся остальная масса народа была исключена из права пользования этими уста- новлениями; почты не были общенародным учреждением в течение средних веков; а к концу средней истории почты, на- пример Людовика XI, сделались и по закону исключительно правительственным делом3.

    Переходя к вопросу о промышленности, можно сказать, что она была также не народным делом в средние века, а ис- ключительным достоянием известных классов и сословий, совершенно замкнутых и обособленных. Стены городов от- деляли два рода населения и два рода промыслов, сельский и городской, которые, говоря вообще, не смешивались и не соединялись.
    _____________________
    1 Hüllmann, IV, 35—39.
    2 Berg‘s Handbuch des deuts. Polizeyrechts, III, 545, и след.
    3 Rotteck’s u Welcker’s Staats — lexicon, sub v. Post, De la Mare, IV, 552. Ре--- гламент Людовика XI, 1464, Article VI, à peine de la vie, воспрещена частным лицам езда на почтовых.

    Сельская промышленность находилась в руках землевладельцев, которые одни имели право поземельного владения, и земледельцев, для которых выход в другое сосло- вие был почти невозможен. Успехи этой деятельности были условлены не столько развитием других родов промышлен- ности, сколько положением поземельного права и состоянием земледельцев. В начале средней истории, в начале утвержде- ния ленной системы, земля находилась под влиянием госу- дарственного права, как и в древности. За известную службу давалось владение землею; по мере службы усвоялось пользо- вание; лично принадлежала земля в обладание, и, естественно, без возможности для владельца улучшить и развить произво- дительность на свой счет, собственным умом, собственным трудом, собственным капиталом. Земля обрабатывалась и возделывалась трудом несвободным, и промышленность сельская находилась в руках разнообразных несвободных классов, как в Спарте — в руках илотов или в Риме — в ру- ках рабов и колонов. Сельское хозяйство шло плохо по всем причинам до тех пор, пока с наследственностью ленов да с эмансипацией сельского населения владельцы земли не бро- сили городов и дворцов и не поселились на своих землях, за- нявшись хлебопашеством и земледелием, и пока свободные земледельцы не привязались к почве собственными интере- сами, нашедши в работе собственную выгоду и обратившись в наследственных арендаторов, Erbpach�er1. Что стало прояв- ляться особенно с XII и XIII вв., с одной стороны, вследствие различных влияний от крестовых походов, а с другой — по причине заимствований, сделанных европейцами у арабов Востока и мавров Испании, на пользу своего сельского хо- зяйства. Не городам и их промыслам обязана почва Европы ее разработкой, а сельское хозяйство его развитием2; зато и городская промышленность не много нашла помощи со стороны сельской.
    _____________________
    1 Staedtewes., I, 1 и след. Rossbach‘s Geschichte, 145. Raumer‘s Hohenstauf., V, 364 и след.
    2 Hüllmann, I, 20, след Rossbach, I. с. L’Institut, 1855, II sect. N 247, статья Моро де-Жонеса, Recherches sur la rennaissance de I’industrie au moyen age, где объясняется влияние мавров, крестов. походов и свободных общин. Raumer, в Истор. Гогеншт., V, 371—401.

    Городская промышленность вызывает к делу также особые классы, особых деятелей и представителей, ремесленников и торговцев, которые крепкими стенами и недоступными правами отделились от остального населения. Да и между собою они установили средостения, через которые нелегко было перешагнуть желавшему выйти из цеха в гильдию или обратно, хотя, по-видимому, все их соединяло. Оба эти класса происходят вследствие недостатка в земле и недоступности для них земельного владения; оба они принуждаются к заня- тиям, для которых требуется только свобода рук и движимое имущество; оба находятся в одном месте, оба имеют одних друзей и одних врагов. Где только позволяла местность, у монастырей посещаемых, у храмов, уважаемых населени- ем, у городских ворот, у пристани, у перевоза, ремесленник разлагал свой продукт, купец продавал свой товар. При вы- годе местности сюда сходились другие ремесленники и дру- гие купцы, селились тут вместе, смыкались в товарищества, образовывали торги, места, города и основали средоточия ремесленной и торговой промышленности. Несмотря, однако же, на все условия к сближению, городское население постоянно в борьбе то против древних родов, то между собою, в борьбе цехов против гильдий.

    Цехи содействовали тому качественному развитию ремесел, по которому они стали приближаться к искусствам; гильдии помогали тому развитию торговли, по которому произошли знаменитые торговые дома, торговые союзы, целые городовые могущественные республики Венеции, Генуи1. Но до такой степени велико было разделение классов, что оно выразилось в разъединении промыслов; успехи городской промышленности шли независимо от развития сельской; торговля и мореплавание предупре- дили всякую другую деятельность; торговля внешняя развилась гораздо раньше внутренней, ремесла славились особен но в городах Южной и Западной Европы, тогда как торговля долго составляла преимущественную деятельность городов северных и восточных, образовавших впоследствии торго- вый союз Ганзы.
    _____________________
    1 Rossbach, 163—175. Wirth, 91 и след. Hüllmann, в перв. двух томах своего Staedtewesen.

    Успех народной промышленности в средние века преи- мущественно зависел от корпоративного устройства личной свободы, от чего и выразился особенно в качестве. А этот успех послужил условием для постановления и развития дру- гих вопросов общественного права. При общей деятельности и труде средневековые общества уже не боялись чрезмерно- сти населения, напротив, сообразно учению веры и по требо- ванию собственной пользы они старались о сохранении на- селения и об его умножении. Но самое главное состоит в том, что в этих обществах население вызывает внимание не столь- ко по своему количеству, сколько по своему качеству. Иска- ли общины умножения своих членов и своего населения, но преимущественно старались об его образовании, действием всех различных установлений и особенно влиянием Церкви. Духовная деятельность народа становилась на первом плане, и в ее развитии средневековая Церковь создала себе величавый, неизменный, вечный памятник. Не столько государства содействовали воспитанию исторических народов древности, сколько Церковь совершала воспитание народов средних ве- ков1. Не нам входить во все подробности этого дела; скажем только, что Запад обязан Церкви своим первоначальным об- разованием и умственным и нравственно-религиозным. Что до умственного, в какой бы форме оно ни началось в средние века, по бесконечности содержания оно должно было идти к бесконечному развитию. Так, с VIII и IX вв. государи и особенно Церковь и городские общины вводят школы для чте- ния и письма и для образования служителей веры и Церкви; скоро затем появляются школы внутри и вне монастырей, с более широким образованием, куда входило преподавание грамматики, риторики, диалектики, т. н. �rivium, Dreygang, и математики, землемерия, астрономии и пения, т. н. quadrivi
    _____________________
    1 Hüllmann, IV, 292 и след. um, Viergang1. Но и на этом не могло остановиться образова- ние, основанное на широком взгляде на природу и человека, с точки зрения христианства, и скоро открылись в некоторых городах факультеты и университеты2, которые послужили впоследствии соединительным звеном между разработкой науки, в академиях, и ее распространением, посредством университетов, гимназий и школ, городских и сельских. Нау- ка и знание очевидно выигрывали в объеме и в глубине; толь- ко, оставаясь достоянием некоторых классов и даже одного класса, наука и знание не делались народными, ни по языку не национальному, ни по направлению, то исключительно богословскому, то отвлеченному и даже мистическому. Госу- дарства только впоследствии, только протестантские, только на севере Германии вмешались в дело и открыли науку и зна- ние для всего народа, и в этом смысле сделали их практиче- скими3. В Германии только со времени Лютера и его перевода Библии на немецкий язык образование проникает в хижины и наука становится поприщем для всех сил и всех способностей народного, человеческого духа4. Что до образования нравственно-религиозного, следы его видим повсюду в законодательствах средней истории. Стоит припомнить то влияние, которое имело на общество каноническое право5, равно как многочисленность постановлений против всякого проявления безнравственности, начиная с употребления слов и звуков до пищи, одежды, образа жизни.
    _____________________
    1 Raumer, VI, 437—504. Fr. Thiersch über gelehrt. Schulen, I, 39, 40. Guisot, Histoire de la civilisat. en France, II, 16 лекция, стр. 116 и след., 17 лекция и 18. О состоянии литературы с VI века. — III. leс. 28, 29.
    2 Раумера «История Гогенштауф.». VI, 450 и след. см. предыдущее замечание.
    3 Григорий VII доказывал, что неблагоразумно распространять самую Би-блию. Раумер, Гогенштауф., VI, стр. 248, 249.
    4 Raumer‘s Geschichte Europ. seit dem Ende des funfzehnt. �ahrhund. I, 340, замеч. 3: Auch nahm die Zahl der des Lésen Kundigen im Volke erst zu, als etwas (Библия!), ganz allgemein Ansprechendes zu lesen da war (прим. 33).
    5 Walter‘s Lehrbuch des Kirchenrechts, Bonn. 1836, in, 8°, 665—687. Раумера «Гогенштауфены», VI, 239 и след.

    Божба и неподобные выражения запрещались под страхом денежного штрафа, тюремного заключения или уголовного наказания, состоявшего в накалывании, а иногда даже вырезании языка и губ. Против разврата были прини- маемы разнообразные меры, состоявшие или в отличении не- потребных женщин внешними знаками на одежде, или в вос- прещении являться им пред глазами общества, например, на улицах, и в известное время, или в осуждении их на изгнание из города, или в образовании особенного союза из благотво- рительных лиц, которые имели целью исправить непотреб- ных. За играми, увеселениями и времяпровождением насе- ления был также установляем надзор, вследствие которого отовсюду гнали скоморохов и преследовали азартные игры, дозволяя только так называемые коммерческие, в карты, в шахматы, и т. п. Пиры, обеды, издержки, вообще роскошь также не оставались без влияния. Кельнский магистрат обык- новенно обнародовал карту кушанья, которое готовили для его торжественных обедов и которое состояло из следующих блюд: 1 — из говядины, ветчины или колбасы, с зеленью, 2 — из кур и гусей, и 3 — из десерта, орехов, масла, сыра. Причем магистрат усиливался собственным примером, а не законами о роскоши, как в Риме, убедить граждан не иметь за столом ни больше перемен, ни дороже припасов и кушанья1.

    Довольно, кажется, для убеждения, что средневековые общества, в видах установления и развития общественно- го права, коснулись всех сторон человеческой жизни и всех вопросов этого права; нам остается сказать, что и в деле охранения они ничего не выпускали из своего внимания. И в городах средневековых первоначально частные дома и зда- ния строились непрочно, крылись дранью, даже соломой, и подвергались опасности от огня и пожаров. Но тут мы уже находим распоряжения, имевшие в виду сохранить от огня не только общественные, но и частные имущества, сначала посредством предупреждения, или предписанием осторож- ного обращения с огнем, или узаконением постепенно более прочного и разумного построения, например из несгораемого материала, по особенным правилам, с обеспечением проез- да и т. д. Потом старались усилить меры пресечения, обязы- вая известные общины, корпорации, цехи являться на пожар необходимо, обязательно, особенно те из них, которые сами работали при посредстве огня или участвовали в построе- нии зданий, каковы пивовары, хлебники, кузнецы, плотники, кровельщики, каменщики1.

    Еще более заботливости встречаем в городах средне- вековой истории о сохранении народа, например о продо- вольствии, которое вызывало, с одной стороны, запасные магазины и запрещение вывоза, с другой — меры против искусственной дороговизны и монополий, наконец, против недобросовестности хлебных торговцев2. В последнем слу- чае, сообразно духу времени, виновных подвергали особым наказаниям; так, например, мельника и хлебника, допустив- ших обман в цене или весе своего товара, опускали в болото в корзине, привязанной к длинному шесту, что называлось in die Schnelle se�zen, или всполаскивали, бросая в воду, что называлось schup�en. Конечно, все эти меры против огня и недорода имели место по городам, по одним городам, и не могли служить обеспечением для народного богатства или народного продовольствия; но не могли же они оставаться без всякого влияния, и рано или поздно должны были вызвать государственные и общественные меры с таким же содержа- нием. Так, жизнь народа становится все более и более ясным интересом общества, и сохранение населения — более и бо- лее обязательной задачей управления. И потому врачевание или медицина из рабского занятия переходит в свободное ис- кусство, ars liberalis; врачи и аптекари из частного, домашнего установления древних вступают в круг общественных лиц и деятелей. Отсюда объясняется и количество, и устройство, и свойства медицинских установлений.
    _____________________
    1 Hüllmann, IV, 29 и след.
    2 Roscher, über den Kornhandel, 79, 87, 102. De la Mare, II, 310—407; Hüllmann, IV, 76 и след.

    В одном Милане к исходу XIII в. насчитывали до 200 вра-- чей, пользовавшихся доверием в той же мере, по выражению одного историка, в какой их знания были несовершенны1. Это общественное доверие поддерживалось особым устройством медицинского ведомства, устройством, по которому врачи и ап- текари каждого города составляли цех и корпорацию с круговой порукой. Так, хотя каждый врач должен был выдержать испыта- ние в университете и, вступая в звание врача, должен был дать присягу в совестливом исполнении должности, но, желая посе- литься в известном городе, для практики, сверх того он подвер- гался новому испытанию со стороны медицинской корпорации города, и, как член врачебной корпорации, подчинялся ее над- зору и водительству. Корпорация отвечала за действие врачей и аптекарей, и потому предписывала им общие законы, напри- мер, о том, что врачи должны помогать бедным за умеренную плату, и лечить нищих безденежно, или что аптекари должны содержать медикаменты свежие, приготовленные сообразно требованиям науки того времени, или что из аптек ядов прода- вать не должно, равно как подделывать вина или даже горел- ку, Bran��ein, о которой впервые упоминается во Франкфурте- на-Майне в 1360 г. Несмотря на все это, ограниченные в своей деятельности стенами города, врачи не могли приобрести права на звание людей народных; медицина была не народным делом, не народною наукою, а привилегией известных классов. И что могли сделать городские врачи, с их корпорациями, при всена- родных бедствиях, при эпидемиях, повальных болезнях, Черной смерти, которых губительное влияние распространялось на весь народ? Отсюда объясняется установление, например, каранти- нов по средневековому способу — только в городах и по горо- дам, и потому без большой пользы. Способ состоял в том, что оцеплялись и выгораживались из общей жизни дома, где зараза показалась, на целые сорок дней, да и после того жертвам болез- ни, спасенным чудом, без всякой человеческой помощи, надолго воспрещалось всякое общение с людьми2.
    _____________________
    1 Hüllmann, IV, 43 и след.
    2 De la Mare, I, 661.

    Таково же построение вопроса о бедных в средние века, по Гюльману1. Не говоря о церковных мерах на пользу бед- ных, мы можем назвать множество установлений городского управления. Так, в городах Германии встречаем Elendsgilden или Calandsbrüderscha��en, братства на пользу бедных, но--- сившие это название по времени месяца, когда имели собра- ния или заседания. Известны были Seel�rauen, или сестры милосердия, посвящавшие себя благотворительности, и дру- гие братства и общества. Но и эти общества и их учрежде- ния, например сиротские и воспитательные дома, больницы и лазареты, сосредоточивали свою деятельность в одних го- родах, куда направлялись массы нуждающихся, отторгаясь от естественной среды, от народа, и приливая к отдельным пунктам населения. Средства этих пунктов оказывались все более и более ничтожными, и часто вместо разумной, хри- стианской помощи города принимали строгие меры проти- водействия нищим или должны были сносить странный вид сборища в несколько сотен человек, детей, женщин, хромых, слепых, которые расхаживали по городу со странным кри- ком и шумом для пробуждения отупевшего сострадания в частных лицах.

    Таков же, наконец, характер учреждений, принятых в cредние века, для обеспечения общественных интересов против частного, человеческого произвола. Самая трудная задача в городах cредней истории состояла в обеспечении личной безопасности, угрожаемой отовсюду господством кулачного права. Развитие личности вело, между прочим, к освящению самоуправства, и эта же личность должна была положить пределы и границы самоуправству2. Всего более средств для этого было в городах, но столько же тут было и препятствий. «Трудно было, — говорит Гюльман, — для древних государств сохранить порядок и тишину в населении, полном страстей, остающемся без занятия и никогда без оружия; но еще труднее было достигнуть этой цели в городах средних веков, где так часто удавалось виновному быть судьей в собственном деле и еще чаще, при посредстве слуг и приятелей, освобождаться от всякого суда и расправы».
    _____________________
    1 Hüllmann, IV, 59 и далее.
    2 Освящение самоуправства видим в самых законах государств средней истории. См., напр., Etablissemens cв. Людовика, у Гизо, IV 11-me lecon. Кулачное право было действит. правом. Hüllmann, IV, с начала тома.

    Назовем, однако ж, отдельные меры, из которых первая состояла в требовании от каждого приходившего или при- езжавшего в город показания, кто он, откуда прибыл и за- чем, на сколько времени и т. п.1. Другая мера заключалась в усилии вывести из употребления скрытное оружие, кинжа- лы, пистолеты, ножи длинные и широкие и т. п. Третья мера была механическая и состояла в оцеплении улиц и переул- ков железной цепью на всю ночь, с известного часу, который по месту, где что пили, назывался Bierglocke или �einglocke, так что, когда пробьет урочный час, никто не смел появ- ляться на улице без фонаря, под страхом быть схваченным и запертым до утра в так называемой дурацкой клетке, Narrenhauschen, сколоченной из досок наподобие тех, в которых возят зверей в наше время. Наконец, порядок, заведенный в Болонье с 1271 г., сделался желанным, но не легко достигае- мым усовершенствованием городской управы для всех дру- гих городов Европы. Подеста Болоньи сумел расположить цехи к участию в поддержании порядка и с этой целью об- разовал из них объезжих, разделенных на три, так сказать, роты — ломбардцев, имевших красное знамя с изображе- нием богини правосудия с мечом в руке, лапчатых, von der Klaue, ходивших с белым знаменем, на котором красовался лев с мечом в лапе, и орлиных, снабженных белым знаменем, имевшим на себе изображение красного орла. Цехи, приняв- шие на себя эту должность, должны были ходить и ездить по городу, охраняя порядок и притом подчиняясь уже не своему собрату, а особому чиновнику, мирному судье, назна- чавшемуся от начальства. Сколько было желания у разных властей завести у себя такой же порядок, видно из массы городов, куда оно проникало, а сколько борьбы встречали они при этом намерении, можно судить по времени, когда подобное установление сделалось более общим, а именно не раньше конца XIV и начала XV в.
    _____________________
    1 Сюда же должно отнести введение паспортов, в Англии, с 1388 г., �ort. Eden, the state of the pоor, London, 1797, в 3 томах, I, 42 и след.

    Из соображения всего сказанного нами о средневековом обществе ясно, что тут не было опущено ни одного вопроса, входящего в состав общественного права и что все эти вопро- сы были порешены согласно человеческому достоинству лич- ности. Но решение приняли на себя только известные общины, преимущественно города и некоторые сословия; от чего прои- зошли все недостатки решения. Вопросы не рассматривались в их отношении к целости народа, не имели значения народ- ных, общественных, и решение вышло ограниченным, узким. Просвещение не было народным ни по языку, ни по предмету; промышленность не была делом народным и правом цело- го населения; ограждение богатства и личности от влияния природы и человека оставалось мерою местною и потому не достигавшею своей цели. Бесконечное развитие личного нача- ла мешало даже полному развитию личности, вызывая право силы, кулачное право, и потому его необходимое следствие — безмерное усиление централизации1.
    _____________________
    1 II Principe Макиавелли выражает собою как бы потребность этой центра-- лизации во что бы то ни стало.

    Характер общественного права в новых государствах Запада

    Удалось ли полное развитие общественного права госу- дарствам новым? Припомним, что для этого развития нужно было не столько отрицание совершенного древностью и сред- ними веками, сколько соединение результатов той и другой эпохи; и потому нужно было, чтобы усилия, употреблявшие- ся в Египте для воздвижения пирамид, были обращены на пользу народа, чтобы личная свобода, развитая для граждан Греции и Рима, сделалась достоянием прочего населения, чтобы земля, принадлежавшая фараонам или воинам, сдела- лась доступною вообще для трудящегося, чтобы промышлен- ность из преимущества того или другого класса перешла в право всего народа, чтобы образование из-под спуда таин- ственности вышло на свет, приглашая весь свет к участию в просвещении, — вот задачи, предлежавшие новым государ- ствам, для обсуждения и решения. Понятно, что они не могли быть решены легко, скоро, в один прием. Тем более что за- родышем для образования нового государства послужил пре- имущественно один из элементов средневекового общества, тем более что верховная власть сама воплотилась в членах этого одного элемента общества, феодальных господ и вла- детелей, тем более что рождение и дальнейшее развитие этой власти вели к противоположениям в государстве между пра- вительственным и народным, фискальным и общественным, политическим и человеческим. С минуты же появления этих противоположений в государствах возникает борьба между противоположностями, борьба королевской власти против Церкви и ее владений, как со времени Реформации, — борьба всего правительственного против народного, например при Карле V, Генрихе VIII и Людовиках XIII и XIV.

    Назовем, в общих очертаниях, события, вызвавшие ска- занные положения. Не станем распространяться при этом о почтах Людовика XI или об его борьбе против герцогов Бургундии, Бретани, не будем входить в подробности той про- мышленной политики Карла V, которая уполномочила неко-- торых политикоэкономов проклинать его память1, пройдем молчанием события, сопровождавшие введение религиоз- ной реформы в Англии, где Генрих VIII дарил по монастырю каждой женщине, умевшей приготовить хороший пудинг2. Остановимся на Франции, которой Гизо приписывает та- кое влиятельное значение в Европе3, и расскажем несколько случаев из XVII столетия, характеризующих взгляд прави тельства Франции на его отношения к народу4.
    _____________________
    1 Wirth‘s Nationaloeconomie, 92, 93, 98, 99, 101 и 104.
    2 Raumer‘s Geschichte seit d. Ende des XV �ahrh. II, 22 и след.
    3 Hist. d. la Civilisation, I, первая лекция.
    4 См. De la Mare, I, 319, 551—560; 562, II, 68, 70, 164, 10, 11, 23, 59, 68—70, 104, 248—249, 631. Мы изменили только порядок, принятый Деламаром, в его изложении, да сократили его изложение.

    Заметим при этом, что хотя мы заимствуем события из правления Лю- довика XIV, но не считаем их исключительным продуктом его управления. Министр Генриха IV так же точно открывает свои Chambres arden�es для поверки государственных долгов, как и министр Людовика XIV заводит chambres de jus�ice для исследования происхождения государственного долга; там и здесь на страх и гибель государственных кре- диторов, с целью облегчить государство ценой ограбления частных лиц и фамилий1. При Людовике XIV встречаем: 1) эдикт от апреля 1667 г., которого введение говорит об отеческой любви короля к его подданным и о сердечном желании оберегать слабейших от угнетения сильных и заключается волею короля: «Nous voulons e� Nous plai�, чтобы в течение одного месяца все прихожане и члены разных общин вступили в обладание своих недвижимых имений, �onds, bois, �erres, проданных ими или уступленных кому бы то ни было, начиная с 1620 г., уплатив и возвратив приобретателям, в продолжении следующих 10 лет, по равным частям, первоначальную цену, le pri� prin-cipal, несмотря ни на договоры, ни на сделки, ни на судебные приговоры, non obs�an� �ous con�ra�s, �ransac�ions, arre�s, jugemens e� au�res choses, a ce con�raires», то есть несмотря на всю справедливость. Из этого эдикта естественно вытекал 2) регламент 1699 г., 31 августа, по которому король воспретил «всякую торговлю хлебом de bleds, de seigles, d’avoine и т. д. тому, кто не испросит и не получит от известных властей дозволения, не даст перед ними присяги и не соблюдет установленных в этом духе формальностей под страхом конфискации всех запасов, из которых треть идет в пользу доносчика». Отсюда выходило 3) «запрещение купцам, торговцам, булочникам и т. п. покупать хлеб вне Парижа за 10 миль в
    _____________________
    1 Raumer, там же. II, 333—379 и след. VI, 136 и след.

    окружности и обязательство, под страхом конфискации, делать свои закупки на площадях Парижа и в местах, для того назначенных». Отсюда следовало 4) «запрещение для мельников самим у себя печь хлебы, даже для своего потре- бления, равно как запрещение откармливать у себя свиней, птицу и даже голубей под страхом телесного наказания». От- сюда выходило далее 5) распоряжение относительно цены и веса печеного хлеба и говядины, равно как правительствен- ный надзор за продажей дров, сена, соломы и т. д. Не должен ли был такой пример великого короля по- служить образцом для правительства Франции и Парижа в конце XVIII столетия и освятить его право действовать также произвольно во имя общественного блага и любви к гражданам, хотя бы через то нарушались первые начала справедливости? А вот еще известные события, характеризующие пра- вительственную деятельность короля относительно народо- населения вообще и его духовного благосостояния. Кто же- нится в 20 лет, до 25-летнего возраста свободен от налогов; кто имеет 10 или 12 детей, освобождается от налогов и получает премию, городской житель — в 500, а дворянин — в 1000 ливров. Заботясь о числе населения, король хлопотал и об его спасении. Верный преданиям политики, которая преследовала, с Карла Великого или даже с Кловиса, все роды чародейства, магии, чернокнижия и т. п., «бунтовавшие, по словам законов, воздух, производившие бури, ненастье, град, падеж» и т. д. «под страхом сожжения живыми всех чародеев и ведунов», Людовик XIV издал эдикт в 1862 г. для установления казней этим чародеям, например, такого рода: 1) все эти лица изгоняются из пределов Франции и 2) если впоследствии кто будет заниматься чародейством, будет наказан смертью. Что стоило после этого издать законы относительно янсенизма и принять меры против ложного или мнимоисправленного исповедания, con�re la Religion �ausse, ou pré�endue Ré�ormée, как оно обозначается в эдикте короля 1685 г., особенно во имя спокойствия и тишины государства и во имя желания, содействовать укреплению единства Церкви? Это знаменитый закон Людовика XIV, которым уничтожается эдикт Нантский и другие правительственные торжественные акты, делавшие в прежнее время некоторые уступки французским подданным протестантского исповедания, также, разумеется, во имя тишины и спокойствия государства. Эдикт 1685 г. был выполнен строжайше, за исключением X столетия, воспрещавший выход за границу подданным, лишенным права исповедовать веру отцов; подданные выходили тысячами, наполнили собою Голландию, Пруссию, добрались до России; впрочем, все-таки исполнивши одно из условий X статьи, не взявши с собою своих имуществ и обогативши ими казну своего бывшего отечества.

    Такого рода чрезмерность влияния западных правительств на жизнь и быт народа должна была вызвать противодействие, и вызвала его сначала в сфере экономического быта, в форме оппозиции меркантильной системе Кольбера, исключительному покровительству земледелия, по взгляду Сюлли, и финансовым мерам времен XVII и XVIII вв. Из этой оппозиции многоуправству образовалась целая наука политической экономии, которая, со своей стороны, сооб- щила особое направление всему юридическому учению о праве общественном на западе Европы. Но эта оппозиция явилась уже впоследствии; общий характер западного кон- тинента в эпоху, когда Россия Петра Великого должна была оттуда делать свои заимствования, определялся кодексами, регламентами, эдиктами вроде указанных законов Людо- вика XIV1. Переходя к нашему Отечеству, мы можем после сказанного утверждать, что заимствования в такую эпоху могли быть часто в ущерб собственному богатству в нача- лах общественного права.
    _____________________
    1 Raumer‘s Gesch. Europa‘s, VIII, 109 —161. «Тюрго» Г. Муравьева, 1858. Москва.

    История русского общественного права
    Период 1
    До Русской Правды

    Соображая исторические явления, замеченные нами у разных народов и в разных веках, мы можем сказать, что наро- ды одарены как бы врожденными идеями, которые одни объясняют с начала до конца их дух, направления, судьбы. Народам доступны все идеи; но каждый народ находится под влиянием своей особой идеи подобно тому, как отдельные лица состоят под водительством своих особых личных воззрений, убеждений, страстей. Часто не открываем мы врожденных идей, на- чал и понятий в отдельных лицах, зато постоянно встречаемся с ними в быту народов, где они составляют зерно для будущего развития народа, задачу для его существования, красную нит- ку в его истории. Иудеи, греки, римляне, германцы и славяне имеют такие руководительные нити в их истории. Без этих ни- тей или идей невозможна их история; без этих первичных на- чал вообще немыслима история, которая, как жизнь, состоит в движении и для которой, как для движения, необходимо посто- янное существо с его постоянным характером и с его однород- ным направлением. Это составляет аксиому в истории народов, и аксиому, которое все объясняется, но которая сама не под- лежит объяснению. Обращаясь с вопросом об этом существе, об его свойстве, направлении и деятельности к истории нашего Отечества, после долгих и разносторонних изысканий мы приходим к заключению, что отличительное свойство нашего народа, сообщившее особенность его истории, состоит в общинности, в общинном быте, в способности составлять общины и постоянно держаться общинного устройства, порешая все при посредстве общины. С исследования об этой общинности и об ее отношении к личности, как с условия всей русской особенности, начинаем историю русского общественного права.

    Древнейшая русская семья и община

    Кто видел в России только Петербург да Москву, может сравнивать их с чем угодно, может сравнивать их с Римом и Афинами, Берлином и Веной, Парижем и Лондоном; но кто вы- езжал за пределы русских столиц и осматривал хоть два-три губернских да несколько уездных городов, тот найдет все от- личие России от древних и новых государств и согласится, что русские города более или менее большие села, а русские села — значительные общины, невиданные на Западе. Россия — дерев- ня, как выразился поэт, и сельское, деревенское составляет характер России, как общинность и земщина — характер русской деревни. Для доказательства, как общинность господствует в современной России, довольно беглого знакомства с известным сочинением Гакстгаузена; для убеждения в общинности Руси XVII и XVI вв. достаточно прочесть несколько листов из «Актов юридических» или «Актов, касающихся до юридического быта древней России»; в пользу же общинности со времен древнейших говорят наши акты и летописи с первых истори- ческих известий о Руси. Наконец, общинность как исходный пункт нашей истории доказывается высшим законом всей истории, которая всегда и везде начинается общим, потом перехо- дит к образованию частного и состоит в движении общности к частности и в возвращении частности к общности, откуда происходят разделения истории на древнюю, среднюю и новую1.
    _____________________
    1 Основание деления имеет значение во всякой истории; везде началом служит компактное единство, вырабатывающее разрозненность личности, которая наконец стремится к новому единству.

    И противоположная школа отечественной исторической литературы начинает русскую историю с общего — с родового союза и быта; только ее общее не состоятельно, как основание для объяснения и не верно как историческое событие. Иноземцы дали повод ошибочно предполагать в древ- ней России господство родового быта, потому что редкий из них вступал в область изысканий по части русских древно- стей с искренним и запасливым познаниями желанием узнать действительный быт нашего Отечества; напротив, почти все они не ясно понимали, часто не хотели понять Россию, пиша о ней одни — по слухам неверным и отдаленным, другие — по беглому знакомству с внешностью Руси, немногие — по актам и летописям, которых выражения принимали в бук- вальном, лексическом значении. Живое, истинно русское вполне понятно только русскому, как французское — фран- цузу и немецкое — немцу. Вымрет народ, как древние греки и римляне, образуется труп для рассечения и мертвый пред- мет для исследования, тогда он сделается доступным для всякого отвлеченного понимания. Наши летописи и акты для русского, связанного жизнью с живым народом, составляют единственный источник познания России.

    Летопись наша кратка, суха и скупа на картинные изображения личностей. Одни святые имеют жития; для одних государей возможны биографии; все остальные лица вводятся в летопись, как в судилище, для положения приговора об их действиях. Но в этом высказывается значение нашей летописи, которая признает деятелями русской истории не отдельные лица, не частные личности, с их кровью и плотью, а целый народ. И о нем-то и об его судьбах повествует наша летопись, начинающаяся вопросом, откуда есть пошла Русская земля, и продолжающаяся ответом, твердо направленным к этой задаче, объясняющим происхождение народа от Иафета, поселение его в пределах теперешней России, посещение народа апостолом Андреем, сохранение в народе единства языка и мысли об однородности при всем его расселении и т. д.

    Наши юридические акты и памятники отличаются не- определенностью известий о государственном устройстве и частном юридическом быте. Но это самое говорит в пользу общинного устройства, которое, не воплощаясь в отдельные, личные органы, не требует буквальной обязательности, не терпит формальных актов и поддерживается живым участием народа и всегдашним его присутствием пред судьбами госу- дарства и пред деятельностью всякой личности. Народ при- глашает варяжских князей и передает им власть над собою в общих выражениях, владеть и княжить, предоставляя даль- нейшему развитию жизни точное определение державной вла- сти. Веча, встречаемые в Новгороде, Киеве, Владимире, Росто- ве, Москве и в других городах, ясно показывают присутствие земского начала в создании древнего русского общественного наряда. Веча в городах, как мирские сходки — в селах и как земские соборы — в столице, суть явления общинности. Были явления, была причина. Что же мы знаем об этой общинности с древнейших времен? Начнем с вероятного способа ее происхождения, воспользовавшись известными, доказанными особенностями жизни наших предков. Давно замечено, что русский народ вступает в историческую или общественную жизнь совершенно не так, как начали свою историческую жизнь народы древности, например спартанцы, афиняне, римляне или народы средних веков, например готы, франки, англосаксы и т. п. В древности народ является на сцену истории как на поле битвы, разделенный, по крайней мере, на два враждебных стана — богатых и бедных, кредиторов и должников, патрициев и плебеев, и требует от законодателя замирения своих противоположностей, или посредством одновременного акта, например, уничтожения права кредиторов и вообще исков, или посредством постоянного и постепенного уравнения старейших классов до младших. В средние века варвары выходят на сцену истории также во всеоружии, с битвою и враждою, отнимая, порабощая и завладевая, и опять вынуждают у законодателя принятие тех или других мер к соединению в один народ покоренных, порабощенных и победителей. Русский народ не знал такой вну- тренней борьбы, которая составляла бы задачу его истории; русский народ мирно и сам собою вырабатывал свое народное единство. Это единство русского народа, вызванное и услов- ленное однородностью его происхождения, одинаковостью его языка, сходством обычаев, верований, образа жизни, служит основою всей его истории. Оно объясняет для нас и скорость образования из Руси одного политического целого с акта при- звания первого князя, и быстроту обращения в христианство всего народа со дня его крещения в водах днепровских, в виду Киева, и сознательное единство всей Русской земли, именуе- мой уже при Ярославе отчиной и дединой княжеского дома, и сохранение Руси в период уделов, равно как в тяжкую годи- ну татарского ига, и успешность собирательной системы мо- сковских князей, послужившей основою нынешнему Русско- му царству. Предположение, которое имеет за себя столько и таких важных явлений народной жизни, или истории, имеет все права на достоверность. Единство русского народа должно быть аксиомою в его истории.

    Славяне, наши предки, перешедшие в пределы России, конечно, еще на Дунае, на первоначальном месте своего поселения, составляли единство этнографическое — по языку, верованиям, обычаям, равно как единство географическое, земское — по способу владения, по образу жизни, в России они только возобновляли старинный порядок и восстановляли свое исконное существо. Оттесненный от Дуная славенский язык Нестора — наши предки — направляется к северу от родной реки с тем, чтобы разойтись по обширным пространствам Восточной Европы и занять собою всю теперешнюю Россию. Это расширение сулило ему разобщение, а это занятие требовало постоянно счастливых побед или грозило ему совершенным уничтожением. Славяне русские избежали того и другого. Занятие происходило общим движением, постепенно, шаг за шагом, а не одновременным действием завоевания, как на Западе. Нестор не говорит о войнах славян с туземцами; и мы должны принять, что занятие земли совершилось без бою. Нельзя, однако ж, предполагать, чтобы туземцы охотно уступали им свои леса и реки, уже получившие от них названия, или дарили им свои земли, уже частью возделанные и заселенные. А без дара и войны можно было занять Русь только заселением, колониза- цией, только отвердением поселения на девственных землях, которые до занятия славянами никому не принадлежали.

    Таким путем русский народ только в течение веков мог занять Россию, но зато он занял ее без войны и боя, усилием труда и ума, с возможным сохранением права, без раздраже- ния туземцев, постоянно сохраняя над ними свое моральное превосходство, легко претворяя их в свою народность и на- веки спасая собственное народное, общее единство, которое, со своей стороны, в соприкосновении с местом поселения, с землею имело особые последствия для судьбы народа. Чувство и сознание о единстве народа необходимо рождали мысль и убеждение о единстве его земли и не могли не иметь влияния на самое поземельное право. Тем более что не отдельные лица, в их разрозненном состоянии, оселись на Русской земле и на- звали те или другие части ее своею личною собственностью; не роды, или семейства, с их родовою противоположностью и враждою приобрели владение землею, а целые племена или целый народ стал первый называть эту землю своею, Русскою землею. Девственные земли состоят не из полей и лугов, а из лесов и болот, возделание которых требует общих, совместных усилий. И естественно, что мысль об этом праве всего народа или племени, господствовавшего в известном пространстве, ограничивала права отдельных его родов, погостов, селений, как права этих родов, погостов, селений ограничивали владе- ние частных лиц и хозяев. Так, союз, скреплявший славян в этнографическое единство, должен был, в соприкосновении с почвою Руси, стеснить и ограничить частную собственность, должен был создать и развить общинную жизнь в русском на- роде и превратить единство этнографическое в земское — в общинность, с первой минуты оседлости.

    Не знаем, когда наши предки на Руси не были оседлым народом; во времена Олега, Игоря они ведут уже, несомненно, оседлый образ жизни1. Кочевание было, вероятно, случайным и коротким периодом быта для русских славян, с момента, на ко- торый намекает Нестор в словах: «Розыдеся язык славенский». А оседлость состоит собственно в определенности простран- ства, занятого определенным населением. Где есть пределы в земле и населении, есть основание оседлости — все, впрочем, равно, ведет ли население прежнюю жизнь пастушескую или уже занимается земледелием. Как же скоро определенное на- селение занимает определенное пространство, это население рассматривает занятое пространство как свою землю, а себя — как собственника и владельца земли; оно чувствует себя чем- то отдельным и целым, округленным и замкнутым, а каждое частное лицо своего состава — существенно связанным с этим составом и своим неотделимым членом. Поэтому, делая землю свою для всех посторонних недоступною, оно в то же время открывает ее для всех своих отдельных членов, которые та- ким образом получают свои участки от общества, и, по мере своей зависимости от владения, чувствуют зависимость от общества. Так, оседлые поселения в первую минуту появления уже господствуют над своею землею и над всеми отдельными лицами поселения. Это части народа, но самостоятельные, по власти в земле и лицах, с правом распорядка на суше и воде, и с управлением над всеми лицами, принадлежащими к ме- сту поселения. Кто был в этом месте, мог владеть землею; кто действительно владел землею общины, имел право от нее и был обязан нести тяготы общины. Владевшие в земле общи- ны представляли общину, управляли ею и отвечали за нее. По мере прав, принадлежавших членам, установлялись их обязан- ности. Вот значение нашей древнейшей общины Но сторонники родового быта могут сказать, что «эти общины до оседлости могли быть в связях взаимных и даже по этим связям могли вместе занять то или другое пространство.
    _____________________
    1 Записка Срезневского, в Извест. акад., по Отделен. русск. яз., за 1854 г.

    Эти связи могли быть родовыми и, вероятно, сначала были преимущественно родственными; почему же не сохра- ниться им после оседлости; почему и оседлому народу не жить в быте родовом, а должно было очутиться непременно в общинном?» Народ мог осядаться на земле и семействами, и родами, но, осевшись, должен был изменить все свои прежние отношения. В прикосновении с землею начинаются в нем но- вые связи; родство, роды и другие отношения теряют с осед- лостью прежнее значение; тут все определяется владением и ничего — родом; быт родовой необходимо заменяется общин- ным. Сам по себе родовой быт даже несовместен с оседло- стью, сам по себе родовой быт несовместен и с гражданским обществом1. Род связуется единством крови и происхождения, чувством любви и взаимного расположения, а с понятием о праве, о моем и твоем, о собственности, о личности ничего общего не имеет. Потому-то род и в Русской Правде не являет- ся действующим, даже в юридическом отношении, не говоря о других, более широких, общественных связях. «Что же значит положение Правды: ежели убьет муж мужа, то право мести принадлежит за отца сыну, за сына отцу, за брата брату, за дядю племяннику?» Прежде всего, повторим в ответе то, что замечено всеми: речь здесь идет вовсе не о родовом деле, не о родовой мести и не об отношениях рода к роду, но о праве отдельных родственников, и притом самых ближайших, со- ставляющих одну семью, вообще о лицах, которые с потерею своего отца, своего сына, брата, дяди, теряют все, лишаются всего, и потому, естественно, имеют личное право мстить за свою потерю, за свое лишение, за себя самих. Как месть, так впоследствии головничество и вира, или продажа, если она платилась, составляют право не рода, а известных физиче- ских лиц. Прибавим к этому обратное положение, по которо- му месть, виpa и головничество падают на убийцу, иногда на вервь, но никогда на род его. Род не имеет никаких обязан- ностей; за убийцу, принадлежащего роду, скроется ли он или будет скрыт, род не отвечает.
    _____________________
    1 Доказательства можно видеть во всех сочинениях, написанных под влия- нием предположения о господстве родового быта в древней России, род везде противополагается общественному и государственному быту и пред- ставляется в борьбе с ними до такой степени, что где род, там нет граждан- ского общества, нет государства.

