Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    НАШЕ ЗНАМЯ – РУССКАЯ НАРОДНОСТЬ
    И. С. АКСАКОВ


    СОДЕРЖАНИЕ

    фото
  • ПРЕДИСЛОВИЕ
    СЛАВЯНОФИЛЬСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ НАЦИИ И ГОСУДАРСТВА
  • Народ, государство, общество
  • В чем сила России?
  • Доктрина и органическая жизнь
  • В чем недостаточность русского патриотизма
  • Отчего Россия так мало способна к обрусению своих окраин?
  • О нравственном состоянии нашего общества и что требуется для его оздоровления
  • Русский прогресс и русская действительность
    РУССКОЕ МИРОВОЗЗРЕНИЕ
  • О служебной деятельности (письмо к чиновнику)
  • Об издании в 1859 году газеты «Парус»
  • Передовая статья «Паруса»
  • Передовая статья
  • Статьи, предназначенные для третьего номера «Паруса»
  • Заключительное слово «Русской Беседы»
    СУЩНОСТЬ РУССКОЙ ИСТОРИИ И РУССКОЕ НАЦИОНАЛЬНОЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ
  • Возврат к народной жизни путем самосознания
  • Отчужденность интеллигенции от народной стихии
  • Народный отпор чужестранным учреждениям
  • О лженародности в литературе 60-х годов
  • Ответ Мещерскому
  • Петербург и Москва
  • Петербург или Киев?
    САМОДЕРЖАВИЕ И СВОБОДА
  • Ошибочность взгляда, будто свобода слова несовместна с существующей у нас политической формой правления
  • Что значит выйти нашему правительству на исторический народный путь?
  • Литература должна подлежать закону, а не административному произволу
  • Журналистика – выражение общественного мнения, а не какая-нибудь законодательная власть
  • Не есть ли вредная сторона печати необходимое зло, которое приходится терпеть ради ее полезной стороны?
  • Речь на коронационных торжествах 1883 года при короновании Императора Александра Третьего
    О РОССИИ
  • И любишь Россию – и невольно спрашиваешь себя, за что ее любишь
  • Отчего так нелегко живется в России?
    ПОЛЬСКИЙ ВОПРОС И РУССКОЕ ДЕЛО В ЗАПАДНОМ КРАЕ
  • Наши нравственные отношения с Польшей
  • Ответ на письмо, подписанное «Белорусс»
  • По поводу притязаний поляков на Литву, Белоруссию, Волынь и Подолию
  • Ложь сделалась органическим отправлением польской натуры
  • Украйнофильско-польский бред «Тараса Воли»
    ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС
  • Следует ли дать евреям в России законодательные и административные права?
  • Отчего евреям в России иметь ту равноправность, которая не дается нашим раскольникам?
  • Что такое «еврей» относительно христианской цивилизации?
  • Не об эмансипации евреев следует толковать, а об эмансипации русских от евреев
  • «Либералы» по поводу разгрома евреев
  • Иудаизм как всемирное явление
  • Желательно ли расселение евреев по всей России?
  • По поводу статей Брафмана о кагале
  • Еврейская агитация в Англии
  • Нормально ли положение евреев на нашем Западе и Юге, и их отношение к местному населению?
  • О том, как бы обезвредить евреев для христианского народонаселения
  • Обезвредятся ли евреи, преобразовавшись в культурный слой?
  • О Талмуде
  • Воззвание Кремьё, обращенное к евреям от лица «Всемирного Израильского Союза»
  • Разбор циркулярного воззвания «Еврейского Всемирного Союза»
  • Еще о воззвании «Всемирного Израильского Союза»
    ВОСПОМИНАНИЯ И ВЫСТУПЛЕНИЯ О ДЕЯТЕЛЯХ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ
  • Несколько слов о Гоголе
  • Речь о Гильфердинге, Дале и Невоструеве, произнесенная 25 февраля 1873 года на заседании Общества любителей русской словесности
  • Тютчев
  • Речь о А. С. Пушкине при открытии памятника поэту в Москве 8 июня 1880 года
  • КОММЕНТАРИИ

    КНИГИ ИЗДАТЕЛЬСТВА "ИСТИТУТА РУССКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ"

    Никольский Б. В. Сокрушить крамолу.
    Самарин Ю. Ф. Православие и народность.
    Величко В. Л. Русские речи.
    Лешков В. Н. Русский народ и государство.
    Киреевский И. В. Духовные основы русской жизни.
    Аксаков И. С. Наше знамя – русская народность.
    Аксаков К. С. Государство и народ.
    Черная сотня. Историческая энциклопедия.
    Вязигин. А. С. Манифест созидательного национализма.
    Филиппов Т. И. Русское воспитание.
    Троицкий В. Ю. Судьбы русской школы.
    Фадеев Р. А. Государственный порядок. Россия и Кавказ.
    Катков М. Н. «Идеология охранительства».
    Булацель П. Ф. Борьба за правду.
    Хомяков Д. А. Православiе Самодержавiе Народность.
    Хомяков А. С. "Всемирная задача России".
    Безсонов П. А. Русский народ и его творческое слово.
    Черняев Н. И. Русское самодержавие.
    Морозова Г. А. Третий Рим против нового мирового порядка.
    Грозный И. В. Государь.
    Васильев А. А. Государственно-правовой идеал славянофилов.
    Нечволодов А. Д. «Николай II и евреи».
    Чванов М. А. Русский крест.
    Киреев А. А. Учение славянофилов.
    Стогов Д. И. Черносотенцы: жизнь и смерть за великую Россию.
    Степанов А. Д. Святые черносотенцы и Священный Союз Русского Народа.

    Москва. Институт русской цивилизации 2008

    Аксаков И.С. Наше знамя – русская народность / Составление и комментарии С. Лебедева / Отв. ред. О. Платонов. — М.: Институт русской цивилизации, 2008. — 640 с. В 1859 году великий православный мыслитель – славянофил И.С. Аксаков провозгласил: «Наше знамя – русская народность как символ самостоятельности и духовной свободы, свободы жизни и развития». Эта мысль стала одной из вершин русского национального мировоззрения. Аксаков стоял на твердых православно- монархических позициях, отстаивая нерушимость русских национальных основ, традиций и идеалов. Выступал за общинно-артельное «народное производство» против насаждения западных экономиче- ских форм. Считал, что основой духовного возрождения человечества может стать союз славянских народов под руководством русского народа.

    Ряд произведений Аксакова, опубликованных в этой книге, выходят впервые после 1917 года.

    ISBN 978-5-902725-13-8

    © Институт русской цивилизации, 2008.

    ПРЕДИСЛОВИЕ

    И.С. Аксаков был не только литератор, он был – знамя, общественная сила.

    Н. П. Гиляров-Платонов

    Иван Сергеевич Аксаков один из самых значительных русских мыслителей, политиков и деятелей культуры второй половины XIX века. Кажется, не было в России 50–80-х гг. XIX столетия ни одного общественно-политического или культурного события без его активного участия. Не занимая государственных постов, он оказывал значительное влияние на внешнюю политику Российской империи, особенно в славянском вопросе. В Европе его опасались гораздо больше, чем петербургских министров. К нему как к последней надежде обращались угнетенные турками и немцами славяне. Статьи Ивана Аксакова читала вся Россия, и вместе с тем ни один из русских публицистов не имел столько столкновений с цензурой! Романсы на его стихи писали А. А. Алябьев, А. Л. Гурилев, М. А. Балакирев и другие композиторы. Глубокую порядоч- ность Аксакова признавали и его политические противники.

    «Честен, как Аксаков»! – это звучало как комплимент. И при этом сохранивший до конца дней своих юношеский идеализм, Иван Аксаков мог проявлять себя жестким и волевым поли- тиком. Один из первых русских социологов и оригинальный экономист, создатель русской политической философии, поэт и писатель, Аксаков искренне не считал себя теоретиком, не высоко ставя собственные публицистические и литературные труды. Действительно, в отличие от своих старших товарищей он не только и не столько занимался теоретизированием, но и пытался провести свои идеи в жизнь. Всю свою энергию он направлял на популяризацию славянофильского учения. Как политический деятель Аксаков сыграл значительную роль в российской и славянской жизни 1850–80-х, но положение практического политика не предполагает излишнее теорети- зирование. И тем не менее Аксаков по заслугам может счи- таться одним из виднейших теоретиков славянофильства. Если основатели славянофильства А. С. Хомяков, И. В. Кире- евский, К. С. Аксаков заложили философскую и культурную основу славянофильства, то Иван Аксаков может считаться создателем его политической теории. Помимо отражения «зло- бы дня» Аксаков много писал в своих изданиях и об основах славянофильской доктрины, хотя по своему темпераменту он действительно не любил и не писал теоретических трактатов. Основополагающие принципы Аксакова заключали единство «земли» и «государства» при духовной власти Православ- ной Церкви. Народ («земля») должен не просто повиновать- ся царю (воплощающему «государство»), он должен иметь и свои права, в первую очередь право высказывать свое мнение, свои надежды и чаяния. «Силу мнения – народу, силу власти – царю!» – эту славянофильскую формулу Аксаков отстаивал всей своей деятельностью. Однако ссылкой на «народное мне- ние» уже в те времена все правительства оправдывали любые, даже самые антинародные поступки. Поэтому Аксаков ввел в славянофильское учение наряду с понятиями «земля» и «го- сударство» еще и третий элемент – «общество». Общество, по Аксакову, есть лучшая часть народа, разрабатывающая народ- ное самосознание, и именно в этом заключается принципиаль- ное отличие общества от т. н. «интеллигенции». Нигилизм был логичным концом, до которого могла дойти лишенная нацио- нальной почвы «интеллигенция». Во времена петровских ре- форм произошел отрыв дворянства от народа, Церковь превратилась в звено государственного бюрократического аппарата. Отрыв просвещенного слоя от народа и национальной веры не мог не привести к появлению прослойки антинациональной «интеллигенции». Результатом был разрыв «просвещенной публики» и народа. Изменилось также и русское государство, из земской самозащиты превратившееся в бюрократическое, абсолютистское, чуждое русскому самодержавию, европеи- зированное образование. Аксаков называл его Петербургом. Он намеренно писал название имперской столицы по-немецки или по-голландски.

    Одну из своих статей Аксаков заканчивал призывом: «Пора домой!», понимая под домом исконную Русь. Думается, что и русским людям XXI века следует помнить завет великого славянофила, что Россия может и должна занять подобающее ей первое место в мире, но только вернувшись домой, к национальным истокам. Когда Аксаков умер, то 100 тысяч человек проводили его в последний путь. Практически все газеты Европы поместили посвященные ему некрологи. В Софии и Белграде появились улицы имени Ивана Аксакова.

    Но после его смерти вокруг имени Аксакова воцарилось почти полное молчание. Нет, это не тот случай, когда беспристрастная история все восстанавливает на свои места и искусственно раздутые репутации лопаются, когда гремевшие при жизни имена различных деятелей в лучшем случае остаются парой строчек в энциклопедиях. По отношению к Ивану Аксакову это все будет несправедливо. Иван Аксаков был приговорен к забвению со стороны тех сил, которые не смогли победить его при жизни и взяли реванш после смерти. Иван Аксаков был славянофилом, и это все объясняет.

    Что же такое славянофильство? Под этим объединяющим названием понимаются философские, исторические, литературно-художественные направления русской мысли, основанные на поиске места русского народа и России среди народов Запада и Востока. Главное положение славянофильства заключается в том, что в мире нет какой-то единой универсальной цивилизации, на которую должны равняться остальные, а существуют отдельные локальные цивили- зации. Россия также сама по себе уникальная самобытная цивилизация, такая же, как западная, исламская, индий- ская. Она не лучше и не хуже их, она просто иная. В осно- ве каждой цивилизации лежат национальные, религиозные и социально-политические факторы. Иначе говоря, в основе цивилизации – нация, религия, определяемая ею культура, социально-экономический и политический строй. Примени- тельно к России основы ее бытия в 1833 году гениально обо- значил граф С. С. Уваров в триаде Православие – Самодержа- вие – Народность. Эти вечные, как и сама Россия, принципы и сегодня полностью сохраняют свою силу. Вот как разъ- яснял содержание этой триады митрополит Петербургский и Ладожский Иоанн (1927–1995 гг.): «… этот лозунг не плод какого-то произвольного человеческого измышления, а кон- статация объективного факта того, что гармонично устроен- ное общество должно сочетать в своей основе три важнейших элемента: духовный, государственный, национальный. Эле- мент духовный – святое Православие. Элемент государствен- но организующий – самодержавность… Итак, православный духовный фундамент, державная государственная форма и народ как соборный носитель нравственного идеала – такова универсальная форма гармоничного общественного устрой- ства. И мы никуда от нее не уйдем».

    Пока мы говорили о славянофильстве в широком смысле слова. Такое славянофильство родилось вместе с Россией и бу- дет существовать, пока существует Россия. Но в каждой эпохе русской истории было и будет свое славянофильство. Разуме- ется, в условиях развития общества, происходящих в нем по- литических, социальных и этнических изменений должны ме- няться и некоторые принципиальные основы самого общества. И в этом смысле само славянофильство должно также меняться вместе с обществом. Понятно, что и славянофильство ранних времен было скорее интуитивным, «нутряным» чувством, а не теоретической доктриной. По-настоящему славянофильство в классической философской форме рождается в 30–40-х гг. по- запрошлого века, и именно Ивану Аксакову пришлось стать одним из виднейших его представителей.

    Но классическое славянофильство, как это было, увы, очень часто в национальной истории, стало жертвой преследо- вания со стороны правительства Российской империи, посто- янно закрывавшего славянофильские органы печати, подвер- гавшего преследованиям и арестам виднейших деятелей этого направления, включая Ивана Аксакова. И одновременно с ним на славянофилов обрушилась либеральная западническая ин- теллигенция, постаравшаяся вычеркнуть если не навсегда, то надолго славянофильство из русской истории. К сожалению, во многом это удалось. Россия нового тысячелетия пока еще только открывает себе идейное богатство славянофильской мысли позапрошлого века.

    Почему же славянофильство встретило столь яростное противодействие как правительственных кругов, так и «пере- дового общества»? С правительством у славянофилов действи- тельно были очень нелегкие отношения. Иван Аксаков мог на своем опыте многократно убедиться в этом. Главная причина заключалась в том, что со времен Петра Великого в России го- сударственная власть отдалилась от народа и «земли» (то есть народного самоуправления). Бюрократическое средостение между властью и народом было больше заинтересовано в том, чтобы народ безмолвствовал и покорно подчинялся всем, пусть даже самым преступным распоряжениям власти. Понятно, что славянофилы, требовавшие именно участия нации в решении вопросов ее существования, больше всего вызывали опасение у бюрократического средостения. Зато либералы, кричавшие о «свободе», и революционеры, рассуждавшие о власти «на- рода», под которым понимали только самих себя, вызывали у бюрократического аппарата империи совсем иные чувства. В самом деле, замена самодержавия конституционным правле- нием, чего требовали либералы – западники, в конечном счете привела бы к власти именно профессиональных управленцев, то есть тот же бюрократический аппарат. При этом чиновни- чество могло на совершенно законном основании воровать и еще обеспечивать себе защиту ссылками на «права» личности. Даже радикальные революционеры, громогласно заявлявшие о «народной воле», в конечном счете стремились подчинить всю русскую жизнь государству, то есть все той же бюрокра- тии. Вот отсюда и тот парадокс, что убежденные монархисты – славянофилы вечно конфликтовали с бюрократическим аппа- ратом монархии, в то время как «передовые» борцы со всеми основами русской жизни могли рассчитывать на сочувствие «просвещенного» общества.

    В XIX столетии, этом золотом веке русской культуры, происходили очень серьезные изменения в российском обществе. Возникшее еще при Петре Великом разделение между европеизированными верхами и оставшимся верным традиционной культуре народом стало к этой исторической эпохе особенно заметным. Ранее большинство дворян еще оставались вполне русскими по духу и образованию. Не случайно российские монархи так широко использовали в качестве управленцев различных немцев. Однако за столетие после «Указа о вольности дворянской» 1762 года немалая часть русского дворянства европеизировалась. Избавленное от обязательной службы, имея множество прав при отсутствии обязанностей, дворянство стало претендовать у самодержавия на всю полноту власти. Свои доводы помещики оправдывали, как это давно повелось на Руси, ссылками на передовой западный опыт.

    Так возникло либеральное движение, требовавшее ограничить самодержавие в интересах узкого слоя дворянской олигархии. Да, именно крепостники требовали, накануне ликвидации крепостного права, введения в России конституции, чтобы сохранить власть над освобождаемыми самодержавием «душами». И после 1861 года помещики составляли основу русского либерализма. Потеряв власть над «душами» крепостных, они хотели закрепить конституционно свои привилегии над народом. В этом – один из парадоксов русской жизни, наглядно доказывающий невозможность применения в России западных социологических понятий. Только неограниченное самодержавие в конкретных условиях второй половины XIX века могло обеспечить политические права народу, провести без крови и насилия масштабную политическую и экономическую модернизацию. Другое дело, что бюрократическое средостение сде- лало все, чтобы великие преобразования во многом оказались незавершенными.

    Еще более зловещую роль в русской истории того вре- мени сыграла появившаяся именно тогда мощная прослойка «интеллигенции». Борьба с «интеллигенцией» у славянофилов привела к парадоксальным результатам. Проиграв славянофи- лам политически, их оппоненты взяли реванш тем, что имен- но они и писали историю русской мысли. Причем речь идет даже не о том, что историография русской общественной мыс- ли была изложена западническими либералами и радикалами в виде примитивного изображения борьбы «прогрессистов» против «реакционеров». Уже в описываемую эпоху тон в прес- се и литературе задавали либералы. Им удавалось создавать репутации, формировать «общественное мнение», с которым считались и власти, и сами славянофилы. Именно культурной гегемонией противников исторической России можно объяс- нить тот факт, что откровенно слабые в литературном плане, но зато имеющие «общественную значимость» обличающие произведения становились классикой, зато многие философ- ские и художественные произведения, созданные представи- телями другого лагеря, подвергались остракизму. Под давлением «передовых» интеллигентов многие рус- ские деятели культуры и науки оказались вне академических учреждений. Так, друг и сподвижник Ивана Аксакова, круп- ный исследователь русского фольклора А. Ф. Гильфердинг, несмотря на огромный вклад в науку, был забаллотирован при выборах в Академию Наук. Немецкий состав российской Академии, мало изменившейся со времен Ломоносова, не мог простить немцу Гильфердингу его славянофильские взгляды. Кстати, и после смерти Ивана Аксакова подобное положение в русском академическом мире полностью сохранилось. Так, десятилетие спустя по аналогичным мотивам не попал в Ака- демию Д. И. Менделеев.

    О сложившейся в то время «либеральной жандар- мерии» много позже, уже после Октябрьской революции, писал бывший марксист, принявший православие еврей С. Л. Франк: «...сколько жертв вообще было принесено на алтарь революционного или «прогрессивного» обществен- ного мнения!... Едва ли можно найти хоть одного подлинно даровитого, самобытного, вдохновенного русского писателя или мыслителя, который не подвергался бы этому мораль- ному бойкоту, не претерпел бы от него гонений, презрения и глумлений. Аполлон Григорьев и Достоевский, Лесков и Константин Леонтьев – вот первые приходящие в голову са- мые крупные имена гениев, или, по крайней мере, настоя- щих вдохновенных национальных писателей, травимых, если не затравленных, моральным судом прогрессивного общества. Другим же, мало известным жертвам этого суда – нет числа!»1. Впрочем, «передовое общество» не брезговало прибе- гать и к откровенной клевете в адрес славянофилов. Даже та- кой замечательный философ, как Владимир Соловьев, не по- стеснялся лживо обвинить только что умершего славянофила Николая Данилевского в плагиате. И в отношении общепризнанных писателей, имеющих не вполне «прогрессивные» взгляды, как, например, Ф. М. Достоевский, в либеральной критике существовало своеобразное разделение художественного творчества и политической публицистики писателя. Первое прославлялось и изучалось, о втором предпочитали умалчивать. При всем внешнем уважении к личности Ф. М. Достоевского читающая публика почти не обратила внимание на редактирование писателем консервативного журнала «Гражданин». Когда издатель «Гражданина» князь В. П. Мещерский высказал надежду, что под редакцией Достоевского журнал приобретет популярность, то писатель был настроен скептически. В своих мемуарах В. П. Мещерский привел слова Достоевского.

    «Нет, – говорил он, – не предавайтесь иллюзиям, мое имя вам ничего не принесет: ненависть к «Гражданину» сильнее моей популярности; да и какая у меня популярность? У меня ее нет, меня раскусили, нашли, что я иду против течения» 2.

    Идеологию и политику славянофилов, раз уж полностью замолчать их было трудно, западники также разделяли на пе- риоды. По утверждению западников (причем все это без изме- нений перешло и в советские учебники и отчасти сохраняется и в научно-популярной литературе до сих пор), до 1861 года славянофилы были «хорошими», поскольку боролись про- тив крепостничества. Зато после отмены крепостного права произошло «вырождение», «упадок», «кризис», «поворот к реакции» славянофильства. Разумеется, цельность славяно- фильской теории западниками игнорировалась. В советскую эпоху в 1960-х гг. были отчасти реабилитированы славяно- фильская эстетика и литературно-критическая деятельность, но все остальное творчество славянофилов, особенно «позд- них», было запрещено. Всякое упоминание о них сводилось к ругательству. Так, некий У. А. Гуральник в 1972 году писал: «Это позднее славянофильство лишь отчасти напоминает тот корень, из которого оно выросло. Воинствующий национализм и панславизм, оголтелый религиозный обскурантизм и откро- венное мракобесие – вот на каких принципах основывалась деятельность славянофилов новой формации»3.

    Не следует думать, что подобное явление, когда обще- ственное мнение узурпируется достаточно узкой группой интеллигенции, чьи мнения и симпатии становятся в обще- ственном сознании чем-то вроде религиозных догматов, было свойственно только России. Крупный французский историк О. Кошен (1876–1916 гг.), изучая историю Великой Француз- ской революции, обратил внимание на роль в идеологической подготовке революции «обществ мысли». К ним относились литературные, философские кружки, масонские ложи, свет- ские салоны, просветительские объединения и т. п. Большин- ство деятелей культуры предреволюционной Франции, а так- же стремящиеся к популярности аристократы были членами подобных обществ. За несколько десятилетий до падения Ба- стилии в «литературной республике» восторжествовали идеи просветителей, подверглись осмеянию религия и традиции Старого Порядка. «Общества мысли» определяли общественные моды и вкусы, выносили безапелляционные суждения по всем вопросам. Так сложилось специфическое контр-общество со своей контр-культурой, быстро превратившееся в домини- рующую культуру. По словам О. Кошена, это контр-общество «имеет свою конституцию, своих магистратов, свой народ, свои почести и свои усобицы. Там тоже изучают проблемы по- литики, экономики и т д., там рассуждают об агрономии, ис- кусстве, морали, праве. Там дебатируются текущие вопросы, там судят должностных лиц. Одним словом, это маленькое государство – образ большого с одним лишь отличием: оно не является большим и не является реальным» 4.

    Кошен назвал такое контр-общество «малым народом». Великая Французская революция была торжеством «малого народа» над нацией. В настоящее время концепция О. Кошена получила широкую популярность в западных научных кругах, переизданы все его произведения. Переизданы они и в России. В Испании ХIХ века также сложилось положение, когда достаточно незначительная группа интеллектуалов, либера- лов по политическим взглядам и позитивистов в философии, сумела создать «черную легенду» – превратное впечатление обо всей испанской истории, национальных нравах, научных достижениях. Характерно, что основные положения «черной легенды» живы и поныне. Например, до сих пор существует миф о чудовищности испанской инквизиции, на многие поряд- ки преувеличивается число ее жертв. При этом в современной Испании нового тысячелетия признание этого мифа является для интеллигента обязательным признаком лояльности по от- ношению к демократии и его полного разрыва с «реакцион- ным» прошлым. Приходится признать, что создание «черной легенды» об испанской инквизиции стало одним из первых успешных приемов навязывания обществу ложных стереоти- пов. Подобное контр–общество в Испании получило название «Анти-Испания».

    Уже в ХХ веке А. Грамши ввел понятие культурной гегемонии, подчеркивая, что культурное господство приводит и к политической власти.

    Легко заметить, что в России таким же контр-обществом, как «малый народ» во Франции или «Анти-Испания», была «ин- теллигенция» в том специфическом понимании, которое сложи- лось в пореформенной России. Центрами интеллигенции были круги читателей «толстых» журналов. В силу многих обстоя- тельств интеллигенции удалось завоевать культурную гегемо- нию в российском обществе. И еще до крушения Российской им- перии интеллигенции удалось монополизировать общественное мнение, навязать обществу своих кумиров, подорвать авторитет своих оппонентов. Неслучайно появился термин «либеральная жандармерия», характеризующий диктат либерального обще- ственного мнения, его сектантскую нетерпимость и воинствен- ность. Достаточно сказать, что историю славянофильства пи- сали либералы с фамилиями М. О. Гершензон, Б. Г. Столпнер, М. К. Лемке, А. С. Изгоев (Ланде), С. А. Венгеров, Ю. И. Айхен- вальд, А. Г. Горнфельд, М. М. Стасюлевич, А. М. Скабический, А. Н. Пыпин, Н. Л. Бродский, А. А. Корнилов, П. Н. Милюков и пр. Парадоксально, что и советская историческая наука продол- жала оценивать славянофильство, отталкиваясь от суждений прогрессистов, связанных с кадетами, эсерами или меньшеви- ками. Поразительно, но и в белой эмиграции славянофильство продолжали оценивать в духе прежних либеральных суждений Н. А. Бердяева или бывшего марксиста Г. П. Федотова.

    Итак, в России во второй половине XIX столетия в обла- сти идеологии восторжествовала либеральная интеллигенция, в значительной степени состоящая из инородцев. Отстаивая свои групповые интересы, эта группа была заинтересована в изложении истории русской мысли в соответствующем ключе. В результате, хотя сочинения Ивана Аксакова выдержали два издания сразу после его смерти, издавались его письма и ли- тературные произведения даже в советскую эпоху, но либера- лам удалось замолчать труды и деятельность Ивана Аксакова в сфере политики (как, впрочем, и других славянофилов).

    Пожалуй, только сегодня возникает возможность объек- тивной оценки самого славянофильства и его виднейших пред- ставителей, таких, как Иван Аксаков.

    2.

    История классического славянофильства XIX столетия во многом есть история семьи Аксаковых. Жизнь рода Аксако- вых и есть воплощенное славянофильство.

    Род Аксаковых хотя и не обладал титулами, был одним из самых древних аристократических родов России. Родо- начальником Аксаковых считался варяг Симон, племянник норвежского короля Гакона Слепого, прибывшего в Киев в 1027 году. Вообще-то русские аристократы любили выводить свою родословную от мифических «немецких» или «ордын- ских» предков, «отъехавших» в Москву. Но Симон – действи- тельно историческая личность. Согласно русским летописям, Симон выдвинулся при дворе Ярослава Мудрого. Симон при- нял православие и всегда проявлял усердие в вере. Основателю Киево-Печерской Лавры Антонию Печерскому Симон подарил на украшение алтаря золотую цепь в 50 гривен и драгоценный венец5. В Киево-Печерской Лавре Симон построил Успенскую церковь, где и был похоронен. Его сын Георгий (или, в древ- нерусском произношении, Юрий) Симонович был боярином у князя Киевского Всеволода, отца Владимира Мономаха, а затем и самого Мономаха. Согласно Киево-Печерскому Пате- рику, дав в удел своему юному сыну Юрию Долгорукому Суз- дальскую землю, Владимир Мономах сделал его воспитателем Георгия Симоновича. Впоследствии, когда Юрий Долгорукий вокняжился в Киеве, Георгий Симонович стал управлять всей Суздальской землей. Интересно, что археологи среди бояр- ских усадеб XI–XII века в Суздале обнаружили и дом Георгия Симоновича. Кстати, сам хозяин дома, видимо, еще не забыл свое варяжское происхождение. Так, в его усадьбе была найде- на литейная форма с рунической надписью6. И в дальнейшем потомки Симона верой и правдой служили русским монархам. Праправнук Симона, Василий, по прозвищу Взолмень, был московским тысяцким в начале княжения Дмитрия Донского. В дальнейшем, в середине XV века, один из потомков Васи- лия, Иван Федорович, получил прозвище Оксак (Аксак), что по-татарски означает «хромой», вероятно, действительно об- ладая таким недостатком. Именно от него пошел род собствен- но Аксаковых, навсегда получивших это родовое имя. От мо- сковских государей Иван Федорович получил село Аксаково на реке Клязьме. Интересно, что вместе с расширением рос- сийской территории и владения Аксаковых распространялись на восток. В 1692 году стряпчему Петру Алексеевичу Аксако- ву была пожалована земля в Симбирском уезде. Там находи- лось село Троицкое, имевшее и второе название – Аксаково, принадлежавшее прадеду Ивана Аксакова. Вскоре Аксаковы еще дальше продвинулись на восток. Степану Михайловичу Аксакову (1724–1797 гг.), по словам его внука, писателя Сергея Аксакова, «тесно стало жить в Симбирской губернии, в родо- вой отчине», и он принял участие в колонизации Оренбургско- го края. Приобретя землю под Бугурусланом, Степан Аксаков переселил с Поволжья туда своих крепостных, основав село Знаменское, или Новое Аксаково. Помимо крепостных, на эти же земли двинулись и новые переселенцы. Как писал его внук, «с легкой руки Степана Михайловича переселение в … Орен- бургский край начало умножаться с каждым годом. Со всех сторон потянулись луговая мордва, черемисы, чуваши, татары и мещеряки; русских переселенцев, казенных крестьян разных ведомств и разнокалиберных помещиков также было немало»7. Всего лишь один эпизод в той титанической деятельности рус- ских людей по созданию Державы!