    Откуда ясно, что род, по статьям Правды, не имеет ни права искать, ни обязанности отвечать, не знает ни прав, ни обязанностей, не есть юридическое поня- тие, не есть общественное положение, не может быть формою народного быта. Нам могут возразить, что община и вервь, от- вечающие за убийство или татьбу, также не имеют права, по Русской Правде, требовать мести или вознаграждения за свое- го убитого члена: не имея права, она не должна нести обязан- ности и не должна играть, в наших глазах, роли юридического установления. Но это возражение занято из статей Правды и явлений времени, когда община уже не есть все; когда в Руси уже существуют князья; когда верховная власть успела подчи- нить общину своему суду и своему управлению и когда права общины были уже частью перенесены на князя, а ей остались одни обязанности. Напротив, сама по себе, до прихода князей, община, без сомнения, получала виру и продажу во всех тех случаях, в которых при князьях она платила им эту виру и продажу. Что же это за община, откуда можно извлечь поня- тие о ней, как она действовала в истории? Обратимся с этими вопросами к первому закону Руси, к Русской Правде. Русская Правда знает много названий для общин, вычисляя міръ, людие, село, торг, город, вервь. Обратим внимание на общину, которая менее понятна по буквальному смыслу названия, но о которой столько уже было писано, в исторических и юридических исследованиях, именно на вервь. Обыкновенно говорят, что Русская Правда упоминает о верви только в двухтрех статьях, только по поводу дикой виры, и что оттуда, по краткости известия, ничего нельзя вывести положительного и определенного. Но заметим прежде всего, что Русская Правда говорит о верви почти во всех своих списках и что нет почти редакции или списка, в которых были бы опущены статьи о верви. Русская Правда и вервь, как Русская Правда и вира, или продажа, суть понятия необходимо связанные, явления нераздельные. И если бы в Русской Правде осталось только одно слово вервь, без всяких дальнейших объяснений, да в такой связи с целым духом Правды, то мы должны были бы искать, исследовать, изобретать объяснения для этого слова, а не опускать из виду или оставлять его без внимания. От познания верви частью зависит понимание самой Правды, которая, во- преки обыкновенному мнению, готова представить достаточ- ные объяснения для понимания верви.

    Принимая, что только две-три статьи Правды, узаконяю- щие дикую виру, говорят или упоминают о верви, мы лишаем себя возможности понять учреждение самой дикой виры, а до- искиваясь до полного, необходимого смысла этого установле- ния, убеждаемся, что Правда заключает довольно данных для уразумения самой верви. Две-три статьи, на которые обык- новенно ссылаются при этом, отличаются от многих других, ведущих к уразумению и виры и верви, только тем, что гово- рят о них буквально, делая следующие распоряжения: «А иже убьют огнищанина в разбои или убийца не ищут, то вирное платити в неи же вири (верви) голова начнет лежати». В сле- дующей за сим статье такая вира называется дикою, а далее выражается мысль, что в дикую виру, в уплату ее, можно было вложиться и не вложиться1. И только. Читая эти статьи, не- вольно переходишь от вопроса к вопросу, которых решения должно искать в той же Правде. И вот путь, которым пришли мы к убеждению совершенно противоположному, отно- сительно количества и свойства статей Правды, говорящих о верви. Прежде всего рождается вопрос: только ли за убийство огнищанина, о котором в статье именно говорится, платилась дикая вира? Другие статьи дают на это ответ отрицательный. Что значило убить в разбое; какому другому убийству это противополагалось? Из других же статей видно, что убийство в разбое противополагалось убийству, совершенному явлено, в пиру, в сваде. За всякую ли голову платилась дикая вира? Русская Правда говорит, что эта вира сбиралась с верви толь- ко за голову убитого, которая ляжет в верви, которой убийцы не отыщут и которая известна: ибо виры нет за мертвеца или за кости неизвестного человека. А что делалось в случае убий- ства в пиру, в сваде? Тут установляется платеж по вервиныне или по вервинне. Итак, о верви, даже в этом одном действии, при одном установлении дикой виры, мы находим несколько распоряжений и статей в Русской Правде.
    _____________________
    1 LXXXVIII—XC, по Калачовскому полному изданию.

    Присоединим к это- му, что о верви буквально упоминается еще в статьях о тать- бе, которые узаконяют искать вора по верви в собе и которые, при исследовании их смысла, ведут также к заключению, что вервь в Русской Правде обозначена многими статьями, со мно- гих сторон. Итак, не две-три, а много, по-нашему до 15 статей1 можно найти в Русской Правде, говорящих о верви положи- тельно или отрицательно. Изучивши эти статьи, приходишь к заключению, что Правда представляет вервь не в бледном намеке, а в подробном описании, не гадательным призраком, а живым существом, с полною, отчетливою деятельностью. Ка- кая же деятельность приписывается верви статьями Русской Правды? Собственно — юридическая, замеченная всеми; и с нее мы начнем наше изложение.

    При самом беглом, поверхностном чтении Правды вся- кий чувствует, что вервь изображается там в виде союза физи- ческих лиц и в форме их соединения в юридическую личность. А как юридическая личность она может иметь деятельность преимущественно и главным образом при отсутствии физических лиц, при их неизвестности, в помощь им и в замене их. Где же, в какой сфере права возможна и нужна такая деятель- ность лица юридического? Известно, что в гражданском праве почти все лично; там есть истец и ответчик; там неизвестности физических лиц не предполагается; и там прямо не действует вервь Русской Правды. В праве уголовном, в делах по личным обидам, словом, делом, рукою, оружием, также предполагает- ся деятельность известных физических лиц; и здесь вервь не действует непосредственно. Но в том же уголовном праве есть явления, которых виновник скрыт, как при татьбе и тайном убийстве; или жертва не может быть истцом, как в случае раз- боя; и тут-то преимущественно является вервь с ее юридическою деятельностью. Но отсюда же ясно, что дело верви как юридического лица не может ограничиваться вопросом о ди- кой вире, но должно касаться всякого юридического явления, при котором нет лиц физических, необходимых для решения вопроса о правом и неправом. Рассмотрим в доказательство статьи Правды, касающиеся тех случаев убийства и татьбы, в которых узаконяется участие верви.
    _____________________
    1 По Калачовскому изданию.

    Что до убийства, обратим внимание на следующие три статьи:
    1) Аще убьють огнищанина в обиду, то заплатить зань 80 гривен убийци, а людем не надобе1.
    2) Будет ли стал на разбои, без всякой свады, за разбойника людье не платять нъ выдадятъ и самаго всего и съ женою и сь детьми на потокъ, а на разграбление2.
    3) Оже будеть убилъ или въ сваде или въ пиру явлено - ему платити по вервиныне3 или по вервинне.

    Простое чтение этих статей убеждает каждого, что Правда различает два рода убийства: одно — тайное, преднамеренное или предумышленное, без всякой свады, без вызова и повода со стороны убитого, — в обиду, в разбое; и другое — явное, без предварительного умысла, вследствие спора, может быть, драки и в пьяном состоянии, на пиру, перед лицом общества. Кажется, разбой во времена Правды означал всякое умышленное убийство и судился особым способом, а именно: за тайное убийство, за разбой, в этом смысле, отвечал сам виновный, один виновный, присуждаемый или к уплате известной виры, или к выдаче князю на поток и разграбление. Тут люди не платят, плата с них не надобе, они свободны от суда и следствия.

    Напротив, во втором случае, при явном убийстве, неумышленном, совершенном в виду людей, виновный платил по вервинне. Не выдавался он на поток и разграбление князю, а толь- ко платил, да и не один, а с людьми по следующему расчету Правды. Сам виновный платил сполна только головничество; в уплате же остальных, например, 40 гривен за огнищанина и за других по расчету ему помогали люди, если он из дружины прикладывал вирою. Люди, можно бы сказать, частью виновны перед законом в том, что допустили совершиться убийству, среди пира, в обществе, явлено, пред своими глазами; но этот платеж со стороны людей имел место под условием, если виновный сам прикладывал из дружины к уплате виры.
    _____________________
    1 LXXVI.
    2 LXXI.
    3 LXXXIX.

    Следовательно, не потому участвовали люди в платеже по вервиныне, что были, может статься, невинными свидетелями убийства, а по особенной связи с головником, значит, не всегда платили те люди, которые были на пиру, во время убийства, а часто при- суждались к платежу и такие, которые могли не быть в этом обществе, но были связаны с головником особым союзом. Этот союз в Правде называется вервиныней; признается законом; призывается к ответу в случае явного убийства, и, конечно, мы не можем отрицать его, встречая выражения в Правде: людямь не недобе, — людье не платятъ, — людие помогаютъ, — вы- ражения, которые своим повторением доказывают, что союз был и част и общ и требовал законного установления своих прав и обязанностей. К числу прав союза должно отнести то, что тайный убийца, совершивший предумышленное убийство, лишался помощи союза, выходил из союза, союз отрекался от него и, по закону, освобождался от всякой за него ответствен- ности. К числу обязанностей союза принадлежало то, что он помогал своему сочлену, совершившему незамышленное, не- преднамеренное убийство.

    Существование подобного союза между людьми времен Правды только яснее и осязательнее доказывается статьями о дикой вире, которые служат дополнением к установлению суда по тайному убийству. Мы уже знаем, что при тайном убийстве людие не платят; но если виновный скрылся от преследования, то платеж падал на остальное общество. «А иже убьють ог- нищанина в разбои или убийца не ищуть, то вирное платити въ неи же вири (верви) голова начнетъ лежати». Эта вира, или уплата, называется дикою по статье, в которой установлена рассрочка для уплаты виры со стороны верви: «колико летъ заплатятъ ту вupy»1. Платеж этой виры производился толь- ко тогда, когда было известно лицо убитого и доказано, что мертвый действительно убит, а не замерз, не растерзан зверями, не погиб от случая: «а по костемъ или по мертвецих не платить виры, аже имене не ведаютъ, ни знають его»1. Ди- кая вира уплачивалась не за одного огнищанина, но за голову и княжа мужа и людина, простолюдина2. Эту виру собирали с жителей верви особые, к тому назначенные лица, называв- шиеся вирниками, которые приезжали в вервь с отроком и ме- тальником на нескольких лошадях. Эти вирники оставались в верви, на счету верви, получая от нее все содержание3, до полного сбора, дондеже виро зберут вирнци, и, сверх того, в вознаграждение за труды — особый доход, или покон вирный, составлявший около 1/ части всего вирного сбора, а именно: при 80 гр. виры — 16 гр., при 40 гр. — 8 и т. д.4.

    Такие распоряжения о дикой вире не позволяют сомне- ваться в существовании особого союза между жителями, по которому они составляют взаимную круговую поруку, и ко- торый технически называется в Правде вервию. Мы можем к этому присоединить только замечание, что деятельность этого союза или верви, очевидно, не может ограничиться одною ди- кою вирою, по самой теории этой виры, изложенной в Правде. К деятельности верви должно отнести все, что говорится о людях и міре, все, что говорится о вервиныне, и все, что собственно приписывается верви. Люди, мір и вервь суть различные выражения для одного и того же понятия. И в самом деле, обязанная выплачивать дикую виру, в случае неоткрытого убийцы, естественно, вервь имела право и долг искать его и, нашедши, выдать на исправу; обязанная к открытию и выдаче виновного, вервь, конечно, имела еще большую власть принуждать его к уплате, если он был состоятелен.
    _____________________
    1 СXXI.
    2 LXXXVIII — в разных списках.
    3 Содержание почти вдвое большее, чем мостника и городника.
    4 ХСI, CXXXVII. Вопрос о величине вирного покона определяется словами последней статьи: «Аже будет вира в 80 гр., то вирнику 16». — Да и XCI чита-- ется вернее по списку, где вирнику не 60 гр., а 8: ибо простой здравый смысл не допускает принять, чтобы вирник получал сумму почти равную вире.

    Посему юридическую деятельность верви, на случай убийства, совершенного в ее пределах, должно выразить тем, что вервь никогда не оставалась в покое, но отвечала за всякое убийство, тайное и явное. Так, при тайном убийстве, когда виновный был налицо, она принуждала его к уплате виры, а, при несостоятельности, выдавала на поток князю; когда же убийца скрывался, она при- нимала на себя уплату виры под названием дикой. При явном же, совершенном без предварительного злого умысла, вервь принуждала виновного к уплате или помогала ему заплатить вирное, в особом случае, по расчету вервиныни. Обращаясь к вопросу о татьбе, мы также находим в Русской Правде различные способы производства по этому преступлению. Один описан так: «А не будет ли татя, то по следу женуть; — не будет ли следа, погубять след, не плати- ти. — Будет ли след к селу или товару, а не отсочать от себе следа, и не идут на след, или отобьется, тем платити и татьбу и продажю. — След гнати с чужими людьми, а с послухи». Другой состоит в отыскании украденного при отсутствии вора посредством свода1; а третий выражен в следующих по- ложениях: «Аже будет розсечена земля, или на земли знамение есть, им же ловлено или сеть, то по верви искати в собетатя, а любо платите продажа»2 или «Аще кто украдеть бобр или сеть, или разламаеть борт, или посечеть древо на межи, то по верви искати татя в себе, а платить продажа»3. Вникая в смысл этих законных определений, находим, что первый случай не представляет повода к вопросу; у кого что украдено, тот имеет право преследовать вора по горячим следам; дошедши по этим следам до жилья, до товара, до села, истец имеет право просить помощи для поимки вора; в случае, что жители ни следа не отведут, ни помощи не окажут или даже воспротивятся отысканию виновного, эти жители сами под- лежат уплате цены украденной вещи и пени или продаже. Второй случай имеет место там, где нет следов вора или были следы, да потерялись; тут по закону истец имел власть искать украденного сводом, но не всегда, ибо в другой статье пред- писывается в подобном случае искать татя в собе по верви.
    _____________________
    1 CXXIII—CXXVIII.
    2 GXXIX, из Синод. списка.
    3 Та же ст., по другим спискам.

    Спрашивается, какое различие существует между этими по- следними случаями? Для ясности и точности изложим под- робно правила того и другого, по Русской Правде, начиная со свода, который обозначен так:
    1) Кто потеряет коня, оружие, порты, даст о потере знать миру и потом встретит свое в своем миру, тот имеет право взять свое лицем; и дело тем кончалось1.
    2) Кто потеряет коня, порты, скотину да не заявит или встретит вещь свою не в своем миру, тот не должен говорить: «се мое», а обязан идти на свод, «где еси взял»; то есть обязан с поличным или предметом спора в руках следовать за от- ветчиком к тому, от кого последний приобрел вещь; таким образом ответчик отводит от себя вину, сложив на третьего, который становится новым ответчиком, идет далее тем же способом и наконец добираются до виновного, который все возвращает и все платит2.
    3) Если этот свод происходит в черте одного и того же города, то истец должен идти до конца свода; если же свод нужно вести по землям, то идти истцу до третьего свода. Этот третий уплачивал истцу цену украденной вещи, а сам брал ее к себе и с этим поличным шел далее до конца свода. После чего возвращал, разумеется, вещь хозяину и получал обратно свои куны3. Следующие статьи говорят то же о своде, относительно потерянного и уведенного челядина:
    4) Кто терял челядина и объявлял о том миру, тот имел власть взять его лицом, при первой встрече4.
    5) Если не было заявлено о такой потере или хозяин встречал своего челядина вне своего мира, то он должен был идти на свод до третьего свода; третий уступал истцу собственного челядина, а с рабом, составлявшим предмет спора, шел до конечного: ибо, говорит Правда, это не скот, нельзя ска- зать — не знаю, у кого купил, но по языку идти до конца свода, без внимания к пространству5.
    _____________________
    1 CXXIII.
    2 CXXV.
    3 CXXVI.
    4 CXXIV.
    5 CXXVII.

    Наконец, все эти статьи заключаются общим правилом, по которому из своей земли в чужую свода нет, а потому вино- вным почитается ответчик, или свод последний в своей земле1. Представив себе таким образом у обокраденного и право, и власть в одном случае искать вора по следам и требовать для поимки его помощи у жителей, а при потере следов — широкое средство отыскивать вещь и челядина сводом, мы еще более находим справедливым предложить вопрос: какой смысл имеет третий случай, где он мог иметь место и что значило ис- кать вора в себе по верви при узаконении искать его по следам? Все эти вопросы решаются легко при обращении внимания на предмет татьбы, который в статьях о своде и отыскании вора по верви в себе существенно различен. При своде упоминают- ся, как мы видели, оружие, порты, кони, скот и челядь, следовательно, имущества движимые и притом находящиеся под влиянием исключительной личной собственности и под защи- тою частного хранения в сундуке, в клети, в доме, во дворе; напротив, при отыскании вора по верви, в себе, упоминаются только борти, древа на межи, знамения на земли, им же лов- лено, бобры и сети, в местах ловли, следовательно, хотя также движимые, но связанные с поземельною собственностию, с межами и вообще с землею и выходящие за пределы непосредственного, личного владения и охранения. Только в этом по- следнем случае вора ищут по верви и, если не отыщут, имеют право требовать с верви 12 гр. продажи.

    Итак, вервь не оставалась в покое и при совершившейся татьбе, как в процессе об убийстве; там и здесь вервь играла весьма важную роль, так что можно сказать, по Русской Прав- де, уголовный процесс без участия верви был невозможен. На верви лежала обязанность отыскать виновного или платить за него виру; она, по закону, имела власть понуждать виновного к уплате виры и помогать головнику в этой уплате или выда- вать его на поток князю; она была обязана допускать свод по землям своим и содействовать к поимке татя или платить за него продажу и т. д.
    _____________________
    1 CXXVIII.

    Присоединим к этому необходимость по- слухов для всякой юридической сделки, по Русской Правде1, равно как потребность свидетелей при всяком преследовании татя; далее заявление всякой потери перед миром и торгом, наконец, разные формальности, требуемые Правдой при ку- пле и продаже, и вообще установления, доказывающие, что, по началам Русской Правды, суд гражданский, как и уголовный, были общественными, публичными, мирскими; и согласимся, что дело верви не ограничивалось ни случаем дикой виры, ни одним судом о преступлениях; союз верви был союзом, бо- лее обширным, который обнимал собою все вопросы права. Что же такое была вервь, в смысле союза, и какой союз состав- ляла вервь — произвольный или необходимый, временный или постоянный, личный или вещный? Некоторые думают, что вервь, в смысле союза, была свя- зью произвольной, временной, личной, основываясь на одной из приведенных статей Правды, узаконяющей помощь со стороны верви тому головнику, кто прикладывает к вири или кто вложится в дикую виру. Стало быть, говорят они, в виру мож- но было вложиться и не вложиться; стало быть, от произвола зависело, принадлежать или не принадлежать к союзу верви. Но предположим на время случайность союза; будет ли он для нас понятен? Как объясним мы при этом положение Правды, по которому, в известных случаях, должно было искать татя в верви или по верви и, не отыскавши, требовать 12 гр. продажи с верви? Как свяжем мы произвольность союза с его законной обязанностью уплачивать дикую виру? Ведь закон не говорит, что дикая вира уплачивается только там, где есть вервь; напро- тив, он предполагает союз верви повсюдным и необходимым Как может быть случайным союз, на котором лежит постоян- ная общественная обязанность? И что за обязанность, которой взыскать не на ком, если, боясь потери, никто не вложится в виру?
    _____________________
    1 За исключением торговых сделок.

    А кому войдет в голову составлять союз для уплаты за чужие грехи? Кто вступит в союз, сопряженный с верною поте- рею, которой легко избежать, не входя в состав союза? Очевид- но, что произвольного соединения с такой ответственностью быть не могло в то время, как быть не может в настоящее. Если же обязанность союза установлена законом, то и принадлежность к союзу должна быть обеспечена. Итак, ста- тья о возможности вложиться или не вложиться в виру поня- та ложно. В статье говорится только о праве вложиться или не вложиться в дикую виру, в уплату виры, а не о праве принад- лежности к верви. Принадлежность к верви есть закон, союз верви вне произвола, внося вклад свой в дикую виру или не внося его, члены все-таки находятся в союзе. Участвовать в уплате дикой виры значило участвовать в одном случайном действии союза, отказаться от этого участия значило отка- заться от одного действия верви и от соответствующего ей права. Не вкладываясь в дикую виру, член терял право на по- мощь верви в известном одном случае, но вся остальная связь с союзом была ненарушима, все остальные узы принадлеж- ности к верви были прерваны. Союз верви не ограничивался одною дикою вирою, занимался не одним вопросом об убий- стве, расширялся не на одни дела об убийстве и татьбе. Союз верви существовал до случая дикой виры, как он должен был существовать после этого случая. Союз верви действовал по- стоянно, непрерывно, по всей земле, необходимо1. На чем же основан был союз верви, столько непроизвольный и незави- симый от личной воли членов?
    К решению этого вопроса мы легко придем через реше- ние другого: почему закон обращается к верви в деле убийства и татьбы в описанных случаях? Конечно, можно бы от вопро- са отделаться фразой, что закон и в отсутствии истца или ответчика, преследует преступление и взыскивает виру для избежания ненаказанности.
    _____________________
    1 Waitz’s Deutsche Verfassung-Geschichte случайностью объясняет английский Fribborg и tenmannetale, равно как немецкое Gesammtbürgschaft, имеющие столько аналогий с вервью, но против этого говорят доказательно и Landau: Die Territonen in Bezug auf ihre Bildung u. Entwickelung (Hamburg u. Gotha, 1854), и Maurer: Einleitung zur Geschichte der �ark HHHHooooffff DDDDoooorrrrffff uuuunnnndddd SSSSttttaaaaddddtttt verfassung (�ünchen, 1854).

    Выполнение требований, которые делает идея права, есть обязанность всех и каждого, всякого человека, всех людей, всего общества. Здесь все отвечают за одного; и, во имя справедливости, народ, так сказать, сам себя наказывает. Но это общее выражение не точно сходится с по- ложениями Правды, которая обращается не ко всему народу, а к известной его части, к верви, и из среды вервей призывает к ответу одну ту вервь, в пределах которой ляжет голова убито- го, или с землею которой связана собственность, подвергшая- ся нарушению. Закон Правды относит преступления к извест- ному географическому пространству и уже посредством этого пространства обращается к людям, к верви. Следовательно, вервь сама должна быть в известном определенном простран- стве, сама должна быть связана с землею, должна состоять из населения известного места. На это намекает и название верви, заимствованное от орудия поземельной меры, которое встречается даже в актах XVI в.1, например, в словах: «Тое земли на три доли, достанется двадцать три веревки; или на десять вервей сеять шесть пудов жита», и которым ча- стию до сих пор измеряются и установляются пределы и пространства поземельного владения в России2. Итак, вервь была союзом лиц, связанных по земле, союзом вещным, какою-то географическою общиною.

    Будучи географическою общиною, вервь, однако ж, противополагается селу, торгу, городу? Состоя из лиц и населе- ния, она, однако ж, отличается от мира и людей! Что же это за географическая община, которую закон признает, помимо сел, городов, людей, мира? Обратимся еще раз к теории дикой виры. Дикая вира, естественно, была равна обыкновенной, недикой, и состояла из платежа за голову 80, 40 или 20 гр., смотря по лицу. Цена или пеня весьма значительная, весьма высокая, которая могла разрушить все благосостояние частного лица.
    _____________________
    1 Юрид. Акты. № 23 г. 1571.
    2 И не в одной России; немецкие Seil, Tau, Reif, Reeb и латинск. funicula встречаются на всем западе Европы; von �aurer, Einleitung etc, стр. 135. См. Haxthausen, Studien üb. inn Zust. Russland‘s, I, 124 и след. III, 125 и след.

    И не могло быть иначе, если вира должна была за- менить собою месть на смерть, а виру, в свою очередь, могли заменить только поток и разграбление. Бытие, жизнь человека были оценены этой вирой; все его состояние, с личной свобо- дой, равнялось только этой вире. Между тем и даже поэтому случаи дикой виры могли быть и должны быть весьма часты. Соединяя в мысли действие страстей того времени и проис- ходящее оттуда количество преступлений с понятием о высо- те виры и строгости такого взыскания, невольно приходишь к заключению, что всякий убийца старался скрыть свою вину и всякий успевал навязать верви уплату за его грех. Что стоило виновному укрыться от преследования? Недаром закон приис- кивал ответчиков, помимо собственно виновных, физических личностей. Верви некуда было деваться, и ей приходилось платить за все преступления. Она никого не убивала, никого не обижала, между тем платила почти за всякое убийство, отвечала почти за всякое воровство. Верви дорого обходилось такое производство. И закон ясно сознавал тягость такого по- ложения и не без основания рассрочивал уплату дикой виры на неопределенное время, хотя эта рассрочка не составляла большой льготы; потому что до полного сбора виры в верви проживали вирник, с его отроком и метальником, на полном содержании верви. Итак, в верви необходимо предполагать значительную массу населения, которая удобно могла выне- сти на своей шее такую общественную повинность. И вообще должно сказать, что вервь составляла пространную, много- людную и богатую средствами общину, тем более что некото- рые члены могли даже не вложиться в дикую виру. Но не менее того должно предполагать в верви особую крепость союза, по которой его не могли разрушить отдельные лица, не вступав- шие в виру, и которая сообщала власть союзу искать по верви татя и убийцу, присуждать виновных к уплате виры и прода- жи или к выдаче их князю на поток и разграбление. Должны были находиться в верви такие лица, которые необходимо участвовали в платеже виры, которые не могли не вложиться в виру и которые обязаны были помогать карающему закону в открытии и наказании виновных. Самый сбор дикой виры, конечно, не мог быть совершен одним вирником с его отроком и метальником; напротив, он был условлен содействием вер- ви или даже представлен самой верви, которая именно потому обязана была содержать вирников до полного сбора, что сама производила сбор вирного. Другими словами: в верви должны были находиться и лучшие люди — начальственные, правя- щие, и худшие — подначальные, подчиненные. Итак, вервь была не только община географическая, обширная, многолюд- ная, но притом территориальная, с собственным управлением. От того-то, естественно, она противополагалась селу, торгу и городу, что была их больше, что обнимала их собой, что сама состояла из пространства, на котором были и села, и торги, и города, и земли и люди. Одним словом, древняя вервь была почти то же, что впоследствии погост и другие аналогические разделения России. По крайней мере, во внешнем своем виде древняя вервь и древний погост были одно и то же. Но погосты, скажут нам, установлены великою княгинею Ольгою в известное историческое время, в известном определенном месте. Да, они установлены в Новгородской области, по Мете и по Луге, лет за 70 до издания Правды.

    Как же это, спросим мы, в свою очередь, Правда не упоминает о погостах, которых имя до сих пор звучит в языке русского народа? Да в самом ли деле Ольга придумала погосты, как разделения новые, небывалые до того в земле Русской? Произвольные, придуманные разделения земли на Мете и Луге не могли сами собою распространиться по всему лицу России, а еще менее просуществовать на всех почти точках России целые, длинные столетия1; а постоянные народные установления сначала являются в жизни народа и потом уже в распоряжениях правителей или в законе. В истории, как и в природе, из ничего ничего не бывает: посему погосты Ольги должны были родиться из аналогических, предшествовавших установлений, которые, со своей стороны, по другому закону истории и природы, не могут уничтожаться, а могут только изменить вид своего существования, и, раз появившись, как необходимость для народной жизни, должны в новых фор- мах существовать до позднейшего времени.
    _____________________
    1 Как доказал Неволин в сочинении «О Пятинах и погостах Новгородских». Спб., 1853. Стр. 236.

    В истории, как и в природе, ничто не уничтожается, так что древнейшие вер- ви, давшие бытие погостам Ольги, могут быть отысканы в современном русском быте. Вервь и погост — одно и то же. И не в перемене названия состояло дело Ольги; она назва- ла бы их губою, по псковскому обычаю, если действительно сама принадлежала к области Пскова; напротив, она остави- ла за разделением в земле Новгородской местное название погоста, но сообщила этому народному разделению админи- стративный характер, установивши дани и повозы по по- гостам Меты и Луги. Вот, по нашему убеждению, значение Ольгиных погостов; это новгородское название для того, что в псковских землях называлось губою, в южных странах и вообще в древнейшей России — вервию, — губою и вервью, которые, уже с призвания князей, как погосты со времен Ольги, получили административный характер. Понятно, что слово «вервь» в законе Русской Правды должно принимать как общее название для всех аналогических разделений зем- ли Русской, для вервей, погостов, потугов, а еще позже для губ, присудов, уездов и т. д. Вся земля в древности делилась на верви; разделение на верви составляло закон народного быта, и различия могли быть только в названиях. Как иначе поймем мы молчание летописей о верви и молчание Русской Правды о погостах, равно как вопрос о применении столь су- щественных статей Правды о дикой вире к земле Русской, а по связи этих статей со всем законом, о применении самой Правды к народу русскому?

    Сближая понятия погоста и верви, мы необходимо расходимся с писателями в объяснении значения этих установлений1.
    _____________________
    1 Различные мнения см. у Неволина о Пятинах, 69 и след.

    Отличая погосты от верви одним названием, мы, естественно, не согласны и с новейшим мнением о религиозном значении погостов, а, по-нашему, вервей1. Действительно, для усвоения погостам религиозного значения и происхожде- ния, по аналогии нынешних погостов, или поселений, среди которых находятся церкви, должно было бы предположить в древнейшей языческой Руси духовную иерархию, подобную христианской, с таким же множеством богослужебных сре- доточий, как последующие приходы. Это предположение не- возможно для самой образованнейшей из вер языческих, на- пример греческой, разработанной поэтами и философами, и все-таки большею частью предоставленной личному понима- нию каждого отдельного человека. В языческой вере нет ниче- го положительного, твердого, данного; и всякий город, всякая местность, всякое семейство, почти всякое лицо имеют там право особого домашнего поклонения, особых случайных че- ствований, особых личных верований. Без того не будет мно- гобожия; при этом его явление необходимо. Тут может не быть ни одного общего класса духовенства, ни одинаковых общих храмов, ни потребности в однообразных установлениях, ни нужды все общее в вере сделать доступным и обязательным для всех и для каждого. Последующие погосты носят, правда, названия, заимствованные от их храмов; но не всегда и не вез- де, и большею частью с этими храмовыми названиями соеди- няются названия более древние — местности, личности и т. д. Вообще названия погостов по приходским Церквям явились после установления погостов2, следовательно, нечего искать необходимой связи между этими установлениями и последую- щими их названиями. С другой стороны, вообще погосты, в значении каких бы то ни было средоточий для известной мест- ности, предполагают уже дальнейшее развитие населения, которое первоначально занимает только пределы для своего поселения и уже впоследствии образует центры.
    _____________________
    1 Неволин о Пятинах. Мнение автора Пятин Новгород., стр. 85 и след.
    2 Ср. более древние названия погостов, по уставу Святослава Ольговича, 1137, с названиями более новыми, в Обонежск. Пятине, по исслед. о Пятинах. Прилож. VII.

    Погосты как участки и разделения земли явились прежде погостов в значении средоточий и не могут быть объясняемы из этих средото- чий. Древнейшее или общнейшее, законное название времен Русской Правды — вервь, в смысле границы и предела, как нельзя лучше доказывает нашу мысль1. Таким образом, мы доказали, что вервь была географи- ческою общиною, первою степенью оседлости нашего народа и первичною формою общественной его жизни. Перейдем к подробностям, которые необходимы для полного понимания древнейшей верви, действовавшей в Руси до призвания князей или до рождения мысли о государстве; и для решения вопроса об отношении в это время частного к общему, семьи к общине, предложим себе вопрос о внешнем виде и внутреннем составе верви, начиная с ее пространства и величины. Уравнивая вервь с погостом на вышеприведенных осно- ваниях, мы могли бы воспользоваться позднейшими докумен- тами, говорящими о погостах, для полного воссоздания древ- ней верви; но, установивши твердое понятие о верви, мы почти не имеем нужды в документах. Последующие погосты, с их документальным изображением, могут послужить только по- веркою и наглядным объяснением нашей картины. Присоединим, что картина верви рисуется здесь не по воображению, а по логическому соображению; нет тут привлекательных об- разов, зато есть твердое построение. Так, относительно про- странства верви, без документов, необходимо допустить, что вервь, как первая форма оседлости, имевшей для различных членов своего населения различные виды, занимала простран- ства весьма различные по их величине. Различалось это про- странство по числу первого своего населения, различалось оно по ближайшим целям оседлости или смотря по тому, име- ло ли население в виду продолжать свой кочевой образ жиз- ни рядом с оседлым промыслом, или вполне посвящало себя хлебопашеству и скотоводству. Для самого земледельческого населения величина занятого пространства различалась еще по свойству почвы и ее плодородию; при большем плодородии довольствовались меньшим пространством; при меньшем плодородии должно было в обширности поля искать помощи.
    _____________________
    1 По Бреверну, слово «погост» (Pagast) означает общинное кладение, Gemeindegut: дополн. к Пятинам Неволина, к стр. 72.

    Но главное дело в том, чтобы в занятом пространстве были все условия для жизни, как общей, человеческой, так и осо- бенной, условленной различием промыслов; следовательно, должны были там находиться и вода, и поля, и пастбища, и леса, и зверь, и рыба — и не потому, чтобы первые поселенцы все избирали по намеренному, наперед начертанному плану, а потому, что в среде первого населения, естественно, были и пастухи, и звероловы, и пчеловоды, и рыболовы, и, наконец, люди, понимавшие пользу хлебопашества. При виде известной местности у всего населения и у разных его членов должны были рождаться свои вопросы, и только местность, более или менее удовлетворявшая всем этим вопросам, делалась осно- вой оседлости. Понятно, что такая местность должна была во- обще состоять из значительного пространства; следовательно, и вервь должна была иметь своим основанием значительное пространство, заключая в себе все условия для жизни первона- чального населения, и земли и воды, с их разнообразными уго- дьями. Это — характер древнейшего поземельного владения, которое отличается от позднейшего своею обширностью, так что по величине поземельных участков в народе можно судить о степени его цивилизации. Чем менее участки, разрабатывае- мые населением, тем более прилагается труда — этого истин- ного основания образования. Итак, мы необходимо допускаем, что наши верви, как последующие погосты, могли заключать в себе по несколько сотен квадратных верст, например верст 20 в длину и столько же в ширину, то есть 400 квадратных верст, или даже до 40 в длину и до 30 и 35 в ширину, что составит от 1200 до 1300 квадратных верст1.

    Эти пространства, естественно, отделялись одно от дру- гого, составляя каждое особую принадлежность известной верви.
    _____________________
    1 Неволина о пространстве погостов, в Пятинах, стр. 99. — См. там же карту и «Приложения» к Пятинам.

    И каждая вервь имела свои пределы и границы. Но, составляя один народ и достояние одного народа, связанного в единство возможными узами, верви не столько отделялись внешними знаками, копцами1, ямами, знаками, урочищами, сколько употреблением своих владений и внутренним, по- степенным развитием своей деятельности, посредством сохи и бороны, косы и топора, по древнему нашему означению границ владения, куда соха и топор ходят2. Эти пределы не имели в себе ничего исключительного, недоступного для ино- родцев и даже для иностранцев, входивших сюда для мирных и безвредных целей; гостеприимство было постоянною до- бродетелью наших предков. Но в то же время эти пределы не лишены были твердости, крепости, неизменности. Реки могли высыхать или менять свое течение; болота могли со временем обращаться в луга и пастбища; копцы и ямы могли осыпать- ся и заравниваться; деревья падали, засыхая и превращаясь в удобрение полей, а пределы, установленные употреблением и обычаем, подновляемые ежегодным пользованием и, так ска- зать, пересмотром и утверждаемые ясным сознанием всякого нового поколения, во всем народе, с течением времени толь- ко укреплялись и отвердевали. Столетия проходили одно за другим, и все менялось, кроме этих пределов вервей и пого- стов, доживших в своих древних очертаниях до позднейшего времени. Пределы были живущи, как живущи были верви и погосты, которые никому и никогда и ни в одной точке своей окружности не дозволяли беспрепятственно и безнаказанно вторгаться в свои области. Члены верви получали свои участ- ки от верви; члены верви, владевшие ее участками, несли тя- готы верви. Естественно, что вервь, защищая каждое владение от нарушения, особенно со стороны лиц, не принадлежавших к верви, защищала самое себя. Лишенный владения лишался средств исполнить свои обязанности относительно верви, ко- торая посему защищала своего члена всею своею силою, и по- казанием старейшин, и представлением послухов или видоков, и свидетельством целого мира. Отсюда произошли различные по величине, но постоянные в своих пределах пространства, которые назывались вервию или погостом и которые, взятые вместе, составляли землю русского народа.
    _____________________
    1 Kopci у разных славянских племен.
    2 См. мою речь о дипломатии (Москва, 1847); и у немцев говорилось: wohin Pflug und Sense geht.

    Другое явление происходило во внутреннем составе каж- дой верви, где владельческие, отдельные поземельные участ- ки были совершенно равны. Главное, основное, первое вполне оседлое население верви, избравшее земледелие своим заняти- ем и промыслом и послужившее образцом для остальной части населения в первую минуту оседлости, должно было поровну разделить свою землю между всеми своими членами. Каждый из его членов занимал из общей земли столько, сколько ему было нужно; каждому было нужно, сколько и другому; каждый занимал, сколько было нужно для прокормления себя и своих, и все занимали необходимо — поровну. Занятые части называ- лись уделами, участками и по своему равенству, или тожеству, раздавались по жеребью; было все равно, какой участок кому достанется; посему участки иначе звались жеребьями. Эти жеребьевые участки раздавались всем желавшим; все члены имели право на жеребьи или участки; община была рада числу своих владеющих членов. Посему и впоследствии, когда части населения, до того остававшиеся в кочевом быту, переходили к образу жизни оседлому: они также селились на отдельных, рав- ных участках и жеребьях, пока наконец вся вервь не обратилась в поселение земледельческое и пока все ее пространство не рас- палось на эти участки и жеребьи. Происхождение отдельных участков из массы общинного владения объясняет для нас ту особенность русского поселения, по которой народ наш искони и постоянно жил и живет деревнями, селами, а не отдельными дворами. Общинность же владения, с другой стороны, служит и служила основанием для возможно скорого и частого выдела сыновей в быту крестьянском и для того малочисленного насе- ления дворов, которое постоянно встречается в древних наших деревнях1.
    _____________________
    1 И впоследствии обжа равнялась одному работнику; и впоследствии двор крестьянский состоял из населения в два или три человека; а во времена, о которых говорим, это было правилом и необходимостью.

    Очевидно, что сельский класс — многочисленнейшее население Руси, собственно народ жил семействами, и не- большими, а вовсе не родами, тем более что этим родовым сое- динениям мешали переходы сельчан и особенно наследование по равным частям. Так как участки служили основанием для бытия человека и семейства, то они легко уравнивались в мыс- ли народа семейству и человеку; так как семейство и человек во внешнем их быте обозначались местом своего поселения, жильем, дымом и двором, то естественно, что участки и жере- бьи — эти выражения для семейств и лиц в то же время означа- ли на древнем языке жилье и двор, дым и дом или, правильнее, означались в русском народе дымом и двором. Понятно, что дань с дыму, или с орудия обработки — рала, в древности была то же, что впоследствии дань со двора, или предмета владения, обжи, и что она послужила основанием для дани с сохи, с тяг- ла и т. д. Итак, каждая вервь состояла из известной суммы таких ровных единиц, как участки, жеребьи, дымы и дворы, и, по ра- венству этих частей с лицами, сама вервь обозначалась словом «людие». Суммы рознились по различию вервей, но единицы были равны во всей России, которая, таким образом, состояла из народа, распадавшегося на верви, и из вервей, состоявших из равных основных единиц, дворов. Дым был выражением этой единицы на юге России до XVI в.1; двор означал то же на се- вере, сначала в областях Пскова и Новгорода, заменяясь в Мо- сковской области словом выть, а потом и по всей России до на- шего времени. Впоследствии, при лучшем понимании значения земли и услуг ее для человека, величина участков или дворов сделалась различной по различию плодородия; впоследствии, при дальнейшем развитии жизни, дворы стали различаться по своему местоположению в селе, посаде, городе, впоследствии дымы и дворы, сделавшись административными единицами, заменены выражением тягла; впоследствии один хозяин мог иметь один двор, другой — два, три или полдвора и четверть; но первоначально дворы, в смысле участков, были равны и одинаковы, выражая собою сумму средств существования для одного семейства или человека. Да и впоследствии количество владения измерялось у нас количеством дворов, и дворы были определенными одинаковыми единицами владения.
    _____________________
    1 Памятники, изданные Киевск. комис. 1852, III, отд. II, стр. 158, 159, 164.