    Аксаковы могут считаться своего рода типичными представителями служилого дворянства. Родственниками Ак- саковых были такие старинные московские боярские роды, как Воронцовы, Вельяминовы, Сабуровы. И в более позднее время Аксаковы продолжали служить Царю и Отечеству. Из других представителей рода Аксаковых можно выделить Ни- колая Ивановича Аксакова (1730–1802 гг.), который был губернатором в Смоленске и Ярославле, дослужился до чина генерал-лейтенанта.

    Иван Сергеевич Аксаков родился 26 сентября 1823 года в истинно-русской патриархальной семье в полном смысле этого слова. Про него действительно можно сказать, что он был рожден славянофилом. Отцом Ивана Аксакова был из- вестный писатель Сергей Тимофеевич Аксаков (1791–1859 гг.), автор многократно переиздаваемых и в наши дни «Детских годов Багрова-внука» и сказки «Аленький цветочек». Мать Ивана, Ольга Семеновна, урожденная Заплатина, была до- черью суворовского генерала и пленной турчанки. О мате- ри много лет спустя Иван вспоминал: «…она вся принадле- жала русскому быту. Русские обычаи, особенно церковные, русская кухня, русская природа – все это было ей родное»8. Семья была большая (14 детей, из которых шесть сыновей и восемь дочерей!) и дружная. Авторитет «отесеньки», то есть отца, был непререкаем. Иван был третьим сыном в семье. В отличие от основ- ной массы русских дворян, отдававших детей на воспитание гувернерам-иностранцам, Аксаковы сами занимались воспи- танием детей. Как вспоминал Иван Аксаков, в их доме «дет- ская не существовала, то есть не существовал тот сомкнутый, разгороженный уголок, где под надзором наемных педагогов возрастает молодое поколение в какой-то искусственной, пресной атмосфере, не имеющей ничего общего с действительной жизнью. В семействе Аксаковых дети были постоянно с ро- дителями, со старшими, жили их жизнью, интересовались их интересами»9.

    Иван увидел свет в деревне Надежино (или другое на- звание – Куроедово) Белебеевского уезда Оренбургской губер- нии. Именно там, на степной окраине России, среди простого народа, он провел первые свои годы. В 1827 году Аксаковы переехали в Москву. Гостеприимный и хлебосольный дом Ак- саковых с этого времени стал одним из центров русской ли- тературной и театральной жизни. Постоянными гостями «Ак- саковских суббот» были Н. В. Гоголь, актеры М. С. Щепкин и П. С. Мочалов. В доме Аксаковых Гоголь читал свои новые произведения, и семейство Аксаковых были первыми слуша- телями и критиками его творчества. Аксаков-старший был хорошо знаком с рядом литераторов русского направления.

    В частности, крепкая дружба связывала его с несправедливо забытым ныне писателем адмиралом Александром Семено- вичем Шишковым, неутомимым борцом за чистоту русского языка, создателем литературного кружка «Беседа любителей русского слова». Часто посещал Аксаковых историк М. П. По- годин, филолог и историк Ю. Венелин, философ Н. И. Надеж- дин, профессор физики, а в действительности – своеобразный философ М. Г. Павлов. В дружеских отношениях находился Сергей Тимофеевич с молодыми начинающими писателями И. С. Тургеневым и Львом Толстым. Впрочем, постепенно все чаще стали собираться у Аксаковых будущие теоретики сла- вянофильства – Алексей Степанович Хомяков, братья Иван и Петр Киреевские. Здесь, в дружеской обстановке, в горячих дискуссиях, и рождалось славянофильство. Кстати, в то время ожесточенная идейная борьба еще не препятствовала тому, что на аксаковские субботы приходили и принципиальные оппо- ненты славянофилов, радикальные западники – А. И. Герцен, В. Г. Белинский, Т. Н. Грановский, П. Я. Чаадаев. Старший Аксаков сыграл выдающуюся роль в развитии русской литературы не только и не столько собственными произведениями, а своим благотворным участием в жизни многих русских творцов. Отличаясь тонким художественным чутьем, Сергей Тимофеевич прекрасно понимал неизбежные творче- ские проблемы, от которых не застрахован ни один художник. Так, в 1830 году, когда против Пушкина с заявлением, что его талант угасает, выступил известный издатель Н. А. Полевой, С. Т. Аксаков немедленно стал выступать в защиту поэта. При этом для Сергея Тимофеевича не имело значения, что когда- то Пушкин выступал против литераторов-«шишковистов», к которым с полным основанием относил себя и сам Сергей Ак- саков. Истина для него была выше личных обид!

    Сергей Тимофеевич служил цензором. И на этой службе он наглядно показал, что преданность стране и царю не означают беспрекословного повиновения. Именно С. Т. Аксаков в 1832 году пропустил в только что открытом журнале «Европеец» статью И. В. Киреевского «Девятнадцатый век». Это было произведение, справедливо считающееся одним из фундамен- тальных положений классического славянофильства, в котором И. В. Киреевский трактовал проблемы просвещения России в связи с общеевропейским развитием. Киреевский полагал, что современность требует синтеза двух противоборствующих на- чал – «безусловно разрушительного» и консервативного, «на- сильно соединяющего»; в философии это привело к «системе тождества» Шеллинга, в литературе – к примирению класси- цизма и романтизма, «стремлению к жизни действительной». Спрашивается, чего здесь крамольного? Но в России слишком часто отстаивание малейшей самобытности русской истории и культуры вызывали ярость западнической интеллигенции и властей, стремящихся угодить ей. Именно эта статья привела к закрытию журнала, в котором участвовали Е. А. Баратын- ский, В. А. Жуковский, Н. М. Языков и дал согласие на участие А. С. Пушкин. Самого Киреевского от ссылки спасло только заступничество поэта Жуковского, его родственника. Одновре- менно со статьей И. Киреевского цензор Аксаков пропустил пародийную поэму «Двенадцать спящих будочников», под- писанную Елистратом Фитюлькиным (настоящее имя автора было И. Проташинский), содержащую убийственную сатиру на произвол московской полиции. Терпение властей иссякло, и Сергей Тимофеевич был отстранен от должности цензора.

    Разумеется, деятельная натура старшего Аксакова не мог- ла примириться с ролью обычного помещика. Сергей Тимофе- евич стал инспектором, а затем – директором Константинов- ского межевого института, главную роль в создании которого сыграл сам. Свои этические черты старший Аксаков проявил и здесь. Так, в 1838 году он предоставил место преподавателя русского языка в институте В. Г. Белинскому, который после закрытия «Телескопа» был в отчаянном материальном положе- нии. Аксаков не разделял революционных взглядов Белинско- го, но ценил его как честного человека (в те времена среди за- падников такие попадались). В 1839 году в связи с ослаблением здоровья Сергей Тимофеевич оставил службу, посвятив себя целиком литературному творчеству.

    В 1843 году старший Аксаков приобрел под Москвой усадьбу Абрамцево, где и жил с семьей. Писателя, страстно- го охотника и рыболова, Абрамцево привлекло своими бога- тыми охотничьими угодьями и отменным уловом. Человеку с развитым эстетическим чувством, каким был Сергей Тимо- феевич, Абрамцево было дорого своими красотами. Но самое главное достоинство Абрамцева заключалось в том, что оно было расположено рядом с Троице-Сергиевой Лаврой. Семья Аксаковых всегда отличалась твердым и искренним право- славием, хотя именно в эту эпоху среди «просвещенного об- щества» получили распространение или полное равнодушие к религии, или модные мистико-оккультистские взгляды. Но Аксаковы, все представители рода которых всегда отлича- лись цельностью натуры, никогда не предавали веру пред- ков. Где же еще мог поселиться истинно-русский человек? С Абрамцевым будут связаны многие годы жизни и Ивана Сергеевича. В Абрамцево также приезжали многочисленные друзья Аксаковых. Дважды побывал там И. С. Тургенев. В романе «Дворянское гнездо» почти с натуры описана усадьба Аксаковых. Прообразом героини романа, «тургеневской девушки» Лизы Калитиной, была дочь Сергея Тимофеевича Вера Аксакова (1819–1864 гг.).

    Забегая вперед, отметим, что Абрамцево в 1870 году приобрел известный купец-старообрядец Савва Мамонтов и восстановил пришедшую в упадок усадьбу, попытавшись сохранить «аксаковский дух». Чуть позднее в Абрамцеве возник художественный кружок, среди членов которого были В. М. Васнецов, В. Д. Поленов, М. В. Нестеров, К. А. Коровин и многие другие. Эта группа художников отличалась тем, что не только и не столько провозглашала свою оригинальность, сколько стремилась возродить народные художествен- ные промыслы и ремесла. Во всех своих творческих поисках участники абрамцевского кружка стремились исходить из произведений крестьянского искусства. Видимо, сам воздух усадьбы в Абрамцеве был славянофильским.

    3.

    В доме Аксаковых, а также в московских салонах Елаги- ной и Свербеевых, частыми гостями которых были Аксаковы, практически на глазах нашего героя и появилось на свет клас- сическое славянофильство. Исторически славянофильство по- является в результате своеобразной заочной полемики о про- шлом, настоящем и будущем России, развернувшейся в 30-е гг. XIX века. Знаменитый глава III отделения Собственной Е. И. В. канцелярии А. Х. Бенкендорф, человек, не лишенный литера- турного дара, один из своих Верноподданнейших докладов за- кончил знаменитой фразой: «Прошедшее России удивительно, настоящее более чем великолепно, будущее выше всего, что может представить себе самое пылкое воображение!» Этой квинтэссенции казенного оптимизма ответил в своем «Философическом письме», ставшем своеобразным ма- нифестом западнического взгляда на Россию, П. Я. Чаадаев: «Прошлое ее (России) бесполезно, настоящее тщетно, а буду- щего у нее никакого нет»! Разумеется, те, кто не разделял ни энтузиазма Бенкендорфа, ни русофобии Чаадаева, также не могли не высказаться о судьбе России. 1839-й год считается годом возникновения классического славянофильства, поскольку именно тогда А.С. Хомяковым и И.В. Киреевским были изложены основные положения славянофильской доктрины.

    В этом году давний друг семьи Аксаковых Алексей Степанович Хомяков прочитал свою рукопись «О старом и новом», в которой были изложены взгляды, весьма далекие от славянофильства. Таким своеобразным способом Хомяков стремился вызвать полемику среди своих потенциальных единомышлен- ников и заставить их высказаться со всей определенностью по наиболее злободневным проблемам России (подобные прово- цирующие приемы были в духе неутомимого спорщика Хомякова). В московских салонах развернулась дискуссия, вызвав- шая окончательное размежевание западников и славянофилов. Иван Васильевич Киреевский в ответной статье изложил философские основы славянофильства. Соображения Киреевско- го и Хомякова уточнялись и развивались Константином Акса- ковым, старшим братом Ивана Аксакова.

    Нельзя не отметить неизбежность появления этой фило- софии. Более того, само славянофильство отнюдь не являет- ся чем-то принципиально новым для русской философской мысли, ведь проблема осмысления национального прошлого и настоящего вообще является центральной в отечественной философии. Нового Алексей Хомяков и Иван Киреевский при- внесли лишь философский метод классической немецкой фи- лософии.

    О сущности классического славянофильства хорошо ска- зал известный философ русского зарубежья Ф.А. Степун: «Сла- вянофильское утверждение России совершенно тождественно духовному и бытовому патриотизму западных народов; запад- ническое отрицание Руси... явление Западу неизвестное, явле- ние типично русское»10.

    Патриотизм как основа славянофильства придал этому философскому и литературному направлению особенную силу, совершенно несопоставимую с реальной численностью самих теоретиков. Граф Блудов, председатель Государственного Со- вета, говорил Николаю I, что «все славянофилы поместятся на одном диване», став, таким образом, творцом выражения «ди- ванная партия»11. Но при всем том, что сами родоначальники славянофильства действительно были небольшим кружком, говорить, что они подобно декабристам «страшно далеки от народа», не приходится.

    Взгляды славянофилов, которые всего лишь системати- зировали то, что уже, как говорится, «носилось в воздухе», действительно получили широкую популярность у думающих русских людей. Виднейший западник, профессор Московского университета Т.Н. Грановский с тревогой писал Н. В. Стан- кевичу, также западническому философу: «Досадно, что они (славянофилы) портят студентов, вокруг них собирается мно- го хорошей молодежи и впитывают эти… речи. Иван Киреев- ский ищет теперь место профессора философии… Бесспорно, он человек с талантом и может иметь сильное влияние на студентов»12. С этим был согласен и Герцен: «Вредны они до чрезвычайности». «Неистовый Виссарион» Белинский в ответ на предложение принять участие в дебатах со славянофилами писал Герцену: «Я жид по натуре, и с филистимлянами за од- ним столом есть не могу». И западники немедленно присту- пили к борьбе со славянофильством в союзе с бюрократиче- ским аппаратом империи. И в те времена, да и в наши дни, вся дискуссия со стороны западников сводится исключительно к воплям, чтобы «перекричать» оппонентов, затыкая им рты, и откровенной клевете, а вовсе не к аргументам. Славянофилам отбиваться было нелегко, ведь никто из них не занимал уни- верситетской кафедры, из-за цензуры славянофилы долго не могли иметь печатного органа. Зато все это имели западники. Впрочем, славянофилы были не из тех, кого пугает борьба.

    Создателями классического славянофильства были выдающиеся личности. Так, Алексей Степанович Хомяков (1804–1860 гг.) происходил из старинного дворянского рода. Он получил прекрасное домашнее образование. Уже в 15 лет Хомяков сделал перевод книги древнеримского писателя Та- цита «Германия», что стало его первой печатной работой. В Московском университете Хомяков получил степень кандида- та математических наук. Хомяков отличился в войне с турка- ми 1828–1829 гг., получив орден Анны. Хомяков писал стихи, о которых лестно отозвался Пушкин, занимался различными техническими усовершенствованиями, получив, в частности, в Англии патент на создание нового вида паровой машины, усо- вершенствовал хозяйство в своем имении, воспитывал своих девятерых детей. Но при этом Хомяков всегда был православ- ным человеком, что позволило ему никогда не испытывать ми- ровоззренческих колебаний. Хомяков был принципиальным противником крепостного права («если только можно назвать правом такое наглое нарушение всех прав!» – писал Хомяков). По всем своим интеллектуальным и моральным качествам Хомяков стал лидером кружка славянофилов. Впоследствии Иван Аксаков издаст Собрание сочинений Хомякова.

    Иван Васильевич Киреевский (1806–1856 гг.), чья полемика с Хомяковым и привела к кристаллизации теории классического славянофильства, также был одним из самых самобытных философов России. Собственно, уже совсем юным Киреевский вступил в философский кружок любо- мудров. Поэт В. А. Жуковский, которому мать Киреевско- го приходилась племянницей, оказал огромное влияние на формирование личности философа. Киреевский был хоро- шо знаком с Пушкиным, Н. В. Гоголем, Н. П. Погодиным и другими выдающимися современниками. В 1828 году в «Мо- сковском Вестнике» появилась статья Киреевского «Нечто о поэзии Пушкина», в которой молодой критик первым об- ратил внимание на народность творчества поэта. Совершив поездку в Германию, Киреевский познакомился с Г. Гегелем, Ф. Шеллингом и Ф. Шлейермахером. И именно знакомство со светилами западной философии окончательно убедило Киреевского в том, что нового в европейской философии нет, все их идеи изложены уже в творениях Святых Отцов. Кире- евский все больше стал уделять внимания изучению богос- ловия, у него завязались знакомства с духовными лицами. Особое значение для Киреевского имело посещение Опти- ной Пустыни. Знакомство с оптинскими старцами оконча- тельно привело к духовному перевороту Киреевского, став- шего воцерковленным человеком. Киреевский полагал, что логическая рассудочность и практицизм привели европей- скую цивилизацию к бездуховности, выразившейся в рево- люционных переворотах и рационалистической философии. Считая религию главной силой общественного прогресса, он полагал, что Россия и славянство сумели сохранить патри- архальность и религиозность, несмотря на реформы Петра I, привившего народу западные формы жизни. Задача России, по мнению Киреевского, заключалась в возвращении к само- бытности, «к цельности бытия», которое смогут дать знание творений восточных Отцов Церкви и Православие, что, в свою очередь, позволит переосмыслить достижения Запада и постичь истину.

    Несколько позднее к славянофилам примкнул Юрий Фе- дорович Самарин (1819–1876 гг.), также выходец из знатного рода, знаток и поклонник философии Гегеля. В 1847 году Са- марин опубликовал прославившую его статью, посвященную критике представителей «государственной школы» за попыт- ки перенести на русскую историю исторические принципы европейского общества и за недооценку роли общины. Сама- рин говорил, что образцом общественных отношений в России должен стать не индивидуализм, а иерархия христианской об- щины с верховной властью во главе.

    Наконец, еще одним из создателей классического славя- нофильства стал Константин Аксаков (1817–1860 гг.). Констан- тин в 1832 году поступил на словесное отделение Московско- го университета, которое закончил за три года. Еще будучи студентом, Константин стал членом кружка поклонников не- мецкой философии под руководством Н. В. Станкевича. Чле- нами кружка были такие выдающиеся люди, без которых не- возможно представить русскую культуру. Белинский, Герцен, будущий анархист Бакунин, будущий вождь охранительной России Катков. «В этом кружке, – позднее вспоминал К. Ак- саков, – выработалось уже общее воззрение на Россию, на жизнь, на литературу, на мир – воззрение, большей частью отрицательное»13. Разумеется, Константин Аксаков через не- которое время порвал с кружком Станкевича. Зато он тесно сдружился с Хомяковым.

    Несмотря на разницу в возрасте в 13 лет, на противо- положность темпераментов, Хомяков и Константин Аксаков вместе воплощали славянофильство 1840-х гг. Константин воспринимал славянофильство не просто как доктрину, а как образ жизни. Константин Сергеевич истово проповедовал славянофильские воззрения в салонах того времени, первым из славянофилов оделся в русскую одежду (сапоги, рубашка с косым воротом, зипун, мурмолка), отпустил бороду. Разумеется, для одевающихся «по-европейски» западников и госу- дарственных чиновников это было чем-то странным. Когда же правительство начало в 1848 году преследовать славянофилов, то именно наличие бороды у человека, не относящегося к кре- стьянству или купечеству, стало чуть ли не доказательством неблагонадежности и основанием для ареста.

    Сердцевину и творческую основу национального своео- бразия каждой страны, по мысли классиков славянофильства, составляет религия, и в частности для России Православие. Заметим, что и в XX веке многие выдающиеся западные мыслители, например, А. Тойнби, считали религию если не главной, то одной из основных характеристик цивилизации. По остроумному замечанию академика И.Н. Моисеева, не религия определяет цивилизацию, а цивилизация определя- ет религию. В этом смысле действительно можно говорить о русском Православии, которое носит особый русский харак- тер, отличаясь от Православия, скажем, румынского. Циви- лизация, безусловно, нуждается в религиозной идеологиче- ской системе, которая помогает цивилизации осознать себя таковой, дает чувство духовного единства обществу, даже лишенному политического единства (например, Древняя Греция, разделенная на множество полисов, или Русь перио- да удельной раздробленности). Одновременно религия обе- спечивает четкое противопоставление другим иноверным цивилизациям, что уже сразу подчеркивает самобытность каждой цивилизации.

    Кроме религии, другой особенностью России славяно- филы справедливо считали крестьянскую общину. Коллек- тивистский характер русского общества в значительной сте- пени способствовал широкому укоренению в России самых различных социалистических теорий и, напротив, привел к тому, что идеи либерализма от Екатерины II до Ельцина не имеют никакого воздействия на массы. Заметим, что на За- паде левые исповедуют коллективистские теории, а для пра- вых характерен упор на индивидуальные права. В России и для левых, и для большинства правых присущ своеобразный культ коллективизма, и отличия левых с правыми заключа- ются лишь в степени признания социального равенства меж- ду группами людей, будь то сословия, классы и пр.

    Разумеется, кружок славянофилов не только теоретизи- ровал. Так, брат Ивана Киреевского Петр, не создавая фило- софских или литературных произведений, внес несравненный вклад в развитие русской культуры. Определившись в своих славянофильских пристрастиях и веря в великую судьбу рус- ского народа, Петр Киреевский с 1831 года стал систематиче- ски записывать народные песни, мечтая воссоздать духовную основу народа, в них запечатленную. К этой работе он сумел привлечь многих литераторов, среди которых были А.С. Пуш- кин, Н.В. Гоголь, В.И. Даль, М.П. Погодин. В поисках песен Петр Киреевский в прямом смысле слова исходил пешком це- лые губернии. Петр Киреевский создал уникальное собрание, насчитывавшее свыше 10 тыс. песен, составившее эпоху в оте- чественной фольклористике. При его жизни из-за цензурных сложностей было напечатано лишь 67 песен. Более того, не- смотря на ряд изданий дореволюционного и советского време- ни, большая часть собрания остается неопубликованной. Иван Аксаков вместе с Владимиром Далем в 1860–74 гг. опубликовали в 10 выпусках часть собранных Петром Киреевским песен.

    Еще один славянофил, Дмитрий Валуев, умерший в 25 лет, успел за свою короткую жизнь собрать и обработать множество материалов по истории русского и славянских народов.

    Итак, классики славянофильства XIX в. философски обо- сновали цивилизационную самобытность России. В этом их непреходящее значение перед русской культурой. В 40-х гг. XIX века славянофильство в основном в своей теоретической основе было создано. Развивать и углублять его, практически реализовывать пришлось уже Ивану Аксакову.

    4.

    Иван Аксаков с детства отличался серьезностью, склон- ностью к интеллектуальной деятельности. В детстве он болел скарлатиной, и, чтобы не заразить многочисленных братьев и сестер, родители его временно изолировали. С родными Иван общался через записки, художественный стиль которых приятно поразил отца. «Иван будет великий писатель!» – сказал Сергей Тимофеевич, ознакомившись с одной из записок сына. Однако только домашнего, пусть даже аксаковского, образо- вания было недостаточно. Аксаковы всегда служили царю и стране, но при этом всегда считали, что только образованный человек может быть настоящим дворянином. И в конце апреля 1838 года Иван, не достигший еще 15-летия, отправился в Пе- тербург поступать в Училище Правоведения. Это было высшее учебное заведение, совсем недавно, в 1835 году, созданное по инициативе М. М. Сперанского и готовящее кадры для граж- данской службы. Расположенное на Фонтанке, д. 6., Училище Правоведения отличалось высоким уровнем обучения. Позднее его закончили писатель М. Е. Салтыков-Щедрин, композитор П. И. Чайковский, политический деятель К. П. Победоносцев, поэт А. Н. Апухтин, критик В. В. Стасов, художник А. Н. Се- ров. Но это было позднее, а пока Училище еще делало первые шаги. Иван Аксаков стал первым из числа самых знаменитых выпускников.

    В Петербурге Иван Аксаков жил у своей тетки Надежды Тимофеевны Карташевской. Вместе с Иваном жили и учились его братья – Григорий (был старше на три года), также учившийся на правоведа, и Михаил, который был младше на год, поступивший в Пажеский корпус. Правда, со временем Иван остался один – Григорий закончил Училище Правоведения в 1840 году, в первом выпуске, и поступил на службу. Брат Михаил, как и все Аксаковы очень одаренный музыкально, в марте 1841 года умер, не дожив и до 17 лет, на руках Ивана.

    В 1842 году Иван заканчивает Училище и поступает на службу секретарем 2-го (уголовного) отделения 6-го Департа- мента Сената. Он служит честно и усердно. В целом на службе Аксаков зарекомендовал себя работоспособным идеалистом. Он не отбывал повинность, а действительно трудился с ду- шой по 16—18 часов в сутки, видя в этом долг перед страной и народом. Впрочем, Аксаков успевает также написать мисте- рию «Жизнь чиновника» (опубликованную лишь в 1861 году за границей). Основное содержание мистерии – столкновение молодого идеалиста с реальной прозой чиновной жизни.

    Молодой чиновник принял участие и в составлении зако- нов Российской империи. Специальная комиссия под руковод- ством Николая Милютина, будущего деятеля освобождения крестьян, начала разрабатывать проект нового городского уло- жения. В комиссию был привлечен и молодой правовед Иван Аксаков. Результатом деятельности комиссии Н. Милютина было создание нового положения, несколько расширившего полномочия Городской Думы, в состав членов которой стали входить дворяне, имеющие городскую недвижимость. Это был шаг к созданию городского самоуправления. В 1846 году по- ложение утвердил император, и оно вступило в силу в Петер- бурге, Москве и Одессе.

    Скоро Аксакову представилась возможность оставить кабинет сенатской канцелярии и повидать Россию. В конце 1843 года в Астраханскую губернию была отправлена ревизи- онная комиссия под председательством князя П. П. Гагарина. В составе этой комиссии, работавшей целый год, был и мо- лодой чиновник Аксаков. Он объехал всю губернию, причем полномочия ревизора позволяли ему увидеть многие темные стороны жизни российской глубинки.

    Летом 1845 года Аксаков был назначен товарищем (заме- стителем) председателя Калужской Уголовной Палаты. В Ка- луге Аксаков провел полтора года, объездив всю губернию. Он был все такой же принципиальный и неподкупный, одно его появление заставляло дрожать все присутствие. Аксаков мог сравнить помещичью Калужскую губернию с Астраханской, где, по его словам, почти отсутствует дворянство, зато есть чиновничество. Честный чиновник Аксаков не завел в Калуге друзей, поскольку местные обыватели и не интересовались во- просами литературы и политики. Правда, женой калужского губернатора была Александра Осиповна Смирнова-Россет. В прошлом – фрейлина императрицы, светская красавица, кото- рой посвящали стихи Пушкин и Лермонтов, Смирнова оказа- ла большое влияние на формирование мировоззрения Гоголя.

    Аксакова она привлекала не только умом и красотой, но и тем, что сторонилась провинциального светского общества. Весной 1846 года Аксаков неожиданно встретил в Ка- луге давнего знакомого Белинского. Тот ехал лечиться на юг вместе с актером М. С. Щепкиным. «Неистовый Виссарион» болел так тяжело, что Аксаков даже не сразу узнал его. Вда- ли от столичных салонов и яростных дискуссий западников и славянофилов вечные оппоненты Белинский и Аксаков смогли найти много точек соприкосновения. Белинский позднее пи- сал: «В Калуге столкнулся я с Иваном Аксаковым. Славный юноша! Славянофил, а так хорош, как будто никогда и не был славянофилом. Вообще я впадаю в страшную ересь и начинаю думать, что между славянофилами действительно могут быть порядочные люди. Грустно мне думать так, но истина впереди всего!» Как видим, человеческие качества Ивана Аксакова дей- ствовали даже на фанатичного западника Белинского. Больше Аксаков и Белинский не увиделись. В целом казенная служба дала молодому чиновнику мно- го материала для размышлений. В Калуге Аксаков сочиняет около 30 стихотворений, короткую поэму «Зимняя дорога», начинает поэму «Бродяга».

    В конце апреля 1847 года Аксаков возвращается в Москву, где его за многочисленные заслуги повышают до оберсекретаря 2-го отдела Сената. Но Аксаков, несмотря на некоторое продвижение по бюрократической лестнице, остался верен себе. В сентябре 1848 года он отказался поставить свою подпись под беззаконным приговором, оправдывающем заведомого преступника, имеющего связи и давшего большие взятки судейским. Но такая принципиальность не понравилась его департаментским коллегам. Аксаков предпочел оставить службу в министерстве юстиции и перейти в министерство внутренних дел. Он стал чиновником по особым поручениям в Министерстве внутренних дел, в ведении которого было управление всеми инославными конфессиями России, включая русских старообрядцев. По делам службы Аксаков объехал всю Россию, ездил в Бессарабию по вопросам раскола, затем посетил Ярославскую губернию с целью ревизии городского управле- ния, а также изучения секты бегунов. О бегунах, получивших большое распространение в губернии, Аксаков впоследствии написал специальное историко-этнографическое исследова- ние, не потерявшее значения и до сего дня.