    Итак, вервь была известное пространство земли, разде- ленной между членами по ровным участкам, или жеребьям. В каком отношении находились члены к общине, снабжавшей их участками? Одно ясно: если и впоследствии можно было чле- нам вложиться или не вложиться в виру, то вначале в древности лица верви могли свободно ходить с одного места на другое, могли пользоваться полным правом перехода из одной верви в другую. Сами общины от того мало теряли: одни члены остав- ляли их, зато другие входили вновь; а целость, народ могли только выиграть от такого распорядка. Большие удобства на- селения, удобнейшее положение, большая безопасность, луч- шее управление давали, хотя временный, перевес общин с та- кими условиями и заставляли другие улучшать в той же мере быт свой, суд и расправу; оттого и вся Россия должна была идти к большему и большему своему развитию. Но не тотчас отдельные члены стали пользоваться правом свободного пере- хода из одной общины в другую. По свойству древнейшего быта частые виры и продажи едва ли не постоянно привязывали членов к общине; отсутствие вне своей верви безопасности для лиц и имуществ едва ли не силою необходимости держа- ло однажды сошедшихся членов в связи взаимной. Да и кому в первоначальном быту могло войти в голову оставить свою известную среду для перехода в другую, неизвестную, и обе- щавшую те же удобства или грозившую теми же неудобства- ми? Только впоследствии, при различии в степенях развития различных вервей, члены их могли воспользоваться правом перехода, хотя и в позднейшее время переходы составляют ис- ключение из правил оседлой жизни. По крайней мере, посто- янная оседлость по селам не подлежит сомнению; иначе мы не объясним ни построения, ни поддержания церквей сельских на мирской счет. Правом перехода и впоследствии пользова- лись преимущественно бобыли, да частью жители деревень1.
    _____________________
    1 О Пятинах. Прилож. 371: прибыло крестьян 9 челов., а бобылей девяносто челов., то есть в период до новой переписи.

    Первоначально же, когда весь вопрос жителей состоял в коли- честве владения, которого повсюду было много, переходы и передвижения могли совершаться только внутри и в пределах каждой верви, со всеми удобствами и выгодами для членов и для верви, для ее развития, заселения, наполнения, упорядо- чения. У каждой верви первоначально земли было слишком много. Не то чтобы вервь занимала земли с запасом, думая о будущих своих нуждах, об умножении населения и перепол- нении, или о недостатке в полях и пастбищах, нет, но вервь в первый момент оседлости вела такой образ жизни, который сам требовал много земли и который необходимо изменялся в другой, лучший, требовавший ее гораздо менее, а потому в каждый новый момент своего развития вервь открывала у себя избыток поземельного владения. Весьма понятно, что звероло- вы требуют для своего промысла большего пространства, чем пастухи и скотоводы; а эти занимают более, чем земледельцы и хлебопашцы, и т. д. до городских промышленников. Понятно также, что, как мы выше сказали, осядаясь впервые, жители занимают весьма мало земли в действительном, современном смысле, посредством земледелия, остальная же масса населе- ния долго потом еще кружится около этого оседлого пункта, предаваясь скотоводству и звериной или рыбной ловле и на- полняя одним своим движением остальную массу простран- ства. Итак, первоначально, говоря вообще, в каждой верви на- селение было постоянное, неизменное, и только умножавшееся от времени, да было много земли, не возделанной и даже не занятой действительно. Возделание и действительное занятие всей земли верви составляли задачу для населения верви в его будущем, а выполнение этой задачи определяло внутреннее значение и устройство верви. Это, так сказать, процесс образо- вания центров верви и общей власти в ее пределах.

    Небольшое число земледельцев в верви заняло неболь- шое количество земли под хлебопашество и оселось у реки или озера, застроив берег своими дымами и дворами, имея вблизи своего поселения поля и луга. Это первая русская де- ревня. Мало-помалу впоследствии осядались таким образом скотоводы и пастухи, образуя также деревни, починки, займи- ща, далее третий и четвертый слой населения — рыболовы, птицеловы, звероловы, всем им иначе некуда было деваться; между тем умножение их промысла, пример довольства осед- лой части населения, а может быть, и стеснения с этой стороны их деятельности, все заставляло обратиться к земле и в труде хлебопашества искать своего обеспечения. Так, наконец, вервь наполняется на всем пространстве жильем и поселением чело- веческим, деревнями, займищами. Но, разумеется, древнейшее поселение в самом времени своего существования находило успех и результат обеспеченный; оно было богаче, устроеннее, тверже, лучше, нежели новейшие, позднейшие поселения. И понятно, что это древнейшее поселение могло иметь влия- ние на позднейшие, с одной стороны, потому, что не всегда вновь поселявшиеся кочевники имели столько деятельности и средств, чтобы занять и возделать землю для полного соб- ственного пользования, а чаще брали уже готовые участки у зажиточных членов древней общины и потому зависели даже от частных лиц, с другой — потому, что, желая обработать зем- лю своими средствами, для себя, новые поселенцы от прежде осевшейся, от старой общины должны были занять и сведения о земле, о труде, об орудиях, и первые материалы для посе- вов, для обработки, для орудий, и первые начатки устройства и управления. Пока населения починков и займищ еще вели жизнь кочевую, они могли не зависеть от оседлых, могли не знать их; но, с собственной оседлости, они стали тянуть к ним, подчиняться им, признавать власть их. Так, поздно образуют- ся средоточия в вервях, рассматриваемых как массы сельского населения; средоточия же, которые встречаем впоследствии и которые состоят в торгах, посадах, городах, образуются еще позже. Но, во всяком случае, с момента появления средото- чий значение верви изменяется существенно. С этого времени вервь не есть просто географическая община, а уже община земская, территориальная, которой власть и влияние не огра- ничиваются подчинением верви отдельных лиц, владельцев, но расширяются на целые поселения, в их различных формах.

    Отсюда объясняется и вытекает та юридическая деятельность верви, которая обнимает собою, даже по акту Русской Прав- ды, как мы видели, все производство по делам о безопасности личной и вещной, с послухами, сводом, преследованием ви- новных, выдачей и вообще принуждением к восстановлению права. Отсюда же выводим, что деятельность верви во време- на, предшествовавшие Русской Правде и призванию князей, была еще обширнее, и думаем, что вне верви не было права. Право есть произведение общества, у нас — верви; для права необходима официальность, публичность, которую могли со- общить имуществам, лицам и действиям только вервь и мир. С другой стороны, если для времени, о котором пишем, по- лучить землю во владение значило получить все, создать свою участь, определить свой жребий, то естественно, что наде- ленные такими участками и жеребьями во всем зависели от общины, от верви, которая поэтому впоследствии получила название потуга. Каждого из своих членов вервь, как после по- туг, погост и сто, требовала к себе обратно, в чьей бы власти он случайно ни находился; за каждого из своих членов, поги- бавшего от руки посторонних, вервь вчинала суд и требовала вознаграждения, так же точно, как за действия каждого свое- го члена она отвечала. Искали собственности, связанной с ее поземельным правом, преследовали убийство, совершенное в ее пределах: вервь помогала открыть виновных и подвергнуть их взысканию или сама платила за нарушение права. Вообще можно сказать, что верви принадлежали и защита ее членов, и управление по делам об этой защите; власть верховная не олицетворялась в верви, но она действовала в ней, как во вся- ком человеческом обществе. Обычное право было результатом законодательной власти верви; старейшины, бояре, сотские составляли ее управление; поток и разграбление служили для нее карательными средствами, а столь известный впослед- ствии повальный обыск — мерою общественного дознания юридической истины. Поток и разграбление, встречающиеся в Русской Правде, должно признать остатками того обществен- ного положения, когда пределы общества были не слишком велики, изгнание было возможно и разграбление выражало не- посредственное участие известного населения в суде о престу- плении. Равномерно повальный обыск позднейшего времени необходимо возвести до эпохи верви, если хотим основательно понять его последующую деятельность. Итак, верви первона- чально принадлежала и защита лиц с их имуществами, и зако- нодательство, с судом и расправой. Но отсюда же заключаем, что дело верви не ограничивалось ни вопросами о безопас- ности, ни установлениями суда и расправы, а расширялось на весь общественный быт древнего русского народа.

    Действительно, если вервь была первым, главным соб- ственником в земле и от себя уже сообщала членам поземель- ное владение: то естественно, что она имела влияние на все вопросы, связанные с поземельным владением, и что прежде всего она была первым, главным хозяином и ей принадлежа- ло хозяйственное управление в древнейшей Руси. Когда народ наш, еще подвижной и кочующий, начал осаждаться на земле Русской, то ограничиваясь в звероловстве и скотоводстве из- вестными пределами, то присоединяя к скотоводству занятие земледелием, то, наконец, посвящая всего себя хлебопашеству, ему должно было прежде всего распределить занятое им про- странство так, чтобы одни части земли его служили пастбища- ми и лугами, другие — полями и пашнями. И впоследствии не позволяли одному крестьянину ставить межу изволом, то есть произволом, без вытчиков, и впоследствии, по общему согла- сию, происходил дел, раздел, кому земля под житницу, кому под баню и т. д., посему и август месяц считался порою деловою; наконец, и впоследствии в деревнях все делалось по приговору крестьян всех1. Первоначально же распределение необходимо производилось по общинам, в каждой из вервей и, без всякого сомнения, по общему соображению целой верви. Не говорю уже о разделении участков и жеребьев между членами.
    _____________________
    1 Юрид. Акты. № 43, 1667.

    Для всего этого должно было знать свойство почвы и должно было сообразно этому знанию установить правила употребления; знание, опыты, правила в древнейшие времена были достоянием общества, а не уделом частных лиц, и без участия общины в этом деле, одни пасли бы стада свои там, где другие распахали землю, посеяли посев, ожидали жатвы; вообще одни разруша- ли бы, что другие созидали. Когда потом население должно было принять ту или другую систему полеводства, наездом, перелогом или плодопеременную, трехпольную, тут еще менее можно было обойтись без общих установлений или допустить действие частного произвола. Только по общему соглашению или распоряжению можно было вначале, при зарождении трех- польного хозяйства, определить в селах и деревнях одну часть общего поля под пар, другую — под озимь и третью — под яровое, указав при этом отдельные места для пастбищ, для вы- гонов и для покосов. А это хозяйство так древне, как древне и незапамятно введение в России хлебов озимых и яровых и как древне и незапамятно употребление у наших предков ячменю и овса в виде браги, пива и толокна. И это трехпольное хозяй- ство так сроднилось с народом и его бытом, что им опреде- лялось самое право поземельного владения, которое приняло трехлетнее пользование землей за основание самого права на землю, за основание давности1. Тот считался потерявшим вла- дение, кто три года не обрабатывал поля, то есть оставлял без возделания все три поля. Впоследствии, при размножившемся населении верви, когда нужно было присоединять к первона- чальному полю общины новые участки из-под лесов и боров посредством выжигания, вырубки и очистки, верви нельзя было не обратить внимания как на вред, могший произойти от того для общины, так и на недостаток сил и средств частного лица к совершению такого дела. Равномерно влияние верви не могло не быть великим, при необходимости наделять новыми участками новых членов, и, в случае нужды, одним из них отводить землю для поселения, другим уступать ее для обра- ботания.
    _____________________
    1 Судебники I и II, в статье Суд о землях; И. Д. Беляев, в статье «О давно- сти», помещ. в «Сборнике», изд. 1855, при Моск. унив., под заглавием: Вос- поминание о 12 янв. 1855 г., стр. 10, ссылается на Вислицкий Статут, XIV в., которого распоряжения явно заимствованы из немецк. права, говорящего, по Мауреру, о давности в drey �ahr, drey �onat und drey Tag, объясняемой так-- же из трехпольного хозяйства. После того, — продолжает Беляев, — встре- чается давность в 15 лет — в 4 и 5 лет. Но в Судебниках давность, для частных лиц и владений, узаконяется трехлетняя, след которой виден в Статуте 1566. Maurer. Die Verjahrung von drey �ahren oder von drey Laubfällen (101).

    Наконец, если и теперь, в наше время, народ и закон почитают весьма важным соблюдение обычного времени для распашки, посева, жатвы и употребление обычных для того орудий; если и теперь, в наше время, народ косо смотрит на бедняка, который торопится, не дождавшись более зажиточ- ных, убрать с поля хлеб свой1, а закон для всех полевых работ предписывает соблюдение местных обычаев2, то тем более не- обходим был общественный распорядок во времени, работах и орудиях в таком быту народа, когда обычаи еще не утверди- лись, опыты не окрепли, удачи и неудачи относились не к ис- тинным причинам, труду и его порядку, а к суеверным предпо- ложениям. И не одно хлебопашество вызывало у верви столько участия и деятельности, остальные промыслы века — зверо- ловство и рыболовство, птицеловство и пчеловодство — также не могли оставаться вне круга общинного надзора, которому были известны и место, и время производства, и орудия ловли, и знаки принадлежности. Искали же татя по верви, и отвечала вервь за похищение знаков принадлежности, и «всякого знаме- ния, им же ловлено». Стало быть, вервь знала, кто, чем, когда и где производит тот или другой промысел. Иначе, при неиз- вестности татя, верви приходилось бы отвечать за похищения, которые никогда не бывали. Не отвечала вервь за кости чело- века, растерзанного зверями; не должна была отвечать за мед, выеденный медведем, и т. д. Присоединим к этому, что зверо- ловы, пчеловоды могли не иметь отдельных земельных участ- ков, составляя особый класс жителей, с особыми отношения- ми к верви, и с особыми обязанностями; как устранить общину от вмешательства в промыслы, которых одно познание столь важно для определения этих отношений и обязанностей? Итак, мы будем правы, сказав, что сельское хозяйство Древней Руси, со всеми его видами, средствами, орудиями, счетом и мерами, было созданием древней верви, нашего древнейшего быта.
    _____________________
    1 Похватался — говорят в северн. уездах Черниг. губернии.
    2 Свод Зак. Т. XII, стат. 126, Уст. о сельск. хоз.

    Далее, в качестве общины, подчинявшей себе все вопро- сы, связанные с поземельным владением, вервь должна была заключать в себе первое управление по земскому устройству, куда принадлежит прежде всего устройство дорог. Эти про- странства, долженствовавшие постоянно быть свободными от заселения, обработания, построения и всякого препятствия к проезду, не могли быть проложены и установлены без содей- ствия общества, ни частными лицами, из деревни к их полям и лугам, ни отдельными деревнями и селами, для их взаимно- го соединения. Первые, так называемые полевые, естествен- но, зависели в своем направлении, ширине и продолжении от той же власти, которая вообще разделяла общее пространство на поля, луга, пастбища, а в этом случае выделяла порозжие места для общего пользования. Вторые, проселки, соединяв- шие деревни с деревнями и села с селами и городами, тем бо- лее нуждались в содействии общей власти. Тут нелегко было уладить дело отдельным географическим общинам, деревням и селам, из которых одни не захотели бы примкнуть своей до- роги к проложенной по земле соседней общины; другие по- вели бы путь свой по направлению, которое грозило вредом для лугов и полей другого села; иные давали бы дорогу на своих землях такую пнистую, кочковатую, гнилую, что по ней далеко не уедешь, и т. д. Так называемая общая, всеми чув- ствуемая потребность сообщений не равно обща, не одина- ково чувствуется всеми, уменьшаясь по мере приближения к известному центру и возрастая с расстоянием от этого центра. Следовательно, от отдельных общин нельзя было, или долго было ожидать уравнения их интересов, а тем менее установ- ления, которым устраняется влияние на дороги частного пра- ва, упрочивается за дорогами общественная собственность, определяется направление, ширина и свойство дороги по мере пользований — положения, без которых дороги немыслимы. Все это необходимо вызывало деятельность общей, земской власти верви. Но так же точно способ построения зданий и жилья не мог обойтись без участия общей власти. Мы на- ходим тому документы в распоряжениях Русской Правды о городниках и мостниках, равно как в содержании Устава В. Ярослава о мостах, и не менее важные доказательства в общих соображениях. Если городники и мостники рассматриваются в законе как служебные, официальные лица с ис- ключительным правом производства и с правительственным установлением вознаграждения, то, без сомнения, они делали свое дело не без соблюдения известных, принятых или уста- новленных общей властью правил. Но что были для общей власти во время Русской Правды мостники и городники, то были для каждой верви плотники и печники, которые также должны были соблюдать известные правила, также получать известное вознаграждение. При этом мы не ограничиваемся одним сходством положения, но судим по результату. Способ частной постройки, одинаковый во всей почти России избами или хатами, с клетями и подклетьем, с полатями и подпольем, с употреблением мху, с известной кровлей и с известной рус- скою печью, конечно, не мог быть на таком пространстве зем- ли и на таком протяжении веков результатом личной изобре- тательности, произвольного соображения, частного расчета. Одинаковый, общий обычай в народном построении, как и в народной системе хозяйства, мог сложиться только из наблю- дений и опытов повсеместных и вековых, имевших органами своего выражения не отдельные лица, а целые общины. Еще более действовала общая власть в деле размещения целой де- ревни, вдоль реки или вокруг озера, но, во всяком случае, в средоточии полей и вблизи лугов, и притом гнездами, из дво- ров, с их задами и лицевою стороною, с переулками, улица- ми и с колом, которое на юго-западе означало сходку, вече, а у нас ворота, ходившие вокруг своей оси. Не говорю уже о таких построениях, каковы были впоследствии храмы Божии или церкви, постоянно, во всех русских селах, возводившиеся только по двум образцам, наподобие большой избы или клети, клетцки и в виде собственно храма, вверх1.
    _____________________
    1 Неволина Приложения к Пятинам, стр. 47 и др.

    Наконец, на земле верви жил народ с его обязанностями к верви и правами, с его взаимными отношениями и деятельностью; вервь должна была также иметь влияние на эту сторону своей жизни, и в этом направлении она была первым гражданским обществом Руси. Как всякое общество, вервь имела свои общие нужды, свои общественные потребности, которые частью уже видели мы при изложении хозяйствен- ной деятельности и земского управления верви, и, как вся- кое общество, находила удовлетворение этим нуждам и по- требностям в силах, средствах и деятельности своих членов. Общее питается частным потому, что частное живет общим. Вервь сообщала членам права, зато налагала на них обязанно- сти и делала их своими гражданами. И прежде всего каждый член был защищен и поддержан вервию, в его личности. Если последующие погосты и потуги отовсюду требуют выдачи и возврата своих погощан, долженствовавших, по кабалам и другим актам, принадлежать князю или другому владельцу1, то тем более должны были стараться о том верви — молодые, слабые соединения, для которых потеря каждого члена была слишком чувствительна. Понятно, что выкуп пленных, явля- ющийся у нас так рано, и отсутствие рабства, доказанное все- ми свидетельствами, были делом верви и прямым следствием общинного быта Руси.

    С другой стороны, вервь как форма общественной жизни вызывала членов к разнообразной деятельности, а как граж- данское общество — сообщала общественный характер самым деятелям, образуя из них классы, разряды. Верви нужны были сельские хозяева, но столько же впоследствии были нужны ре- месленники, кузнецы, плотники, мостники, городники, равно как лица, содействовавшие мене и торгу, купцы и гости. Древ- ность появления в Руси различных ремесел засвидетельство- вана документами, которых слова «скора» и «порты» до сих пор слышатся, например, в названиях скорняков и портных, от скора и порты — слов, употребляемых современным народом почти в том же смысле, в каком употреблял их народ при вещем Олеге и В. Ярославе. А необходимость общинной, обществен- ной жизни для появления и развития ремесел доказывается тем, что это развитие ремесел, как и торговли, немыслимо вне общества, следовательно, вне общины.
    _____________________
    1 Неволина Пятин., 92, 93.

    Итак, по вызову верви эти члены занимались мирными трудами; но в то же время по требованию верви другие посвящали себя делу ее защиты и обороны. Весьма вероятно, что земцы, называвшиеся на юге земянами1, в древности были воями верви, владевшими землей общины под условием занятия войной; равно как, что бояре с их дружиною до прихода князей, за известное владение той же землей, были вождями этих воев верви. По крайней мере, мы не знаем времени, когда появились в Руси князья, бояре, вои, а знаем наверное, что эти разряды лиц найдены в Руси и на- следованы варяжскими князьями от времен давно прошедших. Множество названий, встречаемых в Русской Правде, каковы: посадник, тысяцкий, сотский, боярин, мечник, детский, от- рок, могли родиться, и не без смысла, только в народе, толь- ко в верви2. Не должно, впрочем, думать, что уже в это время состоялась наследственность этих разрядов; при зависимости преимуществ от деятельности и обязанностей рождение, или происхождение, в это время само по себе не могло еще обусло- вить принадлежности лица к известному разряду. Боярство, посадничество, военное земство как занятия вообще, как раз- личные положения и учреждения общества были непрерывны; но как занятия или положения известных лиц они были вполне определены временем их деятельности.

    После этого вервь установляла взаимные права земле- дельцев и землевладельцев, например по закону половниче- ства, и отношения тех и других к обществу; сообщала права ремесленникам, гостям и купцам, как в кругу их юридических частных сделок, так и в быту общегражданском, например в случае убийства лиц, принадлежавших к известному разряду, и, без сомнения, определяла значение, положение и деятель- ность правительственного и воинского классов. И вообще все разряды и классы, встречаемые в Русской Правде, одолжены верви или древнейшей русской общине тем общественным, политическим положением, которое, очевидно, принадлежит им по законодательству Ярослава.
    _____________________
    1 Акты Киевск. комис. 1852, III, стр. 41, 123, 191.
    2 Русская Правда, изд. Калачова, Введение.

    Ни он, ни дети его, ни Вла- димир Мономах не могли сами, без представителей от этих классов, сознавать так ясно их нужды и потребности, ни уза- конять их права и преимущества, с такою верностью взгляда, которым характеризуются статьи Правды. Во времена Правды различные классы населения уже имели общественные права, наследованные ими от древнейшего быта, от жизни в верви. Прибавим в заключение, что вервь, столько совершившая для установления прав, должна была еще более действовать для их охранения, и не токмо судом и расправой, но особенно взаим- ной обороной, для обеспечения имуществ и лиц народа от дей- ствия внешней природы и общественных несчастных событий, например во время пожаров, голодов и в случаях нищеты. Она положила основание той системе общинного и общественного союза, в которой народ искони и до сегодня находит свое спа- сение, при указанных случаях, в форме застрахования, взаим- ного застрахования и вообще взаимной обороны. Но разделение народа по занятиям, вызванное и обеспеченное вервью, со своей стороны, имело влияние на тогдашний быт общества и отразилось как на внешнем виде, так и на внутреннем составе верви. Ремесленники и купцы, сначала рассеянные между сельскими жителями, подобно современным сельским портным, бродячим коновалам, шерстобоям и ходебщикам-торговцам, впоследствии времени, стесняемые своим количеством, сближаемые своими взаимными нуждами и пользуясь независимостью промысла от земли и поземельного владения, сходились мало-помалу в одно место, разумеется, в средоточие верви, в ее главное поселение, селились одни подле другого, вблизи деревень, посреди сельских общин и окруженные сельскими общинами, образуя своим поселением рядки и торги, посады и городища, наконец, и города. И тогда как сельские общины могли изменяться в своем населении, могли пустеть и вновь наполняться сельчанами, которые могли ходить по всему пространству России, общины, принявшие значение рядков и торгов, с населением, которое было связано личными расчетами да свойством знаний и постоянно оставалось на одном месте, неизменно и всегда для каждого нового поселения, сохраняли свое главное значение, свою деятельность, свое влияние. Это рядское, торговое, го- родское население образовало из себя ядро новой оседлости, независимой от земли и условленной личностью, куда мало- помалу сходились и другие классы, также не зависевшие от земли, также условленные своею личною деятельностью, ка- кими были вой, дружина, бояре. Постоянству должно было уступить первенство. Рано или поздно оседлое городское на- селение стало противополагать себя подвижному сельскому, стало само чувствовать свою важность для общины и верви, стало сознавать свое значение как главы общины и предста- вителя верви и, действием различных, но понятных причин, приняло на себя управление делами и судьбою целой верви. Позднейшее выражение: земли св. Софии к Новугороду было в древности выражением для права всех городов и промыш- ленных поселений Руси. С этого времени вервь получила особый вид пространства или округа, заселенного деревнями и селами, которые в каждой верви тянули к ее главному средоточию, рядку, посаду, городу. Не везде, не в каждой верви образовались такие промышленные городские средоточия; большая часть из них осталась при своих древних, первоначальных, сельских средоточиях: в таком случае, естественно, они были менее богаты, менее устроены, менее безопасны, менее населены и от времени до времени чувствовали потребность слияния с общинами, которые успели образовать в себе промышленные и правительственные средоточия. Отсюда происходят разнообразные пространства земли, составившие владения, или области городов, по величине соответствовавшие силе и развитию своих центральных общин. Но с появлением городских поселений в Руси перемены в верви не ограничились одним внешним ее видом.

    Отделившись от чисто сельской общины, рядки, посады, города начали вести особную жизнь. Промыслы их развивались быстрее, богатство множилось заметнее, народо- население возрастало значительнее, наконец, и управление сделалось в них сложнее, потому что кроме собственных дел они занимались делами селений. Понятно при этом, что если деревни и села распадались на гнезда и улицы, то города мог- ли уже разделяться на концы, стороны, части, например де- тинец и кремль, собственно город, слободы, улицы и т. д. И если в деревнях и селах для разных целей управления было усыновляемо и долго держалось разделение на десятки, и только иногда на сотни, то в городах для тех же целей долж- ны были явиться уже сотни, тысячи и т. д. И если деревни и села были поручаемы сотским, десятским или тиунам1, то города находились под управлением старейшин по улицам, концам, сторонам и тысяцких с посадниками на всем про- странстве своих владений. Как везде в Европе2, так и у нас нет необходимости принимать десятки, сотни и тысячи, на которые делился народ, в буквальном их значении. Тысячи часто носят название одного города — Киева, Переяслава, Белгорода — и очевидно не выражают всей суммы их жи- телей; сотнями называются купеческие классы, будет ли в данном месте сто, более или менее лиц торгующих; десятки применяются преимущественно к населению сел и деревень, независимо от числа населения. Десятки, сотни и тысячи, на древнейшем административном языке, выражали только взаимное отношение властей народных, потому что как в деревне и селе действовали десятские, так и в торговом на- селении — сотские, а в общем, высшем круге — тысяцкие и посадники3.
    _____________________
    1 Maurer, 139; Landau, 194, 195. Основание = ty — zehn, — Centing — TTThhheeehinc — Tunginus, и пр. В Литовск. Стар. статуте тиуны уже названы дер-- жавцами.
    2 Landau, 191 и след.
    3 Давно уже о германцах сказал Тацит: et quod primo numerus, jam nomen et honor est.

    Это взаимное отношение властей показывает, со своей стороны, как отдельные деревни и села, тянувшие к городу, подчинялись им со всем своим управлением, и как область, сплоченная единством городского центрального управления, составляла самоправную общину, выше которой не было общества, как выше тысяцкого не было власти1. Такова община, господствовавшая в древнейшей Руси, до прихода князей, до появления известных исторических и юридических памятников. Здесь считаем уместным отметить историческое явление великой важности; это — сходство и даже тождество нашей верви с германскою маркою. В земле древней Германии, как и в древней России, Hube, Hu�e, Ho�, cur�is, mansus, вообще дворы составляли первичные элемен--- ты оседлости, из которых образовалась и на которые распада- лась территориальная германская община — марка. Там, как и у нас, деятельность общины обнимала собою все разнообраз- ные стороны общественного быта, начиная с хозяйственной и кончая гражданской, государственной сторонами народной жизни. Вот точки соприкосновения, не дающие права предпо- лагать заимствование — потому что явления были современ- ны — и уничтожающие всякое сомнение в положении, что быт общинный по маркам, вервям или погостам есть основа столько же историческая, сколько и логическая для всех обществ Европы. Ссылаемся на уважаемые сочинения Ландау и Маурера, не говоря об Эйхгорне и других; ссылаемся на результаты противоположного направления, появившегося в прошлом десятилетии в немецкой литературе, — результаты, которых несостоятельность вполне доказана упомянутыми сочинениями Ландау, Маурера2.
    _____________________
    1 Исключительно военному значению тысяцких противоречит суд, им предоставленный.
    2 Ландау, Die Territorien etc. особ. стр. 52, 53, 64, 65, 97, 98 и др. Маурера: Einleitung zur Geschichte etc. 5, 8 стр., где также говорится о законе Хильпериха, по которому наследство наконец обращается в род и не идет более, как прежде, к соседям, ad vicinos. Очевидно, что прежде и наследство шло не в род, а в общину.

    Соображая сказанное, мы как бы присутствуем при обра- зовании русского общества, земства, послужившего основою и почвою для Русского государства. Состоялось общество, должно было появиться государство. Прибави в заключение два-три слова в объяснение как повода к появлению в Руси государства, так и основания для последующих отношений между этим обществом Руси и государством. Вервь, эта древ- нейшая форма общественного быта, по самой своей жизнен- ности и деятельности не могла оставаться постоянно в одина- ковом виде, в одном положении; напротив, вместе с успехами в решении своей задачи и в достижении своей цели она долж- на была менять свое значение, свою деятельность. Первая перемена, происшедшая в древнейшей нашей общине, вне- сена сюда еще до призвания князей, собственным развитием общественности, образованием в Руси упомянутых земель и областей. Далее действием племенных сочувствий и проти- воположений, никогда не исчезавших в народе, и действием различных успехов в развитии вервей, возвышавшихся одна над другою до различия более и менее устроенных и т. д. из среды этих, первоначально равных общин, принадлежавших к одному племени, должны были возникнуть и действительно возникли новые, общнейшие средоточия для общин целого племени. Стянувшись к этим более общим, более сильным и влиятельным средоточиям, каковы были главнейшие города и вообще города в землях, занятых целыми племенами, верви вошли в состав их как элементы и образовали в них обла- сти Новгородскую, Полоцкую, Киевскую, или земли северян, кривичей, древлян и т. д. Вследствие сего верви, естествен- но, должны были этим высшим соединениям уступить часть своего влияния на сушу и воду, на дворы и население и им же передать высшее управление по суду и расправе, по внутрен- нему управлению и по делам безопасности. Земли и области сделались такими же территориальными общинами, какими были верви, только в обширнейшем размере и с высшими правами, и стали для народа второй инстанцией обществен- ности, с формами, правами, властью и преимуществами, ко- торых изучение уже не представляет трудности, после знакомства с вервью, и особенно по причине известности быта, господствовавшего долго в областях Новгорода и Пскова.

    Земли и области, перенесшие на себя права вервей, сде- лались известны в истории тем, что подали повод к явлению в Руси общей верховной власти, и тем, что, пользуясь своим мо- гуществом, умели отстоять известное положение общества, в государстве. Поддерживая и распространяя, подобно сво- им составным общинам и на основании установлений верви, чувство правды и порядок на всем пространстве своего об- ладания, но не находя ни правды, ни тишины в собственных сношениях с соседними землями и областями, каждая из этих больших общин и все вместе должны были рано или позд- но почувствовать необходимость во власти высшей, общей, княжеской, верховной. В размерах области1, средства общин были весьма значительны, относительное развитие весьма различно, точки соприкосновения и столкновения много- численны, чувство противоположения другим общинам, на основании собственного, внутреннего, племенного единства, весьма живо, а потому сомнения, разномыслия, несогласия, споры между общинами, естественно, всегда принимали ха- рактер вражды продолжительной и борьбы интересов, не до- пускавшей мира без содействия внешней силы, без нашествий, битв, войн. К тому же в числе своих соседей иные области имели земли, населенные племенами совершенно чуждой им народности, так что войны с этими землями, раз начавшись, как было впоследствии, становились непрерывными, посто- янными. И вот области и земли даже различной народности, особенно угрожаемые извне или особенно страдавшие от раз- мирья, первые решились во имя общего чувства пригласить в Русь князей-варягов. Нас могут остановить на этом месте и сказать, что Нестор не так рассказывает событие и говорит, в его объяснение, что возстал род на род и т. д.; но это-то вы- ражение и эти слова Нестора сами подтверждают наше поло- жение. Очевидно, здесь у него идет речь не о роде физическом или физиологическом, состоящем из семьи, двух семейств или из десятка их.
    _____________________
    1 Погодина «Исследования» и пр., III, стр. 245 и след.

    Если бы только такие роды восставали один на другой и на другие, то везде в Руси достало бы посредников, судей, или тиунов, десятских, сотских, тысяцких для их при- мирения, на основании правил и обычаев местности; и тут не для чего было искать вне своей великой земли князей и владык и не естественно было бы просить их об управе для всей ве- ликой земли. Приглашали князей не какие-нибудь отдельные роды, а славяне, чудь, весь, кривичи, целые племена, и при- глашали их эти племена княжить и владеть не отдельными родами, а всеми ими, то есть славянами, кривичами, чудью, весью, следовательно, целыми племенами. И действительно, только распри таких родов, какими были племена и целые об- ласти, могли вызвать мысль о необходимости для Руси одной верховной власти и оправдать, на всю историю Руси, способ установления общей власти, призванием князей из-за моря, из-за пределов Руси. Области, которые решились первыми призвать в Русь князей варяжских, равно как земли, которые впоследствии подчинились им, хорошо понимали значение власти, отныне переходившей к князьям в формуле или выражении: княжить и володетъ ими. Княжить и володетъ, или управлять и для того собирать доходы, для Руси того времени означало то же самое, что впоследствии установлялось в сношениях Новго- рода и Пскова с их князьями. Ильменские славяне и другие племена северо-запада призывали власть, которой потом вос- пользовалась целая Россия; вся Россия сообщала власти раз- мер и объем, которого ясные следы надолго остались в Новго- роде и Пскове. А именно: области передавали князьям ту лишь власть над всей русской землей, которую сами имели в своих пределах; они уступали в их распоряжение тот наряд в целой Руси, который сами успели установить среди собственного населения. Сделать общими для всей России, для всей земли великой и обильной закон и наряд, господствовавшие в частях ее, да сообщить покой и безопасность на всех пределах земли Русской — вот первоначальное назначение общей верховной власти. Определения других мы считаем не довольно точны- ми. Княжить, говорят одни, значило давать управу; но если не было основ к тому, то для князей первых и последующих веков не достало бы даже времени создать их. Так непрерывны были их войны. Княжить, утверждают другие, означало пред- водительствовать народом в войнах; но, за немногими исклю- чениями, войны князей производились их малочисленными дружинами, и народ не принимал в них участия. Напротив, варяжские князья должны были дать Руси то, чего ей недоста- вало, на основании и при посредстве того, что в ней было. Не было в ней власти общей, не было порядка в целом, не было законности, признанной и обеспеченной всеми, одинаково; но в общественной власти, в общественном порядке и действии законности по частям, по вервям и областям, недостатку быть не могло. Как иначе объясните вы распоряжения наших дого- воров с греками, при втором и третьем князе из рода призван- ных? Греки могли дать понятие о форме и заключении догово- ров; но откуда взять хотя бы Олегу, едва ли хорошо знавшему самый язык Руси, содержание или ответы на вопросы о рус- ском законе в случае убийства, нанесения ран, воровства, ис- следования, доказательств, расправы, суда по имуществам, наследованию, завещаниям или по вопросу о пленных и т. д.? Некоторые ответы подсказаны греками?

    Может быть, но остальные, но большая часть их, соответствовавшие духу и быту народа, не могшие быть изобретением князей, ведших переговоры, да и повторившиеся впоследствии в Русской Правде?1 Конечно, эти ответы должно было заимствовать из жизни народа, откуда занята и вся Русская Правда. Каковы же были ясность и точность сознания о русском законе у людей, окружавших Олега и Игоря, когда они тут же на вопросы гре- ков дали такие правильные, определенные ответы? И не долж- но ли это служить доказательством развитого общественного быта в Руси до-Рюриковой, распадавшейся на земли и управ- лявшейся областями? Степень этого развития при нынешнем состоянии истории может быть вопросом спорным; но пред- положение о развитии общественности в Руси того времени более чем вероятно; оно несомненно.
    _____________________
    1 Русь в первые сто лет, Беляева.

    Не повторяя сказанного доселе, обратим внимание на известия новейших ученых о торговле Руси до призвания варягов1; припомним число боль- ших городов, существовавших в Руси до Рюрика и известных до нашего времени2; признаем, что самое призвание князей варяжских, выражающее собой и протест против господства силы, и требование законности, есть доказательство в поль- зу предположения о развитии в древнейшей Руси понятий права; согласимся, что была же гражданственность в народе, который претворил в себя элементы финский и даже варяж- ский, который поэтому не оставил никаких следов в Руси; не упустим из виду, что юридические понятия долго храни- лись в одном сознании и быту народном, откуда постоянно были заимствованы в законодательные акты правительства, чтобы потом перейти в состав Русской Правды; не забудем того общественного развития в Новгороде и Пскове, которое долго мешало князьям упрочить в них власть свою и которое проглядывало повсюду в Древней Руси — и в Киеве, и в Суз- дале, и даже во Владимире. А вот, кстати, еще соображение, доказывающее, что на Руси того времени и существовало осо- бое свое народное устройство, и было защищаемо законным, разумным образом. Размышляя о посредничестве, которое впоследствии так часто употребляло наше духовенство для утверждения, расторжения или примирения отношений раз- личных областей к их князю3 и которое постоянно было при- знаваемо обеими сторонами, нельзя не думать, что потреб- ность в таком посредничестве стали чувствовать в Руси уже с первых годов призвания князей-варягов. Эти князья прави- ли областями, строили порядок в Руси; но сами составляли новый, пришлый элемент, которого отношения к областям могли быть нарушаемы так или иначе4.
    _____________________
    1 Погодина «Исслед»., III, стр. 246 и след., особенно 292 и след.
    2 Его же: Исслед. V, о княжествах, и особенно о Новгороде, в конце тома; 273—462. Беляева статья во «Временнике», кн. 14 о земле и городах до Рюрика.
    3 Напр., со стороны митрополит. Киприана и Фотия. Ист. Акт. I № 10, 1395 и № 23, 1416.
    4 Предание о Вадиме, убитом Рюриком.

    И должно было упорядочить и упрочить эти верховные отношения посредством еще высших, следовательно, религиозных учреждений, кото- рые, со своей стороны, могли быть обязательны для сторон только при единстве веры, общей народу и правителям. Не по- тому ли Русь начинает искать, также вне себя, вне своего раз- деления на поклонников Перуна и Одена, одной общей веры с первых годов признания князей варяжских? Это — догадка, в пользу которой можно, однако ж, сослаться на то, что для искания иной веры нужно было сначала отрицание собствен- ной, утвержденной веками; что для этого отрицания, в быту рассматриваемого времени, могли быть только внешние по- буждения; что это отрицание начинается именно с прихода варягов в лице Аскольда и Дира; что потом мудрая, распоря- дительная Ольга почувствовала эту потребность и ей возра- жает воинственный, редко живший в Руси Святослав, только опасностию разойтись с дружиною и, наконец, что этой об- щей веры искали при Владимире посредством отправления в разные страны мужей, избранных из народа.

    Предположению развитой общественности у древних руссов, по-видимому, противоречит прежде всего картина языческого быта у древлян, северян, радимичей, начертанная Нестором. Но противоречит ли она действительно? Преподобный Нестор с отвращением говорит о семейном быте этих племен и о различных обрядах, неразлучных с язычеством; его омерзение возбуждается именно язычеством, тем более что некоторые из этих племен до его времени удержали эти обычаи. С другой стороны, даже в этом отношении семейного быта поляне-язычники вызывают похвалу преподобного. Следовательно, были еще до христианства племена, не толь- ко общественно, но даже нравственно развитые. А месть? Какая общественность возможна при господстве мести? Месть — одна из общнейших и сильнейших страстей человека. Ахиллес, Одиссей совершали подвиги мести, за которые сами сделались предметом народных песнопений и общего сочувствия. Честь рыцарская не менее причастна мести. Вероятно, поэтому, говоря о заимствованиях Правды, никогда не думают, чтобы первая статья могла быть заимствована. Между тем характер полян, описанный Нестором; отсутствие у нас типов мести в сказках и песнях; явление мести только в первых коленах варяжского владетельного дома; установление мести после того, когда Владимир отказывается казнить даже разбойников, и быстрое уничтожение в Правде этой статьи Ярослава, при его детях, — все это наводит сомнение на месть, как русское, народное установление и заставляет предполагать заимствование именно в первой статье Правды. Но главным доказательством развития общественности в древнейшей Руси служит общественное право, установленное в Русской Правде, этом кодексе общинности.