    Между тем под влиянием европейских революций 1848–1849 гг. правительство Российской империи стало «завинчивать гайки». Славянофилы, осуждавшие инородческое засилье в России и антинациональную внешнюю политику Империи, считались неблагонадежными. И именно на них обрушились правительственные репрессии. Почти все славянофилы оказались под надзором полиции, был арестован за критику немецкого засилья в прибалтийских губерниях Юрий Самарин. Славянофилам официально было запрещено носить бороду и русскую народную одежду! Аксаков также попал под жернова государственной машины.

    18 марта 1849 года Ивана Аксакова арестовали и поместили в Петропавловскую крепость. Поводом послужило перехваченное («перлюстрированное») письмо брата Григория, который высказывал надежду, что разразившаяся в Австрийской империи революция приведет к превращению Австрии в славянское государство. Объясняя свои взгляды в специальной записке, которую внимательно читал Николай I, оставивший своей рукой пометки в тексте, Аксаков отвечал, что «не является панславистом и что гораздо более всех славян его интересует Русь». Этот ответ удовлетворил императора, и он на- правил графу А. Ф. Орлову, начальнику Третьего отделения, объяснение Аксакова с припиской: «Призови, прочти, вразуми, отпусти». 22 марта Аксаков был выпущен на свободу. На этом его неприятности не кончились. В 1851 Аксаков в основном закончил писать поэму «Бродяга» о беглом крепостном. Узнав, что его подчиненный сочинил произведение «предосудительного характера», министр внутренних дел Л. Перовский (отец террористки С. Перовской) потребовал объяснений. Разгневанный таким отношением, Аксаков подал в отставку. После этого Аксаков больше не состоял на государственной службе. Забегая вперед, можно упомянуть, что с «Бродягой» цензура продолжала воевать и далее.

    Итак, после 7 лет усердной службы Аксаков стал частным человеком. Конечно, несмотря на отвращение, которое он всегда испытывал к бюрократии, он оценивал годы службы как неоценимую школу изучения русского быта. Действительно, Аксаков приобрел такое знание российских реалий, которое вряд ли имели его товарищи по славянофильству. Он окон- чательно возненавидел крепостничество. В конце 1848 года он пишет: «Свидетель Бог, что у меня не будет крепостных!»14 Да, много чего повидал Аксаков за годы службы. Он понял, что не способен быть чиновником. Зато, вероятно, теперь Аксаков открыл в себе дар публициста и нашел в этом призвание.

    5.

    Славянофилы всегда испытывали проблемы с изложени- ем и популяризацией своих взглядов. Правда, с 1841 года М. П. Погодин редактировал ежемесячный журнал «Москвитянин». Но этот журнал имел казенно-охранительное направление, за- щищая крепостное право, сословность, существующие порядки, что не могло понравиться славянофилам, хотя некоторые из них публиковались в «Москвитянине». В 1845 году Погодин передал заведование журналом Ивану Киреевскому. Тот сразу же стал помещать в «Москвитянине» стихи В. А. Жуковского, Н. М. Языкова, Л. А. Мея, Константина Аксакова, публицисти- ческие статьи Хомякова и братьев Киреевских. В результате количество подписчиков сразу же удвоилось. Однако Киреев- ский выпустил только три номера журнала. Из-за конфликтов с Погодиным и придирок цензуры он оставил редактирование, а выпуск журнала был приостановлен. Правда, издание «Мо- сквитянина» было возобновлено в 1847 году. «Москвитянин» приносил убытки, и в 1850 году Погодин решил привлечь к изданию молодых авторов славянофильского направления. Так появилась «молодая редакция» журнала, в которую входили драматург А. Н. Островский, поэт и критик А. А. Григорьев, писатель А. Ф. Писемский. «Молодая редакция» поместила в журнале ряд произведений, ставших русской классикой, но в целом помещать теоретические статьи она не могла. Такова была славянофильская публицистика в те годы, когда Иван Аксаков работал чиновником и ездил по России «по казенной надобности».

    В 1852 году славянофилы решили выпустить литературно-художественный «Московский Сборник». Собственно, под таким названием они выпускали сборники в 1846 и 1847 годах, но в силу цензурных давлений и отсутствия значительных концептуальных статей эти сборники не стали значительным этапом развития славянофильской теории. Теперь славянофилы могли надеяться на участие всего «генералитета» своего движения. Вышло, однако, два тома «Сборника». 1-й том вышел в свет в апреле 1852 года. Сам Иван Аксаков поместил там отрывки из «Бродяги». Там же он поместил «Заметку о Гоголе» и стихотворение «Могучим юности призывам…» Были помещены некоторые народные песни, собранные Петром Киреевским. Иван Киреевский поместил одну из важнейших теоретических статей славянофильства – «О характере европейского просвещения в его отношении к просвещению в России». Самым же значительным произведением в «Московском Сборнике» был некролог Гоголю, умершему в феврале, принадлежащий перу И. С. Тургенева.

    «Сборник» стал одним из важнейших культурных событий того времени. В первый же месяц разошлось 750 экземпляров «Сборника» (для того времени – значительная цифра). Но читатели больше обращали внимание на оппозиционный тон издания. Реакция властей последовала незамедлительно.

    Второй том сборника был запрещен. Цензор князь В. В. Львов, пропустивший первый сборник, был уволен с должности. Тургенев за некролог Гоголю был по высочайшему повелению отправлен на съезжую, а затем на год сослан в деревню. Впрочем, главным пострадавшим был редактор «Сборника» Иван Аксаков. Гнев цензуры вызвала его статья о ярославской общине ремесленников, в которой Аксаков видел наиболее подходящую для России форму социального устройства. Также досталось ему за «Бродягу». Главное управление цензуры увидело в поэме чуть ли не революционную пропаганду и сочло, что поэма может «не- благоприятно действовать на читателей низшего класса». В результате Аксаков сослан под надзор полиции и лишен права представлять свои произведения на рассмотрение цензуры, что фактически означало запрет на литературную деятельность. Таков был первый шаг Ивана Сергеевича на журналистском поприще.

    Оставшись не у дел, Аксаков не мог просто сидеть сложа руки. Узнав о том, что морское ведомство собирается послать к устью Амура фрегат «Диана» (которому придется совершить 3-летнее кругосветное путешествие), Иван Сергеевич начал хлопотать о своем зачислении в экипаж. Но и здесь он получил отказ. Иван Сергеевич стал «невыездным». Хотя первые столкновения с российской действительно- стью были для Аксакова печальны, он не озлобился на страну, не стал ни равнодушным обывателем, ни революционером. В 1853 году Аксаков по поручению Русского Географического Общества совершил поездку на Украину с узконаучной целью – исследовать ярмарочную торговлю в Малороссии. Но Аксаков отнесся к поручению географов с большим энтузиазмом, ведь можно было с головой окунуться в народный быт и изучить жизнь основы основ России – простого народа совсем не так, как наблюдали из окон своих поместий «дворяне-народолюбцы». К поручению Русского Географического Общества Аксаков отнесся серьезно, как он относился ко всему, чем занимался. Поездка в Малороссию заняла целый год – с ноября 1853 по ноябрь 1854 года. Маршрут Аксакова включал в себя Сумы, Харьков, Полтаву, Елисаветград15, Киев, Чернигов, Кролевец, Курск.

    Результатом поездки стала книга «Исследование о торговле на украинских ярмарках», справедливо считающаяся одним из первых социологических исследований в России. Впоследствии Аксаков за это исследование получил золотую медаль Русского Географического Общества и Демидовскую премию Академии Наук.

    Но Аксаков не мог полностью погрузиться в исследова- ние ярмарочной торговли – началась Крымская война. Разъ- езжая по торговым городам Малороссии, Аксаков постоянно слал прошения о зачислении в армию. Но штатский, к тому же политически неблагонадежный Аксаков неизменно получал отказ.

    Когда осенью 1854 года неприятель высадился в Крыму, на земле России, то правительство объявило о созыве народ- ного ополчения. Ратники ополчения отличались от солдат тем, что служили только на период войны, имели право носить бо- роды, формировали части из земляков, наконец, в ополчении существовало нечто вроде выборности командиров. Обычно грамотные люди, отставные военные, или дворяне, снаряжав- шие за свой счет дружины ополченцев, становились их офи- церами. Когда был объявлен призыв в ополчение, то многие славянофилы сочли, что их долг быть там. В начале 1855 года Аксаков вступил в ополчение. Хотя Аксаков никогда не слу- жил в армии, как, впрочем, и почти все ополченцы, он стал штабс-капитаном III Серпуховской дружины.

    Иван Сергеевич не гонял ополченцев на плацу и не учил их стрелять. Этим занимался единственный бывший военный в дружине. Аксаков занимался не менее важной частью – сна- ряжением и снабжением дружины. Задача была невероятно трудной, поскольку ему приходилось иметь дело с несравнен- но более опасным неприятелем, чем англо-французы в Кры- му. Казнокрадство в Крымскую войну приняло невероятные размеры, и именно в тылу Россия проиграла войну. Аксаков столкнулся с тем, что губернский комитет ополчения постав- лял негодные вещи, больных лошадей, было украдено более половины отпущенных на ополчение денег. И все же Аксаков в таких условиях сумел снабдить и вооружить ополченцев. Его богатый опыт службы в судебном ведомстве позволял ему раскрывать все ухищрения казнокрадов. Аксаков со всей присущей ему работоспособностью проявил себя идеальным квартирмейстером. Этому он отдавался полностью. В одном из писем домой в мае 1855 года он писал: «Вчера целый день с утра до вечера…был посвящен сапогам и топорам»16.

    Аксакову при этом приходилось поступать так, как по- ступали многие честные русские государственные служащие, то есть идти на должностные преступления с целью выполнения долга. Так, на медицинское снабжение дружины не было отпущено ни копейки. Аксаков же создал полевой госпиталь, нанял медиков, приобрел лекарства. Понятно, что для этого ему приходилось идти на различные ухищрения, в казенные ведомости вписать убытки там, где их не было, и на получен- ные средства создать медицинскую службу.

    Также в очередной раз столкнулся русский славянофил со своеобразной «национальной политикой» времен Нико- лая I. Так, Серпуховская дружина вошла в подчинение Южной армии, во главе которой стояли генералы Готенгельм, Гель- фрейх, Торнау, Линден, Дельвиг, Фишбах, начальником штаба армии был Артур Адамович Непокойчицкий.

    Наконец, летом 1855 года Серпуховская дружина была подготовлена, полностью экипирована и двинулась на фронт. Она медленно, по российскому бездорожью, шла от Серпухова до Бессарабии и дошла до театра военных действий к моменту, когда боевые действия прекратились. Пребывание в дружине оказало сильнейшее воздействие на мировоззрение Аксакова. Он еще раз убедился во многих проблемах российского обще- ства и в гнилости прежней правительственной системы. В одном из его писем звучат такие выстраданные строки: «Чего можно ожидать от страны, создавшей и выносящей такое общественное устройство, где надо солгать, чтобы сказать прав- ду, надо поступать беззаконно, чтобы поступать справедливо, надо пройти всю процедуру обманов и мерзостей, чтобы добиться необходимого, законного»17.

    Война окончилась, и Аксаков ушел в отставку. Но вскоре ему вновь пришлось вернуться к знакомым проблемам военно- го снабжения. Казнокрадство и злоупотребления в Крымскую войну были настолько вопиющи, что правительство создало специальную следственную комиссию по делу о злоупотребле- ниях интендантства в войну во главе с князем Виктором Ил- ларионовичем Васильчиковым, бывшим начальником штаба Нахимова, последним покинувшим пылающий Севастополь. Аксаков, имевший репутацию безупречно честного человека, талантливого организатора и знатока всех чиновных ухищре- ний, был приглашен в комиссию и вскоре стал ее фактическим главой. В ходе работы комиссии Аксаков столкнулся с множе- ством вопиющих фактов. Казнокрады из интендантских служб украли средств на сумму, превышающую прямые военные расходы. Сам Аксаков, приехав в Крым, поразился страшному разорению и запустению даже той части острова, где не было никаких боев. Просто воры-начальники и еврейские подрядчи- ки присвоили себе и продали на сторону все отпущенные каз- ной дрова и продовольствие, вынуждая солдат крушить дома крымских обывателей, чтобы жечь из них костры, вырубать сады, забивать скот.

    Комиссия Васильчикова закончила работу в конце 1856 года, и Аксаков смог вернуться домой. Таков был его военный опыт. В 1857 году он путешествовал по Европе, но, разумеется, долго оставаться за рубежом не мог, тем более в такой переломный момент истории, который переживала Россия. И Аксаков, несмотря на то, что формально запрет на занятие им литературой оставался в силе, все свои силы бросил на редактирование органа славянофилов журнала «Русская Беседа».

    6.

    Жизнь всей России и личная судьба Ивана Аксакова резко изменились с началом нового царствования. 19 февра- ля 1855 года на престол вступил Александр II. Находящийся в ополчении Иван Аксаков заметил в письме родителям: «В России каждое царствование есть эпоха, запечатлеваемая лич- ностью самодержца»18.

    С началом нового царствования и окончанием Крымской войны в 1856 году Россия вступает в один из самых перелом- ных периодов своей истории. Еще до того, как начались преоб- разования, в русском обществе созрело чувство необходимости перемен. При этом мало кто выступал против необходимости перемен вообще, все различия в обществе заключались лишь в масштабах и целях изменений. Говоря современным языком, в России после Крымской войны сложился общенациональный консенсус по вопросу о том, что старую николаевскую систему необходимо менять. В первые же дни царствования новый монарх получил на- писанную Константином Аксаковым «Записку о внутреннем состоянии России». Поскольку в этой записке излагается славянофильская теория государства, самодержавия и свободы, которую Иван Аксаков будет отстаивать всю жизнь, необхо- димо немного рассказать о ней. Константин Аксаков со всей определенностью соединял самодержавие и свободу, причем подчеркивая именно необходимость самодержавия для сво- боды: «Государственная власть при таких началах, при не- вмешательстве в нее народа, должна быть неограниченной.

    Какую же именно форму должно иметь такое неограничен- ное правительство? Ответ не труден: форму монархическую. Всякая другая форма – демократическая, аристократическая – допускает участие народа, одна более, другая менее, и непременное ограничение государственной власти, следовательно, не соответствует ни требованию невмешательства народа в правительственную власть, ни требованию неограниченности правительства... Вне народа, вне общественной жизни, может быть только лицо (individuum). Одно только лицо может быть неограниченным правительством, одно только лицо освобождает народ от всякого вмешательства в правительство. Поэто- му здесь необходим Государь, Монарх. Только власть монарха есть власть неограниченная. Только при неограниченной власти монархический народ может отделить от себя государство и избавить себя от всякого участия в правительстве, от всякого политического значения, предоставить себе жизнь нравственно – общественную и стремление к духовной свободе. Такое монархическое правительство и поставил себе народ Русский. Сей взгляд русского человека есть взгляд человека свободно- го. Признавая государственную неограниченную власть, он удерживает за собой совершенную независимость духа, сове- сти, мысли. Слыша в себе эту независимость нравственную, русский человек, по справедливости, не есть раб, а человек свободный»19.

    Но защита свободы, которую обеспечивало самодержа- вие и против которого выступали либералы, революционеры и сепаратисты национальных окраин, требовала свободы слова (разумеется, в рамках ответственности). И молодой император оказался на высоте своего положения, понимая необходимость изменений в России при опоре на мыслящих патриотов. Сразу после окончания Крымской войны в марте 1856 года Александр II на встрече с депутацией дворянства произнес не оставляю- щие никаких сомнений относительно готовящихся реформ слова: «Существующий порядок владения душами не может оставаться неизменным... Лучше отменить крепостное право сверху, чем оно само собой начнет отменяться снизу». После царского слова обсуждение состояния России и готовящихся изменений началось достаточно открыто. Стало возможным перейти от записок царю к обращению к обще- ственному мнению. Наступила блестящая пора русской жур- налистики. Никогда ранее в истории пресса не играла такую важную роль в жизни российского общества. Следует заме- тить, что император Александр II старательно читал большин- ство русских журналов, включая даже издававшийся за грани- цей «Колокол» Герцена, следил за важнейшими газетами, но не считал своим царским делом вмешательство в дела цензуры и редакций. Именно этим объясняется парадоксальный факт постоянных столкновений с цензурой у монархически настро- енных издателей.

    Поскольку славянофилы в целом и Иван Аксаков лично постоянно подвергались преследованиям цензуры, необходи- мо объяснить этот феномен.

    Проблема взаимоотношения славянофильской прессы с цензурой может показаться противоестественной. До 1865 года, когда вступили в силу «Временные правила о печати», россий- ские цензурные правила оставались теми, что были приняты еще при Николае I. Однако в условиях общественной актив- ности и гласности (это понятие, как и выражение «политиче- ская оттепель», появились именно в тот период) цензоры часто действовали по своему усмотрению. При этом ведомственные издания имели собственную цензуру.

    В результате в военно–морских специализированных изданиях, подчиненных генерал-адмиралу Великому Князю Константину Николаевичу, совершенно открыто помещались радикальные статьи. Аналогичным образом ведомственной цензуре подвергался «Военный Сборник», официоз Военно- го министерства. Одним из редакторов «Военного Сборника» был даже Н. Г. Чернышевский. Помимо этого, в результате либерального курса в отношении Польши, где была создана своя администрация, польские газеты подчинялись цензуре Царства Польского. Учитывая, что административный аппа- рат Царства Польского был проникнут националистическими взглядами, польский сепаратизм проповедовался совершенно открыто. Аналогичным образом финляндская пресса была в ведении властей Великого княжества Финляндского.

    Зато в столичных центрах Империи цензура продолжала проявлять бдительность относительно вольнодумства, даже благонамеренного.

    Можно привести множество примеров нелепых цензур- ных ограничений. Придирки цензуры часто не могли объясняться какими-либо политическими причинами. Так, друг и единомышленник Аксакова, религиозный философ и публи- цист Н. П. Гиляров-Платонов, работавший на рубеже 50–60-х гг. цензором, получил выговор от начальства за то, что пропустил в одной статье деловой газеты «Акционер» эпиграф «Тихо всюду, глухо всюду; быть тут худу, быть тут худу»20. Начальство усмотрело в этом критику правительственных распоряжений.

    Известный памфлетист князь Петр Долгоруков утверж- дал, что мотивом закрытия газеты «Парус» Ивана Аксакова (о чем ниже) было использование фразы «русский синий водя- ной». В этих словах увидели оскорбительный намек на синие мундиры жандармов!21

    Конечно, не надо думать, что в цензурном ведомстве на- ходились исключительно глупцы. Там трудились и крупней- шие специалисты в области литературы. Так, в иностранной цензуре (занятой просмотром и переводом иностранной лите- ратуры) председателем цензурного комитета был Ф. И. Тют- чев, его подчиненными были А. А. Майков и Я. П. Полонский. Однако в целом это было исключением из правил. Московским литераторам приходилось иметь дело с достаточно примитив- ными личностями с говорящими фамилиями Безсамылкин, Прибиль и Крузе.

    Итак, в 1856 году славянофилы впервые получили возмож- ность издавать свой печатный орган. Это был журнал «Русская Беседа», первый номер которого вышел осенью 1856 года.

    По своей программе журнал активно поддерживал гото- вящиеся реформы Александра II со славянофильских позиций. В отличие от «Московских сборников» 1846, 1847 и 1852 гг. сла- вянофилы могли в новых условиях более открыто высказывать свои требования в политической и социальной жизни страны.

    Выходил журнал ежеквартально (в 1859 г. раз в два ме- сяца). Издателем-редактором был А. И. Кошелев, соредакто- рами – Т.И. Филиппов и, позднее, П.И. Бартенев и М.А. Мак- симович. С лета 1858 года редактором фактически стал И.С. Аксаков (хотя и раньше своими статьями он определял «лицо» издания). В состав редакции входили А.С. Хомяков, Ю.Ф. Са- марин, В.А. Черкасский.

    В 1858 и 1859 гг. в качестве приложения к «Русской Бе- седе» ее редакцией издавался журнал «Сельское благоустрой- ство», посвященный крестьянской реформе.

    Авторами «Русской Беседы» были почти все известные пу- блицисты и писатели славянофильского направления, в частно- сти, С. Т. Аксаков, П. И. Бартенев, П. А. Бессонов, И. Д. Беляев, А.Ф. Гильфердинг, А.А. Григорьев, Н. П. Гиляров-Платонов, В. И. Даль, П. А. Кулиш, Д. Л. Мордовцев, И. С. Никитин, А.К. Толстой, Ф.И. Тютчев, А.С. Хомяков, А.И. Одоевский, М.П. Погодин, Ф.В. Чижов, П.И. Якушкин. Как видим, вокруг журнала сложилось объединение единомышленников, напо- минающих политическую партию.

    Журнал противопоставлял Россию странам Европы, по- скольку русский народ развивается по своим особым законам в силу национальной особенности страны. Именно этим объ- ясняется столь пристальное внимание «Русской Беседы» к на- циональному быту русского народа.

    К этим фундаментальным положениям славянофильства в условиях готовящихся реформ редакция журнала активно отстаивала сохранение в России крестьянской общины. Сла- вянофилы требовали освободить крестьян с землей за выкуп. Также на страницах «Русской Беседы» и «Сельского благоу- стройства» высказывались требования гласного суда, отмены телесных наказаний, отмену смертной казни. Интересно, что практически те же требования высказывали не только консер- вативные издания, но и «Современник» Н. Г. Чернышевского и даже, до 1858 года, издаваемый за рубежом А. И. Герценом «Колокол». Но для славянофилов требования политических свобод вполне укладывались в формулу: «Силу мнения – на- роду, силу власти – царю!» В отношении религии, народного просвещения, научного и технического прогресса «Русская Беседа» придерживалась вполне традиционных славянофиль- ских представлений.

    Кратковременность существования «Русской Беседы» не позволила журналу стать тем органом, на страницах которого и рождается русская философия.

    Когда начала выходить «Русская Беседа», Иван Аксаков находился в ополчении и в комиссии Васильчикова и поэтому сначала не принимал участия в издании. Первые номера «Русской Беседы» не вызвали у него восторга. По его мнению, «это не журнал, а четыре сборника, очень слабо удовлетворяющие современным требованиям, и именно теперь, когда после потрясений войны, при новой правительственной эпохе, все в России в брожении, все жаждет разрешения проклятых во- просов, не отвлеченных, но жизненных, животрепещущих… Мы в таком положении, что высказывать вполне своих мнений не можем, а не высказывать их вполне, подаем повод к недо- разумению, чему способствует и недобросовестность прочих журналов…»22

    Как видим, недовольство Аксакова вызывал академи- ческий философско-отвлеченный характер журнала. Славя- нофилы, которые ранее могли только выпускать сборники от случая к случаю, оказались не готовы с ходу издавать полити- ческий журнал. Аксаков, окончательно понявший, что его при- звание – публицистика, взял в свои руки издание журнала. И под его руководством «Русская Беседа» стала одним из самых значительных русских журналов того времени. Журнал внес большой вклад в развитие русской ли- тературы. В «Русской Беседе» были опубликованы стихи И. и К. Аксаковых, В.А. Жуковского, И.С. Никитина, Кароли- ны Павловой, А.К. Толстого, Ф.И. Тютчева, К.П. Победонос- цева, А.С. Хомякова, Т.Г. Шевченко, неизвестное до этого стихотворение А.С. Пушкина («Страдалец произвольной муки», 1859 г., кн. 3). Помещались поэтические переводы славянских поэтов. Из прозы, ставшей событием в литературной жизни России, были помещены произведения С.Т. Аксакова, пьеса А.Н. Островского «Доходное место».

    Из-за цензурных ограничений славянофилы о многом могли говорить иносказаниями и намеками. Но это не спасало от цензурных ограничений. Так, журнальное приложение «Сельское благоустройство» (вышло 14 номеров), в котором выдвигались радикальные предложения отмены крепостного права, было запрещено.

    Однако несмотря на успех издания, Ивана Аксакова не устраивал чисто литературно-художественный характер журнала, не имевшего политического отдела и к тому же издававшегося с интервалом в несколько месяцев. Правда, еще с апреля 1857 года Константин Аксаков стал редактором еженедельной газеты «Молва», в которую пригласил брата, соби- раясь передать ему редактирование. Однако как только Иван Аксаков представил в цензуру материалы для № 37 (первого, который редактировал сам), то цензура запретила половину планируемых в номер статей. В таких условиях он отказался редактировать «Молву».

    Аксакова это не остановило. Продолжая редактировать «Русскую Беседу», он продолжал искать возможность издавать газету. После долгих хлопот Аксаков добился права на издание в 1859 году еженедельной газеты «Парус». О программе своей газеты он объявил прямо: «Наше знамя – РУССКАЯ НАРОДНОСТЬ. Народность вообще – как символ самостоятельности и духовной свободы, свободы жизни и развития, как символ права, до сих пор попираемого теми же самыми, которые стоят и ратуют за права личности, не возводя своих понятий до сознания личности народной. Народность русская как залог но- вых начал, полнейшего жизненного выражения, общечеловеческой истины». Однако вышло лишь два номера «Паруса» – 3 и 10 января 1859. Гнев цензуры вызвала помещенная во втором номере статья М. П. Погодина о внешней политике, критикующая русских дипломатов за то, что они служат Европе, а не России.

    За подобные высказывания, а также за открытие не утвержденного официально славянского отдела «Парус» был закрыт. Иван Сергеевич был вытребован в Петербург и допрошен в Третьем Отделении. При допросе произошел курьезный случай, свидетельствующий о находчивости и чувстве юмора Аксакова, а также о нравах высшей петербургской бюрократии. Начальник III Отделения А. Е. Тимашев, допросив Аксакова, сказал ему, что теперь, вероятно, Аксаков возненавидит его хуже Дубельта. Аксаков в ответ сказал: «Да вы, Александр Егорович, во сто раз хуже Дубельта; его можно было подкупить, а вас не подкупишь»23. Услышав такой своеобразный комплимент, Тимашев (который действительно не брал взяток) пришел в хорошее настроение и отказался от намерения сослать Аксакова в Вятку. Но «Парус» все же был запрещен.

    Аксаков был готов сотрудничать со всеми изданиями, которые отстаивают интересы русского народа, даже если это издания, чуждые славянофильству. Так, в издаваемом за рубежом Герценом альманахе «Полярная Звезда», № 4 за 1858 год, было опубликовано сочинение И. Аксакова «Су- дебные сцены. Присутственный день уголовной палаты», а также стихотворение «Добро б мечты, добро бы страсти…» Со временем пути Герцена и Аксакова разойдутся, но тогда, в 1858 году, оба публициста отстаивали общие требования, да и сам Герцен, убедившись, что в России действительно начинается подготовка отмены крепостного права, воскли- цал, обращаясь к Александру II: «Ты победил, галилеянин»!

    13 января 1858 года Герцен писал Ивану Аксакову: «Начи- наю русский Новый год тем, что пишу самому русскому из моих знакомых… мы, нося разные кокарды, больше согласны между собою, чем однополчане»24. Но, разумеется, этот союз не мог быть продолжительным, поскольку Герцен и Аксаков имели все же противоположные взгляды. К тому же Аксаков не мог быть эмигрантом, он просто не мог представить себя без России и русской аудитории. Сотрудничество с Герце- ным было временным явлением.

    К неприятностям с «Парусом» вскоре добавились и лич- ные проблемы. В 1859 году умер горячо любимый отец Сер- гей Тимофеевич. Тяжело заболел чахоткой брат Константин. В августе 1860 года Ольга Семеновна, Иван и его сестры Вера и Любовь повезли Константина лечиться за границу. В Вене, где остановились Аксаковы, они узнали еще одну ужасную новость – не стало Хомякова. Он занимался организацией борьбы против холеры, заразился сам и умер. От Константи- на две недели скрывали смерть Хомякова, понимая, как тяже- ло воспримет он эту новость. В декабре 1860 года Констан- тин умер на греческом острове Занте, куда его посоветовали перевезти медики.

    В том же 1860 году, после выхода двух номеров этого года, издание «Русской Беседы» было прекращено. Причиной было запрещение редактору И.Аксакову как политически не благонадежному занимать эту должность. Никто из редакции не пожелал заменить И. Аксакова в знак солидарности с опаль- ным редактором. В таких условиях «Русская Беседа» прекра- тила свое существование.