    Общественное право Русской Правды

    Под словом Русской Правды обыкновенно разумеют весь- ма небольшое количество статей, составляющих предполагае- мую подлинную редакцию В. Ярослава и говорящих только об убийстве и воровстве, нанесении ран и вообще о праве уголов- ном или, лучше, о праве самоуправства. В самом деле, в 17 ста- тьях предполагаемого подлинника Правды нет ни слова ни о князе, ни о судье, ни о суде, ни об основаниях и доказатель- ствах права, и все их содержание заключается, по признанию одного ученого юриста, в следующих пяти положениях: 1) о праве родных мстить или требовать уплаты за голову убитого своего родственника; 2) о праве обиженного мстить или тре- бовать платы от виновного за нанесение ран или за телесные повреждения; 3) о праве самовольного возвращения своей собственности, находимой в чужих руках и чужом владении; наконец, 4 и 5) тут же помещен при упомянутом узаконении самоуправства уже совершенно лишний способ порешения спора о принадлежности вещи — сводом, или отысканием первого приобретателя, и приговором неизвестно как избранных к тому 12 мужей1. Несмотря на такую ограниченность содержа- ния предполагаемой первичной редакции, критика называет все другие виды Правды распространенными неизвестно ког- да и кем2, хотя собственно только распространенная редакция может составить Правду, ибо здесь говорится о судьях и о суде, о доказательствах права, о присяге и свидетелях и о защите собственности, личности и т. д. Допустивши предположение строгой критики, мы нелегко решим вопрос о содержании трактатов с греками. Например, каким образом трактат Олега в X в. говорит о том, о чем умалчивает Правда В. Ярослава в XI? Трактат Олега уже говорит об обязанности князя удерживать сущих под рукою и вообще подданных от соблазна и вины, — о необходимости доказывать вину, хотя присягою; о наказании за ложную клятву; о законе, по которому из имущества винов- ного исключается часть, принадлежащая его жене; о том, что убийство вора с поличным не считается преступлением; о со- хранении и спасении судна от крушения, о выкупе пленных, о завещаниях, о взаимной выдаче преступников и т. д.3. Не- даром Карамзин, соображая постепенность событий, считал 17 статей так называемой первичной редакции отрывком, а не целым уставом Правды самого Ярослава.

    Между тем эти изыскания критики остаются не без по- следствий; другие ученые, рассматривающие даже Правду распространенную, дают ей слишком ограниченное значение памятника исключительно юридического, содержащего одни положения права гражданского и уголовного, с их судопроиз- водством и судоустройством. Статьи Правды с таким содер- жанием действительно все более на виду, заметны с первого взгляда и, по своей особенности, издавна и постоянно у всякого читателя вызывали вопросы, размышления, изыскания. И за одним исследователем являлся другой, за ним шел третий, и каждый уходил не без значительного приобретения в этом отношении.
    _____________________
    1 Древн. Право Рус. Эверса, стр. 347.
    2 М. П. Погодина, Исследование I, 248; III, 374 и след. VII, 285 и след.
    3 См. Речь мою о древней дипломатии, Москва, 1847, и И. Д. Беляева Первые сто лет Руси и пр.

    Лучшие наши писатели, историки и юристы трудились над Правдой, в ее отношении к праву гражданско- му и уголовному и, с этой стороны, весьма много сделали для уразумения и оценки этого устава. Так, Русская Правда мало- помалу должна была получить, в убеждении ученых, необхо- димое значение — памятника исключительно юридического. Это убеждение поддержано в юристах аналогией, или приме- ром XII таблиц Рима и так называемых варварских законов, Leges Barbarorum, в которых почти исключительно говорится о праве гражданском и уголовном с их производством. Но при дальнейшем изучении Русской Правды нельзя не заметить, что она отличается от первичных законов Рима и Германии, между прочим, и тем, что не ограничивается какою-нибудь одною стороною жизни народа, а, скорее, старается обнять ее целостность и выразить в себе весь быт современного ей обще- ства Руси, за исключением начал семейного права и духовных установлений, уже намеренно отнесенных в другой акт, не на- родный, а христианский.

    При этой новой стороне Правды опасность повторять давно известное обращается в безопасность делать выводы из текста, утвержденного многими, принятого другими учены- ми, понятого одинаково с нами той или другой исторической известностью. Русская Правда до сих пор составляет камень преткновения для исследователя как в своих положениях, так и в своих терминах, как в своем составе, так и в своем значении. Не принимая на себя критического разбора акта, мы должны пользоваться, в этом отношении, трудами других. И чем бо- лее у нас предшественников, тем легче наш путь и тем вер- нее наши шаги на поприще изысканий. Впрочем, мы позволим себе высказать здесь и свой взгляд на Русскую Правду, сколько то необходимо, для оправдания последующего положения.

    Не вся так называемая Русская Правда, не всеми теми статьями, которые дошли до нас в позднейших списках, дей- ствовала и существовала при Ярославе Великом. Не во всех местах даже Ярославовой Руси могла иметь применение Правда в самом начале своего издания. Но чем менее ста- тей, до нас дошедших, принадлежало к составу первичной редакции, чем более статей прибавлено впоследствии к под- линному Уставу Ярослава и чем измененнее и разнообраз- нее сделались выражения основной редакции, тем более до- казательств, что Правда пользовалась в России повсюдным применением к вопросам и нуждам, возбужденным в самые различные времена, в самых различных местностях. Одно простое сохранение и бережное списывание устава и переда- ча его из века в век, как дорогой древности, в оригинальном виде, среди войн междоусобных, среди разгрома татарского, уже доказывали бы великую важность этого устава для Руси; а непрестанное возрастание, расширение и изменение зако- на, даже самое искажение акта писцами, принадлежавшими к различным столетиям и областям России, составляют явный признак живой силы и плодородной деятельности закона. Рус- ская Правда не мертвою буквою просуществовала несколько столетий среди русского народа. Что касается до географи- ческих пределов применяемости Правды, то перемены и из- менения, сделанные в ней, по собственному ее свидетельству, сыновьями и внуками Ярослава в статьях об убийстве, о ро- сте, о холопе, ударившем свободного, и других, ясно доказы- вают, что Правда известна была уже в XI и XII вв. и в Киеве, и в Новгороде — этих главных средоточиях общественной жизни Руси. А сродство распоряжений, встречаемых во всех грамотах судных и уставных, с распоряжениями Правды; а употребление в Литовском статуте многих юридических терминов и выражений, свойственных Правде1; а молчание Судебников о правом и неправом и вообще об основе суда, при всей подробности распоряжений о форме производства: все это заставляет согласиться, что Русская Правда имела по- всюдное, обязательное приложение в древнейшей Руси.
    _____________________
    1 Временника 18 кн. 1854, Первый или Старый от 1529 г. о вдове, которая седит на вдовьем столцы, о детских и тиунах, только недавно названных державцами; о головщине, о вижах, или видоках Русской Правды; о бортном дереве, бобрах, псах и их цене; о перевесищах; о пчелах лаженых и нелаженых, о закупе, о челядинах и невольниках с четвераких причин, и т. п. Четвертый раздел Статута в стат. 2, 3, 4 и 5, есть только развитие статьи Русской Правды о наследстве, говорящей: Аще жена сядет по муже, то у своих детей взять часть, а что на ню муж взложит, то тому госпожа есть и т. д. XLIII.

    Понятно, что при такой обязательной, постоянной и повсеместной применяемости устава к русскому быту мы с трудом и только гадательно можем отделить статьи первона- чальной редакции от последующих постепенных прибавле- ний. И всего менее, кажется, можно успеть в этом деле очи- щения обыкновенными, формальными средствами, каковы, например, некоторые признаки языка, который при всем сво- ем единстве имел в разных областях Руси весьма различную судьбу, — или свойство сборников, сделавшихся случайным ковчегом устава, и списков, до нас дошедших по стечению обстоятельств. Единственно непогрешительным основанием для суждения о большей или меньшей древности статьи может быть содержание или распоряжение статьи, которое должно согласоваться с историческим развитием народной жизни. Но тут-то исследователь встречает трудности непреоборимые. Дело состоит не в том, чтобы отыскать доказательства в поль- зу или против древности известной статьи Правды, а в том, чтобы доказать сообразность распоряжения или содержания статьи с ее временем. Легко можно по употреблению в статье названий гроша, батога и т. д. утверждать, что эта статья в этой форме написана не прежде известного века или периода, и вообще после Ярослава; но кто докажет, что самое распоря- жение статьи не могло быть сделано при Ярославе и впослед- ствии только переведено на язык известного столетия, извест- ной области или что распоряжение, явно занесенное в состав Правды при известном последующем государе, не могло су- ществовать в обычае до Ярослава или хоть при Ярославе? Из того, что Ярослав не внес в Русскую Правду статьи об убий- стве священника, монаха, епископа, или отца и матери, или князя, не следует, что ни этих лиц, ни покушений на жизнь их не было в Руси его времени. Наконец, вообще должно сказать, что исторический быт древнейшей Руси сам еще составляет предмет вопроса, сам объясняется большею частью из распоряжений Правды и только в редких случаях и только в общих чертах может служить единицею меры и средством объясне- ния для распоряжений Правды. Итак, дело очищения текста Русской Правды с показанием постепенного ее возрастания во времени и пространстве мы считаем слишком трудным и, имея задачею содержание Русской Правды, рассматриваем ее во всем ее составе, со всеми ее статьями, как сумму русско- го законодательства, развивавшегося постепенно, начиная с положений Ярославова устава и до XIII в. Разве установления XII и XIII столетий для настоящего XIX недовольно древни? А включенные нуждами действительной жизни в состав Русской Правды не составляют живых неотъемлемых членов этого устава? А связанные с последующими законодательными актами, как источник с дальнейшим его течением, не име- ют они права на наше внимание и изучение?

    Вот мои оправдания в том, что я пользуюсь, для своего исследования, изданием полнейшего текста Русской Правды. Присоединим, что, с нашей точки зрения, Русская Правда не есть только документ, но преимущественно источник и выра- жение права, господствовавшего в древнейшей Руси. Ярослав и последующие князья-законодатели, не были сочинителями, авторами Правды, а только собирателями и редакторами юри- дических убеждений, господствовавших в их время в народе. Эти убеждения приобретаются медленно, меняются еще мед- леннее и служат почвою для сборников целые века. Чего не под- метит и не соберет один из законодателей, остается в народных обычаях до следующего деятеля, который вносит в акт свой посильный сбор и вызывает наследников к той же деятельно- сти. И только все редакции вместе могут послужить зеркалом всей суммы юридических понятий и установлений известного народа, в известную эпоху. Поэтому мы считаем историческим грехом для юриста противополагать одну редакцию Правды другой; не противоположением, а дополнением одной редак- ции другой, можем мы дойти до восстановления полного обра- за древнейшего нашего права. Держа врозь две-три редакции как документы, нам часто придется насильственно разъединять черты одного и того же установления, одной и той же мысли, составлявших в жизни разумную целость.

    На этом же основании в некоторых случаях не ограни- чиваюсь я статьями и самой полной Правды. Имея в виду представить возможно ясную картину общественного права в древнейшей Руси по статьям, по началам и на основании Русской Правды, я прибегаю, в некоторых случаях, неясно обозначенных или не указанных в Правде, к современным ей законодательным памятникам, к церковным уставам Св. Вла- димира и В. Ярослава и к уставу о земских делах последнего из этих князей. В наше время всякий может открыть и указать в этих памятниках множество описок, неверностей, искажений и анахронизмов. Но что из всего этого следует? Не забудем, что духовенство постоянно во все века и во всех местах Древней Руси находило для себя полезным и необходимым сохранять и беречь эти памятники, что духовенство по своему высшему об- разованию и по своему твердому положению всегда имело воз- можность и сохранить памятники, и поддержать их действие во всей России. Следовательно, нельзя сомневаться в законода- тельном значении этих уставов, несмотря на искаженный вид или даже по причине того искаженного вида, в котором дошли они через ряд веков до нашего времени. Одно употребление искажает, сохраняя.

    Рассматривая Русскую Правду во всей ее целости и полно- те, мы находим в ее статьях не одно гражданское или уголовное право, но часто весьма ясные, точные и подробные распоряже- ния касательно общественного права. Уже из этого свойства рас- поряжений должно вывести заключение, что они попали туда не случайно, ибо случайность несовместна ни с ясностью, ни с точностью, ни с подробностью, и довольствуется намеками, без всякого приложения и развития. Напротив, ближайшее рас- смотрение статей Правды, относящихся к общественному праву, убеждает всякого читающего, что эти статьи занесены в акт с мыслью обдуманной, вследствие наблюдения над нуждами об- щества, на основании признанных требований тогдашней жиз- ни, по началу общинности, господствовавшему в быту народа.

    Общинность особенно выразилась в законах Русской Правды; в них она получила документальное юридическое значение и сделалась историческим началом в жизни и праве русского народа. Эта общинность составляет главный харак- тер Русской Правды и все отличие тогдашней русской жизни; эта общинность в эпоху Правды все производит в быту на- рода и в его законодательстве и всему служит объяснением. Быт народа в то время был преимущественно общинный, и закон его — Русская Правда — был кодексом общинного пра- ва. Все статьи Русской Правды, касающиеся общественного права, суть необходимые следствия общинного быта Руси; в этом значении и в этой форме следствий указанного начала мы должны изложить все вопросы общественного права по статьям Русской Правды.

    –––––––––––––––

    Общественное право, или развитие народного благосостояния как вещественного, так и духовного, требует от народа известных условий для своего существования, а именно: труда, или деятельности, земли, или предмета для деятельности, и путей сообщения, или удобства для соединения сил, участвующих в деятельности. Начнем с распоряжений Правды об этих условиях, потом изложим статьи устава, от- носящиеся к развитию благосостояния, и, наконец, укажем на меры его охранения.
    _____________________
    1. Об условиях благосостояния по Русской Правде

    а) О труде. Понятно, что единый, общинностью связан- ный народ не может из среды себя образовать много людей не- свободных. И рабство в Руси не было так развито, как в других обществах древности или средней истории, построенных на других началах. Мы видели, что в языческой древности рабы составляли большую половину всего населения в государстве. Прибавим, что в языческих государствах древности число ра- бов умножалось, так сказать, по мере образования, ибо в го- сударствах, более образованных, число рабов бывало больше, чем в государствах, менее образованных. Посему-то в Афинах количество рабов составляло две трети общего числа народо- населения1; посему же Рим, совмещавший в своих пределах и государства образованные, и общества, стоявшие на низшей степени гражданственности, в эпоху наибольшего своего рас- ширения из 83 миллионов жителей насчитывал 40 миллионов рабов2. Обращаясь к средневековому Западу, упомянем для до- казательства своей мысли о рабах Англии, в которой, по изве- стиям ее собственных историков, так мало было свободных и так много рабов до XIV в., что рынки Ирландии и Шотландии бывали постоянно полны английских невольников, вывозимых и выводимых на продажу, подобно животным3.

    В мире славян, по известному свидетельству импера- тора Маврикия, даже военнопленные, рабы из чужеземцев, рабы из среды враждебных народов, имели право или вы- купить свободу, или ее заработать трудами известных лет и возвратиться в свое отечество4. Господствовавшее в Руси из- древле право выкупа, которое распространялось и на военно- пленных, и на проданных в неволю и которое, естественно, сокращало число рабов даже из чуждых племен, доказывает- ся многими статьями наших первых трактатов. Других же ис- точников рабства из среды народа, связанного общинностью, предполагать невозможно. Община дорожит числом и много- численностью своих сочленов, нелегко переносит потерю их и потому бережет их и защищает. От количества членов зави- сит благосостояние общины и возможность выполнить обя- занности, лежащие на общине, как по делам ответственности за совершавшиеся в ней преступления, так и по вопросам об общественных повинностях. И Русская Правда, как закон об- щинности, является отрицанием несвободы, во всех статьях, касающихся рабов и холопей.
    _____________________
    1 Boeckh, Staatshaush. der Athener, и особенно Moreau de Jonnès, I, 177.
    2 Moreau de Jonnès, Statist, des peuples de I’Antiquité, II, 378.
    3 Sir Morton Eden, the State of the poor in England, Лондон, 1797, I, в начале сочинения.
    4 Истор. государ. Российского. I, примеч. 131.

    Русская Правда допускает и узаконяет только три ис- точника обильного, или полного, холопства1. Первый из них состоит, по закону, в том, если кто купит холопа, в присут- ствии самого холопа, а не без него; даст при нем же хоть ногату, хоть знак купли и свершит куплю при свидетелях. Вот сколько ограничений для купли и продажи холопа, или для акта, где, естественно, воля продаваемого есть дело второстепенное и где, однако ж, закон требует, по крайней мере, его молчания. В этом первом разряде рабов заключа- ются старинные, природные холопы, равно как и те, кото- рые вновь приобретаются пленом и войною, и вообще все, попадающие в рабство против воли. Следующие затем ис- точники предполагают как бы желание и волю перейти в звание холопа. Так (2), холопом делается тот из свободных, кто женится на чужой рабе, без ряду, без заключения усло- вий с хозяином рабыни2. Предполагается, как и действитель- но было, что раба, вступающая в брак с лицом свободным, сама получает свободу и что господин ее теряет через то все свои права на нее, теряет часть своего имущества. А посему кто женится на чужой рабе, без ряду, тот похищает чужую собственность и, как бы в наказание, сам лишается свободы. Напротив, если такой брак совершается с ведома господина рабы, при условиях взаимных и при ряде, то, како будет ся рядил, на том же и стоит3. Ничего не говорится о случае противоположном, когда свободная женщина выходит за- муж за холопа. Но, весьма вероятно, что судьба свободной решается в этом случае сходно с судьбою свободного, же- нившегося на рабе. Весьма также вероятно, что закон при- меняется только к тому случаю, если доказано, что свобод- ный, вступивший в брак с рабыней, знал о ее состоянии и зависимости от владельца (3).
    _____________________
    1 IV ст. Р. II.
    2 V cт.
    3 Там же.

    По аналогии Русская Правда признает также рабом того из свободных, кто без ряду с вла- дельцем примет на себя должность холопского тиуна или холопства — тиунства, то есть как бы явно согласится сам вступить в рабство; но при ряде, како ся рядил, на том же стоит1. И только! Русская Правда при этом именно гово- рит, что обельное холопство только трое, то есть трояко, и других источников рабства не допускает. В даче не холоп, ни по хлебе работять, ни по придатце2, — продолжает закон Русской Правды, или, другими словами, если мы понимаем язык Правды, не ведут к рабству ни дача денег взаймы, ни ссуда ближнего хлебом, ни задаток, полученный, например, тем, кто взялся возделать чужое поле и потом его бросил3. Любопытно здесь же прочесть соответствующую этим рас- поряжениям статью Старого Литовского статута4: Не- вольницы мают быти четвераких причин: которые здавна в неволи, — которые полоном заведены, — колибы на смерть сказаны кому, давалися бы в неволю, а он бы их не вбил, — хтоб ведаючи жонку неволную понял и жонка, естлибы за неволного пошла, ведаючи. — Следовательно, за исключе- нием третьего случая — выдачи головою, статут повторяет положения Правды.

    Впрочем, по суду и приговору в виде наказания и Русская Правда осуждала на рабство, но только закупа5, во-первых, если он бежит от господы6 и, во-вторых, если он унесет чужую вещь или уведет чужую скотину и тем доведет своего господина до убытков7. Так что, по Русской Правде, невольницы также, собственно, бывали четвераких причин, как и по статуту.
    _____________________
    1 Ст. VII.
    2 Там же.
    3 VII: но оже не доходит года, то ворочяти ему милость; не виноват есть; в другом списке: а в даче ни по хлебе не холоп; отъидет, не вино- ват есть.
    4 Раздел XI, ст. 13 — Временника Кн. 18, стр. 92.
    5 XVII закупного человека.
    6 Там же. Аже закупный челов. бежит от господы, то обель.
    7 XXI. Смысл статьи, что закуп в этом случае делается холопом или того, кто обокрал, если хозяин не выкупит, или холопом хозяина, если этот за него заплатит.

    Но по господству в Руси того времени общинного на- чала, или общинности над личным началом, над лицами, над самими господами, естественно, что и права господи- на на раба у нас должны были различаться от прав господской власти, действовавших в других странах, в Риме или Англии. Не ходя далеко в древность, выпишем здесь закон Эдуарда VI от 1547 г.1. Если мужчина или женщина, способные к работе, откажутся от нее и станут нищенствовать и просить милостыни в продолжении трех дней, тот и другая подвергаются выжиганию горячим железом на груди лите- ры V (vagabond) и присуждаются в рабство на два года тому, кто донесет о них; в случае побега и отсутствия в течение 14 дней они делаются рабами бывшего временного хозяина на всю жизнь, подвергаясь наперед клеймению на лбу или щеке посредством выжигания литеры S (slave); в случае нового побега они осуждаются на смертную казнь. В рабском состоянии они подлежат праву продажи и отдачи внаем, пра- ву принуждения к работам, какие задумает господин, и праву содержания хоть на одном хлебе и воде и т. д. Нужно ли после этого говорить о правах на рабов римского граждани- на? Конечно, и по Русской Правде, холоп приобретает все для господина, и ничего для себя2; конечно, и русский холоп есть часть имущества, которую господин может отыскивать су- дом и сводом3; наконец, правда, что в холопе и в рабе виры нетуть4. Но также правда, что убивший холопа без вины, без причины платит за него урок, и сверх того 12 гр. продажи князю5; но также правда, что если свободный приживет детей со своею рабой, то мать и дети получают свободу6. Сле- довательно, здесь нет римского начала: par�us sequi�ur ven�rem, по которому рабыня была всегда раба и дети ее, кого бы ни называли отцом своим, всегда составляли собственность господина, владевшего их матерью.
    _____________________
    1 Sir Morton Eden, I, 100 и след.
    2 LVI–LVIII.
    3 LII–LIV.
    4 LXXXIV.
    5 LXXXIV.
    6 LXIV.

    Это — закон приплода, который знала Правда, но не распространяла на рабов, по- тому что считала их выше домашней скотины1. В глазах закона Русской Правды и ввиду современного ей русского общества рабы не были вещью. Конечно, ули- ченный в краже холоп не наказывался продажею или штра- фом, потому что он ничего не имел2; не мог явиться послу- хом, или свидетелем в суде, или перед судьей, потому что находился в зависимости от воли господина3; даже по зако- ну В. Ярослава за удар, нанесенный свободному, холоп мог быть убит на месте4. Но уже дети Ярослава постановили, чтобы и в этом случае раба не убивать, а, связавши, побить, или, продавши, ценою, кунами удовлетворить обиженного5. Следовательно, здесь уже, хоть частью, уравнивается раб со свободным, который также платит за нанесение побоев куны. Наконец, Русская Правда узаконяет, что убивший холопа платит 5, а убивший рабу — 6 гр., защищая, таким образом, жизнь рабов вообще и жизнь слабейших в особен- ности. И нельзя при этом не заметить, что в целом составе Русской Правды не находим мы ни одного предмета владе- ния, ни одной вещи, которые были бы оценены так высоко, в 5 и 6 гр.6. Жизнь раба дешевле жизни свободного, но до- роже для общества всякой вещи.
    _____________________
    1 XII и след. статьи.
    2 XLVI, XLIX.
    3 CXVII, CXIX. Впрочем, и здесь допускается �ctio juris, емлю я тебя, а не холоп, который только на правду не вылазит.
    4 XL.
    5 XL.
    6 LII, LIV, LХХII и др.

    Сделаем в заключение одну оговорку. Не встречаем мы в Русской Правде почти ни одной статьи, которая бы прямо говорила о способах приобретения рабами свободы или об освобождении рабов со стороны их владельцев, так же точно, как и в старом Литовском статуте нет о вольных или отпускных, de manumissione почти никаких распоряжений1. Не противоречит ли это молчание Правды о законных способах приобретения свободы предположению, что закон Правды не был расположен к умножению рабства? По-нашему, на- против, это обстоятельство доказывает, что быт рабов не по- давал повода ко вмешательству в отношения господ к рабам даже таким христианским князьям, каковыми были Ярос- лав В., Владимир Мономах и знаменитейшие из последующих государей Руси.

    Ближайший к состоянию рабов класс русского населения составляли закупы, которых два рода насчитывает Русская Правда, упоминающая отдельно: 1) о закупе — наймите, за- купном человеке, вероятно слуге домашнем, и 2) о закупе ро- лейном, предполагается, работавшем на поле. Впрочем, в том и другом положении закуп по закону находится к господину только в отношении наемника, не более. Правда, закон гово- рит, что закуп, бежавший от господы, делается его обельным холопом2; но тут же прибавляет, что если закуп ходит явлено, ища своих кун, или платы на господине и управы на него перед князем и судьею, то его не работить, не обращать в раба, а дати ему правду, суд и расправу3. С другой стороны, именно воспрещается продавать закупов, и закуп, проданный госпо- дином, через то самое освобождается от всякой от него зави- симости, да сверх того господин подвергается за нанесенную ему обиду платежу продажи в 12 гр.4. Далее, хозяин отвечает за побои, нанесенные закупу, точно так же, как за побои, нане- сенные свободному человеку5.
    _____________________
    1 В приведенном выше месте говорится, что раба получает свободу с деть- ми, прижитыми от свободного, или господина. Да в ст. CXL делается как бы намек на вольные, где говорится об уроках ротных от свободы; особенно в ст. CXXXIX, уроки судные от свободивше челядина.
    2 XVI.
    3 XVII.
    4 ХХ.

    О закупе ролейном, сверх того, положено, чтобы он уплачивал за все хозяйское, что погубит, испортит, потеряет1. Следовательно, можно сказать, что от- ношения между господами и их закупами основаны в Русской Правде на начале найма, на договоре взаимном и равном2. За- купы могли иметь свою собственность, из которой платили убытки, причиненные хозяину; имели право защиты законной для ограждения личных преимуществ и право искать судом кун своих и обид на господина, наконец, хоть в маловажных случаях, могли по закону быть в суде свидетелями и послуха- ми3. Чем же отличался закуп от свободного работника и поче- му составлял он отдельный род и класс населения? Тем, что он, закуп, наперед забрал деньги и заживал их работою; тогда как вольнонаемный получал плату после заслуги и работы.

    После закупов в восходящем порядке сословий Русской Правды следуют смерды. Соображая статьи устава, по кото- рым всякий смерд, умиравший бездетным, давал право насле- довать в своем имуществе князю4, или по которым умучение смерда, без княжеского слова, подвергало виновного наказа- нию5, по которым имущество смердов постоянно противопо- лагалось имуществу князя, например, конь смерда — коню князя, и борть смерда — борти княжеской6, и по которым были особые уроки смердам, оже платят князю продажу7, мы заключаем, что смерды были люди князя, могли быть толь- ко у князя подобно тому, как холопы и закупы принадлежали другим владельцам. Может быть, то были военнопленные, поселенные на землях князя, или казны, как впоследствии в Новгородской земле. Подтверждение такого мнения находим мы в статье, которая говорит: а в смерде и холопе 5 гр.8, с тем вместе и отличает смерда от холопа и уравнивает их между собою.
    _____________________
    1 XVIII–XIX.
    2 Особ. XIX; то же значение имели закупы по стар. Лит. статуту, см. разд. XI, ст. 7, 8.
    3 CXVII в мале тяже.
    4 LIX.
    5 XCV.
    6 XLI и CIII.
    7 XLII.
    8 LXXXII.

    Последующие события, равно как известия, доказывают ту же мысль. Так, Ян, наместник князя Святослава, велит схватить волхвов на Беле-озере, потому что они — княже- ские смерды; с другой стороны, эти волхвы требуют, чтобы Ян доставил их к князю и сам бы не смел распоряжаться ими, потому что они — княжеские смерды и не подлежат умучению без княжеского слова1. То же должно вывести из слов Владимира Мономаха, обращенных к Святополку, ко- торый однажды не хотел ратовать с половцами, жалуя, как говорил Мономах, смердов, их коней и их рольи2 . Итак, смер- ды были княжеские люди, без сомнения, поселяне, имевшие все льготы особого суда и управления, иногда и недвижи- мую собственность, с правом распоряжения ею при жизни и на случай смерти. Только при бездетной смерти, сстаток, или наследство в имуществе смерда, переходил к его князю. Бездетно же умершим почитался всякий смерд, который не оставлял после себя детей мужеского пола3. Дочери смерда только ограничивали это право князя тем, что князь обязан был, по закону, выделить им часть из отцовского их имуще- ства, если они еще не были выданы замуж и пристроены4; но только ограничивали, а не лишали князя этого права. Нако- нец, в глазах общества и перед законом смерды имели почти все права свободных, общество призывало их на свою защиту в виде воев5, а закон нигде не отнимал у них права быть сви- детелями в суде между мужами, — права, которым особен- но характеризуется общественное и юридическое положение свободного в древнейшей Руси.
    _____________________
    1 Лаврент. спис. 75.
    2 Ипат. I стр.
    3 Чем уничтожается вся сила возражений на мое положение М. П. Пого- дина, высказанных в VII т. Исслед. 1856, стр. 226. Немыслимо, чтобы все крестьяне, умиравшие бездетно, в этом смысле, передавали князю свой сстаток, или все свое имущество.
    4 LIX.

    Остальные ступени общественной лестницы, бесспорно, занимаются, по закону Правды, вполне свободными класса- ми. И этих классов было замечательно много; они были весь- ма разнообразны. Не считая закупов и смердов, мы встречаем в Русской Правде наймитов, селян, людинов, горожан, ремес- ленников, купцов и гостей, огнищан, бояр, гридьбу и военные звания, духовные лица и власти, князей, славян, русинов, ва- рягов и чужеземцев1, — разделение, которого не знают общества, допускающие начало рабства. Языческие древние государства несравненно проще в своем составе, довольствуясь разделением жителей на рабов, подчиненных одинаковому господству частного права собственности, и свободных, со- вмещенных под одним игом государственного права. Конеч- но, свободные в этих государствах опять подразделялись на просто свободных и граждан, а граждане, например, на класс сенаторов, всадников и простых граждан: но основание это- го разделения было одно — политическое, государственное положение, так сказать, служба. Напротив, у нас разделение народа основано на различии мирных, частных занятий, на различии работ, на различии труда, и в этом отношении оно совпадает с теми многочисленными подразделениями, кото- рые в Афинах и Риме имели место в классе рабов, в классе, обреченном на труд. Были там рабы — медики и хирурги, дядьки и воспитатели, художники и ученые, секретари и пе- реписчики, актеры и гладиаторы, домашние и полевые и т. д. И в Руси времен Правды почти все это было в свободных классах; и мы можем сказать, что в Руси был всякий труд, и всякий труд был в ней трудом свободным. И, как свобод- ный труд, не мог он не быть в почете, не мог не иметь прав гражданских, не мог не быть благодатно производительным. Здесь мы должны отметить следствие такого начала, для по- следующей истории русского народа.
    _____________________
    1 См. 78 стр. Правды Н. В. Калачова, где еще подробнее указаны эти разделения.

    Эта свобода выразилась в древнем начале: вольному воля, которое уполномочивало князя переходить из владений одного великого князя во владения другого — давало власть боярину переходить от одного князя к другому, — освящало право перехода поселян с поля одного владельца на поле другого, равно как право перехода посадских в крестьяне, а крестьян в посады и города и т. п. Свобода перехода из класса в класс, из сословия в сословие, со своей стороны, имела значение свободы промыслов, содей- ствовала развитию промышленности, устанавливала новую, живую, кровную связь между классами и помогала поддер- жанию единства во всем русском народе.

    б) О земле и предмете владения. Русская земля противо- полагается в Русской Правде чужой земле, до которой прости- рается право свода и на которой должник может избавиться от уплаты своего долга1. Следовательно, все пространство зем- ли, на котором действует право свода, или русская община, и обязательность русского договора, или русский закон, — все это пространство есть Русская земля и принадлежит русскому народу. Эта земля называется, в Правде, своею, так сказать, усвояется каждому русскому. Уже из этих выражений Прав- ды можно выводить справедливое заключение, что сам закон того времени рассматривал землю как общее или, правильнее, как общинное владение, принадлежавшее каждому русскому как члену народа и разделенное между общинами в размере действия свода. Но еще яснее и доказательнее вытекает по- нятие об общинности Русской земли из связи тогдашнего на- рода, равно как из отношения к народу и земле тогдашнего княжеского дома. Народ того времени распадался на общины и потому давал право собственности в земле городам, погостам, селам; весь этот народ, со всею его землею, составлял владение княжеского дома, и потому род Рюриковичей име- новал всю Русскую землю своею дединою и отчиною. Следовательно, высшее, основное, главное право на землю принад- лежало общности народа, которую впоследствии воплощали и осуществляли дом княжеский и общины самого народа.
    _____________________
    1 CXVI–CXXVIII.

    Указаний на частную личную поземельную собственность в Русской Правде встречаем мы весьма мало, и соображениями только доходим до предположения, что была в то время земля княжеская, заселенная смердами1; была земля боярская, под- лежавшая в противоположность владению смердов полному родовому праву собственника2, была земля в обладании господ, может быть, огнищан, на которой работали закупы ролейные3. Но преимущественно и главным образом земля разделена была между городами, селами и другими общинами, как это видно из установления свода4, и из самого выражения — вервь для общины. Каждая община составляла целое, полное хозяй- ство, имела свои выгоны, луга и леса и свои границы, которые очерчивались и определялись посредством веревки, как у нас посредством цепи землемера, и потому, если какая община не была городом или поселением с известным названием, ее естественно называли вообще вервью.

    Общинность земли и общественность поземельной соб- ственности объясняют нам молчание Русской Правды о по- земельном праве. Не говорит Правда ни о хозяевах земли, ни об их правах на землю; не излагает Правда никаких законов о приобретении поземельной собственности, распоряжении или потере. Из полутораста статей главных, не считая статей- вариантов, ни в одной не говорится прямо о поземельном праве5. Принимая даже в соображение другой устав В. Ярослава — о земских делех, во многом заимствованный из византийских ис- точников, мы все-таки приходим к заключению, что поземель- ное право слишком мало обращало на себя внимание законо- дателя. В этом Уставе говорится только о праве пользования, которое может принадлежать и не хозяину; о собственности же опять — ни слова. Вот для доказательства главнейшие, бли- жайшие к вопросу распоряжения устава: 1) «с десятины нивы сеявшему 10 снопов, а имеющему землю 10 снопов»; 2) «аще земледелец возьмет землю делати из-полу, и только семя по- вержет, да не приимет ни что же от плода того; понеже солгал, смеяся земле осподарской»; 3) «кто возьмет землю делати из- полу, потом разгадает и бросит землю, сугубо плод отдаст»; 4) «если половник разгадает и предварит о том господаря, а господарь не брежет; половник не виноват и может отойти». Очевидно, что эти статьи устанавливают только договорные отношения между владельцами земли и земледельцами, заку- пами или половниками, вовсе не касаясь права собственности, которое в уставе о земских делах предполагается так же из- вестным, как и в Русской Правде.
    _____________________
    1 См. выше ст. о смердах.
    2 LX.
    3 См. ст. о закупах.
    4 Кроме других, напр. CXXVI.
    5 Статья СХ одна говорит о меже, которая необходима и при общинном владении.

    И нет нужды говорить о поземельном праве там, где оно не есть право частное, личное, а общее или право общин. При общинности поземельного права вопросы о приобретении, за- щите, ненарушимости или потере этого права решаются сами собою, до закона, помимо закона, без особенных распоряже- ний закона. Что мог закон прибавить к этому праву целого по- селения — праву давнишнему, старинному, большею частью установившемуся прежде издания закона? Каких актов приоб- ретения можно потребовать от владельца, который на общем праве всего народа, и современно целому народу, завладел сво- им участком и постоянно сохраняет живую, деятельную па- мять этого завладения целые столетия? Какая неизвестность и какое нарушение могут грозить этому праву, освященному веками пользования в глазах всего народонаселения и в виду целого ряда государей и законодателей? Законы о поземель- ной собственности нужны только там, где поземельное право мелкими частями достается в удел кратковременным, разно- сильным лицам и где они одни могут установить; освятить и защитить права этих отдельных владельцев. При общинности поземельного права, господствовавшего во времена Русской Правды, отдельные лица этих общин также обходились без общих законов об их праве и довольствовались внутренним распорядком самой общины. При общинности земли всякий член общины при желании и средствах мог занять и возделать тот или другой участок и сделаться владельцем этого участка под защитой общины. Община не могла и не хотела ни мешать такому завладению, ни ограничивать его, потому что разра- ботка участков умножала богатство и довольство целой об- щины, а она считала себя верховною обладательницею всей своей верви и распоряжалась при случае всем в этой верви по своему усмотрению. Вымирал род первых приобретателей и возделателей, община уступала их участок другим своим членам. Умножалось число семьи в известном роде, так что безбедно не могли все кормиться родовыми участками из сво- их полей и лугов. Очевидно, что здесь не предстояло закону никакого случая мешаться в поземельное право, которое он предполагал существующим и установленным и мог принять на себя только распоряжения относительно договорных свя- зей между господарями земли и их работниками, между зем- левладельцами и половниками. Молчание Русской Правды о поземельной собственности есть необходимое следствие того, что в Руси времен Правды господствовало общинное владе- ние. Только общинностью земли можно объяснить молчание закона об основном праве народа, так же точно, как этой же общинностью объясняем мы молчание последующих законо- дательных памятников России вообще о вещных или реаль- ных правах. Долго не встречаем мы в истории русского права узаконений ни о залоге, ни о повинностях частного права, и до сих пор у нас не развиты так называемые jura realia. Значе-- ние хозяина земли и собственника было для закона каким-то фактическим, извне данным, готовым положением; в этом от- ношении закон не знал его и рассматривал одни личные дого- ворные обязательства, в которые вступал собственник своим лицом, а не своим имуществом.

    Далее, общинность земли доказывается отсутствием как в законах Русской Правды, так и в современных документах определенной поземельной меры, правда, в уставе о земских делах упоминается о десятине, но, конечно, это слово занесено сюда из весьма поздних обычаев. Напротив, количество земли определяется, в статьях Русской Правды, или количеством плугов, употребляемых для возделания поля, или мерою семян, занимающих при посеве известный участок1. Такая неопреде- ленность поземельной меры, при существовании других мер и законов и права, возможна только при господстве общинного поземельного владения. Равномерно господство общинности доказывается ранним появлением идеальной вотчинности Рюриковичей во всей Русской земле, без войны, борьбы и на- силия только от идеального владельца в земле — от мира и народа, от Новгорода, Рязани, Москвы, или от св. Софии, от св. Спаса, и только такое идеальное право можно было приоб- рести князьями и княжескому дому в земле Русской. С другой стороны, господство общинности доказывается поздним появ- лением действительной вотчинности и действительных вот- чинников в Руси, только в XII в. встречаются княжеские села, которые еще в XIV в. поименно перечисляются в Московском княжестве, где еще в XV столетии упоминаются вотчины как преимущественная принадлежность князей2. Далее, общин- ность доказывается убеждением всего народа в справедливо- сти половничества с его правом свободного перехода и с его разделом ежегодного урожая по равным частям между землев- ладельцем и половником, как будто тот и другой имели к зем- ле одинаковое отношение. Наконец, нельзя упустить из виду, что только при отсутствии личной поземельной собственности можно было Русской Правде обойтись без распоряжений о не- движимом имуществе3. Только в семи статьях Правды, и то вскользь, упоминается о недвижимом4, которого самое назва- ние появляется весьма поздно в русском законодательстве. Но самое важное, на что хотим мы обратить внимание читателя в вопросе о поземельном праве времен Ярослава, состоит в вели- ких следствиях общинного владения для русской истории.

    Первое, главнейшее следствие такого поземельного права в Руси выказывается в доступности земли для всякого русского. Русская Правда ни одним словом своим не полагает пределов и границ для поземельного владения русских подданных; да и впоследствии русский закон не знает пролетариев и вообще лиц, которым было бы воспрещаемо приобретение и пользование землей.
    _____________________
    1 Напр., XXXI.
    2 В формуле: «Князей с вотчинами не принимать» из удела в удел.
    3 См., между прочим, мою ст. в 18-й кн. Времен., стр. 17 и 18.
    4 LXI, LXIX, LXXIII, LXXXV, LXXXVI, CV, СХ.

    И не было в России такого разделения, неравного по закону, между жителями одного отечества, какое разделе- ние господствовало в Египте, Греции, Риме, где большая по- ловина населения лишена была обеспеченного существования, а с тем вместе и свободы. В государствах западных в средние века первоначально владение было усвоено участвовавшими в завоевании или занятии по мере участия в том и другом, следовательно, на основании, по-видимому, справедливом. Но забыли при этом или, лучше, не взяли в расчет будущих поко- лений, не подумали о размножении родов, не сообразили акта раздела с пользами всего народа и потому дали повод явить- ся пролетариату, который в наше время числом и значением своим громко протестует против справедливости первого акта раздела. Общинность поземельного владения одна обеспечи- вает для народа доступность поземельного владения для всех, во все роды и во все века.

    Другое следствие общинности имеет важное значение в экономическом отношении. Давно на западе Европы возбужде- ны вопросы о преимуществах, которые принадлежат большим хозяйствам перед малыми, или наоборот, равно как о том, не должно ли и где положить пределы дробимости для поземель- ной собственности1. Дробясь до бесконечности, под влиянием личного права и частного распоряжения, как доселе делается во Франции, участки земли могут впоследствии до того быть малы, что сделаются совершенно бесполезными для своих владельцев, будут отчуждены более богатым хозяевам и таким образом скопятся в руках немногих поземельных владетель- ных родов — капиталистов. Монополия, с одной стороны, и пролетариат — с другой, не вызовут ли в подобно устроенных государствах новой внутренней войны, в которой для государ- ства равно гибельны и победа, и поражение? При общинности поземельного права большие хозяйства необходимо состоят из малых, сохраняют выгоды тех и других, при общинности позе- мельного права бесконечная дробимость и доступность земли для каждого лица не вызывает даже мысли об опасности со стороны монополии больших капиталистов.
    _____________________
    1 R. Mohl‘s Polizeywissenschaft, II, 13 и след. Nutzen der allgem. Theilung des Grundeigenthums, — Gr�nzen der Verthelung des Bodens.

    Наконец, к числу следствий общинности земли отнесем здесь господство как по закону Русской Правды, так и по сле- дующим законоположениям движимого имущества в древ- ней России. При господстве движимого имущества не могло у нас развиться преобладание поземельных владельцев; го- сподство движимого не дозволило явиться в Руси аристокра- тии наподобие западной; оно было причиною скорого пере- хождения родов самого высокого положения, так что до XV и даже XVI в. только роды княжеские непрерывной нитью проходят по русской истории. При господстве движимого все у нас было личным, а не родовым, не фамильным; зависело от труда и усилий личных; поддерживалось личными заслуга- ми; и земля, не поддерживавшая, не увековечивавшая значе- ния предков, до XVI в. делала мертвой буквой всякий диплом и всякий акт герольдии, выражаясь языком Запада. Понятно, что при таком несуществовании личной поземельной соб- ственности русская история мало представляет внутренней борьбы и драматического интереса. Герцоги и прелаты не ве- дут войн на земле нашей; города и дворяне не проливают кро- ви русской; простейший класс состоит в родстве с граждана- ми Новгорода и его посадниками, или тысяцкими. Войны и смуты бывали только в роде княжеском, да между целыми княжествами, за права князей. И потому эти войны были не так кровопролитны, менее допускали ненависти и зверства, а народ сохранял мир и любовь внутри себя, чтобы дружнее действовать против внешних врагов.

    в) О путях сообщения или дорогах. При общем чувстве русского народа о его единстве, при настоятельной нужде в сближении между лицами, для успехов труда и деятельности; при общинности поземельного права: географические общины Руси, ее города и села, должны были сноситься между собою и соединяться дорогами. Тем более что они не могли встре- тить здесь никакого препятствия со стороны закона и права, и весьма немного со стороны внешней природы. Таким образом, мы имеем право думать, что в Руси издавна, издревле суще- ствовали линии сближения между разнообразными точками ее поселения и с глубокой древности связывали народ уже не в отвлеченное, а в действительное, живое единство. О путях, дорогах и распутьях в России Нестор упоминает еще в пери- од доисторический или, по крайней мере, древнеязыческий, когда описывает полудикий быт некоторых племен и обычай сжигать тела умерших, сберегая прах их на столбах, которые ставили на распутиях1. Читая же Русскую Правду, мы нахо- дим в ней выражение великого гостинца, в смысле большой, многопроезжей дороги, на которой исчезает всякий след чело- века и потому прекращается право свода, или отыскание ви- новного2. Отсюда необходимо заключить, что во времена Рус- ской Правды в Руси были уже дороги двух родов: большие и малые, столь определенные в понятии народа и законодателя, что имели различные юридические свойства. На большой до- роге процесс свода должен был прекратиться по закону; тогда как на малой, немного проезжей, свод был дозволен; по ней можно было следить за вором и вообще виновным, спрашивая у всякого: кто и когда там проезжал или проходил. Отсюда же выводим далее, что малые дороги входили, по закону, в вервь или участок земли той или другой общины, того или другого поселения и что это поселение, эта община и эта вервь отве- чали за событие, случившееся на их дороге, потому что оно случилось в их верви или участке. Не могли жители этих мест отвечать ведущим свод: не знаем и знать не хотим; это не наше дело; нас это не касается. Свод, идущий по их дороге, идет по их земле, и они обязаны помогать своду. Только жители, поселенные у больших дорог, не считали ее в своих владениях и были свободны от этой обязанности, свободны от этих вопро- сов, свободны от свода.
    _____________________
    1 Лавр. спис. 6.
    2 СХХХ, на гостинци на велице. Ср. Литов. стат. 1588 г., изд. М. Истор. Общ., 1854, Разд. IX, арт. 32: «дороги великие гостинцы». Так же Памяти, изд. Киевск. комис. 1852. III, Отд. II, стр. 10: «корчма дворная на гостинцу», то есть на большой дороге.

    Но мы дурно переведем выражение Правды — великий гостинец, передавая его словом большая дорога. Название, употребленное Правдою для такой дороги, заключает в себе и то, что эта дорога служит проездом для купцов, для гостей, в целях торговых сношений между одним промышленным ме- стом России и другим таким же поселением, составляя линию сближения от одного торгового города до другого. Такая ли- ния могла и должна была иметь протяжение более или менее значительное; должна была идти по землям более или менее различной твердости, иногда через реки, речки и болота, ко- торые могли мешать первому условию дороги — непрерыв- ности — и требовали от человека более или менее усилий к устранению одного, поддержанию другого, вообще — труда, издержек, деятельности. Всего этого можно избежать на ма- лой дороге, по причине ее краткости, возможности объезда и знакомства с местностью для проезжающих, которые обыкно- венно все живут поблизости подобной дороги. Для гостя, еду- щего издалека по его великому гостинцу, неудобства и даже опасность неизбежны на каждом шагу, в течение более 3/ года, если на большой дороге нет ни гатей, ни прочных мостов, ни верных перевозов. Итак, все это должно быть устроено, все это должно быть исправлено и поддержано на великом гостинце. И рождается вопрос: на ком лежала во времена Русской Правды обязанность устроять гати, укреплять мосты, заводить пере- возы на больших торговых дорогах? На одних ли владельцах и общинах, через земли которых дорога пролегала, или как на этих владельцах и общинах, так и на других, которые могли сами пользоваться дорогой большой, для которых она была не менее полезна и при содействии которых непрерывность доро- ги и удобство проезда могли быть устроены без совершенного разорения первых, непосредственных соседей дороги? Такой вопрос заключает сам в себе свое решение; и, допуская суще- ствование больших торговых дорог в Руси времен Правды, мы должны допустить, что в те уже времена известна была в Рос- сии дорожная повинность, и притом общая народная. Не знаем мы, сколько таких дорог было в то время; но, конечно, согла- симся, что их было не одна и не две. Общий закон не мог из случайной частности образовать правила, по которому свод, главная форма иска и процесса, прекращался для всего народа на великом гостинце. А если этих дорог было несколько, то на- род мог справедливо и поровну разделить только между всеми своими общинами тяжесть и повинность устройства больших своих сообщений.

    Существование общей дорожной повинности делается тем более вероятным для времен Ярослава В., что мы встре- чаем в его же уставе подробные распоряжения относительно мостовой повинности для Новгорода1. Город делился на кон- цы, улицы, сотни и на различные классы жителей, подобно тому как Россия делилась на различные общины, и все эти части города были призваны законом устава к участию в по- строении и содержании великого Волховского моста. Так как, однако ж, производство мостовых работ на большой реке тре- бовало людей знающих и особенных технических приемов, не предполагаемых известными для каждого, то общины вы- полняли свою повинность частью натурою, частью денеж- ным взносом. Величина этого взноса была определена по мере того вознаграждения, которое закон присуждал таким рабочим под названием уроков мостнику2. Нет сомнения, что разделение Новгорода на концы, улицы, сотни не было ис- ключительною принадлежностью Новгорода, встречалось в других больших городах и некоторых мелких общинах и что распоряжения закона о мостовой повинности могли иметь или найти приложение в других городах и в других общинах. И почему же станем мы удивляться существованию в тогдашней России повинности дорожной, которая вне больших горо- дов, этих единственных общин, стоявших у больших рек и на больших дорогах, могла быть выполнена натурою, простою работою принадлежавших к дороге жителей? Особенно когда различие между большими и малыми дорогами дано буквою закона и когда это различие необходимо ведет к предположе- нию такой народной повинности.
    _____________________
    1 Ст. III, имеющая своим предметом, без сомнения, мосты, а не мостовые, которых существование в России или Новгороде XI в. доказать весьма труд-- но, тем более что о мостовых в Новгороде не упоминается даже в XV в. См. Новг. лет. II, под 1421 г., где рассказывается о великом наводнении в Новго-- роде весьма подробно, и все-таки умалчивается о мостовых.
    2 Ст. II.

    Итак, уже во времена Русской Правды в России были из- вестны дороги и проселочные, проселки, соединявшие села с селами и городами, и великие гостинцы, связывавшие непре- рывной линией большие города Древней Руси. И во времена Русской Правды различались проселки от больших дорог, по смыслу самого закона, тем, что проселки принадлежали к зем- лям, по которым они проходили, а большие дороги составляли общественное достояние, с тем вместе на дорогах проселочных свод имел место, а на больших он прекращался; малые дороги поддерживались усилиями своих владельцев, а большие содер- жались народной натуральной повинностью; дорог сельских было столько, сколько общин в Руси городских и сельских, а больших торговых путей столько, сколько их требовали глав- ные торговые пункты Руси. Все эти дороги вызваны община- ми и поддержаны ими. Впоследствии правительство нашло готовые большие сообщения и для своих целей обратило их в ямские, которые поэтому, к удивлению многих, появляются у нас в XIV в., и с этого времени все увеличиваются в своем ко-- личестве. С другой стороны, оно обратило внимание на злоу- потребление, с которым проселки перерезывали и полосовали русские пашни, и остановило произвольное умножение дорог малых. Таково значение дальнейшего русского законодатель- ства о дорогах и путях сообщения; здесь хотели мы указать самый зародыш вопроса.

    2. Развитие благосостояния в Руси времен Правды Начнем с вопросов о благосостоянии вещественном, или материальном, как более сподручном народу в его быту первоначальном. Тем более что духовное благосостояние в своем развитии уже предполагает известную степень благосостоя- ния вещественного. Avan� d’avoir les moeurs, il �au� avoir du pain. В состав этих вопросов о благосостоянии вещественном не- обходимо входят вопросы как о народном богатстве, так и о народонаселении, его числе и состоянии.

    И 1) каково было состояние народного богатства в Руси времен Правды? Понятно, что мы не можем найти прямого, числового ответа на подобный вопрос для столь отдаленного времени и что решение вопроса должно состоять в заключе- ниях и выводах, более или менее необходимо вытекающих из различных явлений, служащих вообще признаками богат- ства народа. К числу таких признаков относят существование в стране: а) путей сообщения; б) известных орудий мены и торга; в) распоряжений закона о промыслах и г) свидетельств если не о количестве, так, по крайней мере, о свойстве иму- ществ, о законе их распределения и средствах сохранения. О дорогах, по Русской Правде, мы говорили и потому здесь рассмотрим остальные три признака народного русского бо- гатства в век Правды.

    а) Орудия мены и торга, по Русской Правде. Известно, что, на какой бы степени гражданственности ни стояло дан- ное население, оно нуждается в мене и торге, а с тем вме- сте и в орудиях, без которых невозможны эти сделки. Посе- му нет ничего удивительного, если мы встречаем вес, меру и даже что-нибудь вроде монеты или денег у народов самых необразованных. Но, если мы находим у народа в известном месте и веке общий вес, одинаковую меру, всеми принятый вид монет, в повсюдном употреблении, мы также должны согласиться, что здесь живет население, которое слилось и сливается в один сплошной народ, которое сближено и сбли- жается одинаковыми нуждами и одинаковыми понятиями о ценности предметов и способах ее определения. А если мы к тому же заметим, что в этом народе есть побуждение уста- новить известную степень точности и неизменности орудий торга и что это побуждение выказывается в самих законоположениях народа, то мы имеем права и обязанность сказать, что промышленная деятельность этого народа достигла за- метных размеров и сам народ давно уже вышел из состояния грубости, дикости, которые ни в чем не терпят однородно- сти и противятся народному единству. В Русской Правде мы встречаем меры и весы, которых названия частью дошли до нас; стало быть, и в Русской Правде они не были местного или случайного происхождения. Современно Русской Правде, и даже несколько раньше, мы находим узаконения, которые стремятся сделать неизменными вес и меру; а потому дума- ем, что население Руси этого времени должно назвать наро- дом, стоящим на значительной степени гражданственности. Но перейдем к подробностям, начиная с орудий меры.

    В Русской Правде упоминается о мере длины, для кото- рой служит локоть1, но гораздо чаще о мерах сыпучих тел, семян, каковы: уборок пшена2, лукно, или локно, овса3, кадь ржи4, половник овса и ячменя5. Далее говорится о копнах6 как мере жита, о стогах7 как мере сена и о возах8 как мере дров. И не все эти меры исчезли в Руси последующих веков. Лок- ти, давшие название локотным товарам, известны у нас до позднейших времен; кади, бывшие целые века в общем употре- блении, заменены своими частями, теперешними четвертями, четвериками и т. д. только с XVII в.; а счет на копны, стоги и возы встречается до сего дня. Узаконенные Правдою для су- ществования в России целые последующие столетия, эти меры должны были существовать, может быть, также столетия до Русской Правды. По высоте дерева можно судить о глубине его корней.
    _____________________
    1 Ст. I.
    2 I.
    3 I и III.
    4 XXXI.
    5 XXXIV и XXXV.
    6 XXXI.
    7 XXXVII.
    8 XLV.

    Замечательно, однако ж, что в Русской Правде не встречаем мы поземельной меры, которая в этом акте заменяется выражением: сколько поля двумя плугами можно обработать1 или 16 кадями засеять. Отсутствие поземельной меры при существовании других мер можно объяснить только от- сутствием частной поземельной собственности и господством в Руси того времени движимого имущества. Такое объяснение, предполагающее причину постоянную, необходимую, оправ- дывается последующей историей поземельной меры, которая до позднейшего времени, почти до XVIII в., определялась в Новгороде обжами или коробъями, а в Москве — четвертями. Другими словами, самое отсутствие поземельной меры в Русской Правде есть важное историческое явление, объясняющее события многих последующих веков в России. О весе2 почти не упоминается в Русской Правде, если ис- ключить статьи, говорящие о гривне. И долго спустя в России вес не имел большого употребления и заменялся мерою как более наглядным и очевидным способом определения количе- ства. Впрочем, и у всех народов вес появляется после меры. У нас первоначально весом определялось количество драго- ценных металлов, а впоследствии дорогих товаров, например шелку. И гривна, равная полуфунту, названная потом гривен- кою, во все почти столетия до XVII в. служила мерою или весом денег, а в старину эта гривна золота и серебра составляла самые деньги, монету. Итак, чего недоставало весу в учащен- ном употреблении, то дополнялось важностью назначения. И законодатель Руси уравнивает вес с мерою, желая одинаково содействовать их точности и неизменности. Святой Владимир в своем церковном уставе объявил меру и весы чем-то священным и неприкосновенным и передал на- блюдение за ними духовной власти и надзору епископа, говоря: А меры и весы Святителям блюсти. Знаю, что меня встретят при этом возражения и многие станут доказывать, будто распоряжения устава имели целью только упрочить за Церковью известный сбор на рынках со всего, подлежавшего взвешиванию и мере.
    _____________________
    1 Revue des deux �ondes, 1855, 1 juin, — �élange; Une cour féodale au douzième siècle; Chronique de Guines et d’Ardres de 918—1203, par Lambert, publié par Godefroi �èniglaise, 1855. Измерение земли во Фландрии в XII в. производилось par charrues, сохами, как и у Ламберта.
    2 Древний русский вес, Г. Прозоровского, Ж. М. Н. П., 1855, Ч. LXXXVI,–К. II, стр. 124, 125 и след. Вес древний был несколько больше современного.

    Но за меня вступятся, как самое выражение устава блюсти весы и меры, ни умалити, ни умножити, так и положе- ние о десятом торге в пользу Церкви, высказанное отдельно, и особенно распоряжения трактатов XIII в., смоленского князя Мстислава с Готским берегом и В. Новгорода с Любеком, рас- поряжения, которые мы можем назвать официальным толкова- нием в нашем вопросе. По одному месту первого из сих тракта- тов, пуд или пудовик вручен был волочанам для употребления в торговле, с условием, при нужде сверять его с подругом, ле- жащем в Немецкой Божнице1; а по второму — сделано усло- вие поверять весы два раза в год посредством сличения весов обеих сторон; для поверки же меры хранить образцовую меру в Немецкой церкви Св. Петра2. Не может быть, чтобы такая нужда в нормальных весах и мерах впервые явилась в годы за- ключения трактатов; не может быть, чтобы сходство всех этих распоряжений об обеспечении неизменности весов и мер было случайным, — сходство, почти буквальное между церковным уставом и обоими трактатами. Переходя после этого к вопросу о деньгах, которые упо- минаются в Правде почти на каждой строке и между тем не вызывают у законодателя мер к своему обеспечению, мы уже легко допустим, что деньги того времени были отличны от наших, имея значение только по весу драгоценного металла, из которого были сделаны, а не по штемпелю или цене нари- цательной. Не может быть, чтобы Ярослав, его предшествен- ник и преемники, столько сделавшие для неизменности мер и весов, оставили без всякого внимания деньги, которых из- менчивость и неверность гораздо опаснее для общества. Нет, но так как вес был обеспечен законодателем при содействии всего самого священного Божия храма, то уже нечего было заботиться о деньгах, ценимых по весу. Золото и серебро во время Русской Правды, конечно, еще не имели формы монет или собственно денег и служили мерой цены, по одному своему количеству, весу.
    _____________________
    1 Ст. 34; Истор. гос. Рос. III, примеч. 248.
    2 Там же. Примеч. 244.

    От того являются эти деньги только в форме и под названием гривен, или полуфунтов, оттого служат они только мерой цены, с полною внутренней, соответствующей названию ценностью, а не одним знаком цены или простым орудием мены и торга. Собственно деньги ходячие времен Русской Правды состояли в так называемых кунах, ногатах, мордках и т. д. которые были знаками цены, а именно извест- ного количества золота и серебра, удобным средством переда- чи и передвижения ценностей, вообще орудием мены и торга. Но как драгоценные металлы представляли собою цену пред- метов, так куны и ногаты обозначали известное количество золота и серебра, к которым относились они, как название к вещи. В кунах и ногатах ничего реального и все нарицательно; и подле золота и серебра они имели значение наших поздней- ших медных и бумажных денег, или, пожалуй, кредитных би- летов. Их существование, их ход в обороте и народе условлен предположением, что за известное число этих меновых знаков можно иметь соответственное их названию количество золота или серебра. Итак, эти знаки могли состоять из чего угодно, только бы они были легки, для передачи — уютны, при сохра- нении — нелегко уступали разрушению при переходе из рук в другие. Наши предки делали такие знаки из кожи, и, кажется, против выбора вещества нельзя сказать многого, в некоторых отношениях кожа в этом случае удобнее меди. Недаром и в XVIII столетии, при недостатке разменной монеты в средоточии России кожаные лоскутки опять получили право гражданства и имели обращение в народе1. С другой стороны, выбор кожи для отправления должности ходячей монеты во времена Правды был условлен самой историей русской древней промышленности. Было время, когда Россия находила богатство только вне себя, на западе и юге своих пределов, посредством вымена необходимого у более богатых соседей на шкуры и меха своих пушных зверей, куниц, белок, горностаев и т. д.
    _____________________
    1 В Калуж. губ. Указ 11-го марта, 1700 года, II. С. 3. «а в Калуге — торгуют кожаными жеребьями».

    И богатство русского человека измерялось богатством этих мехов и кож, так что о богатом человеке того времени можно было говорить: у него столько-то куниц или кун, столько-то белок или векш и т. п.; он занимал меха у других, он давал меха взаймы другим, они были его богатством и средством к богатству, чем впоследствии сделались для него золото и серебро и чем в позднейшее время стали для него деньги. Скоро, однако ж, при развитии внутренних промыслов, при разноо- бразии предметов и случаев сделок, удобство потребовало заменить движение или обращение целых шкур их частями, зна- ками, лоскутами шкур, резанами, мордками, ногатами и т. д. Наконец, ценность предметов и богатство нашли свое полное выражение в золоте и серебре; а эти драгоценные металлы от- крыли в прежних знаках цены свою замену.

    Но каким образом кожаные лоскутки могли заменить и заменяли дорогие для всех золото и серебро? Кто мог обеспе- чить и обеспечивал продавца и кредитора, что они за эти ни- чтожные лоскутки получат предметы настоящей цены и дей- ствительные драгоценные металлы? На этот вопрос, столько трудный для понимания в наше время, при наших обстоятель- ствах, должно искать ответа в самом быту, давно прошедшем. Переносясь же мыслью в этот быт, чувствуем, что наш вопрос там не уместен. Если нужда, потребности времени и общий обычай необходимо вызвали к употреблению кожаные деньги, то эта же нужда, эти же потребности и этот же обычай долж- ны были поддержать ход таких денег и доверенность к ним. С другой стороны, не забудем, что юридическая связь народа, по которой община была свидетельницей и судьей во всяком деле владения, уступок и споров об имуществе, что эта связь народа должна была могущественно поддерживать общее до- верие к знакам цены и орудиям сделок, каковы бы эти знаки не были1.
    _____________________
    1 См. выше. Наконец, господствующее в Русской Правде общее начало и постоянно повторяемое требование Правды, чтобы всякую сделку купли, мены, займа и поклажи совершать при свидетелях, необходимо обеспечивало сделку, по смыслу условия, все равно, будет ли уплата производиться кунами или золотом1. Исключение из этого правила делалось только для сделок купеческих, где послухи, или свидетели, не были необходимы, как увидим ниже. Итак, весь народ и своими нуждами, и своим устройством, и своим законодательством обеспечивал доверие к своим орудиям мены и торга и укреплял их прочное отношение к мере цены к золоту и серебру. Каковы же были эти орудия мены и торга или знаки цены и в каком отношении находились они к серебру и золоту? Вот еще вопрос, которого обойти нельзя, если хотим понимать статьи Правды во всей их полноте и во всем объеме приложения к явлениям тогдашней жизни.

    О гривнах и кунах. В VII томе своих «Исследований и Замечаний» М. П. Погодин поместил обширное рассуждение о «древних кунах — деньгах», в котором вновь подвергнул пересмотру положения, состоявшиеся об этом предмете, со времен издания «Истории Государства Российского». Рассу- ждение г. Погодина не убедило меня в необходимости изме- нить установившуюся систему. И вот почему. У Нестора, как и в древнейших списках Правды, вообще до XII в., до Устава великого князя Всеволода Мстиславовича, до 1134—1135 гг.2, слово «гривна» употребляется без дальнейшего означения се- ребра ли, кун ли. Между тем известия Нестора о византийской дани, выраженной гривнами, о платеже с Новгорода, в пользу варягов 300 гр., мира деля, равно как положения Правды о взы- сканиях гривнами, естественно, заставляли всех, писавших о предмете, принимать эти гривны за гр. серебра и именно за слитки в полфунта весом. Сам Погодин, называя гривну этих актов ходячею монетою, видит в ней также слиток в полфунта серебра; г. Прозоровский, поместивший в последних № «Москвитянина» за 1856 г. свои заметки на «Рассуждение» Пого- дина, объявляет искомую гривну Нестора и Русской Правды также равною полуфунту металла, только размененной на мелочь, на которую дробилась гривна. Итак, не может быть спору о том, что гривна древнейшая, в значении денег, была полфун- та металла или около.
    _____________________
    1 Ст. IV, VIII, XIII—XIV.
    2 Допол. к Акт. Ист. I, № 2, стр. 3 вверху второго столбца, где говорится и о гривне серебра, и о гривне кун, и о «гривенке перцю».

    С 1135 г., вообще с XII в., слово «гривна» постоянно со-- провождается своими определительными выражениями сере- бра или кун, так что с этого времени простое слово «гривна» всегда уже означает гривну кун подобно тому, как до того вре- мени простое слово «гривна» всегда означало гривну серебра. И с этого времени все принимают, что гривна кун означает монету ходячую, в отличие от гр. серебра, которая составля- ет для времени весовую гривну. Предполагая известным, что новгородская гривна была почти вдвое больше смоленской, низовой, и больше киевской, продолжим рассуждение, имея в виду новгородские гривны, которые после легко перевести на киевские, смоленские и т. д. И прежде гривна была весовая; и прежде должно было существовать различие между весовой гривной и ходячею, в слитках и в чеканенных монетах. От- чего же до XII в. акты не делают различия между гривной и гривной и не намекают на разницу между гривной серебром и гривной кунами? Ясно, что с XII в. произошло различие между гривной серебра, или весовой, и гривной кун, или ходячей. Куны упали, сравнительно с серебряными слитками, которые назывались гривнами и к которым куны относились, как к своей норме. Как же они упали? Четыре гр. кун составляют уже только одну гривну серебра, по Мстиславову договору, в Смоленске, где гривна серебра была вдвое меньше Новгородской и 7 1/ гр. кун равняются только одной гривне серебра в Новгороде, где гривна серебра была вдвое больше смоленской. Этот расчет находим в одной статье Константинова Судебника, принадлежащей к русским законам, равно как в известии летописца от 1228 г., где говорится, что четверть кади стоила тогда 1 гр. серебра, а целая кадь ржи — 7 гр. и поболши, разумеется, кунами; так что 4 гр. серебра равнялись 28 и «поболши» гривнам кун, одна же гривна серебра — семи гривнам кун и «поболши», например 7 1/ .

    Что же такое куны? Слитки или чеканенные монеты, рав- ные по весу серебряной гривне, не могли упасть до различия, постоянно отмечаемого в актах и законах. Это — части гривны и разменная мелочь — части, которых названия и в поздней- ших, и в древнейших актах до рублевой системы, до денег, по- стоянно напоминают зверей и животных, как, например, куна, векша, белка, а впоследствии даже баран большой, в отличие от простого барана, или части их мехов и кож, как, например, мордки, резаны. Это — разменная мелочь, о которой говорили Рубруквис, Длугош, Герберштейн, а за ними Карамзин, рас- сказывающий при этом, что он сам видал кожаные лоскутки, долго хранившиеся в бочонках одного владимирского мона- стыря и обозначенные в монастырской описи словами: кожа- ные деньги. Сам Погодин не отрицает возможности хождения кожаных денег в древности, как они ходили в начале XVIII в. И понятно, что только ходячие монеты должны были иметь курс различный, по времени, и при дальнейших успехах про- мышленности должны были падать больше и больше, пока, на- конец, с начала XV в. не были заменены, по преимуществу, в торговых городах России, в Пскове и Новгороде, сперва арту- гами, иноземными медными монетами, а потом собственными серебряными денежками, которыми с того времени стала тор- говать целая Россия. «Куны отложиша», — говорит летопись про эти события; нельзя же отложить ходячую монету, а тем менее заменить серебряную медной, чтобы потом опять обра- титься к серебряной? Стали «голка, мятеж и не — любовь» в народе от денег, именно со времени, когда куны отложили и ввели серебряные денежки, особенно подлежавшие подделке1.

    Итак, мы остаемся при прежних воззрениях на древнюю нашу гривенную систему. Здание г. Погодина шатается пото- му, что основано на условном, чтобы не сказать произвольном, понимании мюнцкабинетных рублей и гривен да на отрица- нии различных известий и указаний источников. Так, Погодин не дает веры известию Новгородской летописи от 1228 г., что удовлетворительно осуждено Прозоровским в упомянутых его заметках на «Рассуждение» г. Погодина.
    _____________________
    1 См. Псковск. лет. I, 200; 125; 12.

    Погодин отрицает определения отношений между гривнами и кунами, по Кон- стантинову Судебнику, ссылаясь на совершенную неясность его статьи1, принимая в то же время это определение по акту великого князя Мстислава и тем как бы невольно подтверждая самую статью Константинова Судебника и известие летописи от 1228 г. Наконец, теория Погодина шатается потому, что не соображена с результатами и выводами. По мнению Погодина, с. 342, гривна кун равнялась полуфунту серебра, или 50 реза- нам, следовательно, 1 резана равнялась почти 1 золот. серебра, или, по-нашему, современному, четвертаку, 25 коп. серебра — цене, например, одного руна с овцы, которое, по Русской Прав- де, стоило 1 резану, или 25 коп. Но деньги того времени были дороже нынешних, если не в 10, то по меньшей мере в 7 раз; стало быть, за 1 руно платили почти 2 руб. серебром. С другой стороны, если 25 коп. серебра, или, по-нашему, 2 целковых, были самою меньшею, разменною монетою, как же произво- дились обыкновенные, ежедневные торги? Итак, предположе- ние, что в Древней Руси рядом с серебряною монетою, или слитками, ходили знаки ее, мордки, куны, клейменые кожаные лоскутки, — это предположение, при тщательном пересмотре дела, превращается в необходимую достоверность.

    Гривна была вес и составляла полфунта драгоценного металла, следовательно, гривна золота или серебра означала полфунта чистого золота или чистого серебра. Но что такое гривна кун — полфунта кун? И что за слово — куна? Замечательно, что это слово встречается, и притом в значении денег, в Салическом законе, где куны относятся известным образом к солидам, и, например, говорится: «incipiu� chunnas», или sep1 Позволяю себе предложить следующее чтение статьи «О бесчестии».

    «А за безчестную (продажу, гривну золота, аже будет баба была (обезчещена); в золоте имати; взяти ему (истцу за оскорбление бабки) 50 гр. (т. е. кунами) за гривну золота; аже будет баба была, в золоте; а, по матери, ему не взяти золота, взяти гривна серебра; а за гривну серебра пол-осмы гривны кун». Все становится ясным при установлении знаков препинания; остается один вопрос, почему за бабку положена пеня в 7 раз большая, чем за мать?

    �um chunna (составляют?) Solidos XXX, — или Thue sep�em chunna (составляют?) Solidos XLV, и т. д.1. Может быть, в глу- бокой древности куна была большою денежною единицею, ко- торая с Востока перешла на Запад в этом значении, но у нас во времена Правды куна сделалась разменною мелкою монетой. Какую имела она ценность в это время?

    Шестнадцать статей Русской Правды, XVII—XXXIII2, содержат в себе, между прочим, оценку разных предметов и должны помочь нам в понимании денег того времени. Так, на- пример, со 180 233 овец предполагается там получить в год в два приема стрижки 360 446 рун, или, полагая руно, по акту, в 1 резану, — 360 466 резан, составляющих, по акту же, 7208 гр. и 46 резан. Ясно, что гривна равнялась 50 резанам, на которые разделенное число 360 446 даст в частном 720846/ . Тот же акт, 50 уравнивая в разных местах 6 ногат =15 резанам, дает ногате цену 21/ резаны; а по ст. XLII, постоянно заменяя слово «куна» словом «резана», и наоборот, дает нам право так же уравнять куну резане3. Зная, наконец, что по ст. L (50-й) Правды4 гривна золота равнялась 50 гр. кун, а гривна серебра равнялась 71/ гр. кун (как выше показано, в Новгороде, откуда уже необходимо выходило, что смоленская гривна серебра содержала только 4 гр. кун), мы полагаем, что гривна серебра содержала 375 кун или резан, а гривна золота имела их 2500. Во взаимном отно- шении упомянутых видов монеты до сих пор мы не имеем никакого повода сомневаться и потому говорим, что 21/куны, или резаны, составляли 1 ногату, 50 кун, или резан, — гривну кун; 375 кун, или 71/ гр. кун, — гр. серебра; и 2500 кун, или 50 гр. кун, — гр. золота. Зная цену драгоценных металлов, равно как то коли- чество, которое входило в состав гр. золота и серебра, легко определить стоимость всех этих видов, от гр. золота до ногаты, до резаны, или куны. Заметим при этом, что как в наше время, как в прошлом веке и как во всю русскую историю серебро составляет представителя всех ценностей, и серебряная монета служит главной ходячей и счетной единицей: так было и во времена Русской Правды, где о золотой гривне упомянуто один только раз, а все случаи расчетов сводятся на серебро.
    _____________________
    1 Lex Salica, edit. Heroldi, tit. LXXX, § 3, 4, 5.
    2 Калачов, изд.
    3 Прозоровский, в № 13—16 «Москвит.» за 1856 г., стр. 291.
    4 Статья Констант. Судебника, рассмотренная выше.

    Почему так? Неужели при Ярославе уже предчувствовали то, что теперь только узнали, что серебро постояннее, неизменнее в цене, нежели золото? Как бы то ни было, господствующая монета во всю русскую историю была серебряная, и к этой мо- нете, в современном ее значении, мы постараемся приурочить числовые выражения Правды. Уравнивая с Карамзиным полфунта или гривну серебра 10 нынешним серебряным рублям, мы найдем, что гривна кун, которых 71/ составляли гривну серебра, будет равна l1/ руб. серебра; резана или куна — 22/ коп. серебра; ногата — 62/ коп. серебра. Но, очевидно, мы погрешим против истины, принимая этот перевод за окончательный, ибо в этом случае мы опускаем из виду, что серебро в то отдаленное время, в веках XI и XII, должно было стоить дороже своей современной цены, когда не одни великие князья Владимиры, а и простая чадь едят серебряными ложками. При этом мы делаем предполо- жение, что этот металл во времена Ярослава был, например, круглым числом, в 10 раз дороже настоящего.

    Это — предположение, которое вообще необходимо и справедливо, только в цифре может быть неверно, не доказано. Но ведь известно, что и фунт того времени не равнялся нашему фунту и кадь времен Ярослава содержала 4 четверти не теперешней емкости. Математическую точность мы отсылаем к астрономии; а для нас достаточно и вероятных выводов1.

    1 Wirth’s Nationaloeconomie, 24; количество металлов драгоц. увеличилось с XVI в. в 10 раз. — Rocher’s Nationaloecon. 257, Preisrevolution от умножения драгоцен. металлов 259, примеч. 3, различные мнения об отношении цен прежних к нынешним, как 6: 1 или 7:1.

    На основании сделанных положений и предположений, мы можем изобразить встречаемые в Русской Правде цены предметов в следующих цифрах:

    Предметы

    Цены Русской Правды

    Цены

    на серебро

    Теперешние цены

    Одно руно

    1 резана

    22/ серебра коп.

    3

    Около 26 коп.

    Баран

    Козел

    Горнец масла

    10 резан

    262/ серебра коп.

    3

    2 руб. 63 коп.

    Овца Коза Вепрь

    Однолетн. жеребен.

    15 резан

    40 серебра коп.

    4 руб.

    Свинья Прошлогодн. корова

    Рой пчел с мед.

    25 резан

    662/ серебра коп.

    3

    6 руб. 66 коп.

    Прошлогодн. жеребен.

    30 резан

    80 серебра коп.

    8 руб.

    3-х летн. жеребен. Корова Стог сена

    50 резан

    1 руб.

    33 серебра коп.

    13 руб. 30 коп.

    Корова

    (получше?)

    100 резан

    2 гр. 1 руб.

    66 серебра коп.

    26 руб. 60 коп.

    Кобылица

    150 резан

    3 гр. 3 руб.

    99 серебра коп.

    40 руб.1

    1 См. ст. преимущ. XII и следующие, которые кладут цену по хозяйственному расчету. Зная цену денег и предметов, обратимся к известным статьям о наказаниях за преступления и постараемся уяснить себе оценку человеческих действий, по расчету Правды.
    1) По ст. XLIII за кражу и т. д. голубя и куря наказание полагалось в 9 резан, следовательно, в 24 коп. серебра или в 2 руб. 40 коп. серебра, а по ст. XLIV за утку, гуся, журавля и лебедя — 30 резан, следовательно, 80 коп. серебра или 8 руб. серебра.
    2) По ст. XLV за кражу сена и дров 9 резан, или 2 руб. 40 коп. на наши деньги; а в другой редакции положено брать 2 ногаты, или по 5 резан; на наши деньги около 1 руб. 30 коп. серебра с каждого воза краденого сена или краденых дров.
    3) Ст. CXIV полагает за морскую русскую ладью 3 гр., или почти 40 руб. серебра, за набойную — 2 гр. или 26 руб. 60 коп., а за челн — 8 кун, или несколько более 2 руб. серебра.
    4) Ст. LXI узаконяет платить за княжеского коня 3 гр., или почти 40 руб. на наши деньги, а за остальных — по 2 гр., или несколько более 26 руб. серебра.
    5) По ст. LXXXII за убийство смерда и холопа полагалось по 5 гр., или, выражая цену в предметах и вещах, по 5 стогов сена, или по 5 трехлетних жеребцов, или по 10 свиней, по 25 баранов, почти по 1/ фунта серебра, а на наши деньги по 66 с лишком руб. серебра.
    6) По ст. LXXX за убийство ратайного или сельского старосты, или, например, ремесленников платилось 12 гр., или 4 кобылицы, или 6 коров, 12 трехлетних жеребцов, до 40 овец, коз и т. д.; до 33/ фунтов серебра, или, на теперешние деньги, до 160 руб. серебра. Наконец,
    7) По ст. LXXIV за убийство мужа платилось 80 гр. кун, или почти 11 гр. серебра, более 5 фунтов этого металла, 23 кобылицы, до 40 коров, 80 стогов, 400 баранов и коз- лов, а на нынешние деньги более 1000 руб. серебра. Из такого рассмотрения статей Правды необходимо выходит:
    1. Что денежные взыскания были весьма строги и так тяжелы, что иное преступление, особенно против жизни человека, неминуемо вело за собою совершенное разорение виновного, и замена кровной мести такою вирою оставляла только жизнь осужденному.
    2. Жизнь человека, даже несвободного, ценилась весьма высоко, и постоянно выше, нежели вещи, от ладьи русской морской, ходившей, вероятно, по Русскому, Черному морю, до коня княжеского, может быть боевого.
    3. Так как золото и серебро были в это время весьма редки, то естественно предполагать, что все виры и продажи были уплачиваемы скотом и другими предметами хозяйствасельского.
    4. Но и эти предметы не были, кажется, слишком много численны; ибо цены на них в Правде также весьма высоки.
    Так что распоряжения Русской Правды в этом отношении должно отнести ко временам отдаленной древности и зачинающейся промышленности. Нельзя, например, не видеть, что птицеводство было развито слишком мало и что особенно были дороги те домашние птицы, которых разведение предполагает некоторые особые угодья, каковы реки и озера, для уток и гусей.
    б) О промышленности, по статьям Русской Правды. Разделение народа на множество классов, по различию занятия, на селян и горожан, людинов и огнищан, ремесленников и вощников1, купцов и гостей доказывает, с одной стороны, что промыслы были свободны, открыты для каждого, а с другой — что эти промыслы были разнообразны и многочисленны. По крайней мере, Русская Правда несомненно и ясно различает все три главные рода промышленности — земледелие, ремесла и торговлю, с некоторыми подразделениями. Статьи же устава, определяющие ход сельского хозяйства2, равно как положения, касающиеся ремесленников3 и торгового класса4, убеждают, что народная промышленность уже занимала ум законодателя и вызывала его внимание.
    _____________________
    1 Может быть, от слова «воск», как впоследствии вес вощный, в ст. 28 Договора Смол. кн. Мстислава.
    2 Ст. XXII и след.
    3 LXXXI.
    4 XI, XII и др.

    Наконец, упоминаемое в Правде раз- нообразное употребление имуществ для умножения доходов, каковы: отдача кун врез, — меду в настав и хлеба в присып1, и особенно законное определение процентов по 20%2, не по- зволяют сомневаться в значительном развитии народной промышленности во времена Русской Правды. Но перейдем к под- робностям, которые имеют силу довести дело до очевидности.