    «Русская Беседа» закрылась, а ведь в России вместе с ве- ликим делом освобождения крестьян поднимали голову ниги- листы, в открытую готовились к мятежу польские шляхтичи, пытающиеся удержать власть над православным «быдлом» на правом берегу Днепра и в Белоруссии. Но в такие роковые мо- менты истории патриоты не покидают боевые позиции. Иван Аксаков был готов и далее пером сражаться за русское дело.

    7.

    Иван Сергеевич был не из тех людей, которые сгибаются под тяжестью невзгод. Несмотря на закрытие «Русской Бесе- ды» и семейные потери, он был готов продолжать дело славянофилов.

    Аксаков сумел установить тесные связи с московским купечеством – восходящим классом российского общества. В составе купцов преобладали старообрядцы, то есть предста- вители той части русского народа, которая сохранила тради- ции исконной допетровской Руси и при этом сумела добить- ся экономического процветания. Аксаков еще в период своей службы, когда занимался делами старообрядцев, заинтересо- вался ими как примером особой русской экономики, основан- ной не только и не столько на получении прибыли, сколько на выполнении неких этических норм. Этим Аксаков отличался от большинства деятелей славянофильского движения, сохра- нявших дворянское презрение к торговцам. Несмотря на не- сколько критическое отношение к купечеству, которое вынес Иван Сергеевич из своих путешествий по России («необычай- но умен и великая скотина русский торговый человек»25, вос- клицал он, ознакомившись с нравами купечества), он понимал, что именно от купцов и промышленников зависит дальнейшее развитие страны.

    Забегая вперед, можно отметить, что в 1869 году он стал одним из основателей Московского купеческого общества взаимного кредита, а уже в 1874 году возглавил его. Чест- ность и безупречная деловая репутация Аксакова вместе с его организаторскими способностями привели к процвета- нию этого банка. Благодаря Ивану Аксакову славянофилы и предприни- матели-старообрядцы сблизились. Аксаков смог теперь из- давать свою газету качественно нового уровня. В октябре 1861 года он стал редактировать еженедельную газету «День». Эта газета сделала имя Ивана Аксакова знаменитым во всей России да и за ее пределами. Помимо передовиц газета имела отделы: «Литератур- ный», «Областной» (посвященный жизни русской провин- ции), «Славянский» (посвященный проблемам славянских народов и славянского движения), «Критический», «Смесь». Политический отдел не был разрешен цензурой. В 1863 году издавалось деловое приложение «Акционер». Среди сотрудни- ков «Дня» были не только давние товарищи по кружку сла- вянофилов, такие, как Ю. Ф. Самарин и А. И. Кошелев, но и новые бойцы славянофильства – М.О. Коялович, И. Д. Беляев, Н.П. Гиляров-Платонов, Ф.В. Чижов, О.Ф. Миллер, А.Ф. Гиль- фердинг, В.И. Ламанский, Жинзифов (болгарин, писавший под псевдонимом «Велешанин») и ряд польских, чешских и серб- ских авторов.

    Аксаков стремился сделать «День» голосом всей России, в том числе и провинции, живущей в совсем другом мире, чем столица. Ему удалось создать настоящую корреспондентскую сеть по всей империи. Так, в Белоруссии и Литве кор- респондентом был крупный ученый-историк М. О. Коялович, Ф. Ф. Кокошкин работал на Волыни, в черноземных губерни- ях – А. Ф. Васьков.

    «День» стал выходить в момент серьезнейшего кризиса, поставившего Россию на грань революции и распада. С вы- соты опыта ХХ века мы считаем пореформенное время 60–70-х гг. XIX столетия временем процветания и стабильности.

    В действительности это были годы революционной ситуации, сепаратистских мятежей, нигилизма, экономических потрясе- ний, жесточайшего социального расслоения, инородческого засилия во всех сферах русской жизни. Можно только вос- хититься тем, что в то время Россия устояла, сохранила свою традиционную форму правления и достигла вершин своего культурного развития. И в этом – заслуга таких деятелей, как Иван Аксаков. Итак, в 1861 году наряду с освобождением кре- стьян в России начинает зреть болезненный нарыв, который мог лопнуть в любой момент. Вот в эти горячие дни Аксаков и стал издавать свою газету. Начало издания «Дня» совпало со студенческими беспо- рядками в Петербурге. Аксаков обратился к студентам с уве- щеванием: «Бросьте все ваши бесполезные толки, волнение без содержания и без цели…вы еще не имеете прав гражданских, а, следовательно, и голоса в делах общественных»26. Увы, при- зыв остался незамеченным. С 1861 года понятие «студенческие беспорядки» стало в России чем-то обыденным, чуть ли не се- зонным явлением. Начало 60-х гг. в России стало временем подъема нигилизма. Этот ошибочный и нелепый путь отрицания всего должного увлек тысячи и тысячи прекрасных русских людей.

    Правда, благодаря деятельности таких людей, как Аксаков, а также Катков, Достоевский и ряда других мыслителей национального направления, эта беда все же не привела к крушению государственности. Увы, нигилистический яд сохранился и в следующем веке привел к крушению Российскую империю.

    Но Аксаков, славянофилы и охранители сделали все, чтобы эта болезнь не поразила весь организм российского общества. «День» критиковал нигилистов, бунтующих студентов, польских мятежников, поддерживая правительственный курс, направленный на усмирение студенческих беспорядков, а также в отношении Польши. Тем не менее «День» не был проправительственным органом. Напротив, несмотря на поддержку влиятельных читателей в самых верхах империи (так, императрица Мария Александровна была постоянной читательницей «Дня»), газета больше была знаменита критикой правительства и «петербургской» бюрократии с консервативно-славянофильских позиций. «День» постоянно вел полемику с либерально-западническими и революционно- демократическими изданиями.

    Впрочем, особую боль причиняли славянофилам собы- тия, подрывающие славянское единство – прежде всего начав- шееся в январе 1863 польское восстание. Братоубийство славян вызвало у Аксакова смятение чувств, но он быстро и твердо стал на защиту русского дела. Более того, даже сделал точный политический ход, предоставив страницы «Дня» противной стороне. Некий поляк Грабовский написал статью о праве Польши на Литву и Украину. Наглый и высокомерный тон Грабовского произвел отрезвляющее впечатление на многих русских людей, которые первоначально сочувствовали мятежникам, будучи введенными в заблуждение польской демагоги- ей о «нашей и вашей свободе». Однако единственными, кто не оценил мастерства Аксакова, были петербургские цензоры, и редактору «Дня» пришлось писать объяснительные. Аксаков на страницах «Дня» критиковал крестьянскую реформу 1861 года, в первую очередь выкупную операцию.

    Также острой критике подвергались земская и судебные реформы 1864 года за то, что при их проведении власти некритически усвоили западноевропейские принципы, чуждые русской исторической традиции. Земские органы, создаваемые с 1864 года, по мысли авторов «Дня», были далеки от реального самоуправления допетровской Руси, делая новые земства бессильным придатком государственной бюрократии. Аксаков пытался объединить вокруг газеты земских деятелей славянофильского направления, которые группировались вокруг корреспонденций «областного» отдела издания.

    О программе «Дня» в славянском вопросе в первом же номере И. Аксаков объявил в таких словах: «Освободить из-под материального и духовного гнета народы славянские и даровать им дар самостоятельного духовного и, пожалуй, политического бытия под сению крыл могущественного русского орла – вот историческое призвание, нравственное право и обязанность России». Славянский отдел газеты, в котором по- мещались материалы о политическом и социально-культурном развитии славянских народов, придал газете всемирную из- вестность. «День» имел много читателей на Балканах среди местной славянской интеллигенции. Славянский отдел «Дня» стал фактическим печатным органом московского Славянско- го Комитета.

    Пристальное внимание авторы «Дня» уделяли вопросам церковной жизни, положению духовенства. Главной причи- ной распространения нигилизма в 60-х гг. XIX века Аксаков считал ненациональную, скопированную с западных образ- цов систему просвещения, а также секуляризацию русского общества. Особую тревогу вызывало у Аксакова положение духовенства, поставленного в тяжелое и унизительное поло- жение. Аксаков выступал с программой изменения в положе- нии Церкви, причем не только в административном и хозяй- ственном плане. Так, он высказал любопытное предложение о том, чтобы все семинаристы перед получением прихода 2 года поработали сельскими учителями. Подобная мера, предвосхищающая советскую практику распределения выпускников вузов, по мысли И. Аксакова, способствовала бы как борьбе с неграмотностью, так и дала бы определенные практические навыки будущим священнослужителям.

    В дебатах по сословному вопросу «День» резко высту- пал против претензий дворянства на сохранение особых при- вилегий после отмены крепостного права. В опубликованных в 1862 году статьях И. Аксаков писал о полной утрате дворян- ством после 19 февраля 1861 года своего значения. Редактор прямо писал о необходимости «самоупразднения» дворянства.

    «День» имел определенный читательский успех. За первый год издания тираж вырос с 1,2 тыс. экз. до 4 тыс., а затем до 7 тыс. 750 экз. Из всех российских газет в 1862 году чуть больший тираж (8 тыс. экз.) имели только официозные «Петербургские Ведомости». В дальнейшем тираж упал вдвое, что объяснялось цензурными и финансовыми проблемами, конкуренцией с другими консервативными органами, особенно с «Московскими Ведомостями» Каткова. Меткая критика петербургской бюрократии и европеизированной «публики» вызывали постоянные конфликты редакции «Дня» с цензурой. С июня по октябрь 1862 года Аксаков был отстранен от редактирования за отказ раскрыть псевдоним автора статьи о жизни провинциального духовенства. В конце 1865 года издание «Дня» было прекращено. Помимо проблем с цензурой главную роль сыграло стремление Аксакова издавать качественно иную ежедневную газету. Тем не менее «День» оставил неповторимый след в истории национальной журналистики. Не случайно название «День» стало как бы фирменным знаком для обозначения высококвалифицированной и яркой публицистики, отстаивающей русские национальные интересы.

    8.

    После закрытия «Дня» Аксаков молчал недолго. Правда, перед тем, как начать издавать новую газету, Иван Сергеевич радикально изменил свой семейный статус – он женился. Его избранницей стала Анна Федоровна Тютчева, дочь знамени- того поэта, друга и единомышленника славянофилов. В одном из своих писем невесте Иван Аксаков писал: «Пожалуйста, не сочтите меня попавшим в положение 18-летнего мальчика, ис- пытывающего в первый раз известное чувство. Нет, это пишет вам 42-летний мужчина, которому это «известное чувство», к несчастью, слишком хорошо знакомо, который испытал его в высшем градусе страсти, испепелившего много хорошего в душе, страсти, им проклинаемой и осуждаемой. Все это не то… Но теперь все мое счастье и существование сосредоточе- но в вас, как в своем собственном естественном центре, в то же время не только свободы, но и освобождения»27.

    Молодожены поселились в Абрамцеве. Но это не было прекращением публицистической деятельности. В 1867—68 гг. Аксаков издавал ежедневную газету «Москва». Он считал ее продолжением «Дня», сохранив прежнее оформление материалов. Правда, в «Москве» появились новые рубрики, отражавшие факт быстрого промышленного развития Рос- сии: «экономический отдел», «торговый и денежный рынок». Впрочем, отношения неугомонного публициста с цензурой ничуть не улучшились. За год с небольшим «Москва» имела 9 цензурных предостережений и 3 раза приостанавливалась. Общей сложностью «Москва» за время существования с 1 ян- варя 1867 по 21 октября 1868 года была приостановлена в из- дании 13 месяцев, а издавалась только 9! Однако Аксаков даже во время закрытия «Москвы» не терял связи с читателем. Во время одной из приостановок «Москвы» он руководил газетой «Москвич» (номинальным редактором которой числился не- кий П. П. Андреев). «Москвич» имел те же рубрики и поли- графическое оформление, что и «Москва», так что ни для кого не было секретом направление новой газеты и имя настоящего редактора. Когда Аксаков сумел добиться возобновления «Мо- сквы», то и «Москвич» исчез. И все-таки «Москву» закрыли за «вредное направление». Поводом к закрытию послужила критика Аксаковым антирус-

    ской политики официального Петербурга в Северо-Западном крае (Литве и Белоруссии) после ухода с должности намест- ника края гр. М. Н. Муравьева-Виленского. Напомним, что, усмиряя польский мятеж, генерал Муравьев провел в крае ряд реформ, усиливающих значение русского элемента, которым было тогда лишь нищее белорусское крестьянство (о чем ска- жем чуть позже). Но после отставки Муравьева в 1865 году в Белоруссии началось попятное движение. Официальный Пе- тербург нашел общий язык с панами, и реформы Муравьева стали сводиться на нет, бывшие мятежники начали получать свои имения. Главным проводником нового курса в крае стал генерал-губернатор А. Л. Потапов. Вот против этого антирус- ского курса и выступил в «Москве» Аксаков. Кончилось это для него не только запрещением «Москвы», но и запретом за- ниматься редакторской деятельностью. Вот в таких условиях шла публицистическая борьба за русское дело в России!

    9.

    После закрытия «Москвы» Аксаков на какое-то вре- мя прекратил заниматься газетной деятельностью. Но это было вызвано не усталостью и не разочарованием в борьбе. Аксаков нашел поле деятельности, работая в Славянских комитетах, став ведущим членом Московского комитета. Московский Славянский Комитет был создан в 1858 году по инициативе М. П. Погодина при активном участии Ак- сакова. Председателем Московского комитета был попечи- тель учебного округа А. Н. Бахметьев, после его смерти в 1861 году – Погодин. Членами комитета были братья Акса- ковы, А. С. Хомяков, Ю. Ф. Самарин, А. И. Кошелев, историк С. М. Соловьев, филологи Ф. И. Буслаев и О. М. Бодянский, поэт А. А. Майков, публицист, редактор журнала «Русский Вестник» М. Н. Катков. В Петербурге Славянский комитет был создан лишь в 1868 году как филиал Московского комитета. В Петербург- ском комитете ведущую роль играли единомышленники мо- сковских славянофилов – историк и исследователь русского фольклора А. Ф. Гильфердинг, поэт и дипломат Ф. И. Тют- чев, исследователь древнерусской литературы и публицист О. Ф. Миллер, генерал А. А. Киреев, филолог А. С. Будилович, собиратель музыкального фольклора и крупный чинов- ник (государственный контролер) Т. И. Филиппов. В 1869 году были созданы киевское, в 1870 – одесское отделение.

    Первоначально они имели благотворительный характер, но в 1870-х гг. начали превращаться в организации, имею- щие политическое значение. Идеологией большинства членов комитетов было славянофильство. Аксаков превратился в значительную политическую фигуру именно как неофициальный лидер комитетов. Этот надворный советник в отставке (чин 7 класса) заставил прислушиваться к себе не только петербург- ские бюрократические круги, но и правительственные каби- неты европейских стран. Все это стало возможным благодаря влиянию на общественное мнение как России, так и славянских народов, которое обрел Аксаков за десятилетия неустан- ной деятельности. Не занимавшего никакого государственного поста Аксакова считали на Западе славянским Бисмарком, спо- собным объединить разделенное славянство в одну державу под скипетром русского царя. Это было сильное преувеличе- ние – петербургская бюрократия по-прежнему считала Акса- кова своим врагом, но признавать его влияние на обществен- ное мнение приходилось даже ей. Славянские комитеты России были частью русско- го гражданского общества, оказывающего влияние на дру- гие славянские народы. В письме Александру II от 3 января 1856 года, отстаивая необходимость преобразований в рос- сийском обществе, М. П. Погодин писал, что это создаст не- обходимый моральный ресурс, благодаря которому Россия сможет «Призвать к умственной и духовной жизни…племена славянские… изгнать турок из европейского стана, восстано- вить патриарший константинопольский престол во всем его значении»28.

    Идеологической основой комитетов послужили взгляды западнославянских панславистов (словаков Л. Штура, Я. Коллара, чехов И. Юнгмана, И. Гурбана, хорвата Й. Штроссмайера, и др.) о культурном единстве славян и возможности политического союза славянских народов. Московский Славянский Комитет развернул большую дея- тельность, посылая на Балканы православную литературу, предоставляя стипендии обучающимся в России славянам и т.д. Вскоре помощь Московского комитета вышла за пределы Балканского полуострова. Более того, неожиданно он начал заниматься внутрироссийскими проблемами. После пода- вления польского мятежа 1863–1864 гг. комитет стал оказы- вать организационно-техническую и финансовую помощь борцам с польско-католическим засильем в Белоруссии и Украине, создавая русские школы и обеспечивая белорусам возможность получить образование в центрах Империи.

    В 1867 году в Москве была проведена славянская этно- графическая выставка, на которую приехали гости со всех славянских земель. Вместе с выставкой состоялся Славянский Съезд. К прибытию славянских гостей Ф. И. Тютчев написал приветственное стихотворение «Славянам». Политическое значение Славянский Съезд приобрел благодаря присутствию галицийских деятелей, публично объявивших о русском ха- рактере галицких русин. Так, Яков Головацкий говорил, обра- щаясь к великороссам: «Да придут все в сознание того убежде- ния, что мы по роду и по племени, по вере и по языку, по крови и по кости, искони один народ. Да живет великий, славянский, многомиллионный, русский народ!»29.

    Успех съезда привел к росту влияния и популярности комитетов. Вскоре была создана издательская комиссия. Теку- щую деятельность комитетов регулярно освещали издания Ак- сакова «День» и «Москва». Усложнение и расширение деятель- ности комитетов привели к созданию в них четкой иерархии с постоянным аппаратом. На собрании членов Славянского Ко- митета выбиралось «Особое исполнительное присутствие» во главе с председателем, секретарем, казначеем и несколькими постоянными членами. Славянские Комитеты находились в ведении министра внутренних дел, которому каждый комитет ежегодно должен был посылать отчет о своей деятельности, финансовом положении и т.п. Чиновная бюрократия всячески препятствовала деятельности комитетов, не давала создать единый всероссийский комитет, не дозволяла открывать отде- ления в других городах России.

    Но и в таких условиях комитеты сумели приобрести значительное влияние в России и за рубежом. Особую роль сыграли Славянские Комитеты в период восточного кризиса 1875–1878 гг. Как только началось восстание герцеговинских сербов против турок, товарищ (заместитель) председате- ля петербургского комитета О. Ф. Миллер выпустил воз- звание, призвав русских людей жертвовать на помощь сла- вянам. Было разослано по всей России 100 тыс. подписных листов для пожертвований, в губернские города для сборов были посланы особые уполномоченные. С 21 сентября 1875 по 8 октября 1876 года Петербургским комитетом было собрано 810 тыс. рублей, Московский комитет собрал свыше 3 млн. рублей (это, не считая пожертвований, посланных через Церковь, частных лиц и по дипломатическим каналам).

    Многотысячными тиражами были изданы книги и брошюры, разъясняющие суть кризиса, историю борьбы славян. О том, как происходил сбор средств, так вспоминал известный консервативный публицист и издатель Владимир Мещерский: «Славянофильское движение, охватившее умы в начале лета этого года (1876 года. –  Авт.), было действительно весьма интересным событием; интерес его заключался в общности этого настроения и в особенности в его популярности: чем ниже был общественный слой, тем сильнее проявлялся этот Drang на дунайский восток. В особенности народность этого настроения заметна была в Москве. Мне случилось быть на одном приеме у И. С. Аксакова. Помню, что голова закружилась от этой массы людей всякого звания, как поток нахлынувший в его приемную, и как сердце усиленно билось и уми- лялось от бесчисленных проявлений народного энтузиазма.

    Как вчера помню этих старушек и стариков, на вид убогих, приходивших вносить свои лепты для славянских братьев в каком-то почти религиозном настроении. Я в этой толпе заметил одну старушку…долго разворачивавшую грязненький платок, чтобы достать из него билет в 10 тысяч рублей»30.

    Вскоре Славянские Комитеты начали направлять в сербскую армию добровольцев. В Сербию были направлены санитарный отряд, включавший 95 врачей, 111 фельдшеров, 60 сестер милосердия, группы оружейников Тульского оружейного завода и большая группа военных. С помощью Аксакова в Сербию прибыл один генерал (М.Г. Черняев, ставший главнокомандующим сербской армии), 360 офицеров, 289 нижних чинов, 120 казаков, 176 гражданских добровольцев. Впрочем, большинство из 4 тыс. добровольцев прибыли в Сербию самостоятельно.

    Штаб-квартира добровольцев находилась в Москве, в ресторане «Славянский базар», затем – в доме кн. Гагарина.

    Все это делалось без всякой помощи официальных властей, а нередко и вопреки им. Так, правительство запретило генералу М. Г. Черняеву, одному из ведущих авторов славя- нофильских газет, нажившему своими статьями множество врагов в высших петербургских сферах, отправляться в Сербию. Однако Черняев нелегально выехал из России и, с помощью парика и краски изменив внешность, перебрался через несколько границ и прибыл в Белград. Князь Милан назначил его главнокомандующим сербской армией. Сербо- турецкая война 1876 года закончилась поражением сербов, и в России общественное мнение стало требовать объявить войну Османской империи, чтобы освободить славян силой оружия.

    Поскольку славянам не удалось самостоятельно скинуть турецкое иго, 12 апреля 1877 года Россия объявила войну Турции. В тот же день Петербургский и 1 мая Московский Славянские Комитеты были переименованы в Славянские Бла- готворительные Общества (но в просторечии они все равно именовались Славянскими Комитетами). Председателем Московского Общества стал И. В. Аксаков. Сражаясь за правое дело, Русская армия одержала славные победы. 19 февраля 1878 года было подписано предварительное перемирие в Сан-Стефано, по которому Турция теряла почти все свои европейские владения, на территории которых создавались независимые славянские государства. Однако сам Аксаков был неудовлетворен итогами Сан-Стефанского мира, т. к. Константинополь и проливы оставались у турок. Выступая 5 марта в Москве перед членами Славянского комитета, он заявил, что «восточный вопрос еще не порешен, Царь-Град не очищен от азиатской скверны, и задача России решена еще не вполне». Одновременно он высказал опасения, что русская дипломатия готова уступить давлению западных держав. Эти опасения оказались не напрасны. Россия вынуждена была под давлением Запада согласиться на проведение международного конгресса в Берлине, на котором потерпела сокрушительное дипломатическое поражение. Неслучайно говорили, что Россия выиграла войну, но проиграла мир.

    Когда известия о результатах Берлинского конгресса достигли Москвы, Аксаков не стал сдерживаться. 22 июня 1878 года он выступил с большой речью в Московском Сла- вянском Комитете, которая прогремела на весь мир. В на- чале речи Аксаков вопросил, обращаясь к аудитории: «Не хоронить ли собрались мы здесь сегодня… миллионы лю- дей, целые страны, свободу болгар, независимость сербов, хоронить русскую славу, русскую честь, русскую совесть?» Вождь славянофилов обрушился на русских дипломатов за их согласие на расчленение освобожденной Болгарии на 3 части, из которых только одна получала относительную не- зависимость: «Нет таких слов, чтобы заклеймить по досто- инству это предательство, эту измену историческому завету, призванию и долгу России». Аксаков не без яда отзывался о тех пацифистах, которые приветствовали результаты кон- гресса, ссылаясь на то, что война России со всей Европой не состоялась: «Конгресс не дает мира беспечного – будет лишь вооруженный мир, самая пагубная вещь и для финан- сов, и для коммерции». Следует заметить, что Аксаков, имея большие связи в славянских кругах, был информирован о реальной расстановке сил в Европе не хуже, чем российские военные и дипломаты. Он доподлинно знал, что все ульти- матумы западных государств в России – это блеф, реально к войне никто из западных государств не был готов, и ситуа- ция 1854 года не могла повториться. Напротив, перед угрозой революции стояла Австро-Венгрия, для которой первые же неудачи в случае действительной войны с Россией привели бы к распаду. Англия никогда не воевала, не имея сухопут- ного союзника, а таковым в тот момент была только уязвимая Австро-Венгрия. «Железный канцлер» Бисмарк, руководив- ший Германией, всегда был против войны с Россией и, тем более из-за Балкан, которые, по его словам, «не стоят костей померанского гренадера». В силу этого Германия занимала в данном кризисе примирительную позицию. Таким образом, уступки российской дипломатии действительно были ничем не оправданы.

    Заключительную часть речи 22 июня Аксаков посвятил императору Александру II. Аксаков говорил: «Что бы ни про- исходило там, на конгрессе, как бы ни распиналась русская честь, но жив и властен ее венчанный оберегатель, он же и мститель. Если в нас при одном чтении газет кровь закипает в жилах, что же должен испытывать царь России, несущий за нее ответственность перед историей? Не он ли сам назвал дело нашей войны “святым”?… Россия не желает войны, но еще менее желает позорного мира… Долг верноподданного велит всем надеяться и верить – долг же верноподданных велит нам не безмолвствовать в эти дни беззакония и не- правды, воздвигающих средостение между царем и землей, между царской мыслью и народной думой». Подобная кон- цовка антиправительственной речи была не случайной. Ак- саков прекрасно понимал, что общественное недовольство Берлинским конгрессом обратится непосредственно на царя (как в действительности и произошло), и именно поэтому не хотел, чтобы его критика промахов царских министров была использована антирусскими силами.

    Впечатление от речи Аксакова было огромно. Издатель журнала-газеты «Гражданин» кн. В. П. Мещерский напечатал речь в специальном прибавлении к «Гражданину», за что это издание было временно приостановлено цензурой. Сам Акса- ков послал текст своей речи в Прагу, где она тотчас появилась в чешских газетах. Вскоре речь Аксакова начали обсуждать во всей Европе. Зато гнев правящих кругов в России не заставил себя ждать. Сначала был объявлен строгий выговор от москов- ского генерал-губернатора, затем Аксаков был смещен с поста председателя Московского Славянского Комитета. Наконец, сам Славянский Комитет был упразднен, а Аксаков выслан из Москвы. Он жил в с. Варварино Владимирской губ., в имении своей жены А. Ф. Тютчевой. В Варварине старый неукротимый боец вел огромную переписку с русскими и зарубежными дея- телями, к нему поступали потоки писем со всей России и из-за рубежа. Южные славяне и поныне не забыли роль Аксакова в деле освобождения своих народов.

    10.

    После закрытия Московского Комитета и ссылки Акса- кова центром русского славянофильства стал Петербургский Славянский Комитет, фактическим лидером которого стал Ф. М. Достоевский. В 1880 году именно как представитель пе- тербургских славянофилов Достоевский выступил на празд- нике по случаю открытия в Москве памятника Пушкину со знаменитой речью. Но, разумеется, сам писатель считал себя временным лидером Славянских Комитетов, пока Аксаков не вернется к своей политической деятельности. Ссылка Аксакова продолжалась недолго, и вскоре он вер- нулся в Москву. Причина была проста. В России вновь разраз- илась революционная ситуация. Начались террористические акты народовольцев.

    Либеральная интеллигенция в очередной раз стала союзником радикалов. Показателем этого стало дело Веры Засулич. Еще во время войны, 24 января 1878 года, она стреляла и рани- ла градоначальника Ф. Ф. Трепова. Суд присяжных ее оправдал 31 марта. Подобное не могло произойти ни в одной западной стране. Получалось, что благородные мотивы оправдывали убийство. Таковы были гримасы судебной реформы 1864 года.

    Зато когда 3 апреля в Москве состоялась демонстрация студентов, то охотнорядцы (торговцы снедью с улицы Охотный Ряд) избили и рассеяли демонстрантов.

    Известия о результатах Берлинского конгресса и полном дипломатическом провале российской дипломатии поставили в оппозицию правительству большую часть общества. Кризис значительно обострился тем, что император Александр II в последние годы жизни самоустранился от политики. Это вызвало резкую активизацию всех антирусских сил как в сферах правящей элиты, так и в рядах западнической интеллигенции.

    Показателем «кризиса верхов» были зигзаги правительственного курса. Сначала пытались разгромить революционеров и либеральную оппозицию грубой силой. Разделив страну на семь генерал-губернаторств («семигенеральщина») с чрезвычайными полномочиями, правительство обрушило репрессии на противников. С апреля 1879 по июль 1880 года были казнены 16 и высланы 577 человек. Либералы сразу возопили о страшном произволе в России. 5 февраля 1880 года С. Халтурин организовал взрыв в Зимнем дворце. Хотя монарх спасся и в этот раз, правительственный курс сделал очередной зигзаг. Началось то, что получило название «новых веяний», то есть новый этап ре- форм. Была создана Верховная Распорядительная комиссия во главе с генералом армяно-грузинского происхождения М. Т. Лорис-Меликовым, одновременно ставшим министром внутренних дел.

    Сам Лорис-Меликов получил прозвище «бархатного дик- татора», учитывая данные ему царем диктаторские полномо- чия и либерализм в проводимой им политике. Однако новый «диктатор» пришел к выводу о необходимости осуществления в стране либеральных реформ, которые завершатся «увенча- нием здания» империи конституцией. По его предложению в состав Государственного совета, члены которого были на- значены императором, должны были также войти выборные от земств. Фактически это означало введение в России парла- ментского правления западного типа, ограничивающего власть самодержца. Опасность этого проекта заключалась в том, что при господстве принадлежавшей евреям либеральной прес- сы, которую не сдерживала фактически отмененная Лорис- Меликовым цензура, неграмотности русского населения и за- силья инородцев во многих губерниях, Россия по лорисовской конституции получила бы нечто вроде французских Генеральных Штатов 1789 года, или Съезда народных депутатов СССР 1989 года. Получив благодаря демагогии и подкупа избирате- лей парламентское большинство, либералы бы под лозунгами «свободы» и «самоопределения» разрушили бы историческую Россию. К счастью, в 1881 году в России национальные силы были еще сильны и сплочены.

    Начался конфликт национально мыслящей части рус- ского общества с Лорис–Меликовым и поддерживающей его группой либеральных бюрократов. Правда, для Аксако- ва единственной пользой от Лорис-Меликова было лишь то, что тот и петербургские бюрократы вернули его из ссылки и не стали препятствовать ему издавать новую газету. Двенад-цать лет отлучения великого публициста от редактирования закончились. Осенью 1880 года Аксаков стал издавать газету «Русь», выходящую 2 раза в месяц. В ней публиковали свои труды Ю. Ф. Самарин, Н. Н. Страхов, Н. С. Лесков, И. П. Павлов, С. Ф. Шарапов и другие. В условиях политического кризиса мужественный голос Аксакова сыграл немалую роль в умиро- творении страстей. 1 марта 1881 года царь-освободитель Александр II был убит революционерами. Это был момент торжества антирус- ских сил. Нет, дело заключалось не в том, что в России могла вспыхнуть народническая революция. Революционеры всех направлений в то время представляли собой небольшую секту в несколько сотен человек, не имевших никакого влияния на народ. Но революционеров, среди которых было немало чест- ных идеалистов, использовали в своих интересах либералы, стремившиеся навязать России конституцию и парламента- ризм, логично считая, что с их помощью власть в стране пере- йдет к инородцам и высшей бюрократии.

    Период с 1 марта по 29 апреля 1881 года был одним из самых драматичных и переломных в российской истории. Останется ли Россия самодержавной монархией или бросит- ся в неизведанные преобразования, чреватые народнической революцией под социалистическими лозунгами, – все это в громадной степени зависело от одного человека – только что вступившего на престол Александра III. Новый император ко- лебался, не решаясь ни одобрить, ни отвергнуть лорисовскую конституцию. Его министры и советники также не могли при- йти к общему выводу.

    8 марта 1881 года на совещании Комитета министров произошла решающая схватка охранителей с конституциона- листами. При голосовании «за» проект Лорис-Меликова высказались 9 участников, «против» – 5. Однако на нового им- ператора оказала влияние речь К. П. Победоносцева, яростно выступившего не столько против проекта Лорис-Меликова, сколько против конституционного принципа вообще. Высту- пление К. П. Победоносцева покончило с колебаниями Алек- сандра III, поддержавшего меньшинство. Конституционный проект Лорис-Меликова был отвергнут.

    Отвергая западнические варианты конституционализ- ма, Аксаков и славянофилы считали, однако, необходимым дополнить самодержавие властью «земли», то есть народа. По мысли славянофилов, стену между царем и народом в виде бюрократии можно снести, вернувшись к русской традиции Земских Соборов. Напомним, что Земские Соборы выбира- лись не от определенного количества избирателей, мнением которых манипулировали пресса и политические партии, а от сословий, причем выборы проводились только на самом низшем уездном уровне, когда все избиратели хорошо знали своего кандидата. На более высокие уровни земских органов, и в том числе на Земский Собор, депутатов делегировали «снизу». После разгрома группы Лорис-Меликова Аксаков и славянофилы решили поддержать самодержавие созывом Земского Собора.

    Новый министр внутренних дел крупный дипломат граф Н. П. Игнатьев выступал с инициативой созыва к коронации Земского Собора. По его просьбе известный историк П. Д. Голохвастов разработал конкретный план созыва Собора. По этому проекту предполагалось созвать для Собора 3 500 депутатов («соборных чинов»). 60% депутатов должны были составить крестьяне. Были предусмотрены нормы представительства от всех сословий, инородцев. Интересно, что не было предусмотрено представительство от помещиков (дворянская курия не разделялась на поместное или беспоместное дворянство). Манифест о созыве Собора Игнатьев предлагал опубликовать 6 мая 1882 года, в 200-ю годовщину закрытия последнего в истории Земского Собора, а также в день именин наследника престола, будущего царя Николая II.

    Одновременно Н. П. Игнатьев разослал циркуляр губер- наторам, впервые в истории России опубликованный в печати, в котором обещал не ущемлять права земств и призвать «све- дущих людей» для обсуждения местных нужд. Таким обра- зом, соборный проект начинал претворяться в жизнь. Однако Собор так и не был созван. Против этой идеи выступил имевший большое влияние на молодого царя обер- прокурор Св. Синода К. П. Победоносцев, опасавшийся, что Земский Собор будет такой же парламентской говорильней, как и несостоявшийся парламент Лорис-Меликова. Многие единомышленники Аксакова, будучи согласны с идеей Зем- ского Собора «в принципе», считали опасным созыв его имен- но в 1882 году, когда в стране еще не закончился политический кризис, еще продолжался революционный террор, а либераль- ная пресса вела массированную кампанию оплевывания всего русского. В результате на совещании министров с участием царя в Гатчине 27 мая 1882 года проект Игнатьева был отвергнут, а сам он получил отставку. 31 мая новым министром был на- значен Д. А. Толстой, имевший репутацию принципиального противника всех форм представительного правления.

    Несмотря на неудачу с Земским Собором, Аксаков продолжал отстаивать словом и делом принцип единства царя и народа. Именно этому была посвящена речь Аксакова на коронационных торжествах.

    Император Александр III, несмотря на негативное отношение к идее Земского Собора, во многом разделял славянофильские представления. Внутренняя и внешняя политика Александра III в основном соответствовала этому. При нем не только было раздавлено революционное движение и покончено с либеральными веяниями. Впервые в имперский период власть начала проводить политику, сводящуюся к лозунгу «Россия для русских». В хозяйственной жизни страны начался бурный экономический подъем. Так, только за 90-е гг. XIX века было произведено 40 % материального богатства страны, которое она имела к 1917 году. Русская внешняя политика наконец избавилась от комплекса «Что скажет Европа?»

    «Русь» Аксакова поддерживала национальный курс монарха, несмотря на то, что многие факты тогдашней русской жизни были негативно восприняты славянофилами. На своем боевом посту вождь славянофильства скончался 27 января 1886 года. Император Александр III удостоил вдову покойного телеграммой, в которой сказано: «Императрица и Я с душевным прискорбием узнали о внезапной смерти вашего мужа, которого уважали как честного человека и преданного русским интересам. Дай Бог вам сил перенести эту тяжелую сердечную потерю». Печатные проявления общественной скорби были весьма единодушны. Похоронен И. С. Аксаков в Троице-Сергиевой Лавре под Москвой, при небывалом стечении народа.

    С. Лебедев

    СЛАВЯНОФИЛЬСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ НАЦИИ И ГОСУДАРСТВА
    Народ, государство, общество
    I

    Либерал и кавалер – назовем его хоть Семен Иваныч – один из наших старых знакомых, говаривал обыкновенно: «Дали бы мне власть, я создал бы тотчас общественное мнение!» А его превосходительство либерал Иван Семеныч, также наш старинный приятель, постоянно возмущавшийся «косностью, смирением и раболепством» русского народа, о котором вообще изволил отзываться с просвещенным негодованием, – его превосходительство либерал разрешал обыкновенно вся- кой гордиев узел общественных и административных недоу- мений и затруднений проектами разных законодательных мер и строгих либеральных указов. К счастию, ни тот, ни другой не достигли столь желанной ими, для пользы общества, вла- сти. Мы сказали: к счастию. И действительно, будь у Ивана Семеныча и Семена Иваныча право и возмущаться, и распоря- жаться Отечеством по своему вольнодумному благоусмотре- нию, они бы предписали указом либеральничать в известном, опробованном, а не в другом каком-либо направлении; они бы заставили умолкнуть всякий голос, противоречащий их «бла- гонамеренным либеральным видам»; они бы проповедовали в официальных газетах необходимость, важность и прелесть свободы и свободного общественного мнения, а литературу пригласили бы разыгрывать мелодии в «мажорном или минор- ном тоне», согласно их собственному камертону; они бы при- нудили общество с покорностью идти к той свободе, которую они для него и за него придумали, или безмолвно и послушно выжидать, пока изготовятся ими, на их кухне, разные благо- полезные, благопригодные и благовременные либеральные го- стинцы и сюрпризы!

    Таких людей много, и очень много, в нашем обществе, но не спешите осуждать их, читатель! Если мы все, без исклю- чения, беспристрастно и пристально вникнем в самих себя, подсмотрим наши внутренние движения, подслушаем наши собственные, невольно вырывающиеся первые, необдуманные восклицания и речи, мы должны будем сознаться, что в каж- дом из нас, более или менее, обитает такой же Иван Семеныч или Семен Иваныч. «Я бы указом», «будь я министр, я бы дал предписание», «надо бы издать закон, распорядиться, принять энергические меры, приказать», «чего смотрит правительство или начальство!» и пр., и пр. в таком же роде: все эти выра- жения каждый из нас может частехонько подловить на соб- ственных устах, и все эти выражения свидетельствуют только о том, что мы привыкли всего ожидать сверху, всякое спасение полагать в законодательной мере или учреждении, в форме внешнего принуждения, а не во внутреннем побуждении, не в собственном начинании или инициативе, не в самостоятель- ной деятельности – личной или общественной.

    Справедливо заметил в этой же газете г. Елагин, что «не- добросовестно слагать вину на правительство в таком деле, в котором могут действовать только такие усилия общественные, на которые недостанет средств ни у какого правительства». В самом деле, есть целые области общественных отношений и общественной деятельности, куда не в силах достать сверху, распоряжением, никакая самая отважная благонамеренность начальства; есть многочисленные явления духа, которые не могут быть вызваны на свет Божий указом и которые не тер- пят никакой извне налагаемой формулы. Наконец, мы знаем и по теории и уже достаточно научены опытом, что всякие внешние, принудительного характера, попытки создать ду- ховную жизнь, деятельность, нравственную силу, производят только одно подобие жизни, деятельности и силы, лишенное, разумеется, всякой внутренней энергии, и не только не пло- дотворное, но и положительно вредное, как всякая ложь, вне- сенная в нравственную жизнь общества. Мы убеждены, что органические силы человеческого общества не могут быть заменены никаким искусственно придуманным механиче- ским снарядом, что правительство не может брать на себя или «исправлять должность» организма и жизни, – и тем не менее мы сами, собственным бездействием, собственной слабостью хотенья и убежденья, собственной леностью мысли и воли, постоянно обращаясь к верху, вызываем правительство на не- нужное и бесплодное вмешательство часто вопреки его соб- ственному желанию и воле!

    За примерами ходить недалеко. В 1861 году двенадцать губернских присутствий по крестьянскому делу «входили куда следует» с представлением о том, чтобы дозволено было стеснить, – допущенный Положением 19 февраля, – свободный самосуд волостных судов разными формальностями и введе- нием сельского судебного Устава, сочиненного для крестьян государственных имуществ. Такое административное усердие со стороны лиц, составляющих присутствия и приглашенных большей частью к «почетно либеральной» деятельности из среды самого образованного общества, усердие, к тому же и несогласное с духом либерализма, вмещенным в параграфы и статьи Положения, – вынудило правительство к ответу, рас- публикованному во всех газетах, что, предоставив волостным судам свободу руководствоваться совестью и местными обы- чаями, оно находит такое требование присутствий преждевре- менным и для крестьян стеснительным. Конечно, такой пример составляет редкое исключение, но в большей части случаев мы только не додумываем или не договариваем последнего сло- ва или же вносим то же административное, государственное, внешне принудительное начало в собственную деятельность.

    Проникнуты ли мы чувствами сострадания и желания помощи ближнему – и у нас как раз заведется чуть-чуть не целое министерство благотворительности со всеми бюро- кратическими порядками! Честным человеком когда-то было высказано негодование на то, что ради доброго дела употре- бляется нередко соблазнительный способ собирания денег по- средством лотерей и маскарадов, более или менее вредных для общественной нравственности, – тотчас же многие пожелали и добились-таки запрещения этих увеселений, впоследствии отмененных! Путем разных умозаключений доходим мы, на- пример, до сознания необходимости живой миссионерской проповеди между раскольниками или иноверцами, но не обре- тая внимательного слуха в сонном обществе, – делать нечего, пишем проект, который и представляем по порядку службы. Живая мысль, которой бы следовало тотчас же свободно пере- йти в живое дело, проходит, зашнурованная, занумерованная, чрез всевозможные канцелярские мытарства и, утратив все живое и животворящее, становится бумагой, требующей очист- ки, и, наконец, преобразуется в какой-нибудь штат апостолов или миссионеров. И, скажем откровенно, было бы недобросо- вестно и несправедливо обвинять правительство в неуспехе такого миссионерства. Государство, какое бы оно ни было, – самодержавное, конституционное или республиканское, не может, по самому существу своему, действовать и совершать свои отправления иначе как посредством разных бюрократи- ческих форм и порядков, захватывая область внешней прав- ды, внешнего действования и внешних отношений, и никакой указ – императорский, конституционного короля, парламента или законодательного собрания республики не в силах создать апостола или проповедника! Мы сильно хлопочем в настоящее время о народном и общественном образовании, придумываем тот или другой способ устройства народных школ и высших учебных учреждений, – и не находим других причин осуще- ствить наше предположение, как чрез принудительное рас- поряжение правительства, тогда как сами убеждены, что при- нудительное распоряжение не дает жизни и легко порождает официальную ложь!.. Но как иначе достигнуть нашей цели, мы не знаем, не умеем, не видим ни путей, ни способов, ни средств! Мы так вжились в официальные привычки и приемы, что почти всякое наше предположение и рассуждение ложится в форму проекта законодательной меры, просит параграфов и пунктов, удобоутверждаемых, и редко походит на живое слово убеждения, обращенное к живым силам самого общества. Какое печальное и, по-видимому, безвыходное положе- ние! С одной стороны, жизнь дает смутно чувствовать потреб- ности каких-то улучшений и преобразований, непрерывно встают вопросы, вызываемые или действительной надобно- стью или отвлеченными соображениями, но сама жизнь упор- но, безответно молчит, не дает разрешения, не облегчает труда положительным указанием! С другой – постоянное, искус- ственное разрешение, налагаемое извне, – искажение, часто невольное, государственным началом свободных отправлений этой безмолвной общественной жизни, постоянные противо- речия, разлад с жизнью и болезненное чувство всеобщей неу- довлетворенности! С одной стороны, бездействие или испорченность, инерция организма, с другой – невозможность его исправления и оживления – мерами принудительными, силой официальной, единой, действующей неослабно и на просторе! С одной стороны, бессилие, умеющее только раздражаться, от- рицательно, пассивно противодействовать или же проявлять свое противодействие в бесплодности, непроизводительности и безобразии жизни; с другой – сила, сила положительная, но не способная по существу своему творить и созидать в области духа, осужденная на производительность чисто внешнюю и на невольное искажение внутреннего и живого!

    Мы полагаем, что в более ясном истолковании слова наши не нуждаются и что читатели сами могут дополнить картину нашего современного положения...

    Нам недостает внутренней, общественной жизни, недоста- ет глубоких убеждений, недостает самодеятельности, недостает силы, силы общественной, той силы, которая есть единственная могучая, нравственная, человеческая сила, достойная человеческого общества, животворящая, всепобеждающая, ведущая народы к совершению предназначенного им подвига в истории человечества! Проснуться, ее, эту силу, вызвать, ею поработать, ее созидать – вот к чему мы должны стремиться все, всем обще- ством, от мала до велика, вот в чем наше спасение и охрана, вот единственное условие нашего развития и преуспеяния!.. Но каким образом? И почему недостает нашему обществу этой силы? И что такое общество? И какое его значение у нас, в Рос- сии, между землей и государством?.. На все эти вопросы мы по- пытаемся дать ответ в следующей статье.

    II

    В последний раз, заканчивая статью, мы поставили во- прос: что такое общество и какое его значение у нас в России между землей и государством? Не знаем, насколько ответ наш покажется удовлетворительным, но во всяком случае предла- гаем его читателям. Чтобы яснее выразить нашу мысль, нам придется повести речь издалека, обратиться к свидетельству истории и к отвлеченным, теоретическим построениям.

    Было ли у нас общество до Петра? Не было, отвечаем мы, точно так же, как не было и литературы, без которой в поздней- шие времена немыслимо никакое общество, а почему так – вот наши доводы.

    Говоря: общество, мы разумеем здесь не то юридическое определение, которое прилагается ко всякому соединению людей: случайному ли, для какой-либо цели, как, например, торговля компании; по образу ли жизни или занятиям, как, на- пример, цехи, гильдии; или в самом широком смысле, в смыс- ле народа, противополагаемого государству. В последнем слу- чае нередко вместо общества употребляется слово «народ» и вместо «народа» – «общество». Впрочем, все эти определения читатели найдут в замечательных статьях г. Лешкова, поме- щенных в нашей газете. Г. Лешков первый сделал у нас опыт создать науку «общественного права», до сих пор отвергаемую юристами, но не об этом обществе и не об этом праве хотим мы говорить. То общество, или, вернее, то, что мы разумеем под словом «общество», ускользает от всякого юридического опре- деления, не укладывается ни в какую юридическую рамку, не- наделимо и неограничимо или, другими словами, не способно быть наделяемо или ограничиваемо никакими юридическими «правами, преимуществами и обязанностями». А между тем оно имеет жизнь, и жизнь действительную; оно не фикция, не мечта, а реальность, явление положительное; оно наделено страшной силой, существующей вне всякого формального за- кона, – силою общественного мнения. Но эта сила есть сила нравственная, это положительное явление есть явление нрав- ственного мира. В этом смысле слово «общество» часто употребляется и в нашем разговорном языке, но большей частью безотчетно, и, по недостатку строгого определения, беспрестанно смешивается с другими, часто противоречащими понятиями. Французское слово «societé» и английское «society» хотя и соответствуют нашему «обществу», но в смысле более узком, или, по край- ней мере, не столь широком. Замечательно, что у немцев нет слова для идеи общества: Gesellschaft значит собственно товарищество, – и для выражения понятий об обществе в широком смысле вы должны прибегнуть не к немецкому слову, напри- мер, общественный вопрос, une question sociale, eine sociale Frage и проч. Любопытно видеть, как выражается идея обще- ственного мнения на трех главных языках Европы: I’opinion publique, public opinion, offentliche Meinung. Нельзя не сказать, что русское слово всего вернее и точнее соответствует этому явлению общественной жизни и передает идею общественно- сти, и это недаром, точно так же, как и неслучайно отсутствие у немцев слова «общество». Мы поговорим о том подробнее в своем месте.

    Ознакомив некоторым образом читателей с самой обла- стью вопроса, попытаемся теперь определить и самое поня- тие: общество. Общество, по нашему мнению, есть та среда, в которой совершается сознательная, умственная деятельность известного народа, которая создается всеми духовными силами народными, разрабатывающими народное самосознание. Другими словами: общество есть народ во втором моменте, на второй ступени своего развития, народ самосознающий. По- стараемся разъяснить читателям это определение. Что же та- кое народ?

    Все в каждой стране, граждански живущей, существует из народа, народом, ради народа, и вне народа, вне его участия, прямого или косвенного, положительного или отрицательного, не могло бы и существовать то, что существует. В обширном смысле, народом называется все население известной стра- ны, представляющее цельность нравственную и физическую, единство происхождения и предания, единый общий тип – физический и духовный. Такое определение объемлет все со- словия, все ступени общественные, от царя до последнего кре- стьянина, все равно как говоря: дерево, мы разумеем и корень, и семя, и ствол, и ветви, и листья. Но в тесном смысле и более строгом, народом называется простой народ, то народное мно- жество, которое живет жизнью непосредственной и, как зерно, сосредоточивает в себе всю органическую силу, все развитие организма. В самом деле: как семя хранит в себе всю будущность дерева, с красотой, шумом и зеленью листьев, – и дере- ва именно этого, а не какого-либо другого, так что семя дуба родит дуб, а не березу, – так и народ, в тесном смысле, хранит в себе всю будущность предстоящего ему подвига, развития своей духовной особенности, своего типа. Но этот тип, эта особенность являются в нем на степени и с характером силы стихийной, разумеется, не в физическом, а в духовном смыс- ле, силы духовной, но еще не покоренной личному сознанию, не ставшей предметом сознания. Народ состоит из отдельных единиц, носящих каждая свою личную разумную жизнь, дея- тельность и свободу; каждая из них, отдельно взятая, не есть народ, но все вместе составляют то цельное явление, то новое лицо, которое называется народом и в котором исчезают все отдельные личности. Поэтому народ не есть агрегация или совокупность лиц с их совокупной деятельностью, а живой, цельный, духовный организм, живущий и действующий самостоятельно и независимо от лиц, составляющих народное множество. Процесс мысли, сознания, творчества в этом орга- низме, его физиологические и психические законы составляют такую же тайну, как и самая тайна жизни. Возьмите, например, язык в народе, хоть наш русский. По свидетельству филоло- гов, он поражает мудростью, стройностью, логичной последо- вательностью своих законов; он являет как бы работу мысли, раскрытие которой и составляет задачу филологии, почти не- исчерпаемую. Между тем ни одна отдельная личность в на- роде не мыслила, не работала над языком. Предположить, что вот люди подумали-подумали, да и решились принять тот или другой закон в языке, сочинили такой-то суффикс, условились в какой-то флексии, разумеется, невозможно. Каким же об- разом, когда ни одно отдельное лицо не обдумывало системы языка и все вместе не условливались в ее строении, создается, однако, язык, весь как бы проникнутый сознанием? Очевидно, что те же самые лица, как народ, составляют особый цельный организм, в котором духовные отправления и процесс созна- ния совершаются иным путем и иным порядком, нежели в от- дельном человеке. Собственно говоря, это и не есть сознание в обыкновенном смысле: здесь совершается бессознательное творчество народного разума и воли. Народные единицы не замечают здесь участия своей личной мысли, участия, одна- ко, несомненного; здесь нет посредствующего действия мысли между отдельной личностью в народе и народом. Как самое на- родное творчество принадлежит всему народу, а не отдельным лицам, так всему же народу принадлежит пока и сознание это- го творчества. Отдельные лица уже особым, новым действием пересознания постигают мысль, вырабатываемую народным творчеством. Это постижение народной мысли личным созна- нием есть уже новая ступень в жизни народной – народное са- мосознание. Это самосознание совершается в обществе.

    Итак, народ не есть сосуд, как думали некоторые, ибо со- суд безучастен к своему содержанию; не есть масса, как вы- ражаются другие, ибо масса бессознательна и не имеет в себе ничего органического; не есть и материал, потому что этому материалу нельзя давать произвольного назначения извне и подчинять его своей личной воле, а, напротив, он подчиняет себе чужую волю, развиваясь изнутри себя, по своим внутрен- ним органическим законам. Народное самосознание есть новое движение в бытии народном, новая ступень народной жизни; но не следует ду- мать, чтобы чрез это непосредственная народная жизнь или тот особенный процесс народной мысли, о котором мы выше говорили, становились излишними. Как семени для испол- нения своего назначения необходимо проявить свою жизнь в корнях, стебле, стволе, ветвях и листьях, так и народ не может оставаться при одном непосредственном творчестве в жизни духовной, при первоначальном виде внешнего бытия в жизни вещественной. Но как внутренняя жизнь корней не прекраща- ется оттого, что выросло, цветет и зеленеет дерево, так и акт непосредственного творчества не может быть однажды завер- шен и покончен оттого, что он сознается. Напротив, точно так, как сохнет дерево вместе с прекращением деятельности кор- ней, как скоро исчезла деятельность непосредственной силы – гибнут и исчезают народы.

    Обращаясь к истории, мы видим, что как птица прежде всего свивает себе гнездо, так и первым действием всех народов было: создать себе внешнюю государственную форму, форму, в которой бы они могли свободно совершать свое развитие и таким образом исполнить свое назначение в человечестве. Об- щества еще нет, а уже возникает государство над народом, про- должающим жить жизнью непосредственной. Но не выражает ли государство народного самосознания? Нет, оно есть только внешнее определение, данное себе народом; деятельность его, то есть государства, и сфера его деятельности чисто внешние. Государство является, как органический покров, или, по срав- нению К. С. Аксакова, как кора на дереве, которая должна по- даваться, растягиваться, видоизменяться, согласно с внутрен- ним развитием и деятельностью сердцевины. «Беда, – говорит К. С. Аксаков, – если вся сила дерева пойдет в кору: растет и толстеет кора, сжимается и слабеет сердцевина, а чем слабее сердцевина, тем ближе и гибель дерева, которую никакая тол- щина коры отвратить не может: не в том дело, крепка ли кора, а в том, здорова ли сердцевина». В человеческом организме есть также болезнь: отолщение кожи. Кожа, разумеется, есть часть того же организма, как и государство, по отношению к народу, но при слабой деятельности организма или при непра- вильности его отправлений все обращается в кожу, которая, распространяясь насчет прочих органов, становится как бы во враждебное отношение к организму, будучи сама его частью. В этой болезни нет другого лекарства, как противодействовать уродливому развитию, такому мятежническому поведению кожи возбуждением жизни и деятельности в прочих органах. Эта деятельность в народном организме выражается деятельностью общества, или, лучше сказать: общество есть не что иное, как народный организм в деятельном развитии, не что иное, как сам народ в его поступательном движении. Здесь уже не бессознательный процесс народного сознания и творчества, которого пример мы видели на народном языке, не непосредственное бытие и пребывание в нем, а деятельность самого народа на второй ступени своего бытия, деятельность самосознания. Личность, поглощаемая в народе, существую- щая и действующая в нем не сама по себе, а как часть, атом на- родного организма, получает вновь свое значение в обществе, но с тем, чтобы путем личного подвига и личного сознания утвердить свою связь с народом и воссоздать новую, высшую, духовную цельность народного организма.

    Если читатели припомнят или перечтут сказанное нами выше определение общества, то оно, вероятно, не покажется им теперь непонятным. Просим извинения у читателей, если утомили их внимание, и продолжаем.

    Итак, мы имеем: с одной стороны, народ в его непосред- ственном бытии; с другой – государство как внешнее опреде- ление народа, заимствующее свою силу от народа и усиливаю- щееся на его счет, при бездействии его внутренней жизни, при долговременном его пребывании в непосредственном бытии; наконец, между государством и народом – общество, то есть тот же народ, но в высшем своем человеческом значении, не пребывающий только в известных началах своей народности, но сознающий их, сознательно развивающий и обособляю- щий их в явлениях, постоянно действующий и совершающий свой земной исторический подвиг. Государство есть начало внешнее деятельности внутренней, нравственной, умеряю- щей деятельность внешнюю, полагающей ей нравственные пределы. При отсутствии общества, при бездействии его, го- сударственное начало, захватывая все шире и шире круг своей деятельности внутри государства, может, наконец, как кора – сердцевину сдавить и почти заглушить жизнь народа, нахо- дящегося на степени непосредственного бытия; народность, не вооруженная сознанием, не всегда надежный оплот против врагов внутренних и внешних. Только сознание народных на- чал, только общество, служащее истинным выражением на- родности, являющее высшую сознательную деятельность народного духа, может спасти народ и остановить растущее внутрь государство.