    1. Сельское хозяйство, или, правильнее, земледелие и скотоводство, до такой степени ясно описаны и определены в Русской Правде, что по ней мы в наше время легко можем судить как о способах и средствах, так и о доходах тогдашне- го хозяйства3. Соображая XXII и следующие статьи Правды, можно видеть:

    a) Что сельский класс того времени жил не хуторами или отдельными дворами, как на Западе, в Hö�e; но по отсутствию частного поземельного владения и по господству общинного он жил в селах, более или менее многолюдных общинах. Равномерно из чтения этих статей выходит, что земли в то время было вдоволь. Ибо хотя здесь определяется первоначальное количество поля в размере, сколько можно его возделать двумя плугами и занять 16 кадями или 64 четвертями, в каждом из трех полей, следовательно, в размере около 100 десятин, но при этом предполагается постоянное ежегодное умножение скота, а с тем вместе соразмерное увеличение полей и лугов. И между тем о способах или дозволении занимать земли более и более не говорится ни слова, как будто это разумеется само собою.

    b) Из этих же статей видно, что предметы сельского хозяйства были довольно разнообразны. Земледелие и скотоводство, сенокосы и пчеловодство, приготовление масла и сыру, добывание шерсти и даже птицеводство были уже известны и входили в состав хозяйственных расчетов.
    _____________________
    1 XIII.
    2 XVI.
    3 Впрочем, не имея задачею представить здесь историю промышленности, мы отсылаем читателей за фактическими подробностями к специаль- ным сочинениям, например, в вопросе об истории земледелия, к статье И. Д. Беляева «Несколько слов о земледелии», Времен. Об. Ист. и Др. кн. 22, 1855 г.

    И между тем состояние этого хозяйства носит печать глубокой древности. Из хлебных растений упоминаются только рожь, овес, ячмень, полба; ни гречи, ни проса, ни пшеницы; не говорится также ни о конопле, ни обо льне, и вероятно, что во времена, к которым относится первая редакция статей расчета, одежду делали и носили только из руна овец — шерстяную. О садах и огородах, плодах и овощах еще умалчивают эти статьи, хотя уже с 1214 г. русские знакомы с репою, а в 1228 г. упоминается о пшенице. Ясно, что статьи Правды гораздо старше XIII в. Наконец, высо-- кие цены и значительные денежные взыскания за домашнюю птицу свидетельствуют также о древности того быта, для ко- торого писан расчет Правды. Голубь и куря положены в 9 кун, а утка, гусь, лебедь — в 30, следовательно, более чем в три раза дороже оценены птицы, требующие близости озера или реки для своего содержания.

    с) Описанное состояние сельского хозяйства заставляет предполагать, что в это уже время были известны в России многие земледельческие орудия. О них находим известия в уставе Ярослава о земских делах, который в одной своей статье говорит о рольных железах, о серпе, косе, секире, вообще об орудиях металлических. Рольные железа могли означать все принадлежности сохи и плуга; а плуг, равно как и борона, упоминается в Русской Правде1. Соединяя все это вместе, мы вправе сказать, что во времена Русской Правды на Руси существовали все главнейшие земледельческие орудия, употребляемые доселе в русском хозяйстве. Не хотим однако ж оставить вопроса, не обратив внимание читателя на то обстоятельство, что эти орудия упоминаются в уставе о земских делах, в статье о краже, и что похищение каждого из них, рольных ли желез, серпа ли, косы или секиры, подвергает виновного одинаковому наказанию — платежу за каждый день владения, равному цене рабочего дня. Это обстоятельство намекает, что орудий было немного, что они были редки и находились у хозяев, так сказать, в одном экземпляре.
    _____________________
    1 XXI и XVIII.

    d) Главный способ хозяйства состоял в половничестве, или в отдаче поля вольному работнику изполу, под условием раздела по равным частям всего, что родится на поле хозяина, возделанном трудами работника и засеянном семенами вла- дельца. В этом убеждаемся мы, во-первых, распоряжениями Правды, которой многие1 статьи начиная с XII в. говорят о селе, хлебопашестве, скотоводстве, пчеловодстве, сеноко- сах и т. д. и ни слова о рабочих, как будто число их совершенно зависит от нужды в них. Рабочие, по праву перехода, стремят- ся туда, где больше в них нужды. Во-вторых, особенно ясно и подробно излагает законы половничества устав о земских де- лах, равно как одна статья Правды, говорящая о случае, если кто не доходит года. Такой человека ворочает милость, ве- роятно, задаток, или подмогу, и не подлежит никакой другой ответственности1. Из этого описания очевидно, что Правда го- ворит о половнике и его праве перехода. Любопытно при этом напомнить, что в наше время половничество осталось только в Вологодской губернии, да и там, кажется, только в одном уезде; тогда как из упоминаемого в Правде плуга ясно следует, что половничество было известно и в более южных пределах России. Нельзя также умолчать о том, что, по статьям Правды, предполагается у половников и самостоятельность и зажиточ- ность, не совсем обыкновенные; потому что от них требуется ежегодное возделание нового поля, соразмерно ежегодному возрастанию скота и умножению посевов; а это возрастало ежегодно, по расчету Правды, в 58 или 60%.

    е) Отметим также, что по уставу о земских делах, рабочий день оценен в 1 грош. Кто украдет у другого то или другое из сельских орудий, упомянутых выше, тот присуждает- ся к уплате одного гроша хозяину за каждый день владения его орудием, разумеется, сверх возвращения этому хозяину его вещи или ее цены. Зная цену тогдашнего гроша, можно бы определить цену рабочего дня и оттуда делать весьма разнообразные заключения о цене съестных припасов, о средствах жизни рабочего класса и т. д. Что же такое грош?
    _____________________
    1 VII.

    Карамзин в одном месте делает замечание, что около 1355 г. в Галиции ходили какие-то русские гроши, grossi Ru�heni-- cales, и ничего более1. До сих пор мы знаем только то, что гроши — итальянская монета XIII и предшествующих сто-- летий, что два grossi равнялись одному �areno, a 4 �areni — одному византийскому солиду2. Так как византийский солид, или номисм, был то же, что наш русский золотник3 и так как золотник золота в наше время можно оценить около 3 руб. и 50 коп. серебра, то из сих положений выйдет, что 4 �areni равнялись 350 коп. серебра, один �arenus почти 90 коп. сере-- бра, а половина его, или grossus, грош = 45 коп. серебра. День городника, работавшего для укрепления города, как увидим ниже4, по Русской Правде, оценен в 1 куну, или в 26 коп. се- ребра, кроме платы за работу, сдельно, с каждого звена по куне, или по 26 коп. серебра; так что в сумме и день мостни- ка стоил не много больше 52 коп. серебра. Нельзя же думать, чтобы один рабочий мог сделать в день более одного звена городской стены. Отсюда следует, что рабочий день вообще ценился почти в 50 коп. серебра на наши деньги. Так как сло- во грош, без сомнения, принадлежит временам позднейшим и внесено в Русскую Правду как перевод стоявшей там древ- нейшей цифры, то мы не переводим 45 коп. серебра на наши деньги умножением на 10, потому что, вероятно, это сделано уже при самом проставлении в акте слова грош и принимаем цифру 45 почти за настоящую.

    � ) Наконец, желая получить полное понятие о состоянии сельской промышленности в Руси времен Правды, нельзя не обратить внимания на высоту денежного наказания, которым Правда обеспечивала жизнь разных лиц сельского населения. Огнищанин уравнивается в этом отношении с мужем, за го- лову которого платилась высшая вира в 80 или 40 гр.5. Жизнь остальных подходила, вероятно, под оценку в 40 гр.1. Убий- ство сельского старосты обходилось виновному в 12 гр.2, а убийство смерда и холопа — в 53.
    _____________________
    1 Карамзин, История государства Российского. V, примеч. 135, в конце.
    2 Hüllman, Stadtewesen d. �ittelalt. I, 409.
    3 История государства Российского. I, примеч. 525. Hüllman в указ. месте.
    4 Русская Правда, ст. I.
    5 LXXVI, LXXIV.

    2. Ремесла, вообще говоря, мало подают закону поводов и случаев мешаться в их дело. Юридический быт ремеслен- ников существенно не отличается от быта сельского и город- ского ни по предмету своего занятия, ни по свойству сделок и оборотов. Отсюда произошло, что даже в законодательствах позднейшего времени распоряжения о ремеслах, сравнитель- но с узаконениями о сельском хозяйстве или торговле, весьма кратки и немногосложны. И если мы находим, что древнее законодательство говорит о ремесленниках, как об особен- ных лицах; то этого уже достаточно для доказательства, что ремесла того времени стояли на известной степени развития. Отсюда же выводим и другое следствие, что народ этого вре- мени необходимо жил общинами, составлял общины сельские и городские, без которых развитие ремесел вовсе невозможно. Пока всякий хозяин сам делал и исправлял необходимые для него орудия, сам делал и исправлял свою домашнюю утварь, сам делал и исправлял свою обувь и одежду; до тех пор нельзя было ожидать развития ремесел или особенного к ним внима- ния закона, который мог приметить их существование толь- ко при развитии общественности и при выделении из массы народа особых промышленников, кузнецов, плотников, порт- ных, мостников, городников и т. п. Русская Правда застает ремесла уже на этой степени самостоятельного существова- ния; признает ремесленников за особый класс жителей, все равно, поселены ли они по деревням, или по городам, и защи- щает жизнь этих ремесленников особыми распоряжениями, а именно: она уравнивает убийство ремесленника с убийством ратного, или сельского старосты, и за голову ремесленника полагает виру в 12 гр.4. И при этом Правда не делает различия полов, так что убийство ремесленника и ремесленницы наказывается одинаково, во уважение только занятия, а не других посторонних соображений.
    _____________________
    1 LXXIV.
    2 LXXX.
    3 LXXXII.
    4 LXXXI.

    Можно, конечно, сказать, на основании ст. LXXIX, что Правда вообще не делает суще-- ственного различия между убийством мужчины и женщины; но в этой статье уравнение женщины с мужчиною выражено недовольно точно и ясно, а в других статьях, например, в ста- тье о наследстве, она явно дает преимущество мужскому полу. Следовательно, уравнение в Русской Правде ремесленника и ремесленницы имеет особое, важное значение.

    Соображая сказанное, мы можем сделать заключение, что Правда рассматривает ремесла как особое от других от- дельное занятие, и притом как занятие людей свободных, за- нятие почтенное, сообщающее ремесленникам особые права в обществе и перед законом. В дополнение к этому юриди- ческому значению ремесел по Русской Правде присоединим черты, ею же указанные, для определения положения реме- сел в самой жизни, в действительном тогдашнем быте. Прав- да упоминает:

    1) о городнике1, которого занятие состояло в построении городских стен и укреплений и которого рабо- та определялась и оценивалась в самом законе. Закладаючи городскую стену, он должен был получать с каждого звена, названного городней, по куне, или по 22/ серебряной коп., а на наши деньги по 26 коп. серебра; кроме того, он получал полное содержание ежедневно, и мясо и рыбу, натурою или деньгами, причем это содержание оценено в 7 кун за всю неделю, или по куне, по 26 коп. серебра в день. Ясно, что рабочий день в этом случае оценен в 52 коп. серебра на наши деньги. Впрочем, по окончании дела такому рабочему еще платили ногату, или 21/ куны, около 70 коп.

    2) Упоминает Правда о мостнике2, которого работа также оценена в законе и который получал с каждой городни моста, или от 10 локтей ногату, 21/ куны, около 70 коп. серебра, то есть вдвое более против городника, строившего стены, и только в случае починки, исправления ветхого моста платилось ему с городни по куне, или по 26 коп. серебра.
    _____________________
    1 I.
    2 II.

    При этом, разумеется, определено и содержание мостника, даже число его рабочих и ло- шадей и т. д. Все это намекает на редкость и важность знаний, которые требуются от рабочих при укреплении города и осо- бенно при построении мостов, и определяет происхождение последующих записных мастеров, в отличие от незаписных. Что до ремесел, более общих и менее общественных, об их существовании можно заключать из самих произведений, ко- торые упоминаются в Правде и современных актах, каковы, например: оружие, щиты, порты или одежда, челны, ладьи набойные и морские, земледельческие орудия, гумна, дворы, мельницы, дворцы, храмы и т. п. По одним этим названиям можно уже судить о разнообразии и степени развития ремес- ленной промышленности во времена Русской Правды.

    3) О торговле и важности ее для законодателя Русской Правды свидетельствуют как число, так особенно содержание статей, относящихся к торговле. Не говоря уже о распоряжени- ях, определяющих меру и вес, или говорящих о путях сообще- ния, о дорогах и мостах, мы находим четыре статьи, исключи- тельно посвященные вопросу о торговле и торгующем классе, а именно: XI, XII, LX и LXXIV. Для знакомых с характером вообще древнейших законов, и особенно Правды, нечего гово- рить, что четыре статьи о торговле составляют замечательное количество. Что они содержат?

    По ст. XI установляется особый договор торгового займа, отличный от обыкновенного займа ежедневной жизни и граж- данского права. В обыкновенном договоре о займе, как во всех договорах гражданского права, необходимо участие послухов, или видоков-свидетелей, и совершенный без их участия договор не защищается законом. Так, купля требует свидетелей1, договор о займе требует свидетелей2, договор о ростах требует свидетелей3.
    _____________________
    1 VIII.
    2 XIII, XIV.
    3 CXXXVI.

    Один договор гражданского права — поклажа, или от- дача на сбережение — может быть совершен без свидетелей, потому, говорит Правда, что хранивший добро делал другой стороне, хранил товар ее, и защищается против напрасного требования одною ротою, или присягою1. Такую же силу име- ет договор о займе между купцами по Русской Правде. Если купец дает купцу куны, для купли; то нет нужды в послухах, и при запирательстве должника достаточно одной роты, или присяги кредитора. Стало быть, законодатель сознавал раз- личие между бытом обыкновенных граждан и положением купеческого состояния; стало быть, ему были известны торго- вые занятия и особые свойства их; стало быть, торговля была довольно развита в то время, когда заставила законодателя издать для нее особые правила. Законодатель знал, что заем купеческий не всегда может быть заключен при свидетелях и что, на случай споров, не всегда можно иметь под рукою и близко свидетелей договора, совершенного, может быть, даже вне Руси. С другой стороны, видно, что законодатель понимал необходимость доверия и кредита между купцами, чувствовал нужду в его поддержании и вместе с другими законодателями искал его в строгости закона против должников. От купече- ских сделок не требует закон таких формальностей, какие он предписывает всем другим сделкам, даже одинакового вида, и купеческий заем он решает на основании одной присяги кре- дитора. Но только в том случае, если заем делается купцом у купца, и притом для купли, для гостьбы; следовательно, толь- ко собственно купеческие сделки решаются таким образом. Тот же заем, сделанный купцом не у купца, или хотя у купца, но не для купли, не для гостьбы, подчиняется общим законам о послухах. Но здесь говорится только о займе и долге кунами, почему нет распоряжений о займе или долге товарами? Весьма естественно, по причине прямой торговли, которая одна была известна в то время. Каждый торговец в древности был непо- средственным звеном между производителем и потребителем, покупая сам прямо у производителя и продавая все прямо от себя потребителю; комиссий тогда не знали, комиссионной торговли тогда еще не было; и купец не мог забирать товаров у купца для распродажи, не мог должать товарами, а только кунами, для купли товаров, для их доставки, для расплаты за прежние закупки и в Руси и за границей.
    _____________________
    1 XXXIX.

    Но принятие товаров на сохранение или сбережение, так называемая поклажа, легко могло иметь место между купцами, и об этом договоре Русская Правда делает распоряжения и, замечательно, сходственные с распоряжениями о купеческом долге. Почему нет речи о ростах в займах купеческих? Подчинялись ли займы торговые общим распоряжениям о ростах, или предоставлялось ряду и взаимному условию между купца- ми? Общие распоряжения Правды о ростах необходимо предполагают свидетелей, и без свидетелей не существует обязательство уплаты ростов, так что закон дает право должнику отвечать заимодавцу, не обеспечивающему ростов послухами: промиловался еси, оже ecи не поставил послухов1. Отсюда следует, что росты по займам купеческим не могут быть опреде- ляемы общими распоряжениями о ростах в 2%, о праве взыскания только до третьего раза и о количестве месячных и других ростов2. Но, с другой стороны, нельзя же предполагать, чтобы заем, делаемый для выгод купли, мог существовать без ростов; а потому думаем, что купеческие росты или резы были предоставлены ряду и условию договаривающихся сторон и обеспе- чивались ротою, как и уплата чистого капитала. Итак, можно сказать, что законодатель Русской Правды в деле займов и долгов принимает различные положения. Заем и долг, сделанный в обыкновенной жизни, он рассматривает как следствие нужды, стесненных обстоятельств занимающего и становится на его сторону, требуя возможных доказательств и формальностей от заимодавца, преследующего должника. Напротив, при займе и долге, которые делаются по торговым расчетам, для купли и гостьбы, для прибыли и корысти, зако- нодатель совершенно справедливо становится на сторону заимодавца, или кредитора, освобождает его от формальностей и защищает его имущество на одном основании роты.
    _____________________
    1 XIV.
    2 XIII, XIV, XV, XVI.

    Но несчастия могли постигнуть и купечествующего должника? Законодатель не только не упустил из виду этого случая, но решил его замечательно верным и разумным об- разом. Если купец-должник потеряет куны, взятые в долг, от рати, наводнений или огня, а не по своей вине, то, не освобож- даясь от уплаты, он освобождается от строгости взыскания; не позволяется ни насилити ему, ни продати его; а повелева- ется рассрочить уплату; и он платит долг, как сможет, зане пагуба от Бога1. Опасность торговых сношений в эти отда- ленные времена не могла не вызвать особого распоряжения в законе, который столько внимания обращает на торговлю. Но установление такого понятия об ответственности должника и об опасности, смягчающей его ответственность, свидетель- ствует не об одной заботливости законодателя о торговой промышленности, а еще более о его христианской мудрости. Невинная несостоятельность, по этой статье, только там име- ет место, где причина ее находится совершенно вне воли и вне соображений человека, где пагуба от Бога вследствие ратно- го нашествия или действий стихий природы. Значит, напа- дение разбойников или воров, о которых статья умалчивает, не превышает, по взгляду законодателя, ни сил, ни соображе- ний человека. Можно не ехать лесом одному, можно не ехать вечером поздно, можно осторожностью спастись от похище- ний и т. д. Невинная несостоятельность исключает всякую вину должника, culpam au� levissimam. Но и такая невинная, необходимая несостоятельность не уничтожает права иска, а только обезоруживает его строгость и вводит снисходитель- ность в суд и расправу. Такие основания устава о банкротах хоть бы и для современного общества!

    Нельзя при этом не отметить, что Русская Правда име- ет также понятие о конкурсе и разрядах между кредиторами2. Правда говорит о том случае, когда кто задолжает многим и, предполагается, не может удовлетворить всех сполна.
    _____________________
    1 XII.
    2 LV.

    Тогда прежде всего получает уплату князь, вероятно, вообще госу- дарственная казна; потом иногородние и иноземные гости, как наиболее оказавшие доверенности, после того тамошние и отечественные заимодавцы, которые делят прок, или то, что останется, пропорционально капиталу, за исключением того из них, кто брал большие проценты. Нельзя не видеть в этих распоряжениях строгой справедливости законодателя и разумного внимания к торговому кредиту; но что особенно достойно замечания, это внимание к иноземным сношениям и к торговле заграничной. Господство этой торговли видно, как из трактатов наших с соседями, так и из этой статьи Русской Правды. Для такого распоряжения в пользу иноземного ку- печества мы должны были иметь частые сношения, должны были заключать многие условия, должны были, по взаимному соглашению, устанавливать правила, обеспечивавшие и нашу торговлю в чужих пределах.

    Последняя статья, относящаяся к вопросу о торговле, важна тем, что при вычислении лиц, которых убийство наказы- вается вирами, она помещает купцов и гостей непосредственно после мужей княжеских и налагает за их головы виру в 40 гр., или в 31/ раза более против виры за голову ремесленника и в 8 раз более против виры за голову холопа 1.

    в) Общие понятия о народном богатстве, по Русской Правде. Соображая все сказанное нами о распоряжениях Русской Правды относительно промышленности, мы вправе предложить вопрос: чего недостает еще для доказательства развития промышленности во время Русской Правды? И ка- ких других свидетельств можно требовать для подтверждения мнения, что вещественное богатство во время Правды было значительно? Разумеется, мы не можем определить количество или сумму этого богатства в цифрах, но нельзя же не видеть, что общее благосостояние народа в это время было удовлетворительно. Свободный по преимуществу труд человека, уваженный законом, почтенный обществом, расширенный почти на все источники народного богатства, породивший целые классы промышленные и вызвавший столько содействия со стороны закона, — такой труд не мог не иметь счастливых по- следствий для народного богатства. Со своей стороны, земля и почва, доступные праву приобретения для всякого жителя, вознаграждавшие усилия хозяина значительным доходом и открывавшие самому работнику, самому половнику возмож- ность скоро сделаться самостоятельным и зажиточным хозя- ином, также не могли не служить прочной основой для воз- растания народного богатства. Наконец, известная степень развития ремесел, торговли и вообще городских промыслов, обеспеченных и устроенных самим законом, да и количество указных процентов, как мы теперь говорим, доказывающие не столько бедность капиталов и нужды населения, сколько удобство употребления в дело движимых имуществ, — все это ясно говорит, что народное богатство во времена Русской Правды было достаточно велико.

    Наш вопрос, однако ж, не решается одним количеством богатства; мы имеем задачей показать благосостояние народа, а не число имуществ, которое может быть огромно, при огром- ной бедности народа, как, например, в современной Англии. Скопляясь в одних руках, богатство может не иметь ничего общего с народным довольством, для которого необходимы известные законы распределения и сохранения или обеспе- чения богатства. Таким образом, показание этих законов, по смыслу Русской Правды, составляет отдельный, важный во- прос в нашем изложении, хотя и не обширный, потому что он должен составить, так сказать, общий вывод из всего предше- ствующего. Мы уже сказали, что во времена Русской Правды господствовало у нас движимое и обширное личное право. Со- единяя два эти положения, мы приходим к тому необходимому заключению относительно закона о распределении богатства, по которому в этот период истории народное богатство рас- ходилось по физическим лицам, по чистому началу причин- ности. Кто производил ту или другую вещь, добывал то или другое имущество, тот почитался хозяином, тому усвоялось оно обычаем, убеждением общества и словом закона. И вся- кий хозяин пользовался своим имуществом и распоряжался им беспрепятственно, в форме ли договоров и ряда, при жизни, или в форме завещаний, духовных памятей, на случай смерти. Итак, во время Правды действовал чистый закон полной лич- ной собственности, во всем движимом имуществе, или во всем богатстве народа. Соединялись эти лица в общины, составля- ли из себя классы; но под влиянием права свободного перехо- да из общины в другую, из класса в класс; так что разделение народа на классы нисколько не стесняло общего начала рас- пределения народного богатства, а, скорее, подравнивало его случайные разности. Классы отличались друг от друга только различием занятия, различием труда, и каждое лицо вполне зависело от своего занятия и труда. Из господства же движи- мого имущества в эпоху Русской Правды необходимо выводим мы свойство закона о сохранении или обеспечении народного богатства. Этот закон, имевший дело с личной движимой соб- ственностью, предоставлял отдельным лицам сохранение их богатства от влияния внешней физической природы, и на себя брал только охранение этого богатства от действия человека, посредством гражданского и уголовного суда, против татьбы, увода, уноса, порчи, утайки и т. д.

    2) Каково было состояние народонаселения Руси во времена Русской Правды? Нельзя сомневаться, что в самой отдаленной древности перечисление, или счисление, народа, хоть по временам, при случаях, имело место в Руси. Не одни египтяне делали перепись народа, не у одних иудеев, греков и римлян находим числа для их населения1. Познание числа населения было необходимо первым русским князьям для сбора дани, оно было необходимо хозяйственным князьям для установления уроков. Дань, которую взимали с дыму, с дому или с семейства, разделение воинов на сотни, усаживание в ладьи, разделение добычи по ключам, или воям, — все это не могло обойтись без познания числа населения. Не сохранились все эти числа, но по их свойству, взаимной связи и зависимости они все могут быть отысканы при известности хоть одного из них. Так, Моро де Жонес часто восстановляет число населе- ния какого-нибудь древнего государства по числу его воинов, или войска, если доказано, что в войне участвовали все лица народа, способные носить оружие. Думаю, что наши стати- стики, занявшись русскою историей, также сумеют порешить вопрос о числе народонаселения древней России с его движе- нием до позднейших времен. Всякое время ожидает своего слуги. Теперь же можем мы отметить здесь только положение вопроса и его трудности.

    Можно было бы у нас определить население древнейшей Руси по числу дымов, но его не сохранилось; по количеству дани, например, щлягов, но и его нет; по числу городов и по- гостов, к которым тянули села и другие меньшие общины, но и это число не вполне известно. Остаются цифры, которыми определялось число воев, и мы воспользуемся ими, по методе Моро де Жонеса1. Об Олеге говорится у летописца, что он в 907 г. совершил поход в Византию на конех и кораблях и что кораблей, морских русских лодей, было у него 2000, а в каж- дом таком корабле помещалось по 40 мужей. Следователь- но, на всех ладьях войска было 80 000. Помножая эту цифру на 5, на среднее число членов семьи, к которой принадлежал каждый воин, получим для всего населения, участвовавшего в походе своими воями, 400 000. Прибавляя к числу воинов- моряков число конных воев, хоть в 10 000, мы получим для суммы населения еще 50 000, а всего 450 000. Про этот поход 907 г. Нестор говорит, что Олег, «поя множество варяг и сла- вян, с ними со всеми пойде». Почему не думать, что вои соб- ственно славянские были здесь все в сборе? Равно как, что эти вои были родом из областей Новгородской и Киевской и что население 450 000 приходится собственно на эти две области?
    _____________________
    1 На основании Исследований и пр. М. П. Погодина, III, 213, 219, 244 и др., и принимая в соображение сочинение И. Д. Беляева Русь в первыя сто лет, от прибытия Рюрикова.

    И наконец, что варягов было мало в числе этих воев, а еще меньше в числе населения? Особенно следующее место летописи не без доказательства в пользу наших предположений:

    «И сбра Ярослав, приготовляясь итти против Святополка, варяг 1000, а прочих вои 40 000. Слышавше се Святополк, пристрои, в своей Киевской области, без числа вои».

    Таким образом, мы получаем 200 000 для чисто новгородского населения, без варягов, и должны предполагать, что в области Киевской населения было еще больше, например, хоть 250 000. Впоследствии, в XII в., суздальское войско Боголюбского, осаждавшее Вышгород в 1173 г., простиралось до 50 000, не считая союзников, что дает 250 000 для населения Суздальской области, следовательно то же, что получили мы для населения других русских областей.

    Различие во времени сличаемых событий, хотя оно простирается на два, на три века, при тогдашнем положении народа, не должно отнимать у найденных чисел всего их значения. Юный, окруженный благодарною природою народ имел, конечно, много условий к быстрому размножению; но в то же время от этой природы, от неурожаев, болезней, пожаров он терпел так много, что, на деле, возрастание населения в России тех веков совершалось медленно1. Итак, мы полагаем, что во времена Ярослава Киевская область могла содержать в себе до 250 000; Новгородская до 200 000; Суздальская до 250 000; да остальные четыре области — Черниговская, Переяславская, Полоцкая и Смоленская — хоть по 150 000; и того до полутора миллионов жителей. Прибавим к этому, что упомянутое общее число жителей в Руси сходится с одним византийским изве- стием о числе русских воев, бывших в одном походе против Византии, число, которое Кедрин полагает в 300 000 и которое также дает 1 500 000 для всего народа2.
    _____________________
    1 См. мою статью: О народн. продовольствии, Москвитянин, № 5 1854 г., стр. 50, о влиянии внешней природы на жизнь человека в древней России.
    2 Исследования III, 245.
    3 Там же.

    Наконец, обратимся к числу наших древнейших городов. Насчитывая их в разных областях до 5003 и полагая средним числом по 1000 жителей в каждом, мы получим 500 000 для одного городского населения древнейшей России, и опять до 1 500 000 для всей земли. На беду, против цифр, положенных нами в основание, одни писатели говорят, что они принадлежат к баснословному сказанию о наших походах под Византию; другие утверждают, что хотя они не вымышлены Нестором, но заимствованы из византийских хроник, которые обыкновенно увеличивали число врагов, находивших на Империю1, и т. д. И через то критика лишает нас возможности даже сделать вопрос о древнейшем населении России. Впрочем, мы все надеемся, что придет время этого вопроса и приведет слугу своего.

    Что до нас, в этом месте, как и в вопросе о богатстве, для нашей цели не столько важно число населения, сколько зада- ча, которую давал себе закон относительно этого населения. Эта задача была трояка и состояла частью в познании числа населения, частью в содействии к его умножению и частью в мерах к его сохранению, как и в наше время. Мы уже сказа- ли свое мнение о той настоятельной необходимости, которую должно было чувствовать всякое правительство, во всяком его положении, относительно установления своего понятия о числе народа. Читая летописные известия о наложении дани с дыма или рала, об установлении уроков с погостов, потом окладные и переписные книги Новгорода и других мест, равно как и последующие писцовые книги, нельзя не убедиться, что русское правительство, желая определить число и население народа, искало этого числа посредством познания общин. По- головная дань и поголовная перепись, собственно число, есть татарское нововведение, которое появляется в России впервые в 1257 г. Обыкновенная же русская перепись производилась по станам и погостам, где не столько придавали важности коли- честву лиц, сколько самому имуществу, и перепись произво- дилась по средствам, промыслам, доходам народа. Так можно разуметь установление погостов великой княгини Ольги, по Мсте и Луге; так только можно понимать погосты, упоминае- мые в уставах 1137—1150 гг.
    _____________________
    1 Русь в первые сто лет, стр. 37.

    С другой стороны, пользы общины и нужды обществен- ной безопасности требовали, чтобы данное население народа не уменьшалось, а увеличивалось. И к чести русского зако- на и обычая, они издревле знали и принимали меры против уменьшения населения и для его умножения. Закон и обычай не допускали в Руси ни jus necis, или детоубийства, ни jus e�--- posi�ionis, или бросания детей на произвол судьбы, ни убий-- ства женщин и дряхлых стариков, и вообще ничего, подоб- ного практике древних языческих народов1. Напротив, они защищали жизнь человека, сколько видно из распоряжений Правды, и введением вир, на место кровавой мести, и стро- гостью взысканий, и высокою оценкою головы, даже раба, для ограничения случаев убийства, и притом, без различия пола и возраста лиц, подвергавшихся действию преступле- ния. Что до умножения населения, закон разумно предоста- вил это дело вере и церкви, которые введением христианско- го брака в Руси могущественно содействовали достижению этой цели. Светскому закону оставалось только сохранять население от разрушительных влияний внешней природы, от болезней, неурожаев и подобных явлений. Против болезней действовал закон указанием врачу достойного обществен- ного положения. Из Русской Правды видно, что врач и в то древнее время был человеком свободным и получал за лече- ние мзду, или условное вознаграждение, признанное самим законом. В то же время в Руси христианской он был лицом более, нежели почетным, принадлежа к ведомству духовному и подлежа высшему церковному суду. И народ мало-помалу, естественно, должен был приучаться к требованию помощи от врача и врачевания, а не от волхвов и ворожбы. Обраща- ясь к вопросу о древнейших мерах против голода, отметим здесь, что нет в Русской Правде ни одной статьи, касающей- ся этого предмета. Но, с другой стороны, мы не находим в Правде ни одной буквы, которую бы законодатель освящал или допускал языческую практику против голода, бывшую в ходу, в его время.
    _____________________
    1 Мацеевский. Slavische Rechtsgeschichte и пр. Перевод Бусса и Навроцкого. Штутгардт и Лейпциг. 1835 г. I, § 102.

    В. Ярослав весьма хорошо знал ее, ибо сам боролся с кудесниками и волхвами, которые на случай голо- да предлагали народу, например, убивать старых женщин и старую бесполезную чадь, челядь, u� reliquis cibaria su��ceren� (прим. 34). Отрицание в законе кровавых языческих обычаев, хоть бы одним молчанием, есть уже заслуга со стороны зако- на. Вопрос о голоде приводит нас к другому вопросу, который в наше время имеет особенное, самостоятельное значение, но в эпоху Правды имел всю аналогию с вопросом о голоде. Я говорю о призрении нищих. Нужды нищих в то время были только физические, но столь настоятельные, что грозили са- мой их жизни, и призрение имело задачей помогать нищим в сохранении их жизни. Каково было это призрение в эпоху Правды и в чем оно состояло? Физические нужды в древно- сти вызывали физический труд, который был везде возможен, только не везде одинаков, и не всегда и везде производителен. Посему как при возделании земли, на основании ее общинно- сти, повсюду искали почвы более щедрой, менее неблагодар- ной и останавливались только у грани и межи, поставленной чужим владением, так и в других занятиях, пользуясь правом перехода, постоянно искали труда более производительно- го, менее тяжелого, пока вдали не ставало занятия, пока не принуждены были возвращаться в свой родной дом, в свою родную общину. Здесь уже нечего было выбирать, здесь ре- шались на всякий труд, сперва у родных, потом у соседей, наконец, вообще у членов общины. Так, всякая община Руси становилась последним убежищем, последнею надеждою для тех из своих членов, которые, по обыкновенности своих сил и по общеизвестности своих знаний и занятий, не могли найти вдали и на чужбине более счастливых видов для своих спо- собностей. Из этих-то членов общины образуются нищие при упадке их обыкновенных сил, при недостаточности их несо- вершенных трудов, или при разорении, которое могли они понести от пожаров и наводнений в их скудном имуществе. Община, естественно, не могла не озаботиться участию этих лиц, своих сочленов. Беда с кем не может случиться, а упадок членов ведет за собою упадок общины. Между членами и общиной всегда существует как бы соглашение о взаимной помощи, а в те времена, о которых говорим мы, это соглаше- ние было признано и выражено в самом законе. Естествен- но, что в крайних случаях нищие каждой общины получали помощь и хлебом, и одеждой, и кровом, и приютом ото всех своих сочленов, тем более что русские общины, равно как от- дельные лица, постоянно отличались гостеприимством даже относительно инородцев. Итак, призрение в старину главным образом было общинное и состояло в подаянии нищим нату- рою всего, что для них было необходимо. Христианство вно- сит в русский народ новое начало, по которому милосердие к нищему и оказание ему помощи есть обязанность каждого христианина и долг всякого человека. И первый христианский князь русский св. Владимир сам свято исполнял эту обязан- ность и другим заповедал ее исполнение в своем церковном уставе. Здесь вопрос о нищих и бедных отнесен к ведомству духовенства и Церкви. Законодатель Русской Правды, без со- мнения, рассматривал вопрос с той же точки зрения и пото- му не поместил его в своем светском уставе. Дело призрения было предоставлено, таким образом, Церкви и попечению духовенства, с тем вместе, естественно, перешло к общинам, которые с христианства получили только другое название — приходов. Как построение церкви, содержание священника и причта и все потребы для богослужения, с христианства, лежали на приходах, или общинах, так и христианское при- зрение, в смысле церковного учреждения, было отнесено и принято насчет прихожан церкви, на ответственность общи- ны. Так было во всем христианстве на Востоке и Западе, где образовалась формула: quaeque civitas suos pauperes alito, или всякая община должна питать своих нищих. Только в России это правило было легкое бремя, привычное бремя, составляя исконное начало русской общины. Здесь только освятилось древнее гражданское право бедных относительно их общи- ны христианскою обязанностью этой общины пещися об ее бедных. В свойстве помощи не могло произойти существенной разности, а потому труд и занятие для нищих здоровых, и подаяние натурою необходимого для нездоровых и слабых, долго составляли всю деятельность призрения. Заключим замечанием, что общинность призрения составляла прави- ло, которое господствовало у нас до позднейшего времени, и древнейшие акты именно говорят, что нищие в Руси питают- ся о церкви и о приходе, то есть от прихода1.

    Здесь мы оканчиваем указания на распоряжения Рус- ской Правды относительно развития вещественного благо- состояния и должны перейти к изложению законодательных распоряжений времен Правды по части духовного благосо- стояния народа, его образования умственного и нравствен- ного. И эти стороны народного быта не были опущены без внимания, хотя, разумеется, обозначены не так ясно и точ- но, как вопросы вещественного, материального быта. Досто- верность Русской Правды и сообразность ее распоряжений с современным состоянием общества чувствуются в самом количестве и в относительной полноте ее статей. Говорящие, например, о вещественном богатстве народа статьи Правды полны, разнообразны и многочисленны; относящиеся к во- просу о народонаселении — существуют только в намеках; наконец, распоряжения о духовном развитии требуют усилия для своего открытия. Впрочем, вопросы о духовном благо- состоянии народа не вошли в акт Русской Правды, явно, по особому намерению законодателя. В Правде не говорится о них потому же, почему умалчивается об оскорблении, уве- чье или убийстве священников и епископов — лиц, которые были защищаемы своим саном, которые стояли выше всякого оскорбления и которых убийство или увечье было немысли- мо, как увечье или убийство отца, матери, князя. И если из отсутствия распоряжений о законной защите таких лиц нелепо было бы выводить несуществование этих лиц, то об от- сутствии ясных распоряжений о духовных вопросах также неразумно делать заключение к отсутствию этих вопросов.
    _____________________
    1 Кн. Обонежской Пятины, в приложении VI сочинения Неволина, стр. 146, 151, 153 и др. Правда освящает многое даже своим молчанием. Известно, что и до принятия христианства славяне имели свои обы- чаи, законы отцов и предания были различны, по различию племен, и составляли закон, который люди, по выражению Нестора, сами себе творят. Так произошло, что поляне от- личались обычаем кротким, имели стыдение к женскому полу, знали брачные обычаи; а древляне, северяне, радимичи и вятичи жили зверинским обычаем, умыкали жен, ели все скверное, по умершему совершали тризну и прах сожигае- мых покойников хранили на столбах, у распутий1. Христиан- ство вводит в Русь закон самого Бога: закон, общий для всех племен, закон истинно добрых нравов, но закон, который для своего познания, вкоренения и распространения требует от Руси учения и образования. Следовательно, до введения христианства общество и законодатель Руси должны были принять и признать обязательными три главные задачи для своей деятельности — содействие образованию народа рели- гиозному, вкоренение в нем христианской нравственности и распространение в нем умственного образования.

    Так, уже св. Владимир, по Нестору, вводит в России учение, В. Ярослав продолжает его дело, принимая в нем не- посредственное участие. Он списывает сам и поручает спи- сывать книги, существовавшие в славянском переводе, он переводит сам и поручает другим переводить с греческого книги новые, для распространения их в разных частях Рос- сии, для научения народа. Сама Русская Правда сделалась возможною с христианства и уже носит на себе много сле- дов христианского влияния. Единство закона Русской Прав- ды для самых различных племен народа, противодействие Правды важнейшему злу общественной жизни — мести, которая сначала ограничивается известными степенями родства, а, наконец, заменяется денежною вирою; уравнение полов перед судом и защита жизни самих рабов; стыдение перед женщинами, обращенное в закон о бесчестной вире; строгое понятие о праве долга и разумное понятие о пагубе от Бога — все это говорит в пользу того великого влияния, которое христианская вера и христианская нравственность имели на первичный русский закон, а с тем вместе и на весь нравственный быт древнейшего русского народа.
    _____________________
    1 По Лаврент. списку 6.

    Что собственно до учения, или умственного образо- вания, народа, оно было в руках духовенства, в руках свя- щенников и диаконов, следовательно, распространялось, по приходам или общинам, было общинное. Мы начинаем наше учение, так сказать, по порядку училищ, с учения в школах приходских. Это значение и положение древнейших русских школ подтверждается даже в Стоглаве. Но для мыслящего христианина приходская школа, учившая его читать и писать, могла служить основанием и глубокой мудрости; потому что он читал в ней не Илиаду, не Одиссею, не вымыслы челове- ческие, как бы ни были они прекрасны, а истинное учение о сотворении мира, о явлении промысла в истории избранного народа древности, об искуплении от греха всего человеческо- го рода самою Любовью. Потом читал он проповеди и поуче- ния святых отцов, — жития угодников Божиих, дееписания своего народа, сказания своих паломников и путешественни- ков. Высшие школы нужны были для облегчения его труда, но и без них, при усилии самомыслия, христианин мог обра- зоваться до степени духовного витии, до бессмертия народ- ного летописателя. Сколько великого могла совершить школа времен Правды, это видим мы из истории первого русского митрополита Илариона, из жития св. Печерского Феодосия, из деятельности первого летописца Нестора и других лиц1.

    3. Охранение благосостояния посредством общинного предупреждения

    Во время действия Русской Правды государство еще не развилось в своей полной форме, и правительство не было довольно сильно. Между тем в той же мере потребность в безопасности и обеспеченном состоянии была настоятельно и живо чувствуема всеми и каждым.
    _____________________
    1 С. П. Шевырева: Лекции о древн. рус. Слов., VI.VII, VIII. V. 1846.