    Теперь посмотрим поближе, что такое общество. Во- первых, имеет ли оно какую-либо политическую, внешнюю организацию? Никакой. Это не есть ни сословие, ни цех, ни корпорация, ни кружок, ни какое-либо иное, условленное сое- динение людей. Это даже не собрание, а совокупная деятель- ность живых сил, выделяемых из себя народом, деятельность людей, которые вышли из народа, но не состоят уже под за- коном непосредственного быта, не поглощаются в народе, а, напротив, делают непосредственное творчество народное и самый народ предметом своего сознания и деятельности, по- лучая в то же время от народа жизнь, питание и силу. Разуме- ется, мы говорим не про то, что есть, а что должно быть. Вы- деляться из народа, в нравственном смысле, дает право только образование и притом не в значении известного количества познаний, и даже не в значении одного умственного образова- ния, а в значении личного духовного развития вообще, такого развития, которым нарушается однообразие и безличность не- посредственного народного бытия, но нарушается именно тем, что дух народа сознается и самое единство народное ощущает- ся яснее и живее. Такое развитие есть расширение умственного взора, а потому самому и усиление нравственного сочувствия к народу. Тут не может быть ни определенного числа лиц, ни патентов, ни других примет на принадлежность к обществу; оно образуется из людей всех сословий и состояний – аристо- кратов самых кровных и крестьян самой обыкновенной по- роды, соединенных известным общим уровнем образования. Чем выше умственный и нравственный уровень, тем сильнее и общество.

    Во-вторых, общество, как само собой разумеется, не должно кристаллизироваться, костенеть, мертветь, а должно постоянно освежаться, обновляться новым притоком сил из на- рода, одним словом, состоять к нему в таком же отношении, как дерево к корню. Впрочем, об аномалиях в этом отношении, об уродливом развитии общества, которое уже, в таком случае, есть какое-то не настоящее, а самозванное общество, мы будем говорить подробнее, когда коснемся русского общества.

    В-третьих, общество, разумеется, существует только там, где есть цельное народное тело, цельный организм с соответствующим ему цельным органическим покровом, то есть внеш- ней, государственной формой. Встречая общество во Франции и Англии, мы его не видим в Германии; то есть оно существует как германское, но лишено живой, реальной действительно- сти, потому что германского цельного народа не существует, Германии нет как целого тела, а есть Бавария, Гессен-Гомбург, Гессен-Кассель, Рейс-Шлейс-Крейц-Лобенштейн и проч. Не- мец может обресть единство германского организма только в области отвлеченной – в Шиллере, Канте, Гете, Гегеле. Вот почему у немцев нет в языке и выражения, соответствующего нашим словам: общество, общественность, общественный; вот почему в немецкой литературе нет не только общественного романа вроде сочинений Диккенса, Гоголя или Бальзака, по- тому что в области действительности германец превращается в гессенца, мекленбургца, баварца и проч. Вот почему также такое стремление в немцах, подобно Италии, сплотиться в единую сильную Германию, чтобы создать себе внешнюю форму, которая бы вполне соответствовала цельности народного гер- манского организма, – вопреки всяким учениям о преимуще- стве федерации и о вреде крупных государств.

    В-четвертых, сила общества как явления не политиче- ского есть сила нравственная, сила «общественного мнения». Орудие деятельности общества есть слово, и по преимуще- ству печатное слово, разумеется, свободное. Напрасно вооб- ражают некоторые, что свобода слова, устного или печатного, есть политическая свобода. После этого и свобода есть, пить, спать, дышать воздухом, двигать руками и ногами есть так- же политическая «прерогатива»! Между тем свобода слова, свободный обмен мыслей, чувств, мнений, необходимый для нравственной деятельности, относится точно так же к стороне нравственной человека, как свобода спать, есть к стороне фи- зической. Злоупотребление слова так же возможно, как и злоу- потребление рук, но если бы в предупреждение зол, которые можно учинить руками, связать всем людям руки за спину, то уничтожилась бы всякая возможность деятельности, следова- тельно, и существования как связываемых, так и вяжущих.

    Впрочем, как об этом орудии общественной деятельно- сти, так и вообще о силе общественной мы желаем поговорить пространнее, а так как статья наша вышла и без того чересчур длинна, то мы отложим рассуждение об этом предмете до сле- дующего №, равно как и соображения наши о русском обще- стве в особенности.

    III

    Мы просим читателей припомнить все, что было нами сказано в статье 10 марта об обществе, его значении, его месте между народом и государством. Мы говорили, что общество не есть явление политическое, что сила его есть сила нравствен- ная, сила общественного мнения, и что орудие деятельности общества есть слово, по преимуществу печатное и, разумеется, свободное.

    Мы идем далее. Мы решаемся даже утверждать, что где нет деятельности слова, там нет и общества (разумеется, если отсутствие таковой деятельности происходит не от внешних, случайных причин), или иначе: в истории позднейших времен без литературы немыслимо никакое общество. Постараемся доказать это. Дело в том, что общество есть та среда, в которой совершается сознательная, умственная деятельность народа, которая создается всеми духовными силами народными, раз- рабатывающими народное самосознание. Другими словами: общество есть народ на второй степени своего развития, народ самосознающий. Но для того, чтоб стать на эту ступень, чтоб от непосредственности двинуться к самосознанию, от безлично- сти народного бытия перейти к совокупной деятельности лиц, воссоздающих новую высшую духовную цельность народно- го организма, – необходимо образование. Мы уже объяснили прежде, что мы разумеем под образованием. Оно принимается нами не в смысле известного количества познаний, не в смысле одного умственного образования, а в значении личного духов- ного развития, такого развития, при котором личность, погло- щаемая до сих пор в народе и не существующая в нем сама по себе, обретает себя вновь, ощущает себя как единицу народ- ную, разрешает плен непосредственного бытия (подобно тому, как пускаемый зерном росток пробивает поверхность зерна) и получает возможность постижения мысли народной личным сознанием. Это постижение народной мысли, народного непо- средственного творчества личным сознанием единиц, народ составляющих, есть уже народное самосознание, которое и совершается в обществе. Следовательно, только образование в том значении, как мы его объяснили, полагает начало народно- му самосознанию, или другими словами: только образование дает бытие обществу. Поэтому-то общество необходимо пред- полагает известный общий уровень образования, и чем выше уровень, тем сильнее и общество.

    Но как определить этот уровень образования? Как обо- значить границу, где кончается непосредственность бытия и начинается деятельность народного самосознания в единицах?

    Как указать ту ступень личного развития, на которой действие личного сознания получает значение народного самосознания? Как определить: когда личная деятельность единиц имеет пра- во назваться общественной, когда именно народные единицы являются обществом?

    Как провести в истории черту, откуда деятелем (факто- ром) истории становится общество?

    Определить этот уровень и обозначить его пределы нет никакой возможности, да нет в том и надобности. Область нравственного мира не терпит никаких внешних рубрик и фор- мул, никаких сигнатур и штемпелей, не поддается ни весам, ни мерам, ни горнилу, и все подобные попытки были бы не только тщетны, но и положительно вредны для свободного проявле- ния его внутренней деятельности. Общество дает знать о своем существовании тем, что оно существует и действует; деятель- ность общественная есть, сказали мы, деятельность народного самосознания; деятельность народного самосознания выража- ет себя в слове, которое есть плоть сознания, плоть человече- ской мысли; стало быть, выражение общественного сознания есть общественное слово; следовательно, только там, где есть общественное слово, есть и общество, и наоборот – нет и обще- ства там, где нет общественного слова. Постоянная деятель- ность общественного слова есть то, что называется словесно- стью или литературой.

    Мы можем предположить себе весь народ умеющим чи- тать и писать. Будет ли это общество? Нет; грамота есть только орудие слова, но самой деятельности личной мысли может еще и не быть. Предположим, наоборот, простой народ погружен- ным в невежество, – а над ним другие верхние классы, досу- жие, отличающиеся от народа бытом, образом жизни и даже более развитые. Составляют ли эти верхние классы общество? Опять нет, если им недостает деятельности мысли, если они за- ключены в тесных границах сословного быта, если они только чувствуют себя как народ, в силу своего естественного срод- ства с остальными народными классами, а не сознают себя как народ, не разрабатывают народного самосознания. Ни рыцари средних веков, ни купцы в России в нашем XIX веке (мы гово- рим про большинство, а не про частные явления) не составля- ли и не составляют общества. В том-то и дело, в том-то и сила, что общество создается не верхним и не средним сословием, не мужиками и не дворянами, а создают его только образованные люди или, вернее, люди всех сословий и состояний, безраз- лично, связанные между собой тем уровнем образования, при котором становится возможной деятельность общественная, выражающаяся в наше время в литературе.

    Само собой разумеется, что чем больше живых сил, вы- деляемых из себя народом, тем сильнее и деятельность обще- ства, которая, идеально понимаемая, должна обхватить свою совокупность единиц, народ составляющих, не уничтожая че- рез это нисколько ни непосредственной силы народного твор- чества, ни цельности народного организма, но воссоздавая (как мы уже сказали) его новую высшую духовную цельность. Чем больше образованных людей в какой-либо стране, тем скорее возникает в ней общество, но определить потребное для того число образованных людей так же невозможно, как невозмож- но при учислении долей веса указать, где начинается тяжесть и кончается легковесность. Как скоро раздается общественное слово, как скоро оно является как власть имеющее, – мы позна- ем существование общества.

    Не забудем также, что общество ни в какой данный мо- мент не может назваться полным выражением народного само- сознания. Оно есть деятельность народного самосознания, оно есть самосознавание, которое, постоянно возрастая и усилива- ясь, приближает народ в его конечной цели, к самосознанию.

    Чтобы еще яснее выразить нашу мысль о значении слова вообще и печатного слова как общественной силы, обратимся к истории. В Риме и Греции было общественное слово, было и общество, которое и дало человечеству все, что мог дать ему мир языческий; но Рим и Греция находились в других усло- виях, не существующих для мира новейшей эры. Возьмем За- падную Европу, Германию, Францию, Англию. Можем ли мы признать в них существование общества в первые тринадцать или четырнадцать, или даже пятнадцать веков по Рождестве Христовом? Мы видим власть королевскую, правителей – даже мудрых, деятельность правительственную... Но это не общество. Деятельность государственная есть деятельность внешнего строения, это не есть деятельность общественная, сознательная деятельность духа и мысли народной. Вообще можно сказать, что деятельность народов в первые четырнад- цать или даже пятнадцать веков истории Европы поглощается работой над внешней формой, над внешним определением, ко- торое давал себе каждый народ. Тогда только и начинается воз- можность общественной деятельности, когда сложилась уже сколько-нибудь внешняя форма, что, конечно, еще не значит, чтобы эта форма не могла впоследствии видоизменяться. Итак, с одной стороны, мы видим в средние века в Европе королей, герцогов, всяких властителей с их дружинами – военными и гражданскими; мы видим начало государственное и его дея- тельность заменяющими всякую другую жизнь в общем орга- низме страны – вне среды непосредственной жизни самого на- рода. Это не общество. С другой стороны, представляется нам сословие рыцарей, аристократических владельцев, которых вся жизнь и деятельность были чисто внешние. Их, конечно, никто не назовет обществом; никто не скажет, что они составляли тогда общественное мнение. С этим едва ли кто станет спо- рить. Простой народ, порабощенный и угнетенный, находился на самой низшей ступени безличного бытия; следовательно, о нем не может быть и речи. Городские общины жили жизнью замкнутой, поглощенной интересами преимущественно веще- ственными и заботами об ограждении себя от всяких грубых сил, бродивших и еще не перебродивших тогда в организую- щихся государствах. Они еще не составляли тогда общества, не предъявляли своего мнения как мнения общественного. Заметим, кстати, что при существовании резкого разделения сословий, бытового и юридического, с великим трудом выра- батывается среда для совокупной умственной деятельности народных единиц как общества. Кроме названных сословий, существовало в средние века единственное образованное сословие – духовенство. Оно сберегало, без сомнения, умствен- ное наследие мира древнего для мира нового; оно было хра- нителем того просветительного начала, которое дало смысл, направление и характер всему просвещению, всему духовно- му развитию, следовательно, всей последующей деятельности общества на Западе, но это просветительное начало являлось как данное извне, усвоенное бытом, но не усвоенное народным самосознанием; оно, конечно, способно было возбудить и воз- буждало деятельность народного духа, но еще не как народ- ное сознание, а как деятельность человеческого духа вообще. Одним словом, ученые монахи и схоластики средних веков не были обществом. Была ли Сорбонна выражением общества? Нисколько. Даже университеты того времени устремляли всю свою деятельность на внешнее одоление того готового матери- ала просвещения, который завещан был Римом и Грецией хри- стианскому миру, и были отрешены от действительной жизни. Без всякого сомнения, на Западе в течение этого времени под- готовлялись все материалы для будущего здания, все внеш- ние орудия деятельности, расширялся круг познаний, личная мысль не дремала, но она являлась одиноко-личной, не обще- ственной, и резкая, неприязненная разделенность сословий, как мы сказали, еще препятствовала сложиться той среде, которая потом явилась как общество, тому простору, в котором бы оно могло действовать.

    Мы не пишем истории западного общества. Мы предоставляем нашим читателям поверить нашу мысль и наш вывод более подробным сопоставлением фактов, но едва ли они не согласятся с нами, что общества на Западе не было до того времени, как изобретение книгопечатания дало воз- можность возникнуть деятельности общественного слова. Это не значит, что случайное изобретение Гутенберга, или кто бы ни был настоящий изобретатель, породило общественную де- ятельность: наоборот, необходимость общественной деятель- ности, необходимость, сознание которой было подготовлено одиноко личной деятельностью ученых, еще не составлявших общества, но выражавших собой стремление и требование на- родного духа, вызвала изобретение печати. Только с того времени и возникает литература в собственном смысле слова, ли- тература как выражение общественной жизни. Печать есть единственная арена, где при современном внешнем устройстве народного организма может раздаваться общественное слово. На площадях Рима оно не нуждалось в печати, ибо исчерпывалось вполне в совещаниях, на форуме, в речах, в публичных преподаваниях, в письменной литературе, ибо для Рима не было римского народа вне Рима; но история на- шей эры создала иную формацию государств и призвала к жиз- ни самые народы. Никакие парламенты, генеральные штаты, собрания государственных чинов не выскажут настоящей мыс- ли всенародной; они составляют меньшинство по отношению к тому множеству, которого думают быть представителями и которого мысль, со всем разнообразием личной деятельности единиц, составляющих это множество, никогда не может быть вполне передана необходимо ограниченным числом народных представителей. Английский парламент не был бы тем, что он есть, без английской прессы. При всем том часто случается, что решение народных представительных собраний на Запа- де не выражает мнения народа, находится в противоречии с ним. Выше народных, ограниченных в числе и во времени и в пространстве представительных собраний, стоит сам народ, или общество, как тот же народ, несамосознающий и разви- вающийся; верховный контроль над всеми этими собрания- ми принадлежит обществу, общественному мнению, для него узка арена законодательных или каких бы то ни было пред- ставительных собраний, ему надо поле пошире, и такое вполне соответственное поле для общественного слова есть печать. Поэтому стеснение печатного слова, когда явилась в нем по- требность, когда, стало быть, в народе возникло общество, есть нарушение правильных отправлений общественного ор- ганизма, есть умерщвление жизни общества, и, следовательно, опасно для самого государства, допускающего это стеснение. Как дерево может существовать только до тех пор, пока в нем есть жизнь сердцевины; как с прекращением этой жизни со- хнет и каменеет кора, так и государство, когда уже раз возникло общество, когда уже раз совершилось это новое движение в бытии народном, может существовать только до тех пор, пока живет общество. Зерно способно долго сохраняться как зерно, но если оно раз начало жить как дерево, в корнях, стволе и ли- стьях, дерево уже не может быть лишено воздуха, света, тепла, иначе оно погибнет. Никакие в мире либеральные учреждения не заменят свободы общественного слова, никакие консерва- тивные охраны не заменят охранительной силы свободного слова (если только есть что достойное охранения), никакие за- коны не имеют прочности и живительного действия без помо- щи общественного сознания, следовательно, без его деятель- ности и жизни в свободном слове. Как против отолщения кожи нет другого лекарства, кроме возбуждения деятельности про- чих органов, так и государство против его болезненного роста внутрь может спасти только общество со своей свободой дея- тельности, свободой критики, свободой слова. Общество не есть явление политическое, говорили мы не раз, и деятельность его не должна быть политической, в смыс- ле деятельной, политически организованной власти. В против- ном случае оно перестает быть обществом, и жизнь или находит себе другой, часто неправильный исход, или же уходит в корни, или же совсем замирает. Воспользуемся приведенным выше примером, чтобы пояснить нашу мысль.

    Вообразим себе, конечно, не без усилия для воображения, что желая оста- новить возрастающую толщину коры на дереве, желая спасти сердцевину, мы наставим перегородки внутри, между корой и сердцевиной. Что выйдет? Сердцевина еще более стеснится, объем ее простора уменьшится, ее будет давить перегородка, вгоняемая внутрь внешним напором коры. Делать нечего: вы подпираете перегородку какой-нибудь новой подпоркой и еще более сжали сердцевину! Но и это не помогает: новая подпорка не может устоять против общего давления коры и перегород- ки; вам приходится утверждать подпорку новой подставкой, но опять бесполезно, и т.д. до бесконечности, то есть до того, что вы сами этими же ограждениями от болезненного роста коры убьете сердцевину. Так и общество, ставя себе ограждения от болезненного роста государства во внешних учреждениях, основанных на начале государственном, то есть политиче- ском, изменяет характеру своей деятельности, стесняет само свою свободу, вносит начало принуждения в свою собствен- ную жизнь. Это начало будет тем тяжелее и болезненнее для общества, что оно не налагается извне, внешней, чужеродной силой, а исходит от самого общества. Общество в таком случае заражается болезнью государственности, убивающей его вну- треннюю свободу, его общественную жизнь. Нет ничего опас- нее и вреднее политического элемента, к которому так влекут- ся наши публицисты. Мы говорим здесь не о критике явлений политического мира, которая есть неотъемлемое право обще- ства, но о политическом элементе как начале внешнего при- нуждения, внешней условной правды, внешней организации, какой бы формы последняя ни была. Так, например, Америка, по замечанию К.С. Аксакова, можно сказать, отравилась духом государственности, который, внедрившись там в душу и плоть человека, обратил каждого человека в квартального самого себя, заглушая полицейским принципом принцип совести. Го- сударство и государственное начало должны быть отвлечены от жизни народа и общества на поверхность и оставаться в тех скромных пределах, какие полагает им духовная и нравствен- ная деятельность самого общества.

    Впрочем, более подробное рассмотрение отношения об- щества к государству и государства к обществу, а равно и того, что должно разуметь под самоуправлением общественным, что такое партии, охранительные и прогрессивные начала, в каких отношениях находится начало сословности к обществу, и как все это отражалось в русской истории и отражается в со- временной нашей общественной жизни, мы отлагаем до сле- дующего раза...

    IV

    Мы обещали в последний раз рассмотреть подробнее вза- имные отношения общества и государства. Просим читателей не забывать, что, по нашему определению, ни простой народ, ни верхние сословия, ни государство со своими чиновниками, отдельно взятые, не составляют общества, и, наоборот, – об- щество не есть ни сословие, ни цех, ни корпорация, ни госу- дарственный политический орган. Напротив, всякая попытка организовать общество политически противоречила бы само- му существу общества, убила бы внутреннюю свободу его раз- вития, внесла бы в стихию его духовной деятельности начало внешнего принуждения. При всем том общество такое имеет значение в организме народа, граждански живущего, что без него бессилен народ и несостоятельно государство. Сословия могут меняться и исчезать, дворянство может быть и не быть – общество само от того нисколько не уничтожается, ибо его сила не в том или другом сословии, а в сумме образования всех сословий. Но там, где нет общества, там народ лишен возмож- ности деятельного поступательного движения, деятельной, ак- тивной силы; он беззащитен против государства и может про- тивопоставить ему только силу пассивную, силу в охранении, в сбережении своих начал, существенных элементов своей народности. Если при отсутствии или бездействии общества эта пассивная непосредственная сила переходит в активную, как это случалось в истории, то она является всегда внешней силой, иногда благодетельной, иногда гибельной, но никогда ничего прочно не созидающей. Такого рода разлив народной силы, такая внешняя деятельность народа есть явление само по себе анормальное. Оно никогда не бывает продолжительным, и только крайняя историческая необходимость, после долго- го сопротивления со стороны самого народа, способна вызвать его к такой несвойственной ему деятельности. Но если в обе- спечение народу не возникает деятельность общественная как деятельность народного самосознания, то такой разлив силы нисколько не уберегает народ от новых посягательств госу- дарства на его жизнь и самостоятельное развитие. Даже наше разумное народное движение в 1612 году не только не ослаби- ло значения государственной стихии в России, но напротив, – после того как народ, посадив на престол Михаила, удалился, вошел в берега, государство стало расти и выросло до ужасаю- щих размеров... В Англии с XIII века была и конституция, и парламент, и независимое политическое сословие (в которое некоторым нашим публицистам так хочется пожаловать рос- сийское дворянство!), была и революция 1649 года: однако ж начало английской свободы считается с революции 1688 года, с той революции, которая не пролила почти ни капли крови и которая была скорее общественным движением, чем народ- ной революцией в обыкновенном смысле этого слова. В самом деле, не перемена династии Стюартов на Оранскую, не пере- мена законов (никакие органические законы не были измене- ны), не создание аристократии (она была и прежде) дали силу парламенту, конституции и всем прежним формам и положили начало истинной свободе, а нравственное усиление общества, общественное самосознание, выразившееся в знаменитом акте «декларации прав» (Declaration of Right), как о том свидетель- ствует и Маколей1, и потом издание закона о свободе печати.

    С другой стороны, там, где нет общества, государство рано или поздно оказывается несостоятельным. Оно ощущает для своих действий потребность в сознательной опоре народной, которой не может дать народ, находящийся на ступени не- посредственного бытия; потребность в поверке и критике, в том разуме народном, который выражается в постоянной деятель- ности общественной, а не в одном представительном собрании. Поясним это тем же вышеприведенным примером. Состав пар- ламента внешний был в Англии с немногими изменениями тот же в XIV веке, что и в XVII, но деятельность государственной власти вследствие слабости, вследствие неприготовленности общества была несравненно сильнее, почти захватила среду, теперь предоставленную деятельности общественной, и, ока- завшись несостоятельной, вызвала переворот 1688 года. Стало быть, представительное собрание само по себе еще не заменяет общества ни для народа, ни для государства, еще неспособно само по себе сдержать рывок государственной стихии: была даже опасность в английской истории, по замечанию Маколея, чтобы сам парламент не обратился в деспотическое правительство. Истинные пределы государственной власти положены были в Англии не парламентом, а обществом. Далее: есть целая область отношений, на которую не мо- жет простираться чисто внешняя, формулированная, ограни- ченная в своих средствах деятельность государственная, такая область, куда, как мы сказали однажды, не в силах достать сверху распоряжением никакая самая отважная благонамерен- ность начальства; есть многочисленные явления духа, которые не могут быть вызваны на свет Божий указом и которые не тер- пят никакой извне налагаемой формулы. Между тем участие таких явлений, жизненная деятельность таких отношений не- обходимы в общей государственной жизни, и, если общества нет, если оно бездействует, если оно задавлено, – правитель- ству приходится разыгрывать роль самой жизни, исправлять должность самой органической силы. Мы уже достаточно по- казали в статье 21-го номера, что все подобные попытки со сто- роны правительства производят только одно подобие жизни, деятельности, силы, обременяя действительную жизнь новы- ми оковами и тяжеловесной ложью; мы объяснили это приме- ром казенных миссионеров и многими другими.

    Мало этого, там, где само общество бессильно или его нет вовсе, прави- тельство нередко создает подобие самого общества, точно так же, как и подобие свободы, подобие независимости от прави- тельства, подобие вольной общественной деятельности, одним словом, старается обзавестись обществом. Разумеется, все та- кие старания тщетны, потому что правительство в таких слу- чаях пытается в то же время дать направление общественному развитию, создать общество в известном духе и на известных началах согласно со своими целями. Большей частью выхо- дит так, что создаваемое правительством общество, лишенное внутренних залогов самостоятельной жизни и положительной деятельности, обретает себе жизнь и деятельность в отрица- нии себя самого и создавшего его правительства, но об этом мы поговорим подробнее в своем месте. Мы хотели здесь толь- ко заявить, что там, где общества нет или где оно подавлено, правительство ожидает неминуемая несостоятельность, хотя бы оно было окружено всевозможными политическими сосло- виями и учреждениями. Как мало значат последние, видим мы примеры в нашей собственной истории. Так, назначив в уезд- ные суды представителей от крестьян (сельских заседателей), заставивши их восседать рядом с представителями аристокра- тии – простых мужиков с потомками Рюрика, Екатерина II могла, пожалуй, пред всей Европой похвастаться такой ли- беральной мерой, которой ничего подобного не представляет сама свободная Англия, но этот либерализм не прибавил ни на волос ни свободы народной, ни правды в судах и служит толь- ко ярким доказательством, что сила и свобода даются не одни- ми учреждениями! Итак, все сказанное нами приводит нас к следующим выводам: никакие учреждения, как бы свободны они не были, никакие представительства, никакие политиче- ские сословия, никакие аристократии и демократии не могут заменить общества и своей деятельностью восполнить недо- статок деятельности общественной; отсутствие общественной деятельности или бездействие общественной жизни как жизни народного самосознания делает народ бессильным и беззащит- ным, а государство несостоятельным, хотя бы и существовали политические сословия и даже представительные учреждения. Следовательно, без общества все эти политические обеспече- ния силы и свободы служат ненадежной опорой государства и слабой гарантией для народа; следовательно, истинное обе- спечение силы и свободы лежит в существовании общества, в общественной силе и в общественной деятельности. Другими словами: вне нравственной, неполитической силы того неполи- тического явления, которое мы называем обществом, бессиль- на сила политических учреждений; вне свободы нравственной, неполитической, вне свободы духовной общественной жизни нет истинной свободы, ничтожна всякая политическая сво- бода. И так как Доктрина и органическая жизнь государства, государственные формы создаются народом ранее общества, ранее, чем начинается деятельность народного самосознания, то подтверждение наших слов читатели могут найти в исто- рии любого из западных государств и даже нашего русского.

    Теперь же мы попросим читателей припомнить статью одного из наших публицистов, который полагает спасение России в заведении сословий – политического дворянства и среднего сословия, а также в организации партий. Очевидно, что он сам не отдавал себе ясного отчета в том, что такое общество и от- куда берется эта сила, которую нельзя ни осязать, ни уловить в юридическую формулу; очевидно, что он искал ее в сослови- ях и партиях и, спутывая все понятия, хотел между народом и государством создать, государственным жезлом, жизнь обще- ственную и политическое сословие с обязанностью жизни и творчества. В этом сказалось, между прочим, не только рабо- лепное умственное отношение к историческому ходу европей- ского развития, но чисто внешнее знакомство с этой истори- ей или просто неразумение внутренней органической жизни европейских государств. Впрочем, чего же можно и требовать от того наивного публициста, который явления нашей рус- ской истории понимает только сквозь призму непонимаемых им явлений западной истории и помирился с нашей табелью о рангах не прежде, как назвавши прапорщика noblesse d’épée, а коллежского асессора – noblesse de robe!2

    Все эти сословные деления, все эти силы: аристократия и демократия, теряют значительную долю своей важности, как скоро взглянем на них с точки зрения, предлагаемой нами чи- тателям. Мы поймем необходимость иной опоры и найдем ее не в политической только деятельности, не в том или другом сословии, а в обществе с его общественной деятельностью и силой общественного мнения, – обществе, образующемся не- зависимо от всяких сословий. Напротив того, резко разделен- ное существование сословий только препятствует свободному образованию той среды, в которой совершается общественная деятельность; мы видим из истории, что общество везде воз- никает и развивается, так сказать, вопреки сословности, несмотря на нее, поборая постепенно препятствия, полагаемые его деятельности всякими юридическими перегородками, сглаживая и уравнивая сословия своей победоносной силой! Чем меньше сословий, чем меньше перегородок, разделяющих людей между собой, тем легче их соединение, тем возможнее дружная деятельность единиц. Следовательно, не создавать вновь, а уничтожать по возможности все разъединяющее – вот к чему мы должны стремиться, чтобы усилить общество, его значение, его силу – единую, могучую, нравственную, челове- ческую силу, вполне достойную человеческих обществ, силу, без которой ничтожна сила политических учреждений и не свободна политическая свобода.

    Общество по существу своему имеет всегда характер прогрессивный; мы сказали, определяя общество, что оно есть народ в его поступательном, то есть прогрессивном движении. Просим, однако же, читателей не понимать этого выражения в том пошлом смысле, который прилагается у нас словами: про- гресс, прогрессивность, консерватизм, прогрессивные и охра- нительные начала. Все эти понятия, заимствованные целиком из области условной политической деятельности Запада и без толку применяемые к нашей общественной жизни, ровно ни- чего у нас не выражают, хотя и пользуются большим почетом со стороны некоторых наших публицистов. Что такое про- грессивное, что такое консервативное начала, разграничить которые так хочется одному русскому писателю, – разграни- чить, а вместе с тем и рассортировать людей на две половины, повесив над каждой вывеску: партия прогрессивная, партия охранительная? По крайней мере в отношении к обществу и к деятельности чисто общественной подобный полицейский распорядок решительно неуместен.

    Зерно пускает стебель, стебель пробивает землю, превра- щается в ствол, в дерево с ветвями и листьями. Как назвать это развитие зерна, этот рост стебля? Прогрессом? Но вы чув- ствуете, что это название не соответствует делу. Смотанный клубок разматывается длинной нитью... Эта разматываемая нить прогресс или нет? Где искать тут охранительного начала? Точно то же и в обществе. Развитие народных начал, деятель- ность народного самосознания – это жизнь зерна, это разматы- ваемая нить клубка народной непосредственной силы. Нельзя назвать это консерватизмом, потому что тут есть поступательное движение; нельзя назвать и прогрессом, потому что у нас под «прогрессом» разумеется не сама жизнь, не развитие сво- бодное и естественное, не логический вывод из последующего, а неизвестно что, какая-то гоньба за всякой новизной, известие о которой привезено с последней заграничной почтой.

    Нельзя сказать: я состою по части охранительных начал, а я по части прогресса, потому нельзя, что вся задача общества есть именно жизнь, движение, сознание основных народных начал, следовательно, прогресс так называемых «охранитель- ных» начал. Таких штемпелеванных основных начал, которые бы не способны были к жизни, к развитию, не допускали бы прогресса в своем практическом осуществлении, не имеется; точно так же, как и прогресс, как скоро он является извне, не в виде органического продукта или развития, а готового ре- зультата чужой жизни и истории – безобразен и неживуч. Это все равно, что назвать позолоченные деревянные яблоки, под- вязанные к ветвям ели, – прогрессом ели! Мы хотели бы спро- сить наших публицистов, которые заботятся об образовании этих двух партий и заранее тешатся их взаимной игрой, что, собственно, они разумеют под охранительными началами?

    Если они скажут: начала народности, то тут и представляется вопрос: какие именно начала признают они народными? На- пример, начало общинное, которое всегда отвергалось одним из поклонников мнимого консерватизма, народное или нет? Таким образом, возникает спор о самих началах. Но положим, что он решен; тогда придется спросить: в каких отношениях состоит существующий порядок к народным началам? Если бы, по поверке, оказалось, что существующий порядок проти- воречит народным началам, так защитники существующего порядка, везде и всегда именуемые консерваторами, явились бы врагами «охранительных», то есть консервативных начал, то есть «прогрессистами», а защитники консервативных на- чал – врагами, разрушителями существующего порядка. Но тогда роли партий до такой степени перемешаются, что и сами публицисты не доберутся в них никакого толка. Очевидно, что все эти слова лишены у нас всякого значения и, перенесенные на русскую почву, способствуют только к затемнению, к большей путанице понятий, которой и без того страждет наше общество.

    По нашему мнению, консервативно только то, что народ- но, то есть что действительно живет и способно к жизни; и только то, что народно (и потому консервативно), только то и прогрессивно. Следовательно, вопрос не в том, что принад- лежит к ведомству охранительному, что к прогрессивному, а в том, что народно и что не народно. Не потому должен являть- ся человек последователем известного начала, что оно охра- нительно или прогрессивно, а потому единственно, что при- знает его за единое истинное и живое. Если же оно истинно, то оно и охранительно, и способно к прогрессу, и противоречия между этими словами нет. Повторяем: нельзя не пожелать, чтоб эта рутина, чтоб эти пошлые понятия – охранительные начала, консерватизм и прогресс, в том смысле, как они упо- требляются у нас в России, были изгнаны из нашей литера- туры как решительно ничего не выражающие и только сби- вающие с толку призраком какого-то смысла нашу читающую публику. Итак, общество, правильно организовавшееся, есть среда, в которой совершается деятельность народного само- сознания, развитие и жизнь народных начал. О консерватизме и прогрессе не может быть тут и речи, потому что развитие, чуждое основным началам народности, не есть прогресс, а ис- кажение общественной деятельности, расстройство органиче- ских отправлений, уродство, болезненное состояние, которое излечивается только возвращением к народным началам. Это возвращение разумеется не в смысле консерватизма, а в смыс- ле восстановления правильного кровообращения, правильно- го развития, в смысле возвращения к живой истине, – хотя бы это возвращение и разрушило дорогой для «консерваторов» существующий порядок!

    Конечно, такова деятельность общества, рассматривае- мого как целое; но, состоя из единиц, оно представляет такое же разнообразие частной деятельности, какое существует и между единицами. Естественно, что образуются группы единиц, сходных в стремлениях и воззрениях, образуются свободно и свободно же уничтожаются, сливаются с други- ми или разбиваются на мельчайшие группы. Но эти группы нисколько не партии, как ошибочно думают некоторые, пере- нося готовое определенное понятие из западной политической жизни на нашу общественную почву. Мы сейчас объясним это примером.

    «Combien êtes-vous? Сколько вас?» – спросил однажды давно уже тому назад член бывшей французской палаты депу- татов одного из так называемых славянофилов, с таинственным видом наклонившись к нему на ухо. Дело было в Москве, на каком-то рауте. Француз-депутат вздумал посетить Москву и, познакомившись с теми, кого литература только что окрестила прозванием славянофилов, был озадачен оригинальностью и дерзостью их воззрений. Впрочем, дерзкими они казались го- раздо более тогдашнему русскому обществу, чем иностранцу, искавшему в России самобытных проявлений русской мысли и русского духа. «Combien nous sommes, сколько нас?» – отвечал славянофил и рассмеялся. Он живо вообразил себе, как должно было сложиться и сложилось в голове француза представление о славянофилах. Француз не мог их понять иначе, как парти- ей, а партию измерял, разумеется, числом лиц, партию состав- ляющих. «Нас три, четыре, пять человек, да и то не во всем согласных: вы были свидетелями наших споров», – продолжал славянофил и попробовал было объяснить изумленному фран- цузу, что партии славянофильской нет и быть не должно (ни- когда и не было, прибавим мы), попробовал да и оставил. Это было выше французского понимания.

    В самом деле, что такое партия? Партия в том смысле, как она понимается на Западе, есть союз людей, не просто со- гласных между собой в своих убеждениях, но согласивших, сладивших, «скомпоновавших» свои действия для достижения известной определенной цели. Партия предполагает непремен- но вождя и условный план действий; в искреннем внутреннем согласии членов партии, даже ратующей за какой-либо прин- цип, вовсе нет надобности: нужно только одно внешнее согласие, признание всеми общего способа действования; доста- точно условиться чисто внешним образом, как поступать, как достигать предположенной цели. Очень может случиться, что все члены партии одушевлены одним убеждением, но самое понятие о партии не предъявляет такого нравственного требо- вания. Она полагает свою силу как партия не во внутреннем содержании своего лозунга, а в его соединительном внешнем значении, не в истине своего принципа, а в своей числитель- ности. На Западе это вполне объясняется характером полити- ческих учреждений, где истина познается по чисто внешнему признаку, то есть по большинству шаров при баллотировке: следовательно, количество голосов, которыми располагает партия, и их дружное действие при парламентских маневрах обусловливают успех и торжество партии. Так и у нас, напри- мер, на дворянских выборах, ищущий звания предводителя на- бирает себе партию, потчуя дворян шампанским и кулебякой.

    Одним словом, партия есть явление западной политиче- ской жизни и предполагает: или чисто внешнюю цель, напри- мер, успех лица в достижении известного звания, – или же, имея своим знаменем какой-либо нравственный или политический принцип, способ действия условленный и внешний. Очевидно, что нельзя применить название партии, например, к миссио- нерству, к вере; никто не скажет «партия христиан», если дело идет о внутреннем отношении христиан к их вере, и т. п.

    Условность, неразрывно связанная с идеей партии, конеч- но, стесняет внутреннюю личную свободу лиц, к партии при- надлежащих, и несколько оскорбительна для самого убежде- ния, делая его искренность как бы ненужной, относясь к нему со стороны внешней. Таких партий не должно существовать вне сферы политической, в обществе, да и не существует, по крайней мере, у нас, в России. Не посредством партий и их столкновения совершается деятельность народного самосо- знания. То, что у нас называется ложно партиями, может на- зываться направлениями, или даже школами, учениями, но никак не партиями. Направление, свободно разрабатываясь, может видоизменяться в бесчисленных оттенках, жить своей внутренней жизнью, приниматься другими не вполне, а отча- сти; оно не предполагает никакой условности, не обязательно ни для кого, а требует только искренности от человека, стано- вится его самостоятельным убеждением, его личной жизнью. Поэтому на вопрос, недавно возбужденный в нашей литерату- ре, – к какой кто принадлежит партии, мы отвечали бы, что к партии мы не принадлежим никакой, но принадлежим к из- вестному направлению.

    Таким образом, мы, кажется, довольно полно и обстоя- тельно определили, что такое народ, государство и общество, какое значение имеет последнее в общей деятельности народ- ного организма, в каких отношениях состоит оно к народу, к государству, к сословиям, в чем заключается общественная де- ятельность, в чем ее выражение, что такое общественная сила и какое ее орудие; мы объяснили, что общество не есть явление политическое и чуждо всякого политического элемента, всяко- го начала условности, внешнего принуждения и внешней орга- низации; мы указали на некоторые понятия, которые многими из наших публицистов ошибочно прилагаются к обществу, и старались, по возможности, очертить как характер, так и самый путь общественного развития. Не знаем, решили ли мы эту задачу удовлетворительно для читателя, но мы во всяком случае обязаны выполнить дальнейшую нашу программу.

    Говоря об обществе, об отношении его к сословиям, о его чисто нравственной деятельности, мы предполагали, стало быть, существование сословий, целый ряд особенных отно- шений между ними и государством, целую область деятель- ности, не подходящей под наше определение деятельности общественной, и которую однако же мы не называем и го- сударственной? Действительно, мы это предполагали: сюда относится самоуправление, местная жизнь, участие в поли- тических делах государства и своей местности и т. п. Какое имя всей области этих отношений? Мы не вправе назвать ее государством, потому что она может быть и чужда элемента государственности, например жизнь общин; не можем назвать ее только народной, потому что этому слову придается смысл совершенно особый: или смысл простонародности, или же та- кое широкое значение, которое объемлет собой и государство, и простой народ, и сословия; мы не назовем ее общественною, потому что дали этому слову особое определение. На русском языке существует слово: земля, земство, земщина, земский, которым может назваться вся внешняя гражданская жизнь на- рода, без различия сословий, в противоположность правитель- ству и правительственной среде. Мы не употребим, например, выражения: общественная дружина, общественная рать, но скажем: земская дружина, земская рать, земская повинность, земская полиция, земское управление.

    Об этой-то земщине или земской стихии, представляю- щей обратную сторону общества, как мы его понимаем, пого- ворим мы в следующий раз и для большей ясности обратимся прямо к русской истории.

    В чем сила России?

    «Стоит только русскому Императору отпустить себе бо- роду, и он непобедим», – сказал гениально Наполеон, проникая мыслию из своего лонгвудского1 уединения в тайны истори- ческой жизни народов, – еще темные, еще не раскрывшиеся в то время сознанию просвещенного мира. Едва ли нужно объ- яснять, что под символом «бороды» разумеется здесь образ и подобие русского народа в значении его духовной и нравствен- ной исторической личности. Другими словами: пусть только русское государство проникнется вполне духом русской на- родности – и оно получит силу жизни неодолимую и ту кре- пость внутреннюю, которой не сломить извне никакому нати- ску ополчившегося Запада.

    Полезно припомнить это слово Наполеона I ввиду за- гадочных действий Наполеона III, как будто готовящих нам войну и ополчающих на нас снова весь Запад. Неужели пле- мянник забыл слово дяди, – он, не оставивший праздным, об- новивший в своем сознании всякое изречение, всякую мысль этого, по выражению русского поэта, «огромного человека, расточителя славы»? Чем объясним мы теперь такую азарт- ную игру французской дипломатии в вопросе о Польше? За кого принимает император французов Россию, что не боится своим вмешательством, своими предложениями вызвать в ней именно ту силу, которую разумел первый император, обсужи- вая после 1815 года исторические судьбы России? Думает ли Наполеон III, что Россия уступит? Но чем же заслужили мы такое презрительное мнение о нас и разве мы не те, что были в 1812 году и в тот период времени, когда Наполеон I томился на острове Св. Елены под стражей океана?

    Нельзя и думать, чтоб Людовик-Наполеон забыл изрече- ние родоначальника Наполеонидов, – и остается предположить, что он в словах дяди о России видит только одно указание: чем бы должна была быть Россия, но чего, однако, в действитель- ности, по мнению Наполеона III, она вовсе не представляет. Он ошибается; он не видит, что возможность приблизиться к ис- точнику силы всегда при нас и с нами; он не подозревает, что мы несравненно ближе теперь к этому источнику, чем были 50 и 45 лет тому назад, что этот засоренный всяким мусором, свезенным с заднего двора Европы, источник начинает наконец нами расчищаться. То, что составляет наше действительное могущество, то остается до сих пор невидимым и неведомым Западу; то, напротив, что он видит и ведает, что способен по- нимать и ценить, что только и может назваться могуществом, с его точки зрения, то, без всякого сомнения, представляется ему слабее его собственного могущества. Только этой ложной оценкой нашей настоящей, кровной силы и можно объяснить ту слепую самоуверенность западных держав, с которой они предприняли свой дипломатический поход на Россию. Част- ные сведения, полученные нами из Парижа и помещаемые нами ниже, в этом же номере, подтверждают такое предполо- жение: как лет 10 тому назад существовало в Европе преуве- личенное понятие о нашем внешнем могуществе, так и теперь господствует там не только преувеличенное, но совершенно ошибочное понятие о нашем будто бы государственном бессилии: доказательством может служить также французская ста- тья о нашем войске («impuissance militaire»), вызвавшая ответ «Русского инвалида». Впрочем, ошибка Европы не в этом: ее выводы, пожалуй, и верны и согласны с ее логической посыл- кой на внешние признаки могущества и силы; ошибка в том, что эти условные признаки нисколько не выражают истинной меры нашего могущества. Постараемся стать на точку зрения Европы – Людовика-Наполеона, например, и посмотреть на Россию его глазами: как и чем представляется ему Россия?

    Ему, как и всей Европе, Россия известна только своей европейски принаряженной стороной, только в европейском костюме, надетом на нее Петром I; костюм, или мундир был щеголеват, пояс перетягивал ее стан в рюмочку, и она в глазах европейцев представлялась статным и красивым молодцом; но мы все хорошо понимали и чувствовали, что этот мундир был тесен и узок, члены отекали кровью, движения были несвобод- ны и вялы. Этот мундир наконец стал лопаться по швам, а на- конец позволено было и правительством расстегнуть его на все пуговицы: мы вздохнули легче и вольнее, мы возвратили себе свободу движений и гибкость членов, но очень, может быть, что этот расстегнутый и лопнувший кое-где мундир представ- ляется и не совсем красивым для европейского глаза, кажется ему признаком какой-то распущенности и дряблости. Чтоб не вводить его в смущение и соблазн, следовало бы и совсем от- казаться от мундира и надеть свое русское платье. Это срав- нение с мундиром довольно наглядно поясняет нашу мысль. Европа знает Россию только со стороны государственной и воображает, что она создана Петром, существует единственно как мысль и дело Петра. Петербург называют окошком, про- рубленным из России в Европу; действительно, только в это окошко и сквозь это окошко и глядит Европа на Россию, а по- тому и судит о России только по Петербургу. Она убеждена, что могучая Империя, которой она так долго и неутомимо боя- лась, жила только благодаря своему могучему бюрократиче- скому механизму и своим внешним материальным средствам. В благонадежность этих внешних средств она в первый раз перестала верить со времени Восточной войны и, замечая теперь некоторое расстройство в бюрократическом механизме, льстит себя приятной надеждой, что все силы Империи, крепость и связь частей ее окончательно подорваны: она не может понять, что это расстройство для нас спасительно, совершается вполне сознательно и свидетельствует о стремлении не только России, но и правительства заменить механизм прежней немецкой ад- министрации естественной свободой органических, до сих пор стесненных отправлений.

    Европа видела только могучую централизацию, какое-то наружное, отвлеченное, государственное единство, и не подо- зревала присутствия повсеместной, не государственной, а бы- товой жизни, которой Россия есть, живет и движется, она не понимала, как глубоко вкоренено в русском народе сознание единства и целости русской земли, какая исполинская сила лежит в этой возможности ощущать и чувствовать себя 50- миллионным братством!..

    От взора Европы укрывалось до сих пор, что только под- кладка, так сказать, внутренней органической силы давала движение и силу петровскому государственному механизму, что только Русью жила и держалась Российская Империя, не- смотря на все преграды, положенные органическому разви- тию Руси безусловным господством западной цивилизации, отступничеством русского общества от русской народности и вообще немецкими мастерами и подмастерьями государствен- ных дел. От взаимного отношения народной Руси и официаль- ной России зависит мера истинной, а не мнимой силы русского государства. Когда мы были сильны в смысле западном, – мы были слабы в нашем народном, русском смысле, и эта слабость не замедлила обнаружиться в Восточную войну. Мы возвраща- емся теперь к источнику силы и являемся слабыми в глазах ев- ропейцев! Это понятно. Нам остается им показать, какова наша настоящая, не мишурная сила.

    Но, может быть, возразят нам, Запад и не сомневается в истине изречения Наполеона I, но он убежден, что Петровская реформа уже навеки оторвала нас от источника жизни и крепости, что иссяк этот источник, что подсох корень могучего дерева. Может быть, и действительно Запад рассчитывает так: «что мы, русские, уже неспособны к возрождению в смысле народном, что в России существует только одна официальная, так сказать, казенная Россия и народная Русь давно заглохла, а с официальной Россией ему не трудно будет справиться; что Россия 1812 года, внушившая Наполеону слова, приведенные выше, была цельнее России 1863 г., представляющей замет- ное разложение своих общественных элементов, которого не было прежде». И в самом деле, количество штыков у нас те- перь меньше, чем было десять лет тому назад, курс на наши деньги стоит ниже, бумажных денег больше, а положение дел в Варшаве должно представляться человечку, совершившему переворот 2 декабря, явлением или непонятным, или же понят- ным только как симптом, как признак, вполне благоприятный для всякого постороннего вмешательства во внутренние дела России; как залог, наконец, нашей непременной уступки вся- кому строгому и соединенному требованию Западной Европы. При таких внешних признаках нашего могущества почему же и не предъявить таких требований? Россия на войну не пойдет, рассуждают европейцы, а если и пойдет, так 1812 год теперь не возобновится: «она слишком объевропеилась, чтоб проявить суровую, «варварскую» энергию той эпохи, ее правительство никогда не решится опереться на народные массы, ее государ- ственные принципы слишком резко противоречат началам русской народности, ее государственные люди никогда не от- важатся и неспособны даже прибегнуть к мере, указываемой Наполеоном I, – и это противоречие, разлад и недоразумение между народом и государством помогут одержать нам легкую над Россией победу».

    Так рассуждают иностранцы, таково общественное мне- ние о нас всей Европы, таково, вероятно, мнение и Людовика- Наполеона и министров британской королевы!

    Но они ошибаются! Мы верим, что только разочаро- вание принесет им война, если она состоится, а едва ли она может не состояться при таком взгляде на нас Европы; да и нам, кажется, не остается другого средства, чтобы разбить ее ложные надежды, сокрушить ее корыстные расчеты, добиться вновь подобающего нам почета и отвадить ее от охоты вме- шиваться в наши внутренние дела. Мы должны явить миру, что Русь жива и существует, что внешние признаки слабости и разложения суть признаки нашего внутреннего перерождения; что, наконец, то, что в 12-м году являлось только эпизодиче- ски плодом сверхъестественного напряжения народного духа, пробивавшегося сквозь толстую кору казенности и тупости русского общественного сознания, то, надеемся мы, скоро ста- нет нормальным ходом русской народной и государственной жизни. Нам предстоит доказать, что наши общественные не- дуги только накожные наросты, или, вернее, сыпь, освобожда- ющая организм от внутренней болезни и свидетельствующая о выздоровлении: пусть только не вгоняют ее внутрь насиль- ственными репрессивными мерами и пособят ей высыпаться свободно... Европа должна будет убедиться, что имеет дело не с государством только, но со всем русским народом и что поль- ский вопрос есть именно вопрос не правительственный, а всей русской земли, что, наконец, не латинским и немецким стихи- ям разрешить этот вопрос и умирить Польшу: этот вопрос мо- жет быть разрешен и Польша умирена только свободным воз- действием на поляков и на нас самих духовных и органических сил русского народа, без всякого постороннего вмешательства, нашей собственной властью и соизволением!

    Европа не может понять, но ей придется понять, что Пе- тровская реформа, задержавшая на время внутреннюю жизнь народного организма, оказала ту историческую услугу России, что вызвала к деятельности народное самосознание, просвети- ла мыслью наши бытовые и непосредственные силы, заставила понять и уразуметь духовную сущность наших народных на- чал, оценить, наконец, по достоинству пригодность и пользу того могущества, порядка и благоустройства, на которые по- трачено было столько сил и которыми думали у нас во вре- мя оно гордиться! Мы прозрели. Вне народа и народности не спасут нас никакие системы самой лучшей немецкой отделки, никакие штуцера бельгийской работы и пушки английского изобретения, никакие советы, примеры и приемы действий французского императора – никакие дипломатические союзы: мы сами должны быть с собой в союзе, а этот союз для нас возможен только тогда, когда мы вполне отречемся от русских преданий Петербургского периода нашей истории. В этом единственно залог нашей победы и успеха. Мы, может быть, накануне войны; вспомним же и мы, сами для себя, изречение Наполеона: «Стоит русскому Государю отпустить себе бороду, и он непобедим...».

    Доктрина и органическая жизнь

    Что бы ни говорили о современном состоянии нашего общества, сколько бы сходства ни представляло оно с гниени- ем разлагающегося трупа, но при всем том, везде и отовсюду чутко чувствуется и слышно слышится животворное веяние свежего вольного воздуха. Новая жизненная сила отовсюду подступает и обдает нас своими волнами. Да, повеяло, потя- нуло новым, еще не передышанным воздухом! Но по закону, общему для мира физическаго и для мира нравственного, дви- жение свежей воздушной струи ускоряет  самое разложение, а потому и понятно, что в то же время сильнее распростра- няется зловоние газов и атмосфера наполняется вредными, удушливыми миазмами. Действительно, нравственная среда нашего общества исполнена заразительных и мертвящих ис- парений, но против них нет другого целения, как преизбыток того же воздуха, усилившего и ускорившего тление. Он очи- стит, он разрядит нашу душную атмосферу, он оживит и обно- вить нашу смрадную и спертую храмину... Настежь же двери и окна, пусть без помех и затворов льется он нам свободно вольными, свежими, целебными струями!

    Но многие и даже очень многие, в болезненном расстрой- стве своего организма утратив правду ощущений и чувств, принимают за свежие воздушные струи смрадные газы разлагающегося тела. Движение, проявляющееся в процессе гниения, признается ими за движение самой жизни! Таких немало в нашем обществе, и в особенности на нашей литера- турной арене... Другие же, — наболевшие сердцем и душой от тяжелых, чудовищных нравственных миазмов, — в каждой чистой волне воздуха видят злокачественное испарение и в испуге, в понятном, но слепом негодовании отворачиваются сами от благотворной врачующей силы! Третьи по природе или потому, что уже давно обжились, стерпелись и слюби- лись со зловонием и смрадом не замечаемого ими гниения, или же, наконец, потому, что свежий воздух составлен не по их ученому и выписанному от иноземных докторов рецепту, в который они безусловно верят, — относятся враждебно ко всякому, даже самому легкому веянию этого свежего воздуха. И таких немало! К ним, между прочим, принадлежат люди солидные и высокочиновные, разумеется, не в буквальном смысле, — люди, причисляющие  себя самодовольно к сосло- вию жреческому и высшей иерархии ума и знания. Им воль- ный воздух противен.

    Впрочем, нельзя не признать: свежий воздух редок и ре- зок, и как бы мы ни желали его отрадного веяния, едва ли кто из нас может самонадеянно похвалиться такой здоровой грудью, что не почувствует он ни раздражения, ни перхоты, не закашляет, вдохнув в себя его первую, новую струю. Такое болезненное состояние бывает, впрочем, вообще непродол- жительно. Но продолжительнее будет оно, и едва ли не суж- дено ему обратиться в состояние хроническое — у большей части наших утопистов и доктринеров. Не тем сказывается им наша Русская жизнь, которой пробуждения они ждали и чаяли, чем являлась им она в области их отвлеченных дум и мечтаний, не по той дороге идет, которую они ей услужливо предлагали, растет не в меру заранее измеренного ими роста, сильна такой силой, с которой им и не сладить, ставит во- просы, которых и не предполагала их теория. И неловко, и странно их отношение к новому движению жизни, к действи- тельному подъему народного духа.

    Но что будет с теми из нашего общества, которым све- жий воздух враждебен, что должны испытать они, когда пахнет на них своими широкими крыльями пробудившаяся могучая жизнь? О, сколько острой простуды, сколько нрав- ственных опухолей, флюсов и ревматизмов, не говоря уже о головоломных мигренях, угрожает этим важным преждевре- менным старцам! В самом деле: они привыкли видеть строй- ность и красоту только в прямых и однообразных линиях и в механическом, рассчитанном сцеплении колес и пружин; они не способны понять красоты и смысла волнующихся линий, и сама жизнь, с ее ускользающими от всякого расчета неведомы- ми силами, — жизнь и все живое понимается ими как беспоря- док! И вдруг весь строй их умственной деятельности нарушен и потревожен. Смеясь над теми, кто в движении атмосферы с радостью отыскивает свежие струи целебного воздуха, бра- нясь и негодуя, они стараются уйти от опасной для них силы, взбираются на чиновничьи кресла, на высокие подмостки ка- федр, укутываются плотнее в старые изношенные и полиняв- шие шубы, герметически закупориваются в «храме наук» или в стенах какого-нибудь казенного здания!

    Да, в наше время проявляется воочию ход истории, слы- шится трепет новых пробудившихся жизненных сил! Эти силы, еще нестройные, не сложившиеся, нередко безобразные, волнуются и мятутся, требуют и не находят ни правильного ис- хода, ни нормы для своего проявления. Как река в своем стрем- лении, обогащенная притоком новых вод, сворачивает со дна неподвижные камни, несет с чистой влагой песок и мусор, рвет плотины, ищет себе нового вместилища и русла, — так пытли- вая и кипучая эта жизнь инстинктивно чует ложь во многом, что выдавалось ей доселе за непреложную истину, и, с дерзкой самонадеянной безразборчивостью отрицая сплошь все при- нятые установившиеся определения, разбивает шаткие под- ножия старых кумиров и смутно ищет Истины, пред которой могла бы и должна была бы смириться. Ей нужно бы услышать путеводное слово, нужно бы привить в себя благотворную, зиждительную силу сознательной мысли, прогреться лучами истинного знания и живой науки, которые бы отделили в ней ложь от правды и добро от зла и дали бы ответ на ее новые, жизненные, исторические запросы... А между тем с холодных высот ученых кафедр раздается отрицание самой жизни, ее смысла, значения и прав! Наука, или та совершенная и зам- кнутая, со всех сторон отшлифованная и отделанная теория, которая выдает себя за науку, возвещает вам, что в мире нет ничего, кроме мертвого государственного механизма, что все совершается и должно совершаться от власти и посредством власти, в какой бы форме она ни проявилась, лишь бы носи- ла она на себе печать внешней законности, что, наконец, сама жизнь, следовательно, и жизнь духа, есть одно из отправлений или функций государственного организма. С точки зрения такой несчастной доктрины, нет места вне порядка государ- ственности никакому свободному творчеству народного духа. Начало внешнее, начало принудительное (в монархической ли или республиканской форме, для нас это все равно: равно оста- ется тем же принудительным внешним началом), начало прав- ды формальной и условной ставится выше начала внутренней свободы, правды и совести. Все живет и движется и обязано двигаться по однажды заведенному и математически рассчи- танному механизму. Самонадеянно и близоруко пытается эта доктрина определить вес, плотность и емкость человеческого духа и органической силы жизни и отмерить только такое ко- личество, какое, по ее неизбежно-ограниченным соображени- ям, нужно для правильного хода государственной машины.