    И естественно, что община, призываемая во свидетельство каждого гражданского акта; отвечая перед законом за всякое событие, совершавшееся в ее пределах; неся тягость общественной повинности за каждого из своих членов; озабочиваясь об их состоятельности, бытии, довольстве и духовном развитии, — эта община должна была зорко следить за всеми событиями в ее пределах, наблюдать за всеми своими членами, подозрительно встречать каждого нового пришельца и своим надзором предупреждать всякое злоупотребление свободы и произвола, которое могло явиться в форме безнравственности и преступления. Отсюда недовер- чивая замкнутость русских общин до позднейшего времени, так что, например, никто не мог войти в город, не назвавши знатка, то есть жителя, который знал бы его и поручился бы за него перед общиной. Не могли общины того времени оста- новить движение своих сочленов, желавших выйти из их пределов, по причине господствовавшего начала: вольному воля; но имели власть и право требовать формальностей от каждого, входившего в эти пределы. Движение с места было свободно; движение к месту — затруднено. В этом заключа- ется различие между движением граждан во времена древние от движения в наше время. У нас движение с места требует формальности, например дозволения, паспорта, при которых движение к месту уже совершается легко; такой порядок воз- можен в государстве, где закон сообщает акту известной об- щины достоверность и силу правительственного акта. Этого не могло быть в древнейшей Руси, и общины помогали себе собственною осторожностью, и требованием обеспечения от всякого нового пришельца, посредством поруки кого-нибудь из своих сочленов. Таким образом, в древности каждый по- стоянно находился под надзором или своей общины, пока оставался в ней, или своего поручителя, если переходил в чужую, и никто не мог скрытно, неисследованно и безнака- занно увлекаться своим произволом. Что и спасало общину, а наконец, и всю Россию, частью от нарушения прав, частью от явления ненаказанности. Эта заслуга общинного устройства была признана позднейшим законом, и эта форма предупреждения продолжалась до новой истории. живо чувствуема всеми и каждым. Соображая сказанное, находим, что Русская Правда обнимает собой всю систему благоустройства и дает решения на отдельные вопросы по силам и средствам общинного быта. И потому Русскую Правду мы необходимо отличаем от XII таблиц Рима и Leges Barbarorum. Сверх того отличается она от Leges Barbarorum народностью языка, который, за исключением Англосаксонского закона, везде латинский, полнотою содержания, которое в Leges Barbarorum, особенно в древнейшем и оригинальнейшем, L Salica, весьма ограниченно, ибо там говорится только о краже, убийстве, вообще о преступлениях, и частью о наследстве, наконец — самобытностью всех своих вопросов, который в Leges Barbarorum заимствованы большею частью из римских законов1.
    _____________________
    1 Таковы особенно Духовные и Договорн. грам. князей в Древн. Росс. Вив- лиофике, I и II томы, и в Собр. Г. Г. Румянц.; Уставная грам. Двинск. земле, В. К. Василия Дмитр. 1398, Акт Эксп. I № 13; Судная грам. Псковск. 1467, из-- дан. Мурзакевича; Суд. грам. Новгород. 1471, Акты Эксп. I, № 92; Судебники, Акты Ист. I, № 105 и 153, и Соборное Уложение Ц. Алекс. Мих., П. С. З. № 1.

    Период II До начала XVIII столетия

    Русская Правда возвела в значение положительных прав все вопросы общественной жизни, до которых коснулась своими распоряжениями, и через то сделала самую обще- ственную жизнь предметом права и законодательства на пространстве всей древней истории. Вопросы общественной жизни у нас искони составляли область права, а не полиции, как на Западе, или неправительственных, регламентарных, временных, случайных распоряжений. Источники общего русского законодательства служат источниками для нашего общественного права. Посему, располагая последующее из- ложение, по своей системе, и разделяя его на историю законов установительных и охранительных, мы должны руководствоваться общими законодательными источниками1, пользуясь возможными литературными пособиями1.

    Различие времен и пространств, для которых изданы и в которых действовали законодательные акты, подлежащие на- шему изучению, при очевидном сходстве их начал и духа толь- ко усиливает наше убеждение в единстве основного условия для деятельности древних законов. Тем более что хотя в период времени после Русской Правды явно преобладает в нашем за- конодательстве деятельность верховной княжеской и царской власти, но такая перемена в видимом органе законодательства почти вовсе не изменяет смысла и начал законов. Напротив, мы находим, что и впоследствии как отдельные распоряжения, так и целые законоположения явно проникнуты одним с Прав- дою духом. Не забудем при этом, что наше законодательство не привязывается к букве древних законов, например, к словам и положениям Русской Правды, подобно законодательствам рим- скому и западноевропейскому, которых развитие совершалось под влиянием и водительством выражений, употребленных в XII таблицах, или аналогичных актах. Наше законодательство не зависит от старой буквы ветхого акта, но свободно держит- ся одного с ним духа и начала. Ясно, что однородность почвы и сферы условливала единство законодательных посевов в Древ- ней Руси и что та же община, которая родила Русскую Правду, определила дальнейшее развитие русского закона. И прежде всего она, конечно, была причиною немногочисленности и краткости отечественных законов относительно обществен- ного права. В этой сфере права многочисленность и подроб- ность общих законов служат только доказательством их про- извольности; напротив, отсутствие того и другого доказывает самостоятельную деятельность общества, для которого общие законы существуют только дополнением, освещением, вспо- могательным орудием для разумного и свободного развития дела.
    _____________________
    1 Куда преимущественно относим «Исслед., замеч. и лекции» М. Пого-- дина, и именно V и VII томы, и «Историю Русских гражданских законов» К. Неволина.

    Итак, община, послужившая основою законодательства, должна послужить нам объяснением в положении и в решении вопросов русского общественного права. Есть, впрочем, очевидный, резкий перерыв в течении на- шего законодательства, выразившийся в особенной скудости законодательных памятников, в ослаблении значения и дея- тельности общин, в создании более сильных средоточий для земли и в установлении более недоступных граней между кня- жествами, — я говорю о монгольском иге, которое тяготело над землею, тяготело над государством и не могло не оставить следов своего влияния на вопросах общественного права. Но, отмечая в истории явления такого случайного, внешнего, на- сильственного происхождения, мы легко сближаем концы по- рванной нити и опять находим основную, единую народную почву для законов. Так положительно действующее и так лег- ко замечаемое единство русского права налагает и на истори- ка обязанность рассматривать установления и распоряжения последующих законов в связи с положениями Правды и под влиянием общего для всего законодательства начала общин- ности и общественности.

    Метод, которого доселе держались мы при изложении общественного права, удерживаем в дальнейшем его изложении; тем более что имеем основания не соглашаться с методами, которые приняты в сочинениях, служащих нам преимущественным литературным пособием. Нельзя не принять мнения г. Погодина о труде Неволина «История гражданских законов», мнения, по которому это сочинение Неволина, собственно, не есть история, ибо она дает ответы только на вопросы, возбуждаемые современными статьями Свода законов, да и таких ответов не приурочивает к жизни древнего русского народа1. Но в то же время мы можем сказать, что сам Погодин едва ли прав относительно воззрения на пользование источниками нашей истории.
    _____________________
    1 «Исслед., замеч. и лекции». Т. VII, стр. 283, 284.

    Том VII «Исследов. и замеч.» особенно доказал, что больше его — едва ли; а с другой стороны, что в способе Пого- дина кроется большой недостаток — умалчивания. Погодин не говорит о том, о чем молчат летописи и акты; но это — кажу- щаяся правдивость, неполное беспристрастие. Есть случаи, где молчание летописи красноречивее всяких слов изображает нам быт народа; есть случаи, где отсутствие фактов важнее самих фактов. Например, несуществование в Руси рабов, которые бы принадлежали духовным властям, митрополитам, епископам или церковным установлениям, монастырям, соборам и т. д. Или молчание законов и актов о политических преступлениях почти вплоть до «первых двух пунктов» Уложения. Или отсутствие запрещения для лиц свободных и законом не осужденных выезжать за границу и ездить по России без особых видов до начала XVIII в. Или долгое молчание актов о хлебных монополистах, о подделке монет и постоянное умалчива- ние о праве сожигать и вообще казнить по суду и приговору колдунов и волхвов и т. п. Посему мы будем говорить в нашей истории общественного права обо всех вопросах права, отмеченных актами и законами; но также позволим себе судить об отсутствии тех или других вопросов, известных на Западе или в нашей современной жизни. Тем более что по двойственности источников общественного права, видимого в форме законо- дательства и невидимого, не писаного в образе общины, часто молчание акта и закона об известном явлении не может и не должно быть принимаемо за доказательство его несущество- вания. С общины в ее отношении к государству начнем свое изложение второго периода.

    Семья, община и государство

    Древнейшая русская община являлась нам в форме народного соединения, территориального разделения и обществен- ного самоуправления, или в образе верви. По однородности населения и по одинаковости установлений, которые выработались в Руси предшествовавшей историей, верви, миры и подобные соединения различались между собой одной вели- чиной, следовательно, количественно, случайно, и стремились слиться в большие и большие общины, в области, земли и, наконец, в общенародное единство, выразившее свое присут- ствие признанием одной общей верховной власти, принятием одной, для всех истинной христианской веры и установлением одной, общей для всей земли Русской Правды. Очень понят- но, что с призвания князей области, земли, верви легко могли сомкнуться в полное, живое, земское и народное единство, уже дающее себя чувствовать в сношениях, борьбе и переговорах с Византией1. Но также понятно, что с призвания князей эти области, верви легко могли удержать и развить свою террито- риальную особность и отдельность в виде областей, княжеств, уделов. По известным причинам восторжествовала в Руси последняя форма общественного быта, господствовавшая в ней целые столетия и сообщившая этим столетиям значение особого периода русской истории. Вслед за Русскою Правдой Ярослава Русь является в быту областном или удельном, для изучения которого существуют различные источники: летописи, договорные грамоты Новгорода и князей, равно как духовные грамоты разных государей до XV в.2. Как будто самое обилие источников затемняет для некоторых писателей этот период, как отсутствие или редкость документов помешали им ясно видеть период древнейший. Обыкновенное воззрение этих писателей, опирающихся особенно на события монголь- ского периода, придает удельному значение времени, в которое положено основание и начало развитию вотчинности князей и кормлению бояр, в том смысле, что князья не были государями, а господами народа, бояре же и княжеские мужи не были правителями областей, а только сборщиками с них разных до- ходов. Законно ли воззрение? Трудно судить о древней России по всей России; рассмотрим же это целое по его частям, пожалуй, хоть за время существования уделов, следовательно, до и после монгольского ига, как делают приверженцы упомянутого воззрения для своих целей.
    _____________________
    1 Речь моя: «О древн. рус. дипломатии», Москва, 1847.
    2 Летоп. Ипат., Новгород. и др.; Собр. Г. Г. Румянцева, и первые два тома Древн. Росс. Вивлиоф., которые по своей сподручности служат удобным средством для изучения дела и на которые поэтому постоянно ссылаюсь.

    В этом периоде мы встречаем области, подобные Новго- родской, и множество княжеских уделов. Что были эти области и что значили эти уделы? Видимое, ощутительное различие состояло между ними в том, что Новгород не имел своих, по- стоянных, так сказать, прирожденных князей, выбирая их для себя или получая из среды всего княжеского рода, из поколе- ния киевских, суздальских, владимирских, московских, твер- ских и т. д. и доходя таким образом до мысли о подчинении себя литовскому князю. Напротив, уделы постоянно находили для себя князей вблизи себя, как бы своих, прирожденных, в своих ли пределах, или в границах известной отрасли, в колене Святославичей, Ольговичей, Мономаховичей и т. п. Не забу- дем, однако ж, что первоначально, при большей подвижности князей, при меньшей их географической близости к тому или другому уделу, да при большем количестве лиц, подлежащих выборам; и по уделам, как в Новгороде, имели место избрание князей1 и условия князей с жителями удела2. Условия заключа- лись князьями в форме утверждений, крестного целования пе- ред целым народом — например, в следующем рассказе: «ссед с коня, на том целова крест» — или в форме взятия и положения ряда, что намекает даже на письменную форму условий. Но, разумеется, по мере большей оседлости князей, не говоря уже об излишестве письменности между своими, самые случаи из- брания и условий, по уделам, становятся реже и реже, чтобы впоследствии уступить место другим формам занятия пре- стола, например взаимным договорам князей, наследованию, иногда насилию, даже завещанию и т. д.3, особенно со времени вмешательства Орды в это дело, с XIII столетия.
    _____________________
    1 «Исслед., замеч. и лекции» Погодина, VII, 6, где вычислено 13 случаев избрания за одно столетие.
    2 Там же. стр. 8, до 1206 г.
    3 «Исслед., замеч. и лекции» Погодина, стр. 8, до 1206 г.

    Исследователи приняли последующие явления за сущность дела; оста- вили без внимания постоянную аналогию между Новгородом и уделами; стали для княжеской власти известных властей, в известном уделе, отыскивать ближайшие, видимые основания, право старейшинства, право рода, наследование, завещание, вообще права князей и, естественно, дошли до вотчинности уделов. Соображая же все стороны быта областей, каковой был Новгород, и уделов, начиная с Киевского, Черниговского до Московского, мы находим только сходства, а не различия и должны прийти к заключению противоположному.

    Прежде всего, остановим внимание на общем виде и со- ставе области и удела. Новгородская земля, по актам, пред- ставляется массою владений, которых средоточие находится в Новгороде, с его князем, владыкою, посадником, тысяцким, вечем. Эта масса распадается на области, каковы, например, Волок, Заволочье, Пермь, Печора, Югра, Вологда с их волостя- ми, состоявшими из сел, которые группировались около своих центральных городов, составляя погосты и потуги и, в свою очередь, сами служа средоточиями для окружных деревень и починков1. Не говорим о Пятинах, как о разделении более позднем, более искусственном, хотя и оно, в основных чертах, не противоречит разделению, изложенному нами по древней- шим документам. Население Новгорода как области состояло из бояр, боярских детей, житых людей, огнищан, гостей, куп- цов, гридьбы, воев, смердов и холопов, с правами и значением, вполне общерусскими и нисколько не местными2. Так же точно удел и княжество состояли из своих центральных городов — Киева, Владимира, Москвы, Твери, Рязани — с князем, владыкой, а до XIII в. — с посадником, тысяцким3, а часто и вечем во главе4.
    _____________________
    1 Договорн. гр. Новгорода с князьями, Древ. Росс. Вивлиоф. I, 1—47.
    2 Там же. и Новгор. лет. I, 23; 49, 99.
    3 О посадниках (и тысяцких, по княж. и уделам, «Исслед., замеч. и лекции» Погодина, VII, 9, 187—189, 205—207.
    4 О вечах, встречающихся до XIII в., по уделам, ср. «Исслед., замеч. и лекции» Погодина, VII, стр. 153—167.

    К этим центрам принадлежали области вроде Коломны, Можайска, Звенигорода и т. п., с волостями из сел, которые группировались около этих городов, как, например, Городенька, Мезынь, Песочна, составляя погосты, станы, присуды, уезды и служа сами средоточиями для деревень и починков. Со своей стороны, население уделов, как и Новгорода, состояло из князей служебных, бояр и княжеских слуг вольных, боярских детей и воев, гостей, купцов, сельчан разного наименования, от численных до черных, и из холопов1.

    Такое сходство и даже сродство во внешнем виде между Новгородской областью и землями княжеств и уделов уни- чтожает возможность думать, что уделы или княжества были созданием князей; напротив, вынуждает убеждение, что они составляли, вместе с Новгородскою землею, живые члены живого, органического тела — Pyси и потому жили каждый в своих границах полною, общею жизнью русского народа. Разделение на уделы потому же не было делом князей, поче- му впоследствии соединение уделов в одну Россию не могло быть совершено одними князьями. Единство Русской земли есть произведение того же народа, который по единству своих понятий, установлений и воззрений на верховную власть воз- будил и поддержал связь и единство самого княжеского дома в России. Только отсюда можно объяснить, почему наша земля не имела провинций и западного провинциализма, с его духом обособления да степени вражды, для уничтожения которой потребовалась революция во Франции; равно как и то, поче- му наша древняя история не знала правительственной, искус- ственной, насильственной централизации, которая так способ- на иссушить все источники народной жизни. Но, кроме этого общего сходства во внешнем виде, самые начала жизни в Новгородской земле и в землях уделов были тождественны. Там и здесь господствовали начала общинности, территориальная отдельность, или недоступность, народное сближение, в общем праве переходов, и общественная автономия. Тщательное изучение грамот, касающихся быта той и другой части России, необходимо ведет к этим заключениям.
    _____________________
    1 Древн. Вивлиоф. Духовные гр. князей, I, 47 и след., и договоры князей, I, II.

    Начнем опять с быта Новгорода как с явления более уяснен- ного в этом отношении и более бесспорного. Существенные черты этого быта выражены следующими положениями дого- ворных грамот, заключенных Новгородом с разными князья- ми в течение почти трех веков — с XIII до XV1. Что касается до территориального обособления, то во имя его полагалось, чтобы ни князья, ни княгини, ни дети их, ни бояре не могли по всей волости, то есть области новгородской, сел новгород- ских ни купить, ни даром принять, ни держать. И везде повто- ряются выражения: «Село св. Софии исправить к св. Софии; земля св. Софии Новгороду; новгородское Новгороду» и т. п. Ни свобод, то есть слобод или поселений с льготами от кня- зя, ни мытов княжеских в новгородской волости не ставить, и, если когда случалось нарушение начала, являлось условие: «А что свобод и сельц, которые тянут к тем свободам, того всего князь должен сступиться, то все Новгороду; и которое село зашло за князя или его боярина, без кун, возвращается без вознаграждения; а кто село купил, ведает истца, то есть продавца, и получает куны по исправе, по суду и приговору». Кто из новгородцев станет жить в том или другом княжестве, того земли к Новгороду, который один ведает все свои земли и воды, а кто из другого княжества перейдет в Новгород, ли- шается своих прежних земель в пользу княжества. Далее по- лагалось: «Людей не выводить, закладней не держать, полон или пленных выдавать без окупу» и т. д. Вот почему только в 1572 г. встречаем в летописи известие: «В Новгороде кликали, которые люди кабальные и всякые и монастырскые, чей кто ни буди, и они бы шли в государьскую слободу на Холыню, и государь дает по пяти рублев, по человеку смотря, а лгота на пять лет»2. На Немецком дворе торговать позволялось и князю, но при посредстве купцов новгородских, новгородскою братиею. В Русу на охоту можно было ездить князю только через две зимы, на третью, как в Ладогу для рыбной ловли через два лета, в третье.
    _____________________
    1 Древн. Росс. Вивлиоф. I, с 1 стр. до 47.
    2 Новгор. II, стр. 174.

    И князьям принадлежало собственно право получать дары, да известны доходы, так называемые волости, а впоследствии татарскую дань или выход, которые собирались только мужами новгородскими под условием «волостей не та- ити». Такой смысл получило в Новгороде древнее право князей володеть — смысл, совершенно исключивший вотчинность князей в земле Новгородской, хотя не спасавший Новгорода от титула вотчины великих князей.

    При такой отдельности Новгородской земли население свободно выходило из нее и свободно входило в нее, по нача- лу общего народного единства в Руси и по смыслу договорных статей, узаконивших следующие правила: «Гостям и купцам путь чист, без рубежа и без пакости», то есть без обид, наси- лий и произвольных пошлин, или мытов; или: «А кто почнет новгородцев и т. д. во Твери жити, или в Кашине, и во всем Тверском княжестве и тянути к св. Спасу, тот лишается толь- ко владения в землях Новгородских; подобно тому, как лиша- лись земель своих жители княжеств, свободно входившие для житья в Новгород и его область». Возвращаются и выдаются взаимно, следовательно, лишаются права перехода только хо- лопы, беглецы, должники, вообще несвободные, по рождению или по суду и приговору; да возвращаются лица свободного происхождения, случайно подпавшие частной власти князя и его дома, для восстановления в отечестве своей свободы: «А что закладней у князя, княгини и т. д., а кто купец — пойдет в свое сто, а кто смерд — в свой погост или потуг, — пусти их проц, — так пошло в Новгороде». Об автономии Новгорода не имеем нужды распространяться как о деле всем известном и памятном по выражениям: «Без посадника князю суда не судити; что волостей Новгород- ских, тых волостей своими мужами не держати, а держати их новгородскими мужами; извне, например, из Суздальской во- лости, Новгорода не рядити, не волостити, грамот не давати; без суда, волостей не отнимати; Новгородца на-низу не суди- ти; вольнаго ряду не посужати; да и самого холопа и бегле- ца выдавать, по исправе» и т. д. Относя все сказанное здесь о Новгороде к соседней области Пскова, обратимся к другой части России, существовавшей в форме уделов и княжеств, и рассмотрим быт ее по трем указанным сторонам общинности, начиная с территориальной особности уделов.

    Общие положения княжеских духовных и договорных грамот о предмете1 заключаются в том, чтобы «князь не ме- шался в уделе другого; закладней и оброчников там не дер- жал; грамот туда не давал; сел там не покупал ни сам, ни его княгиня, ни дети, ни бояре; равно как чтобы никто в городе не покупал человека с двором. А будут куплены в другом уде- ле села, особенно данные служне, то есть слугам, или черным людям — те села выкупать, или покупщику тянуть тягло с черными, или даром уступать земли черным людям. Князей с вотчинами не принимать, и вообще каждому тянуть су- дом и данью по земле и воде, следовательно, где кто владеет и живет, там и судится и данью облагается и даже службою, например осадною» и т. д.

    В то же время как земли уделов резко отделялись одни от других, своими рубежами, водами и землями, население уделов имело и постоянно сохраняло право свободного пере- хода из удела в другой. Князья только с вотчинами не могли переходить в другое княжество, но лично пользовались бес- препятственно этим правом, так же точно как бояре и вольные слуги, которые где хотели, там служили и, где служили, там получали кормление или земли. «Боярам нашим, говорят кня- зья, и слугам вольным — воля, на обе стороны; но кто не ста- нет служить, земля не ему; или кто уйдет, не дослужа, тому дати кормление, по исправе, любо служба отслужити. Гостям и купцам, по уделам, как в Новгороде, путь чист, без рубежа и без пакости». Любопытно при этом спросить, кто же были эти вольные слуги, имевшие свободу перехода наравне с боя- рами и князьями? По духовным грамотам Ивана Даниловича и последующих князей, «сыновья должны численных людей ведать сообща, и блюсти соодинаго», то есть все за один; стало быть, их блюли князья всех уделов, где бы ни жили численные люди; стало быть, численные люди могли жить, где им хотелось.
    _____________________
    1 Древн. Росс. Вивлиоф., I с 47-й стр., с духовной гр. Ивана Даниловича Калиты, с начала XIV в., до духовной гр. Василия Дмитриевича, 1455, и т д.

    По договорной грамоте Дмитрия Ивановича с Владимиром Андреевичем предписывалось: «Ординцам и де- люям знать своя служба, а земель их не купити, земли они лишоны», стало быть, они могли перейти из одного в другой удел, только земли, принадлежавшие им в прежнем месте их жительства, не оставались за ними. По духовной грамоте Владимира Андреевича от 1410 г., «бортники, садовники, де- люи и т. д., на которых нет полных грамот, могли служить князю удела или не служить ему и перейти к другому; только не служа, шли они прочь, а земли их прежнему их князю». По договорной грамоте, например, Дмитрия Ивановича с Вла- димиром Андреевичем и по духовной грамоте последнего из них, жители, которые тянули к дворскому, по-нашему двор- цовые крестьяне, и которые тянули к старосте и сотскому, по-тогдашнему, черные люди в службу не принимались, но выходили свободно из удела в удел и только были лишаемы земли, переходившей к тому, чей удел. Кто же после того не мог переходить из удела в другой и в другие, или в Новгород- скую и Псковскую области? Одни холопы и рабы, люди ку- пленные и т. п., на которых князья имели полные грамоты, да должники, тати и т. п., — вообще весьма незначительная часть населения уделов, как было в области Новгорода.

    После этого ясно, могли ли князья при господстве такого устройства в земле и народе сделаться вотчинниками земли и народа в смысле, который придают слову некоторые писатели? Князья называют вотчинами своими Москву, Тверь, Можайск и т. д., но на таком же праве, как называют своей вотчиной Псков и Новгород; следовательно, не имея как в Новгороде и его области, так в княжествах и их земле действительного вотчинного права, а тем менее относительно населения, столько свободного. Напротив, как в Новгороде с его областью, по древнему праву — володеть, получали они только дары, дани, волости, так в Москве, Твери и [на-низу] получали они только древние пути, например старейший путь полтамги — городские волости, мыты, мельницы, соловарни и т. п., или различные пошлины, да впоследствии дань и выход. Не владея землею на праве собственности, они не могли приобрести крепостно- го права над лицами и населением. Только «холопы и рабы да люди купленные, на которых князья имели полные грамоты, делюи, дьяки, посельские, старосты и кто у тех людей ся по- женил или кто ся по вине князю достал» — вот кто составлял собственность князя, который, сверх того, при кончине, обык- новенно отпускал и этих всех на волю1.

    При таком значении уделов и княжеств, рассмотренных нами по двум сторонам общинности — территориальному обособлению и народному единению, — трудно сомневаться в господстве по уделам третьего начала общинности — автоно- мии. Живая потребность права и законности, выражающаяся как во множестве договоров, о которых упоминают летописи, так и в обилии дошедших до нас договорных грамот Новгорода с князьями и князей между собою, и особенно в количестве и свойстве распоряжений о суде и исправе, — такая живая по- требность права и законности явно противоречит предположе- нию личной, произвольной, административной, независимой от общества, княжеской деятельности. Общее правило дого- ворных грамот гласит: «Обидному всему суд и исправа», — для действия которых всякий раз наряжаются, с обеих сто- рон, судьи. Если судьи не успеют порешить дело единогласно и «сопрутся», выбирают третьего, которому только война да присутствие татарского посла могут дать право отказаться от принятия звания и который обязан одну сторону обвинить, а другую оправить. Обвиненный судьями или третьим обязан подчиниться приговору и исполнить требуемое; в противном случае к нему посылают и ему напоминают раз, и два, и три, после чего уже силою принуждают к исполнению, и «то не в измену, и то на обе стороны»2.
    _____________________
    1 Почти общее распоряжение всех княж. духовн. грамот.
    2 Договор гр. Дмитрия Ивановича с Владимиром Андреевичем, Древн. Росс. Вивлиоф. I, 76. Договор гр. Дм. Ив. с Твер. Михаилом Александрови-- чем, там же. 84. Договорн. Дмитрия Иван. с Ряз. Олегом Иван., там же. 93. Ср. стр. 125, 162, 173, 187, 189 и т. д.

    Такая живая, всеобщая потребность в праве и законности, вызвавшая такое устройство суда, столько зависимого от общества и столько связанного с ним, не может не оправдывать предположения об автономии обще- ства. Но, с призвания князей и особенно с монгольского ига, так многое изменилось в общественном устройстве Руси, что без некоторых исторических подробностей нелегко открыть и указать органы этой общественной автономии.

    С призвания князей началось развитие сообщенных им прав — княжить и володетъ. Во имя первого князья должны были вести войны, устроять управление, творить суд и рас- праву, для чего имели нужду во втором праве — володеть, или приобретать материальные к тому средства, найденные ими первоначально в полюдье, путях, дарах1, и особенно в дани и данях по погостам Руси. Данью облагает Олег рус- ские земли, которые проходит он, во имя верховной власти; дань собирает Игорь с древлян, которых посещает по праву княжеской власти; дань княжескую с древлян и земель по Луге и Мсте разлагает Ольга по погостам, как великие кня- зья Святослав Ольгович в земле Новгородской2, и Ростислав Мстиславович — в Смоленской3. Понятно, что с этого време- ни деятельность областей и земель должна была измениться для расширения деятельности княжеской и что верви легко могли получить особое значение — платежных единиц — под именем погостов, потугов, а впоследствии волостей, в значе- нии сборов. Отсюда впоследствии погостами и волостями на- зывались у нас и географические пространства, подлежащие сборам, и самые сборы, и говорилось, например, волостей не таити, или погоста не платити4. С XII в. для тех же целей верховного управления дани с погостов, или потугов, заменившие полюдье, пути и дары, сами начинают заменяться поземельными владениями, которые мало-помалу приобретаются каждым князем в его уделе, то исключительно для него, то для надела духовных властей и учреждений, то для снабжения ими дружинников и служилых.
    _____________________
    1 «Исслед. и замеч.» М. Погодина, VII. 23—28, 31.
    2 Русск. достоп. I, 82.
    3 Дополн. к Акт. Ист. I, № 4.
    4 Первое выражение в дог. гр. Новгорода, а второе — в грамоте В. К. Ивана III, Древн. Вивлиоф. II. 404.

    Еще позже, с монгольского ига, подчинившего владения двойной, тройной тягости, вся земля Руси стремится изменить свое значение, меняет владельцев, отходит от целых сельских миров. Перемена должна была отразиться на погостах, которые мало-помалу теряли свою поземельную однородность, позе- мельное владение, территориальную власть и, наконец, всякое деятельное историческое значение, так что в XV и XVI вв. они уже низошли до простых географических разделений, а потом и совсем вышли за пределы временного человеческого жилья и, как бы для спасения себя от совершенного уничтожения, прим- кнули к церковной ограде, к области отживших, к мирскому кладбищу1. Погост, этот прямой наследник верви, распался на свои составные части — дворы, деревни, села, города и т. д.

    Но самоуправление, сказали мы, лежало в природе рус- ского народа и не зависело от земли или ее разделений, так что с переменами, происходившими в земле, самоуправление не из- менялось в существе, а только искало новых сфер и областей для своей деятельности. Как в древности из дворов и вервей самоуправление образовало земли и области, так впоследствии из элементов погоста оно построило новые общины, смыкая дворы, деревни, города в уделы, уезды, присуды и поддерживая этими соединениями независимость и общинность самих эле- ментов, городов, сел, деревень. Поясним сказанное историче- скими подробностями, начав с вопроса: чем стал погост после монгольского ига и к концу второго периода нашей истории?

    Погост по-прежнему состоит из известного пространства земли, соответственно пределам верви, с водами, лесами, пашнями, населением2. Но уже, по писцовым и другим книгам, Мы на каждом шагу отличаем в погосте земли подклетные и дворцовые, черные и поместные, волостелины и земецкие, новокрещенцев и ям- ские, сокольнича пути и вотчинные, принадлежавшие владыкам, монастырям, церквам, своеземцам, поземщикам и т. д.
    _____________________
    1 «Белевск. Вивлиофика», Н. Елагина; Москва, 1858; I, Писцов. Кн. Белевск. уезда уже говорит о погостах только в этом смысле.
    2 См. Писцов, книгу Вотск. Пятины, в 6 кн. Времен., 1850. Переписную окладную кн. той же Пятины, в 11 кн. Времен., 1851 г., и тринадцать При-земли погоста не составляют никакого единства, связанного погостом, и, принадлежа к одному погосту, различаются по своему значению и по своим владельцам.

    Мы замечаем, что уже не по землям делается различие между владельцами; что не от владения зависят права хозяев и соб- ственников и что различие в землях и в поземельном праве происходит от свойства лиц и от их общественного положе- ния. Служившие государству и получавшие от него позе- мельное право, под условием службы, делали землю своего владения поместной; приобретавшие землю на личном вот- чинном основании, с правом постоянного и неограниченного распорядка, обращали свои участки в земли своеземцовы, по- лучавшие владение во имя церковных установлений, на поль- зу духовного управления, монастыри и церкви делали землю владычней, монастырской, церковной. Наконец, мы видим, что сами погосты уже не владеют и потому от себя владения никому не сообщают; и в погостах владеют не одни погощане и не все погощане; владение принадлежит не всему народу, а его общественным установлениям — государству, Церкви, географическим общинам. Понятно, что владеют только не- которые классы и некоторые лица; другие остаются без зем- ли и без владения, хотя находятся в погосте, среди погоста и суть погощане. Большинство населения является в это время без собственности в земле — не землевладельцами, а земле- дельцами, крестьянами, свободными лично, но служащими владельцам за пользование их землею. По-прежнему они свободны, за исключением княжеских, бывших смердов, и госу- дарственных, письменных, тяглых, и могут двигаться по всей земле Русской; по-прежнему вся земля для них открыта, и они могут остановиться, где заблагорассудят. Но вся эта земля для крестьян как сословия вообще есть только место работы и предмет труда, ни одного клочка в ней не называют крестьяне своею собственностью и везде владеют под условием работы и платежа оброков землехозяину. Права приобретения они не лишены, отдельные лица сословия пользуются этим правом и делаются своеземцами, но для права целого класса уже не стает пространства. Самое помещение — дым и двор, говоря также вообще, принадлежит не крестьянину, а собственнику в земле, и, оставляя одно место работы для другого, переходя от одного владельца к другому, крестьянин переносит только движимое, да свои силы и свой труд и в каждом новом месте занимает новый готовый дом. Владеющие землею владеют до- мом, двором и всеми его частями; уступая землю крестьянину, они уступают ему дворовое место и двор и дом. Крестьяне — только работники, другие классы — только владельцы. Быт древний и новый не имеют между собой сходства. За право владения в земле вервь требовала обязанностей, которых вы- полнение совершалось в пределах верви; погост уступает вла- дение за деятельность, которой предмет и область шире черты его владения, вне его границы. Права и обязанности вервь со- общала по преимуществу своим сочленам; погост дает толь- ко права, и большею частью лицам, до того не принадлежав- шим к составу погоста, да и после не входившим в союз его общин. Владение в погосте условлено не им, а государством, или Церковью; не пользами погоста, а выгодами государства, Церкви, города, и общественность земли в это время получи- ла значение государственной, политической общественности, или собственности. Крестьяне были только земледельцами, без различия погостов, во всех погостах. Отметим, что это diminu�io capi�is для крестьян отразилось в языке, в употреблении для них уменьшительных имен Федьки, Ваньки, Ар- темки и т. д. Это не есть явление родового быта, а следствие быта общественного, касавшегося целого класса, а потом, по аналогии, и всех классов до княжеского дома, где хотя было родство, но не было уменьшения, и до духовных властей, где не было родства, а было возвышение в имени — Иванище, Пе- трушище и т. д. И потому в равных отношениях, даже между крестьянами, уменьшения имени никогда не было, как видно из актов о выборах в разные крестьянские должности1. Значит, уменьшительные имена были явлением политическим. Итак, во времена, от которых дошли до нас известные документы о погостах и в течение которых современные ученые рассматри- вают погосты, в эти времена погосты уже не имеют прежней исторической важности. В это время действуют или составные элементы погостов, дворы и отдельные общины, или высшие, более широкие соединения самих погостов, княжества, уделы, присуды, уезды. Рассмотрим значение и деятельность тех и других, начиная с двора, по понятию о нем, в старинной Руси.

    Не так легко восстановить в наше время понятие, которое у нас в старину соединяли со словом двор — тем более что дошедшие до нас памятки, все без исключения, суть находки случайные2, принадлежат различным временам и содержат из- вестия об изменчивых судьбах самого непостоянного элемен- та населения. Крестьяне часто уменьшаются в числе своем то повсюдно, от разгрома татарского; то по местам, от неистов- ства врагов внутренних; то надолго, от болезней повальных и голодов частых; то временно, от переходов крестьян с ме- ста на место. Иногда же в известных областях Руси крестья- не увеличиваются в количестве, по действию указанных при- чин, собираясь в местах более безопасных и владениях менее угрожаемых, и умножаясь сверх того числом переселенцев из других областей. Но, с одной стороны, мы не вправе, мы не мо- жем обойти вопрос о дворе. Образуясь веками, начиная с дыма времен Олега и даже с дыма верви, установление двора было дорого для русского народа; из-за него новгородцы вчинают бунт против татар, желавших писать не дворы, а домы христи- анские; из-за него хлопочут новгородцы перед Иоанном III, своим победителем; за дворы с их значением и за подворную перепись стоят Посошков и Волынский3.
    _____________________
    1 Акт. Юрид. № 281—282 и след.
    2 Введение Неволина к его «Пятинам».
    3 См. мою статью Древн. рус. наука о народном богатстве, 1855 г., в «Сборнике в воспоминание 12 янв. 1855», изданном от Московского университета.

    С другой стороны, мы не лишены возможности восстановить древнее понятие о крестьянском дворе в Руси; все наши акты основаны на опре- деленности этого понятия; все они говорят и о целом дворе, и о частях его, о полдворе, четверти двора1 и т. д. Странно, если бы невозможность встретила исследователя при его изыскании по такому вопросу. Случайность актов, по времени и месту, к ко- торым они относятся, есть как бы поверка событий на выдерж- ку и не уменьшает достоверности, а, скорее, усиливает ее. По- пытаемся тщательным изучением распоряжений, встречаемых в документах, установить понятие двора, возможно близкое к истине, хотя исторической, если не математической.

    Акты почти постоянно называют дворы именами кре- стьян и, таким образом, уравнивают двор человеку. «Дв. Ти- мошко Хаборов, дв. Данилко Семенов, дв. Ондрейко Грихнов, дв. Олферко Климов»2, «дв. сам Козел, а крестьян: дв. Миш- ка Труфанов»3 и т. д. И сколько дворов в деревне, столько тут насчитывалось крестьян и людей. Например, «дв. людцкой, да два двора крестьянских, да дв. бобыльской, а людей в них тож; или 12 дворов крестьянских, а крестьян в них тож4; «или шесть дворов, шесть человек; 21 двор, а людей в них тож; 18 двор. бобыльских, а людей в них тож; или: не пашенных людей, рыбных ловцов в 7 дворех 7 человек5. Почти никогда, однако ж, дворы не называются по именам женщин; с другой стороны, дети и братья малолетние включаются в один двор и входят под название отца и старшего брата. Стало быть, человека, которому приравнивается двор, по актам, есть мужчина взрослый, есть работник, есть хозяин. Так говорится: «дв. Олферко Климов, сын его Елисейко; дв. Бориско Дмитров, сын его Игнатко; дв. Ивашко Денисов, да Кирилко Ивашков»6 и т. д. Вносятся в описание двора все наличные члены семьи мужского пола, но только крестьянин взрослый, только работник настоящий сообщает двору свое название.
    _____________________
    1 Юрид. Акт. № 23, г. 1571; полдвора стоит 11/ руб.
    2 Времен. 6, Писцов, кн. 1. Прилож. 9, и друг. места.
    3 Окладн. переп. 49.
    4 Писцов. кн. Временника, 2, 5, 18, 19 и т. д. Прилож. 21, 29, 70 и т. д.
    5 Перепис. оклад. 26.
    6 Писцов. 1.

    Отсюда понятно, что подворный счет не всегда сходится со счетом лиц, хотя остается верным правило, по которому двор равен человеку. По причине общинности земли, отделения сыновей от отца были тогда весьма часты и ранни, и, более настоящего, двор буквально равнялся одному человеку, мужчине с женою. На- селение наших древних дворов не было никогда велико; всего вероятнее, должно круглым числом полагать по 3 человека во дворе, а не по 5, как теперь, и как на западе Европы1. По дру- гому уравнению двора с обжей, акты могли законно допустить еще выражение, уравнивающее обжу человеку, как, например, людей 26 и обеж 26, или двор, человека, обжа, или четыре чело- века, четыре двора, четыре обжи и т. д. Разумеется, что эти отношения на деле менялись часто, вследствие сильных и частых перемен в судьбе населения, и вследствие малонаселенности дворов и подвижности семейств. Пустели иногда города, запу- стевали целые деревни, тем чаще дворы оставались пустыми. Такова, однако ж, была связь, в понятии народа, между обжами и дворами, обжами и крестьянами, что как деление обеж относилось к дворам, так перемены в судьбе населения отражались в названиях обеж. Дворы были жилые и пустые, и обжи посему назывались живущими, в живущем, или пустыми и впусте. Но по причине непостоянства в населении дворов мысль народа обращалась к обжам, и они-то составляли главное в счете и описании, в экономическом и государственном соображении. Далее, на основании наших актов, двор уравнивается с обжею, или вытью, то есть с известным пространством пахотной земли; и сколько дворов в деревне, столько при ней полагается обеж. Посему говорится, например, двор Федко да двор Сенка Михалевы — две обжи; дв. Фомка Ивашков да дв.
    _____________________
    1 В Переписн. оклад, мы сосчитали, для примерного принятия о населен- ности того времени, все деревни, дворы, число жителей самого большого из погостов Вотской Пятины — Городенского, описание которого занимает в книге первые 35 стр., тогда как описания других погостов помещаются иногда на трех страницах. По нашему счету, выходит, что в Город. погосте деревень было более 150; в деревнях дворов насчитывалось от 1 до 17; в каждом дворе крестьян находилось 2 и 3 человека.

    Онтушко Ивашков — две обжи; или четыре двора — четыре обжи; два двора — две обжи; или дв. Ивашко Матю- ков — одна обжа1. Чувствуется для всякого, даже не фило- лога, что слово «обжа» происходит от слова «жать, обжать», по-нашему, «сжать», и должно означать собою пространство поля, с которого или можно хлеб обжать одному, или долж- но его сжать всякому для своего существования. По актам же, это пространство равнялось участку в таком размере, что в каждой руке или в каждом поле можно было высеять три или четыре и до 51/ коробьи ржи2, смотря по качеству почвы в данной местности. Как известно, коробья равнялись двум четвертям, или 1 десятине, так что высеять три или пять коробей, а в дву по томуж, значило засеять посевом участок в 18 или 30 четвертей, или в 9 и 18 десятин, — пространство, равное волоке в Литве и Малороссии XVI в.3. Итак, вот основание, на котором акты говорят о частях двора, о его половине, трети, четверти; дробился тут не двор, дробилось не жилье, которое не допускает разделения, а дробились обжи — обратное, основное выражение двора крестьянского, и притом на многие части. В известной местности известному двору или человеку принадлежала полная обжа, в другой ему же — только половина, далее четверть, одна осьмая часть, даже двенадцатина, то есть 1/ часть обжи. И только по связи двора с землею, с обжею, части обжи перенесены на двор и дом. Что касается до принадлежности двора, начнем с лугов и сенокосов. Наиболее частое или постоянное отношение сено- косов, причитавшихся к двору, полагалось в 20 копен на обжу4.
    _____________________
    1 Прилож. 1, 10,14, 15 и т. д.
    2 Приложения: 12, полшосты коробьи составляли обжу; 11, коробья = 1 обжи; 2 коробьи = 1 обже. — В Шелонской Пятине обжа всегда равна 5 коробьям и т. д.
    3 Памятники, издан. Киев. комис. III, 1852, стр. 180, прим. 8.
    4 Переп. оклад. 1, 3, 4, 8, 9 и т. д. Инструкция Волынского, в стат. «Древн. рус. наука о богатстве».

    В иных местах особенное изобилие лугов, в других — заметный недостаток, а в некоторых и совершенное их отсутствие должны были, без сомнения, нарушать указанное правильное отношение, но такие случаи редки и составляют исключе- ние1. Наконец, правильность можно найти даже в наделении лесами. Много было лесов в XV и XVI вв., если Судебники установляли различие между лесными и безлесными местами на основании расстояния жилья от строевого леса на 10 или менее верст кругом. Деревня, от которой лес был хоть верстою дальше 10, признавалась безлесною, в полех. Но все же могли быть и действительно бывали поселения, которые нуждались в лесах, в дровах и в строительном материале, и должно было думать о наделении крестьян лесом и об установлении меры наделения. Этою мерою служила та же обжа, или ее меньшая величина коробья, взятая несколько раз, почему и лес назы- вался пашенным. Так писали в актах: «Лесу пашенного на 3, на 5 или на 18 коробей, столько-то»; определялось также это количество лесу десятинами2; но чаще всего встречалось вы- ражение: «На 3 обжи поверстного лесу в длину верста, а в ши- рину полверсты»3, и потому принимаем, что леса того времени более других предметов владения находились в нераздельном, или общем, владении крестьян. Не на каждую обжу, не на от- дельный двор или семью дробилось право владения и пользо- вания лесом, а несколько обеж или дворов вместе нераздель- но получали это право, так что только вычислением доходим мы до положения, что на обжу и на двор лесу приходилось по 41,666 3/ кв. сажени, или почти по 18 десятин4. При такой определенности крестьянского двора, в юри- дическом отношении, самая внешность его была обозначена и установлена обычаем и разными юридическими актами.
    _____________________
    1 На выть по 34 копны, — на выть по 3 десятины лугов. О поз. влад. Беляева, 21; Сошное письмо, Врем. кн. 17.
    2 На выть по 21/ десят. О позем. владении 21.
    3 Прилож. 71, 84, 97, 245, 246, 249, 271 и т. д.
    4 Эта правильность понятия о крестьянском дворе и его составных частях была следствием свободного перехода крестьян и потому исчезла, видимо, с ограничением перехода. См. Писц. кн. Белевского уезда от 1632 г. в «Бе- левской Вивлиофике» Н. Елагина.

    Была определенность в дворовом месте, или усадьбе; напри- мер, для дворов, в которых помещались нищие, требовалось десять сажен1, разумеется, в длину, и столько же в шири- ну; была определенность в составе двора и постройках, ко- торые состояли из избы, клети, мшанника, иногда мыльни, в определенном размере; была определенность в цене двора и дробных частей его — полудвора, четверти и т. д., которую установляли условия, потом обычаи, наконец, Судебники, го- ворящие о цене двора в полтину и в рубль, смотря по мест- ности, более или менее лесистой.

    И не один крестьянский двор подлежал такому опреде- лению; двор посадский был также юридической единицей, по древним актам, и также приравнивался обже. Акты го- ворят: А двор посадский противу обжи, а обжа противу посадского двора, разметом равна, то есть в повинностях одинаковы2. Да и для внешнего вида посадского двора су- ществовала законная мера, а именно: «двору посадскому по- перек 10 сажен, а в длину 15»3. И не только дворы посадских людей, но и дворы городчан, по их разделению на лучших, средних и молодших, перечислявшиеся при каждом описа- нии города4, вероятно, были также определенными едини- цами, хотя в финансовом отношении, и также заимствовали свою определенность от меры земли. По крайней мере, ча- сто мы встречаем в документах выражение: для торга же и лавок по 14 чети5. Мы упомянули о посадском и городском дворе с целью показать в актах свидетельство о происхожде- нии русских городов из жизни сельской, мирной и о связи городов Руси со всем сельским бытом. Посадские и город- ские установления относятся к тем же обжам и четвертям, к которым относятся и сельские установления. И, во всяком случае, двор крестьянский есть нормальная единица.
    _____________________
    1 Прилож. 305.
    2 О позем. владен. 34, — акт 1552.
    3 Прилож. 47: город. людям, для двора, поперек 10 сажень, а в длину 15.
    4 Прилож. 41, описание города Яма, и 45, описание города Ладоги.
    5 Прилож. 336, 337.

    Соображая сказанное доселе о крестьянском дворе, мы вправе утверждать, что в старину под словом «двор» разумели сумму прав, принадлежавших крестьянину. Главное в числе этих прав — земля, в размере обжи и в смысле обжи, да поме- щение, или кров; но по местам сюда присоединялись еще уго- дья, льготы, подмоги. И все это от землевладельца, который таким образом доставлял крестьянину и работу и все условия для жизни, получая за то вознаграждение от крестьян трудом и работой, платежами и взносами денег, или произведениями, добытыми на его земле. Так произошел оброк, периодически, ежегодно вносимый крестьянином владельцу, так установи- лось половничество, в котором выражается уравнение, в понятии древних, поземельной собственности, или капитала с обработкой и возделыванием земли, так составились разно- образные сборы с крестьянского двора. Но, во всяком случае, повинности крестьян составляли обратную сторону их пре- имуществ. Отсюда мы легко выводим новое выражение для двора, который в те времена был определенной единицей прав и определенной мерою обязанностей, и притом понятно, для обеих сторон, — для землевладельца и для крестьянина. Сло- во «двор» служило означением для взаимных прав и обязанностей крестьян и владельца.

    Какие же обязанности лежали на дворе крестьянском? Во времена, о которых мы пишем, по дошедшим до нас докумен- там, платежи с крестьянина взимались не исключительною натурою, в форме старинного оброка, или в осязательном виде половничества, а распадались на разнообразные части, кото- рых сумма, может статься, равнялась половине всего добывае- мого с земли, по обжам; но уже не так ясно, да и не шло все это одному владельцу, а дробилось между разными лицами и установлениями. В это время можно отличать следующие виды сборов с обжи, двора или с человека:
    1) мелкий доход,
    2) хлебный доход,
    3) обежная дань,
    4) оброк, в особенном значении,
    5) так называемые ключничи пошлины, с причисляемыми туда дворецкими пошлинами, с дьячими доходами, поместничим кормом, присудом дворецкого,
    6) ямские и приметные деньги или подможные для ямских охотников,
    7) деньги за городовое дело и на жалованье подьячим, плотникам и кузнецам, как вы- ражаются акты,
    8) рост с подможных денег,
    9) плата за угодья и
    10) оброк с бобылей. Реестр довольно длинный, разнообразный, а между тем едва ли полный. Но главное, каков он в сум- ме и что значит он на языке нашего времени? Вопрос очень трудный, но необходимый для понимания обязанностей, ле- жавших на крестьянине, и для установления полного понятия о дворе как единице прав и обязанностей. Несмотря на свой- ство источников, несмотря на господство личных интересов, в предложенном вопросе мы допускаем возможность решить его, основываясь на необходимости однообразия и правил, в этом деле, для всей нашей древности. Подвижность крестьян необходимо уравнивала систему и порядок сельского хозяй- ства во всей России; где было им хорошо, туда они должны были стекаться толпами, где было им плохо, оттуда уходили они, оставляя земли владельцев впусте. Очевидно, что интерес всех владельцев требовал уравнения системы работ и наряда. Присоединим к тому, что раздача поместий, игравшая в это время такую ролью, условленная только званием лица и коли- чеством посева, например четвертями, не имела бы смысла, если бы поборы с крестьян зависели от произвола. Интерес помещика зависел от доходов с крестьян, между тем закон о раз- даче поместий молчит о крестьянских сборах и говорит только о пространстве владения. Не будь определенности в сборах и доходах, одинаковое количество четвертей имело бы разно- образное значение. Иные сто четвертей давали бы вдвое менее других пятидесяти, двадцати и т. д., законное определение тех или других званий, по числу четвертей, вовсе не соответство- вало бы намерению закона и государства. Итак, по свойству документов сборы могут казаться бесконечно разнообразны- ми, но, по природе вещей, в этих сборах должна быть опре- деленность. Мы можем ошибаться в цифрах, но основатель- ность предположения не подлежит сомнению; обычай и закон необходимо содействовали к установлению правильных, по- стоянных, определенных сборов. И, соображая различные документы, мы можем приблизительно установить следующие правила для сборов в их видах и в целой сумме.

    1) Мелкий доход или доход вообще состоял в доставлении владельцу натурой разных предметов сельского хозяйства — баранов, кур, яиц, сыров, масла, сметаны, льна, и притом в размере, по которому с 5 обеж приходилось три барана, три пятка льна, а с двух обеж — баран, пяток льна 1 и т. д.
    2) Хлебный доход состоял в доставке владельцу трети или половья, то есть третьей части или половины всего урожая2, иногда в отсыпке, что называлось поспом, с каждой обжи по коробье ржи и овса, или по четверти с осминою ржи, и столько же овса, иногда же по 6 четвертей с осминою ржи и по 7 четвертей с осминою овса, да по осмине пшеницы и ячменя3. В таком случае хлеб назывался посопным, или пособным, и даже посошным4. На землях государственных посопный хлеб иногда собирался в размере таком, сколько в ко- тором году государь укажет5.
    3) Обежная дань состояла в денежном платеже, которого с крестьян, занимавшихся хлебопашеством, приходилось в год по 1 руб. с обжи6, а с поземщиков, которые только жили в деревнях, занимаясь рыбным и другими промыслами, по нескольку денег, в каждый из трех платежных сроков древности, а именно:
    по 21/ деньги об Рождестве Христовом, о Пасхе и о Петрове дни, что составляет с двора по 71/ деньги, или полгр. в год7.
    4) Оброк есть также денежный сбор, которым в большей части случаев заменяется мелкий доход и хлебный сбор.
    _____________________
    1 Переп. оклад. 1, 2, 3. — Прилож. 231, 232 и т. д.
    2 Там же. 1, 2, 3, 4.
    3 Оклад. 2, 3, Писц. 45.
    4 Там же.
    5 Писц. 52.
    6 Писц. 46. Оклад. 34.
    7 Оклад. 34. Прилож. 128, тут по 1 гр. с двора.
    8 Переп. оклад. 1, 2, 3.

    В месте, в котором мало обеж, доход собирали натурой, а где их было много, там установляли оброк8, причем определялась указная цена хлебу, а именно: по 10 денег за коробью ржи, по 5 денег за коробью овса, по 7 — за коробью ячменя и по 16 — за пшеницу1. И такого оброку приходилось на обжу по 1 гр., а иногда и по 2 гр. с 10 деньгами2. Кажется, что в последующее время оброк заменил собою и мелкий и хлебный доход и обежную дань, и потому возвысился до 2 руб. с выти3.
    5) Ключничи пошлины обыкновенно уплачивались натурою, сбором хлеба, мяса, овчин, льна, с 5 обеж по четвертке ржи и овса, по три лопатки бараньи, по три овчины, по три горсти льна да по сыру, а с двух обеж по четвертке ржи и овса, по бараньей лопатке, по овчине да по горсти льна4. Следовательно, эти пошлины были почти в пять раз менее, чем мелкий доход владельца. К этому же роду сбора присоединились денежные пошлины в пользу дворецких, дьяков и ключников, составлявшие с 3 обеж 10 алтын и 3 деньги, или 21 деньгу с обжи5; равно как сюда относились пошлины за присуд дворецкого, по 2 руб. и 11 алт. с 3 обеж6 и, наконец, волостелин и наместнич корм, полный сбор которого определялся в 12 гр. и 10 денег с 291/ или без малого в 1/гр. с каждой обжи7. Впрочем, где наместнику полагался корм по обжам, там не было поместий; так, в оброчных обжах вели- кие князья не давали поместий8.
    6) Ямские и приметные деньги были так разложены, что с каждой обжи приходилось по 2 руб. с гривной, или как в котором году государь укажет9.
    _____________________
    1 Оклад. 1, 2, 3, 9, 10 и т. д.
    2 Оклад. 5: прибавился челов., обжа, оброку прибыло 2 гр. и 10 денег.
    3 Прилож. 129, писц. 50.
    4 Оклад. 1, 2, 3.
    5 Писц. 46.
    6 Там же. 46.
    7 Прилож. 231, 232. Оклад. 3, 4; 12 гр. и 10 денег названы здесь полтора корма, след., 8 гр. и 10 ден. составляют полный корм, с 29 1/ или 30 обеж; а посему с обжи приходилось 1/ гр., или 3 деньги с небольшим.
    8 Оклад. 1.
    9 Писц. 45, 46, 47.

    К названию этого сбора присоединялось иногда выражение: за городовое дело, на жалованье подьячим, плотникам и кузнецам 1.
    7) Пошлины с оброка, вероятно, на случай просрочки, в размере 5%2.
    8) Рост за подможные деньги, постоянно рассчитанный в 7%3.
    9) Если при деревне находились особые угодья, которыми пользовались крестьяне, то взимался особый сбор — с каждой борти, с каждой тони рыбной ловли и т. д. За борть брали ежегодно 1 пуд меда, или 1,5 гр. новгородской4; за тоню, определявшуюся одним неводом, — третью рыбу, или деньгами полтину5, а за пользование мхом для ловли соколов — по полтине за каждого сокола6.
    10) Остальные лица, не вполне принадлежавшие или вообще не принадлежавшие к сословию крестьянскому, обложены были податями и пошлинами в другом виде и в другом размере. С них брали деньгами следующие пошлины: с бобыльского двора по 1 гр.7, с посадского — по 11 алт.8, с торговых людей — по гривне Московской, с мастеровых — по 10 денег9. Сверх того, брали пошлины с анбара и лавки10, равно как и с торгового шалаша11.
    _____________________
    1 Писц. 45, 46, 47.
    2 Писц. 45, 46. Брали пол-осми денег с ¾ обжи, или 10 ден. с целой, иначе 10 ден. с руб. с 200 ден., след., 5%.
    3 Прилож. 50, 51. Роздано, напр., 3 руб. 6 гр. и 10 ден., всего 694 ден. росту брали 4 гр. без 3 ден., след., 53 ден., или почти 7%.
    4 Прилож. 11, 12. И за знамя брали 1 пуд меда.
    5 Оклады, переп. 11; Прилож. 206; окл. 32: ловят зиме из шестые рыбы.
    6 Писцов. 61. Прилож. 11: На том мху ловити соколы собе, а давать за то
    5 гр. ежегодно.
    7 Прилож. 128.
    8 Прилож. 29, Копорье: с 12 дворов 4 гр.
    9 Писцов. 65, 66.
    10 Прилож. 275 по 5 алт. без 2 ден., или 25 ден., или 2 гр.; Беляева «О поземельном владении»: 1 гр. с анбара, 4 алт. с лавки...
    11 Прилож. 336, 337: по 4 алт.

    Обращаясь к главному вопросу — к крестьянскому двору, заметим, что все эти платежи установлены для жилого двора, для живой обжи, для обжи в живущем, но что пустые также не оставались свободными и были обложены взносом с каждой по осмине ржи, да по осмине овса1, взносом, который обращен был также на живущие обжи. Понятно, что для крестьян было очень важно, во сколько живущих обеж были они положены. И случалось, что если наличные крестьяне деревни были рас- считаны в платежах, например, на 4 обжи в живущем, тогда как у них было всего три жилых двора, то они жаловались на тягость и получали новое расписание на 3 обжи в живущем2. Доходы разлагались по земле и по ее владению; но сбором дохо- да, данью, податью был обложен труд человека, его промысел и деятельность. И где сбор и подать казались обременительными, в том или другом отношении, там крестьяне прибегали к жало- бам или к праву перехода, так что владелец оставался с одними пустыми обжами, cum nuda proprie�a�e. Отсюда ясно, что, хотя мы правы, для нашего времени, выводя сборы и пошлины из тогдашних законов и актов, из книг писцовых или окладных, но в основной, первоначальной существенности дело пошлин и сборов было делом условий взаимных и согласия, общего зем- левладельцу и земледельцу, делом, утверждавшимся в народе с незапамятных времен, действием его общественного быта. Яв- ляясь потом в актах и законах, распоряжения о сборах, оброках и пошлинах должны иметь для нас значение объективной исти- ны, материальной справедливости. Так понимали свои выгоды обе стороны, так хотели все владельцы и все крестьяне, так ис- кони хотел весь народ русский. Древний двор, естественно, был справедливой единицей прав и обязанностей для владельцев и для крестьян. Посему-то для народа было все равно — соби- раются ли подати подворно, повытно или посошно.
    _____________________
    1 Прилож. 129.
    2 Прилож. 214.

    Оставаясь в данных, законных пределах сбора и находя более удобства в раскладке его на целые группы, владельцы, монастыри, вотчинники, правительство могли свободно превращать мелкие доходы в сумму сборов с обжи, сумму обежных даней в сбор с сох, а сохи расширять на целые квадратные версты, особенно при предоставлении крестьянам верстаться, или уравнивать- ся между собою, по пашням и угодьям, а бобылям и посадским людям — по промыслам и животам1. Это уже было дело рас- порядка для упрощения счетов и не изменяло обязанностей, лежавших на дворе крестьянском. Обязанности дворов были в каждый данный и притом продолжительный промежуток вре- мени одинаковы и неизменны, повсюдно и повсеместно.

    Что же платил в сумме крестьянский двор в древней Рос- сии? Полнейшую сумму, разумеется, можно видеть в сборе с государственных крестьян, ибо остальные платили частью по- мещику или монастырю и частью государству, следовательно, тут труднее определить сумму. С государевых же дворов бра- лось вот что, по платежницам или квитанциям времени: «ям- ских и приметных денег с обжи 2 руб. 10 алт.; за обежную дань и мелкий доход по 1 руб.; за присуд 25 алт. и 5 ден.» или «за доход и присуд 2 руб. 4 алт.; ямских и приметных денег 2 руб. 9 алт. и 21/ деньги»2. Следовательно, всего с обжи приходилось по 4 руб. и 14 алт., или круглым числом по 4 руб. с полтиной3. А посему мы говорим, что двор и обжа, с лесами и лугами, составляли в древние времена определенную величину прав, равную средствам тогдашней жизни человека, и определенную сумму обязанностей крестьянина, оцененную в 41/ руб., или, на наши деньги, около 30 руб. серебра в год. Так, возросли и нужды и средства России, которой первые князья некогда довольствовались сбором по одной белке с дыму, или по одному щлягу с каждого рала, и в которой теперь уже собирается почти полтора фунта серебра с того же дыма и с того же рала!
    _____________________
    1 Прилож. 131.
    2 Писц. кн. 45, 46, 47 и след.
    3 Юрид. Акт. № 209, 227, особенно акты IV и IX: 1) С 16 обеж ямских и при-- метных за хлеб, оброк, дьячих, писчих, за городовое и засечное дело, за плотников, кузнецов, за подмогу ямских охотников и за присуд новгородских наместников, с Николовяжецкого монастыря, в нынешнем 79 г. = 12 руб. и 11 алт. и 3 деньги. Следовательно, несколько менее рубля с обжи; но эти сборы шли в казну с крестьян монастырских, которые сверх того платили еще монастырю. 2) Помещичьей дани с 1 обжи брали 20 алт. и 4 ден., да оброку с 1 обжи по 1 руб. с гривною.

    Много, очень много с обжи, которая средним числом равня- лась 12 теперешним десятинам. Но зато, кроме означенных платежей, крестьянин ничего не знал, ни даже военной служ- бы в обыкновенные войны. В редких случаях употребляли по- сошных людей на военное дело; но их мирная деятельность, строго определенная законом, была та же служба. Крестьяне служили обществу, но черную службу и потому назывались, в отличие от других служилых, черными людьми. Вот главней- ший результат нашего исследования о дворе крестьянском.

    Любопытно в заключение сравнить этот быт крестьян Северной России с бытом современных им крестьян России Юго-Западной1. Начнем с разделения земель на дворища, ко- торые на юге были тем же, чем на севере деревни, делились на целые дворища, полдворища и т. д. и состояли из дымов, по-нашему — дворов, числом от 7, 10 и т. д. Крестьяне брали на юге по 3, по 4 и по 6 моргов на душу, или до 1/ волоки, которая содержала 30 моргов и равнялась 19 русским десятинам (собственно = 19 десят. с 2010 саж.). Следовательно, морг = 2/ десятины, а 6 моргов = 12/ , или 4 десятинам, 4 коробьям, или одной обже, в поле, и в двух по тому ж. Стало быть, крестьянин и на юге занимал до 12 десятин, как на севере, стало быть, понятие обжи на деле существовало на юге, как на севере. Среди сельского населения находились:
    1) земляне и бояре, владевшие землей под условием ратной службы2;
    2) волъники, пользовавшиеся льготами3;
    3) огородники — лица, занимавшиеся не хлебопашеством, а различными промыслами, от огородничества до ремесел и торговли, как наши поземщики4;
    4) подсуседки, не имевшие ни домов, ни земли, что-то вроде бобылей5; и
    _____________________
    1 Памятн., изд. Киевск. комис. III, отд. II, 1852; стр. 158, 159, 164.
    2 Там же. 44, 191.
    3 Там же. 39.
    4 Там же. 16, 57.
    5 Там же. 76.

    5) люди, приписанные к господскому двору и владевшие только движимым, как и у нас1. С людей, в рок, ежегодно брали подать по маце овса с вола; а на работу ходить им, как будет приказано2; с подсуседков не брали податей, а требовали работ3; с вольников и огородников — по 3, по 5 и по 12 грош4. Что до крестьян, то с них назначены были:

    1) платежи: с дворища — по 29, по 30 и по 60 грош., или по копе, ибо копа = 60 грош.5; с волоки — по 3 и по 2 копы6; с морга — по 61/ грош.7, следовательно, с дыму, или с 5—6 моргов, по золотому, по 30 грош., иначе полкопы, ибо копа = 2 золотым8; 2) дань медовая9;
    3) работы по старинному обычаю10;
    4) подводная повинность, писчий грош, чиншее, бирчее, писчее11;
    5) обязанность строить, будовать господские хоромы, иногда доставлять хлеб на господский двор12;
    6) на случай приезда господ давать с 10 волок яловицу, с волоки по гусю, по 2 курицы, по 20 яиц да по возу сена13. Чувствуется, что на юго-западе права владельцев к ис- ходу XVI в. были более развиты.
    _____________________
    1 Памятн., изд. Киевск. комис. III, отд. II, 1852; стр. 11.
    2 Там же. 16.
    3 Там же. 76.
    4 Там же. 19—39.
    5 Там же. 19—34.
    6 Там же. 97.
    7 Там же. 127; тут ошибочно сказано: по 61/ коп.
    8 Там же, 152, 173.
    9 Там же. 19.
    10 Там же. 19 и след.
    11 Там же. 48, 52, 123.
    12 Там же. 57.
    13 Там же. 99. Заметим, что польский грош = 4 коп. сер., литовский = 5 коп. сер. Следовательно, грош, особенно литовский, был почти то же, что наша древняя деньга. Копа грош. польск. = 2 руб. 40 коп. сер.; литовских = 3 руб. сереб. Ср. вычисление на стр. 188 «Памятников».

    Повторяя полученные основания в форме вывода, ска- жем, что в древней России были ясно и документально опреде- лены права и обязанности крестьян и владельцев. Крестьяне, во всей России Северо-Восточной были равны, одинаковы по своим правам. Принадлежа государю, монастырю, своеземцу, помещику, они везде и у всех владельцев делали одно дело, ра- ботали одну работу, несли одинаковые тяготы, давали одина- ковые доходы. К этой одинаковости стремился закон, а чего не мог совершить он, дополнялось правом крестьянского перехо- да. Вследствие того и другого все владельцы равнялись между собою в правах и требованиях, различаясь суммою владения, количеством поместий, четвертями и коробьями. Произволу не было места. Доказательства в сотных книгах и грамотах или выписях из писцовых книг, которые выдавались крестья- нам того или другого места по их требованию. Так, например, крестьяне Сумерской волости и других волостей Старорус- ского уезда, говоря, что им не известно, что по письму и мере таких-то писцов, в которой сотне объявилось вытей живуще- во и пустово, просят царя Михаила Федоровича их пожаловать и повелеть, выдать им сотную с тех писцевых книг, за дъячею приписью; и царь повелел с 1622—23 дать им такую сотную, с означением, почему вперед платить им государевы чет- вертные и денежные доходы, а с пустых вытей хлеб в госу- даревы житницы1. Понятно, что крестьяне составляли собою такой же служебный класс и государственный элемент, как и другие классы, и что права и обязанности этого класса были также определены законом, как права и обязанности каждого другого класса. И не вообще только, но в частности, подворно, по обжам, по лицам и особам. Государству были известны не одни бояре, наместники, воеводы, но последний русский кре- стьянин по его имени, отчеству и прозвищу2, по его правам и обязанностям.
    _____________________
    1 Прилож. V.
    2 Белевс. Вивлиоф. I, 289: «место дворовое бобыльское, а чье именем, того помещик не упомнит» или 433: «а чье именем, того никто не упомнит» — стало быть, об именах крестьян всегда спрашивали. О прозвищах, зачатке фамилий у крестьян см. стр. 7, 121, 415 и т. д.

    Книги писцовые, окладные, переписные и т. д. были собственно документами состояния крестьян и вла- дельцев. Напрасно сравнивают эти книги с подобными кни- гами Западной Европы, имеющими только хозяйственное со- держание. Книги Запада заносили на свои страницы только события, как они являлись в хозяйстве, — сборы, которые были установлены тем или другим владельцем, в том или другом месте и веке, — платежи, которые вносили крестьяне того или другого звания, места, времени, — и потому эти книги могут служить только материалом для статистики или для истории. Наши книги были официальными, правитель- ственными, законодательными актами, которые определяли права и обязанности крестьян и владельцев и те отношения, которые установились между ними по закону жизни, по при- роде вещей. Сумма этих книг России есть полное изображе- ние политического состояния народа, и не вообще только, но в частности, лично, с определением всех прав и обязан- ностей, принадлежавших каждому лицу; так что мы можем доказывать с полным правом несомненное господство у нас личности до последних слоев общества. Особенно принявши в соображение право жалоб, восходивших прямо к царю от простейших граждан, не по начальству, а часто против на- чальства. Эти-то дворы с такою определенностью, с такими положительными правами и обязанностями входили в со- став общин, в которых, естественно, искали они и находили обеспечение своей определенности, ограждение своих прав, упрочение своих обязанностей. И естественно, что сами об- щины, как соединения таких дворов, не могли ни иметь об- щественной власти, ни оставаться в обособлении и отдель- ности, а должны были составлять из себя новые соединения с общественным значением. Общественность вервей стано- вилась достоянием всякой географической общины, чтобы с развитием единства Руси сделаться достоянием всей земли и обратиться в земщину, или земский элемент Московского царства. Проследим, для доказательства, древнее значение отдельных общин и свойство их соединений.

    Всем известно, что села, посады, города — эти отдель- ные географические общины — суть соединения дворов; но это не объясняет ничего: ибо по самой определенности дво- ров в древней России общины нелегко могут быть по ним означены с точностью. Как ни соединяйте однородные еди- ницы, вы получите всегда сумму, которая будет отличать- ся от других подобных соединений количественно, числом единиц, — признаком совершенно случайным. Двор опреде- лялся средствами жизни, условиями бытия, которые легко вычислить по нуждам лица и потребностям его временной жизни. Существование общины, одаренной бесконечной жизнью, невозможно установить вычислением. Города ис- чезали при стотысячном населении, деревни переживали века, имея постоянно только десятки дворов. Для понятия об общине необходимо обратить внимание на качество жиз- ни и на ее цели. Отдельные дворы существуют для жизни физического лица, соединение дворов делается для извест- ных целей жизни.

    Много можно представить целей для соединения дво- ров, и много может быть различных общин. По нашим ак- там, можно отличать следующие общины в древней России:
    1) с целью вообще хлебопашества, каковы были деревни, с их займищами, починками, выставками, составлявшими принадлежность деревни со значением, которое дано в самом названии;
    2) общины с целью того же хлебопашества, но при известном, определенном средоточии управления, по этому делу, каковы были сельца;
    3) соединения дворов для сельско- го промысла с присоединением туда церковного управления, со священником, с причтом, Божиим храмом, что называлось селом, а иногда погостом;
    4) общины, занимавшиеся промыслом сельским, но не исключительно пашенным, каковы слободы и посады поземщиков, рыболовов, ямских охотников и т. п.;
    5) соединения дворов, для смешанных промыслов, частью сельских, частью городских, какими соединениями были торги, рядки, остроги, городища и
    6) общины, преимущественно существовавшие для торга и купли, но допускавшие множество других разнородных целей, церковных и правительственных, и носившие названия городов.

    Так получаем мы соединения дворов с одною и со мно- гими целями соединения. Но и самая простая из них, де- ревня нелегко отличается от других одним указанием цели ее существования; тем менее можем мы сказать, что таки- ми определениями отличаются наши села и города от сел и городов Германии, Франции. Итак, не останавливаясь на этих общих признаках, пойдем далее в нашем изыскании. Очевидно, что цель соединения дворов в общину составля- ет интерес всех дворов, предмет общего желания и общей деятельности и должен выразиться во внешности, в особом средоточии общины, в том, к чему тянет все население. В чем можем мы видеть эти средоточия наших общин? Во- первых, в деревне?

    Не знаем, сколько нужно было дворов для составления деревни, по понятию предков; мы встречаем в актах разно- образные соединения в 17 дворов, в 11, 7, 6, в 2 двора, и даже в 1 двор, которые все носят название деревни1. Может быть, 1 двор в деревне был случайностью; но в актах и этот 1 двор называется деревней. Итак, деревня могла иметь 17 дворов и более, равно как и 2 и 1 двор. Для понятия о деревне, по- видимому, ничего не было нужно, кроме деревянного жилья для населения. Между тем акты различают и целую дерев- ню, и полдеревни, и треть деревни и т. д., стало быть, им была известна определенная единица, законно носившая на- звание деревни. Что же это было такое? Не забудем самого важного — перехода крестьян, с одной стороны, исконной древности деревень — с другой, и отсюда необходимо вы- текающей вечной связи деревни и дворов ее с землею. Де- ревня постоянно соединяется в мысли древних с известной, ей принадлежащей землей; крестьяне уходят, приходят, меняются в числе и личности; а деревня все одна и та же, постоянна и неизменна, как местоположение, как земля, на которой стоит она.
    _____________________
    1 См. упомянутые акты; Переп. клад. стр. 37 говорит о 17 дворах не пашенных, рыбных ловцев.

    Деревня есть известная земля, известное пространство пахотных полей, лугов и угодий, средоточие, хозяин земли. Земля деревни есть собственно деревня, как обжа есть собственно двор. Но как обжа уравнивается двору и человеку, так деревня требует живого элемента, должна быть оживлена, хотя в лице одного крестьянина, одного жи- вого двора1. Без того она пустошь, впусте; а деревня, как хозяин, должна действовать. Владение землей, распоряже- ние землей, раздача ее отдельным членам, возврат от них и новое разделение, частью защита и оборона — все в руках деревни, все зависит от деревни, которая была живым сре- доточием известного пространства земли с ее принадлежно- стями. Посему же деревня была чем-то целым и замкнутым. Продавая свои участки, она делала, например, такие оговор- ки: А буде Тируну не до земли, то есть захочет продать свою куплю, ино мимо земца не продати, то есть помимо туземца, тамошнего крестьянина, чужому не поступаться2. Из связи деревни с землею вытекала возможность, для понятия древ- них, делить деревни на части, половины, трети, четверти; а из упомянутой замкнутости или исключительного владения в земле — возможность воображать деревни чем-то целым, определенным, постоянным.

    Сельцо было та же деревня, со всею неопределенностью в количестве дворов, но уже с ясным признаком средоточия, для управления землями и населением, с помещиком или его приказчиком, с домом владельца и с его людьми, принадлежав- шими хозяину лично, независимо от земли, и на другом праве, чем крестьяне, земледельцы. Посему говорится в актах: сельцоЗаболотье, а в нем двор помещиков, да людские дворы, или: сельцо Якимово, в нем сам живет, или: сельцо Дыми, в нем двор помещиков, или: в сельце такомто дом Кутузова и т. д.3.
    _____________________
    1 Белев. Вивлиоф. I, 458: «Крестьян и бобылей на той примерной земле не написано потому, что земля из починков, а не из деревни». Следовательно, деревня необходимо населена, и население составляет деревню.
    2 Юрид. Акт. № 71, купчая креп. Новгород. XIV и XV вв., акт XXIII.
    3 См. писцов. кн. 10, 89; Прилож. 193, 198, 215, 218, 225, 226, 249 и т. д.

    Иногда в сельце упоминается часовня1; но иногда церковь — существенная принадлежность села или погоста. Село и погост были те же деревни и сельца, но с присоединением туда особого средоточия для церковного управления, с причтом и церковью2, которой сооружение и содержание составляло особую деятельность и особую обязанность сельского населения вотчинников и крестьян, именовавшихся, в этом отношении, прихожанами3.

    Строили сельские храмы только двумя способами: или, по старинному выражению, клетцки, в виде большой клети, большого здания, молитвенного дома, или вверх, то есть в форме теперешних церквей, с шеею, трибуною и главами4. Снабжали эти церкви утварью, колоколами, книгами и обеспечивали содержание церковного причта, довольно полного, состоявшего постоянно из священника, дьячка, просфирни, церковного сторожа или нескольких сторожей и нескольких нищих. Не бывало при сельских церквах диаконов; но и без того издержки при- хода не были маловажны; и потому, естественно, что уже села требовали в помощь себе содействия всех деревень и селец, починков и займищ, которые поэтому тянули к селу как средоточию церковного управления, к так называемому приходу. Но понятно, что разделению сел на приходы и расписанию меньших общин по приходам должно было предшествовать разделение и расписание по управлению, которое обеспечивало устройство приходов и другие общественные связи по делу повинностей, по суду и расправе. И мы действительно находим в селах правительственные средоточия и встречаем правительственные лица сельских волостелей, собственно тиунов, и волостелины дворы, в которых живут тиуны1, и по поводу которых к селам также тянули деревни, займища, починки, составляя волости и станы.
    _____________________
    1 Переписн. окладн. 95.
    2 Писц. кн. 17, 24. Прилож. 326, 329; село Олисово с церк., Секерино — с двумя, 331. Ср. Белев. Вивлиоф. I, 27, 37, 62, 396, 461, 494 и т. д. Села без церкви — редкие, случайные исключения.
    3 Прилож. 283, 285, 286, 292; приходное строение старых помещиков и построение мирское, стр. 127, 129 и т. д. По Белев, писц. кн., Бел. Вивлиоф. I, 494, 461, 396, 503—506, строили церкви, монастыри, вотчинники, попы и мирские люди, прихожане и нигде помещики, даже в поместье боярина кн. И. И. Шуйского.
    4 Во все местах актов, указанных. Ср. Белев. Вивлиоф. I, 2, 27, 62, где только клецки.

    Слободы, ямы, посады, не входившие в состав города, были также в основе деревни или села, но с особенным насе- лением людей свободных, имевших собственное управление. Это управление находилось в руках старост, десятских и голов, вообще выборных, которые в черте своей слободы и в пределах своих земель смотрели за выполнением различных обществен- ных повинностей населения, например в ямских слободах, а вообще — за тишиною и безопасностью.

    Значение торга высказывается в следующем описании: «Во Млеве же на реке Мсте, на берегу, торг, а на торгу 96 лавок, а торгуют в них приезжие из города торговые люди, всякими товарами с году на год, о Петрове дни, две недели». Тут же 3 шалаша плетеных для торга солью, да 13 шалашей для торга съестных припасов; да 45 мест лавочных2 . Ясно, что торгом называлось собственно место для производства торга, род ярмарки, которое обыкновенно не было заселено и составляло принадлежность известного города, села, погоста или их угодье. Наоборот, рядок — уже заселенное торговое установ- ление, как оно описано в актах, например: «Рядок, а в нем цер- ковь Николы Чудотворца, деревянная вверх, да теплая Дми- трия Селунского — храм и утварь и все церковное строение рядович (-чей) посадских людей»3 и т. д. Или: «На рядку кре- стьян тяглых с дворами столько-то; лавок столько-то; анбаров столько-то»4; или: «рядок, а в нем всего 10 дворов, 10 обеж»5.
    _____________________
    1 Прилож. 204.
    2 Там же. 336, 337.
    3 Там же. 319.
    4 Там же. 275.
    5 Там же. 195.

    Очевидно, что рядок служил переходом к городской общине, равно как острог и городище, в которых, по описанию актов, были башни рубленые, храмы, житницы, башенные ворота, с избами и клетьями, для осторожных сторожей1 и т. д.

    Древние русские города, происходя из сельской общины, путем слобод и посадов, торгов и рядков, острогов и т. д. и за- ключая в себе разнообразные слои населения, от бояр до тяг- лых людей, естественно, должны были совмещать в себе все разнообразные средоточия, по управлению, которые нашли мы для других, меньших общин и которые были вызваны осо- бенностью их состава. Из описания городов, помещенного в изучаемых актах, например, Ладоги, Яма2, равно как и других актов, видно, что в городах были торги, ряды, гостиные дворы, для торговой промышленности, были храмы, и приходские и соборные, для дел духовного управления; были остроги, горо- дища, детинцы и кремли, для внутреннего управления и внеш- ней безопасности, и, наконец, были слобода и посады, для про- мыслов ремесленных и даже сельских. Отсюда разнообразие жителей города, к которым принадлежали и люди тяглые, и люди торговые, и люди служилые, и правители, начиная с вла- стей духовных до воевод и наместников и замыкаясь в столь- ных городах князем и государем.

    Так, русская старина, утвердив все свои общины на зе- мельном владении, сообщила каждой из них право управления и отличила одну общину от другой на основании предмета и размера этого управления, на основании общественного, по- литического значения. Все наши древние общины, как древ- ние дворы, имели общественное значение, хотя, разумеется, не равное по различию вопросов и пределов управления, им предоставленного. И в этом отношении мы должны обратить внимание еще на одно известное в наше время различие меж- ду сельскими и городскими общинами, различие, которое для древности, по нашим актам, может быть выражено в следую- щих положениях:
    1) Одни сельские общины, по причине прав крестьянского перехода, могли быть пустошами, впусте, пустыми, в особом юридическом значении.
    _____________________
    1 Там же. 168.
    2 Там же. 41, 45.

    Так говорилось: пустошь, что была деревня, или: селище, такая же пустошь, что было сельцо или село, и вообще пустые сельские общины, тянувшие к населениям, к жилым дворам, к деревням и селам1. Торги, рядки, города никогда не назывались пустошами, хотя слу- чайно могли быть также пустыми, разоренными неприятелем или опустошенными мором. Объяснение такого употребле- ния языка находим в зна