    Мы остановились на этом учении потому, что вопрос об отношении государства к народу и к обществу есть один из самых серьезных вопросов нашего времени, и потому еще, что слово этой доктрины раздается вновь между нами. Эта доктри- на, мешая и путая все понятия, сама в себе носит, по нашему мнению, признаки бесплодия и смерти. Проповедники сме- шивают внешнее с внутренним, форму с содержанием, нор- му с живой самостоятельной силой, кору с сердцевиной. Мы считаем не лишним привести здесь кстати найденную нами в бумагах К. С. Аксакова следующую заметку по поводу вопроса о государственности: «Беда, если дерево обратится в кору, если кора, увеличивая объем ствола, станет беспрестанно по- глощать жизненные соки дерева и мертвить сердцевину. Петр обратил преимущественное внимание на кору, на наружность, но не в том сила, крепка ли кора, а в том, сильна, здорова ли сердцевина». В самом деле, там, где начало государственности вышло бы за свои пределы, мало помалу иссякла бы всякая жи- вотворная сила. Государство, конечно, необходимо, но не сле- дует верить в него как в единственную цель и полнейшую нор- му человечества. Общественный и личный идеал человечества стоит выше всякого совершеннейшего государства, точно так, как совесть и внутренняя правда стоят выше закона и правды внешней. Идеал может быть и недостижим, как и вообще недо- стижимо человеческое совершенство, но он должен постоянно предноситься пред человеком и побуждать его вперед к дости- жению и осуществлению. Но то, что является как несовершен- ство, как неизбежное зло, хотя бы и предложенное в наименее тягостной внешней форме, «наука» с кафедры выдает нам за высшую степень человеческого развития, возводит в апофеоз вечной, безусловной истины!..

    Нам говорят, что для юриста повиновение закону (без- различно, хорошему или дурному) есть такая же аксиома, как дважды два четыре для математика. Но повиновение закону, как житейская аксиома, по нашему мнению, вовсе не входит в круг ученых соображений юриста, ни в круг «истин науки — права». Для юриста, напротив того, важно свободное отноше- ние жизни к закону, его исполнимость или неисполнимость, его соответствие или несоответствие с временным уровнем общественной нравственности, его содержание, а не сигнату- ра. Закон не есть непреложная истина, не есть какое-то непо- грешимое изречение оракула, не подверженное изменениям: он имеет значение ограниченное и временное, и бессмыслен закон, носящий в себе притязание уловить в свои тесные рамки свободную силу постоянно творящей и разрушающей жизни! Самое «право» не есть нечто само для себя и по себе существу- ющее: неспособное выразить полноты жизни и правды, оно должно ведать свои пределы и находиться, так сказать, в под- чиненном отношении к жизни и в идее высшей нравственной справедливости. Читатели, конечно, не выведут из наших слов заключения, что мы проповедуем неуважение к закону или «анархию». Повиновение законам, без сомнения, желательно, но юрист не есть официальный блюститель благочиния, над- зирающий за непременным практическим исполнением зако- нов со стороны общества; он относится к ним критически, он не проповедует неповиновения, но отмечает его и принимает в соображение, как поучительный совершившийся факт. Впро- чем, мы должны признаться, надо было бы иметь много от- влеченности в своем развитии, чтобы и на практике, в жизни, приводить в исполнение или требовать безусловного исполне- ния всякого закона, противоречащего совести и нравственным человеческим требованиям... если бы можно предположить су- ществование такого закона. Вообще чрезвычайно опасно регламентировать извне ка- кое бы то ни было живое начало. Есть явления, которые сто- ит только подчинить «уставу», чтоб подорвать в них всякую жизнь и силу. Так, например, мы слышали, что даже и для наших артелей, этих самородных, подвижных, свободных про- мышленных общин, кто-то сочинил регламент и представил его правительству. Эта попытка, вероятно, останется без ис- полнения; ибо несомненно, что вмешательство государствен- ного начала в настоящем случае убило бы нравственное значе- ние и силу наших артелей.

    Но довольно. Многое можно было бы сказать здесь о «чувстве легальности», в недостатке которого упрекают наш Русский народ, об отношениях науки права в Русской народной жизни и т. д., но мы отлагаем это до другого раза. Мы хотели только, с одной стороны, заявить здесь наше несогласие с провозглашенной теорией, безразлично требующей духовного поклонения всякой сигнатуре закона без внимания к его содержанию и духовно рабствующей пред внешним условным, принудительным началом; а с другой — указать на это мертвенное отношение так называемой науки к пробуждающимся требованиям современной не только Русской, но даже и Евро- пейской жизни, этот ответ ее, холодный и гордый, на ее тревожные запросы. Разумеется эта печальная доктрина выросла не на нашей почве, она заемная; но тем не менее достойны со- жаления те, которые приняли ее в душу и принесли ей в жерт- ву свое трудолюбие и таланты.

    Но как бы ни продолжали закупориваться от свежего воз- духа, веющего от жизни, пробудившейся в Русском народе, свежий воздух возьмет свое и выветрит залежалые, затхлые, отвлеченные доктрины. Остается надеяться, что те из наших «жрецов науки», которые уже умиротворились и успокоились в своем жреческом звании, высвободят наконец сами науку на вольный Божий свет, пустят свежий, вольный воздух в свой душный и тесный храм, растворят настежь окна и двери, раздвинут, если нужно, и самые стены храма и поймут, что только освободясь от всякого духовного и умственного рабства пред последним словом науки вообще и западной науки в особенности, только признав за Русской народностью право на само- стоятельную духовную и умственную деятельность, только проповедью духовной свободы, живого знания и любвеобильной мысли будут они в состоянии направить к плодотворной работе молодые Русские силы.

    В чем недостаточность русского патриотизма

    В прошлом году, в самый разгар патриотического огня, объявшего всех Русских людей от мала до велика, без раз- личия звания и состояния, мы осмеливались в своей газете выражать желание, чтоб это патриотическое одушевление не подавало Русскому обществу повода к самодовольству и са- мообольщению. Мы повторяли эту тему несчетное число раз и на всевозможные лады, мы старались, по мере наших сил, провести и водворить в сознании Русского общества ту мысль, что время и обстоятельства требуют от нас патриотизма ино- го качества, нежели в прежние годины народных бедствий; что одного внешнего, так сказать, патриотизма, возбужденно- го видом внешней, грубой опасности, еще недостаточно; что есть опасность иного рода, несравненно опаснейшая; что надо уметь стоять за Россию не только головами, но и головою, т. е. не одним напором и отпором грозной силы материальной, но силой нравственной; не одной силой государственной, но и силой общественной, не одним оружием вещественным, но и оружием духовным; не против одних видимых врагов в образе солдат неприятельской армии, но и против невидимых и нео- сязаемых недругов; не во время войны только, но и во время мира.

    Мы говорили, что нам страшны не Поляки, не Немцы, не ополчавшаяся на нас Европа, а полонизм, германизм, евро- пеизм и тому подобные измы. Мы напоминали читателям, что даже 1812 год, прославивший Россию подвигами беспримерно- го в истории патриотизма, когда встала вся Русская земля и снова, как двести лет назад, спасла государство, даже этот год очистительных жертв и страданий народных не излечил рус- ского общества от недуга подражательности и подобостраст- ного подчинения нравственному авторитету Европы и именно Франции; напротив, вслед за 1812 годом влияние как француз- ское, так и вообще иностранное усилилось до высшей степени в России 1814—1815 годов. Россия времен Венского конгресса, конечно, не похожа на Россию 1812 года, когда она …готовила пожар Непобедимому герою.1 Многие Русские, явившиеся истинными Русскими при блеске Московского зарева, осветившего собой всю Русскую землю, почти не могут и Русскими-то назваться в период времени, непосредственно наступившего вслед за периодом Наполеона I. Читатели, конечно, помнят наши слова, столько раз нами повторенные, что мало быть вообще «Русским патриотом», надо быть еще Русским человеком, мало любить одну Русскую государственность, ее величие и могущество, надо любить, знать, понимать, ценить Русскую землю, Русскую народность, наконец, мало быть Русским только при больших исторических оказиях, но надо им быть и в будничное время истории, в ежедневной действительности. В самом деле, у нас многие привыкли думать, ощущая в себе искренние движения патриотического чувства — при чтении ли оскорбительных иностранных депеш, при вмешательстве ли чужеземных дер- жав в дела нашего государства или при каком-либо другом об- стоятельстве, слишком грубо и видимо затрагивающим нашу государственную честь, — что этого доказательства их рус- скости вполне довольно и ничего более затем уже и не требу- ется. На упреки в недостатке народного самосознания в нашем обществе нам не раз приходилось слышать возражения тако- го рода: «А вот посмотрите-ка, какие мы Русские, какие мы патриоты в минуты опасности: сунься-ка на нас чужеземцы войной, мы все, как один человек, станем грудью за Русскую землю» и пр., и пр. Это действительно так, в этом нет и сомне- ния; и этим свойством нашим мы можем по праву гордиться, но этот похвальный патриотизм не мешает нам выдавать ту же Русскую землю тем же иностранцам – как скоро идут на нас не войной, а мирным набегом, и как скоро, не видя бранного вражьего стана и не слыша воинственных кликов, мы считаем возможным отложить в сторону патриотическое напряжение. Итак, одного внешнего, повторяем, государственного патрио- тизма ‘еще недостаточно. В числе русских героев и патриотов нельзя, конечно, не признать Миниха, Остермана, и однако же, несмотря на их громадные заслуги Русскому государству, мы не можем назвать их Русскими, людьми Русской народности, людьми земскими. «Русским патриотом» может быть и всякий иностранец, поступивший на Русскую службу и отдавшийся ис- кренне и честно интересам России, но он мог бы быть таковым же патриотом и всюду, где бы водворился на оседлость и служ- бу: благородный дух человека возбуждает его вносить любовь и душу во всякое дело, которое ему приходится совершать!.. Но тем не менее есть сферы, где таковой патриотизм иностранца оказывается несостоятельным, где необходимо быть не толь- ко Русским патриотом, а просто-напросто Русским человеком, думать и чувствовать по-Русски. Если же, однако, иностранцы, не будучи Русскими по происхождению, умеют делаться Русскими патриотами и чуть-чуть не Русскими, то что же сказать о наших Русских, которые, являясь, как и они, «патриотами» во дни народных тревог и испытаний, умеют, наоборот, во все остальное время, будучи Русскими по природе, делаться со- вершенными иностранцами — знать не знают, да и знать не хотят ни Русского народа, ни существенных основ, стремле- ний и требований Русской народности?.. Таким образом, при всей внешней цельности и единстве России мы расколоты сами в себе внутренне, страдаем какой-то нравственной двойствен- ностью, и общественный духовный наш организм не может по- хвалиться ни цельностью, ни крепостью.

    Некоторые наши публицисты обратили недавно внима- ние Русской публики на иностранные сказания о России, из- дающиеся за границей и составляющие целую литературу, на так называемый Русский вопрос, выдуманный и сочиненный в Европе. Они справедливо негодуют на недоброжелательство иностранцев, на клевету и ложь, расточаемые Европейской публицистикой насчет России, и указывают как на новый прием злокозненной политики Запада на попытку иностран- цев раздвоить Россию, в смысле нравственном, на две половины и противопоставить одну другой. В одном из недавних своих №№ «Московские Ведомости» привели любопытную выписку из Австрийской газеты «Wanderer», которая рассу- ждает, что в России есть Россия царя и Россия Русского на- рода, что всякие проявления последней в исторической жизни ознаменовывались диким фанатизмом и коммунизмом, что, к счастью человечества вообще и Европейской цивилизации в особенности, России Русского народа не скоро еще придется господствовать на исторической сцене и что Россия царя сама по себе могла бы не представлять опасности для Европы, если б вполне предалась ее цивилизующему влиянию. Нелепость этих немецких соображений так резко бросается в глаза, что не заслуживает серьезного разбора. Начать с того, что идея царя есть идея самая народная, которая до сих пор никоим об- разом, даже в теории, от идеи Русского народа отрешена быть не может и которой Русский народ оставался верным несмотря на все превратности своей собственной судьбы и судьбы престола в XVII и XVIII веках. Это доказывается даже и дей- ствиями тех агитаторов, которые признают необходимым при- бегать к имени царя, чтобы подвигнуть Русский народ к сму- там и беспорядкам. Этот ужасный, по понятиям иностранцев, народ, заявляющий всегда себя в истории диким фанатизмом, невежеством и зверством, не поддался на преступные оболь- щения своих мнимых друзей именно потому, что он вовсе не демократ в смысле западном, т. е. нисколько не одержим жаж- дой политической власти, и что для него с идеей царя связыва- ется идея порядка, благоустройства, беспристрастия, высшего мирного правосудия. Итак, о толкованиях газетой «Wanderer» идеи царя распространяться совершенно излишне, но нельзя не сказать, что иностранцы не совсем не правы, когда говорят о каких-то двух Россиях. Россия, разумеется, одна-единая, одно- родная и цельная в своем государственном и земском составе. Ее 60 миллионов одного племени, говорящих одним языком, исповедующих одну веру, обитающих не чересполосно, а вме- сте, в одной общей местности, составляющих один политиче- ский организм, какая европейская страна может похвалиться таким единством? Это единство, государственное и земское, сказывается при всякой внешней опасности. Но, со всем тем, не мы ли сами, т. е. не само ли наше Русское общество вводит в постоянное заблуждение иностранцев и способствует лож- ному пониманию ими России, не та ли наша двойственность, о которой мы упоминали выше, сбивает с толку умнейшие го- ловы в Европе? Может ли, в самом деле, не двоиться в глазах у всякого иностранца, когда он видит пред собой Россию на Московском пожаре и Россию эпохи Венского конгресса? Рус- ских в пылу битв 1812 года и тех же Русских в 1815 году?.. Не должны ли поразить всякого иностранца, умеющего читать и понимать по-Русски, те напряженные усилия, с которыми иные Русские публицисты отстаивают дело Русской народ- ности и стараются поддержать в Русских общественных сфе- рах уважение к Русскому народу и к его началам? Кому это напоминается, кому проповедывается? Неужели той стране, которая не дальше как в прошлом году явила пред всем ми- ром свидетельство своего единодушного патриотизма и своей земской цельности? И неужели такая страна еще нуждается в проповеди, нуждается в напоминании, что она Русская?

    Неужели в ней может еще быть уместно отстаивать интере- сы Русского народа, заботиться и беспокоиться о Русской на- родности? Разве в Англии есть англоманы, англофилы, разве французское направление французской газеты заставит фран- цузов смотреть на это явление как на особенную заслугу или как на особенный недостаток?! Это трудно понять даже и не иностранцу. А между тем мы-то ведь знаем, что это действи- тельно так, знаем, что нам приходится чуть ли не на каждом шагу бороться с Русскими же за интересы Русской народно- сти, не столько внешние (они легче находят себе защитников), сколько (и даже преимущественно) внутренние и духовные. Поэтому едва ли мы вправе обвинять иностранцев, ведая, по каким противоречащим данным им приходится судить о Рос- сии! Могут ли они — по Русским в Париже и вообще по той массе Русских отцов, которых они видят ежегодно у себя во всех уголках Европы, вверяющими своих Русских детей ино- странцам на воспитание, — могут ли они сделать какое-либо выгодное заключение о духовном и нравственном строе Рос- сии? Но с другой стороны, как при той нравственной невзрач- ности, которой по большей части умело зарекомендовать себя Русское путешествующее за границей общество, понять обо- рону Севастополя, России 1812 и 1863 годов? Урок последнего года едва ли, однако, пройдет даром для иностранцев. Они на- чинают соображать, что главное – не надо затрагивать Россию со стороны ее государственной чести, одним словом, с тех сторон, с которых вопрос ясен для разумения даже простого народа, которые способны разбудить дремлющего в своем ло- говище льва и видом внешней опасности вызвать дух патрио- тизма даже во всех классах нашего общества. Они начинают убеждаться, что необходимо всячески обходить этого льва, чтоб его не затронуть, — а вместо него употребить, или, по современному модному выражению нашего промышленного века, эксплуатировать в свою пользу Русское общество с его притязаниями на европеизм, с его не страшным для европей- цев в мирное время, с его недальновидным патриотизмом. Помощников в этом деле они найдут в России немало, и труды их падут на почву не неблагодарную!.. Впрочем, что нам за дело до иностранцев? Мы упомянули о них так только, кста- ти, для того, чтобы яснее и нагляднее представить в отраже- нии иностранного зеркала, отражении, конечно, обидном для нашего национального самолюбия, тот действительный недуг, которым мы страдаем и который мы все еще плохо сознаем и видим. Пора перестать нам самодовольно обнадеживать- ся нашим патриотизмом и, так сказать, считать себя вполне нравственно-обеспеченными известной нашей способностью стоять грудью, приносить жизнь и достояние на алтарь Отече- ства. Пора убедиться, что эта способность нисколько нас не обеспечивает в такое время, когда нет неприятельских армий, с которыми можно было бы бороться, когда груди, жизни и до- стояния не требуется, а требуется деятельность мыслящего, трудящегося, подвизающегося духа; когда «алтарь Отечества» ждет иных даров — гражданской доблести, любви и разумения Русской народности, наконец, талантов, которыми так бо- гата Русская земля, но которые в ней до сих пор лежат зарыты, грубы, не обделаны и уж, разумеется, не могут быть ни разра- ботаны, ни умножены с помощью одного внешнего патриотиз- ма.

    Пора же понять, наконец, что способность патриотических жертв во время войны нисколько не освобождает нас от обя- занностей нравственных во время мира, и что если к 1863 году Русские из-за границы сбежались в Россию, то нет никако- го нравственного основания разбегаться после 1863 года, по миновании надобности в патриотизме, из России за границу вновь и воспитывать Русских детей в Швейцарии, Дрездене, Фрибурге и в прочих немецких рассадниках Русского юно- шества! Пора также не очень-то гордиться своим единством и цельностью и уразуметь, наконец, что единством и цельностью мы обязаны прежде всего не Русскому обществу, а Русскому народу — этому громадному и несомненному факту единства и цельности, но что в противоположность этому внешнему или, лучше сказать, земскому единству и цельности, в про- тивоположность нашему простому народу, мы как общество являем в себе отсутствие духовной цельности и органической силы. Оттого-то наша «интеллигенция» до сих пор так непро- изводительна, оттого-то иностранцы или судят по нас о целой России, или же, видя пред собой публику и народ, вообража- ют, что видят две разные России! Оттого-то Россия могуча и слаба в то же время. Известны слова Дидро, посетившего двор Екатерины II: «Lа Russie est pourrie avant d’être mure,2 — слова чистейшей лжи относительно настоящей, народной Росcии и верные лишь относительно некоторой части тогдашнего Рус- ского общества... Известно также нелепое, до пошлости изби- тое выражение иностранцев, так охотно ими повторяемое, что Россия есть колосс на глиняных! ногах, тогда как именно ноги- то, фундамент ее — не из глины, а из камня и меди...

    Мы со своей стороны нисколько не негодуем на ино- странцев за их «клеветы и ложь» на Россию, за их попытки, обличенные недавно нашими публицистами, подорвать наше «единство и цельность». Мы, напротив того, чрезвычайно благодарны им за указание наших ахиллесовых пят, наших слабых сторон и признаем эти нападки настолько основательными, насколько мы сами, мы, Русское общество и Русская интеллигенция, подаем к тому повод. Скрывать от иностранцев разрыв образованных классов с народом, слабость народного самосознания в Русском обществе, недостаток цельности, единства духовного с Русской землей и отсутствие органического творчества в так называемой Русской интеллигенции — скрывать это было бы совершенно напрасно; да и невозможно.

    Обличителем нашей неискренности в этом случае была бы сама история допетровской Русской литературы, в которой наилучшие, наиоригинальнейшие и уже бесспорно самые искренние произведения — это произведения юмора и сатиры, протестующие не против России Русского народа, а против России Российского общества, России салонов г-жи Китти и иных общественных сфер.

    Не скрывать, а раскрывать, напротив, для нашего собственного сознания со всей подробностью правды, недуг нашей общественной жизни — вот что теперь нам необходимо, вот в чем теперь гражданское мужество. Не- обходимо было бы нам отвлечь наши взоры от внешней поли- тики к внутренней жизни, — наши симпатии от наружного ве- щественного нашего величия к нашим общественным силам, теперь скудными и бедным, и помнить, что, отрицая значение Русской народности, хотя бы только в науке и искусстве, не до- могаясь от нее самостоятельности и самобытности в области духовной, мы недалеко уедем на нашем патриотизме, напро- тив, с таким чисто внешним патриотизмом ослабим, пожалуй, и единство, и цельность, и самостоятельность, внешнюю и по- литическую, нашего Отечества!

    Отчего Россия так мало способна к обрусению своих окраин?

    «Обрусить», «обрусение», «государственное единство» – едва ли какие иные слова провозглашались так часто в послед- ние годы; едва ли «обрусение» не Русских или недовольно Рус- ских окраин Российской Империи не было господствующим вожделением патриотизма, пробужденного в Русском обще- стве польским мятежом 1863 года. «Обрусение» и «государ- ственное единство» — это, бесспорно, самые ходячие идеи и задачи нашего времени, — задачи крупные и серьезные. Обще- ственное движение, возникшее в России благодаря Польскому мятежу, принесло уже ту огромную пользу, что заставило под- вергнуть поверке и оценке крепость и прочность тех внешних уз, которые связуют между собою различные части Русского государства, и раскрыло ряд вопиющих безобразий в отноше- ниях наших окраин к центру. Но это раскрытие и эта поверка привели к постановке новых вопросов. Под воздействием воз- никшего направления со всех сторон устремились пылкие дея- тели на «подвиг обрусения» наших окраин, — прошло два–три года, и этот пыл начинает частью остывать, частью смываться разочарованием — ввиду ничтожности положительных добы- тых результатов. «Отчего так туго идет у нас обрусение? От- чего за период Русского государственного владычества нам не только не удалось обрусить нашей местности, но удалось разве ее ополячить или онемечить? Откуда такое бессилие?» – вот вопросы, которыми осаждают нас наши корреспонденты из прибалтийских губерний, из Ковенской губернии, из прочих губерний Северо-западного и Юго-западного края. Никто, ко- нечно, не станет отрицать великой важности этих вопросов и настоятельности ответа. Никто, конечно, не решится ответить на эти вопросы сразу, с притязанием на безошибочность раз- решения. Тем не менее поработать над их разрешением обязан каждый. Мы, со своей стороны, ограничимся на сей раз обо- значением, в главных чертах, темы нашего ответа, предостав- ляя себе развить ее впоследствии в целом ряде статей. Конечно, указать на причины бессилия не значит еще уврачевать бесси- лие, но врачевание есть дело жизни, а указание есть дело со- знания, и от этой работы сознания мы уклониться не можем.

    Нам кажется, что ничтожность добытых результатов «об- русения» происходит, во-первых, от ложного или по крайней мере одностороннего понимания идеи государственного един- ства и самой задачи обрусения, а во-вторых, от совокупности внешних и внутренних условий нашего государственного и общественного развития в так называемый петербургский период нашей истории. Мы не станем теперь много распро- страняться о первом положении, так как оно до очевидности объясняется и доказывается вторым. Скажем только, что идея государственного единства понимается у нас большинством нашего общества и публицистов чисто внешним и отвлечен- ным образом, вне идеи народности. Между тем государствен- ное единство есть только внешнее выражение единства вну- треннего и органической цельности той населенной страны, которая составляет государство; есть результат нравственной крепости того народного исторического типа, в котором за- ключается причина и смысл политического бытия известной страны и ради которого одна страна называется Францией, другая Россией и т. д.

    Если это  внутреннее единство проч- но, если сама народность, создавшая политический организм, вложившая в него душу живу, цельна и крепка внутри себя самой, верна самой себе, не утратила веры в себя и все отправ- ления внешнего организма одухотворены ею, то и внешнее государственное единство тем самым вполне упрочено, даже без особенных хлопот о соблюдении этого внешнего единства; оно является как непременный логически вывод из цельности внутренней. Напротив того, идея государственного единства, отвлеченно взятая и извне прилагаемая, сама по себе не может сотворить никакого прочного единства; доказательством это- му может служить Австрия, где при слабости зиждительного народного элемента никакие усилия создать гезамт-фатерланд с помощью чисто искусственных мер и на основании абстракт- ных соображений о государственной пользе и необходимости не помогли делу. Точно также и с «обрусением». Поставлен- ное как чисто-государственная задача, никакое искусственное или принудительное отождествление инородцев с народным историческим типом, давшим бытие известному государству, не достигает цели и окажется бессильным, если нет при этом действия иных нравственных и чисто общественных сил. Та- кое притяжение, такое сращение инородных частей или окра- ин с народным организмом может совершиться только тогда, когда сам этот организм полон жизни и крепости. При таких условиях задача была бы не в том, чтобы обрусить  внешним способом наши окраины, а в том, чтоб они сами собой об- русели.  Надо бы, чтобы сила обрусения била естественным могучим ключом из нашей народности самосознания, из несо- мненной в нас веры в право и призвание нашего народа; если же в нас самих чувство народности слабо или искажено, то никакие отвлеченные политические побуждения не придадут нам способности обрусения. Как человек безличный, несамо- стоятельный, подчиняющийся легко чужому влиянию, неспо- собен наложить на других печать своего духа, так и народная личность теряет силу ассимиляции, если почему-либо утрати- ла свою духовную цельность и самостоятельность.

    Кажется, это просто и ясно. Замечательно, что самые внешние средства, употребляемые государственной властью в видах объедине- ния, только тогда и успешны, когда они являются сами необ- ходимым выражением этой внутренней силы народного духа; тогда они теряют даже характер тирании и за ними признает- ся какое-то нравственное право даже со стороны тех, против которых они направлены. Те же самые меры, которые, напри- мер, приняты были Прусской государственной властью в По- знани (хотя бы введение единства государственного языка) и без особенного ропота и сопротивления привели к желанному для Пруссии результату, — те же самые меры, принятые в Рос- сии со стороны Русской государственной власти, оглашаются мерами насильственными и притеснительными, вызывают от- пор и жалобы и легко смущают нашу совесть. Эго происходит оттого, что в Пруссии принимаемые властью меры не суть го- лое действие одной власти, но выражают нравственную силу самомнения, так сказать, всей немецкой народности, — между тем как у нас подобные требования со стороны власти не всег- да опираются на такое же отношение к нашей собственной Русской народности...

    Поясним нашу мысль наглядными примерами и перей- дем ко второму нашему положению.

    Корреспондент одной петербургской газеты негодо- вал однажды в пылу своего стремления к обрусению наших окраин, зачем Дерпт, основанный великим князем Ярославом, называется Дерптом, а не Юрьевым, и требовал, чтобы древ- нее Русское название этого совершенно онемеченного теперь города было непременно восстановлено. Он удивлялся, зачем Русское правительство в официальных бумагах удерживает немецкую кличку за этим городом Русского происхождения и тем как бы признает за немецким населением право при- числить этот город к немецкой народности. Но мы со своей стороны, читая эту патриотическую выходку, совершенно от- вечающую господствующему теперь взгляду на обрусение, удивились только тому, что такое требование о переименова- нии Дерпта в Юрьев печатается в столичном городе Санкт-Петербурге.  Редактор Санкт-Петербургской газеты, прожи- вая в Санкт-Петербурге и катаясь летом из Санкт-Петербурга то в Шлюссельбург (древний Орешек), то в Петергоф, то в Екатерингоф, как бы и не замечает немецких прозваний тех Русских местностей, в которых сам живет, как бы забывает, что эти немецкие прозвания даны были не немцами, а самими Русскими, не историей, а собственной личной охотой самих строителей. Если б он вспомнил это, то, вероятно, задал бы себе вопрос: по какому праву, на каком логическом основании может Шлюссельбург, Екатерингоф или Санкт-Петербург не- годовать на немецкое прозвание Дерпта и требовать его пере- именования в Юрьев?

    В этом примере отражается все положение современно- го вопроса об обрусении наших окраин и о государственном единстве. Мы сказали выше, что государственное единство есть только внешнее выражение внутреннего единства и ду- ховной цельности того народного исторического типа, кото- рый дал историческое бытие государству; что обрусение мо- жет быть действием только нравственного свойства, свободно и естественно происходящим от силы народного самомнения, от той энергии, которая лежит в самой нравственной сущности Русского народа и которая должна проникать собой все отправ- ления его политического организма. От степени этого проник- новения государственных отправлений духом народности, от силы этого внутреннего единства зависит сила единства внеш- него, сила объединяющая, сращивающая, сплачивающая вое- дино части государства, окраины с центром, инородцев с наро- дом, которого духом создалось государство. Единство Русской земли само собой привело к единству государственному; но есть разница в государственном единстве Русского царства до Петра и в государственном единстве Российской Империи, и эта разница обусловливается разницей в политическом и нрав- ственном значении Русского народного элемента в обоих пери- одах нашей истории. В допетровской Руси символом единства Русской земли была Москва, и все окраины Руси прикрепля- лись к ней крепко, сращивались неразрывно, не столько, даже всего менее, действием внешних искусственных мер, сколько действием народного духа, силой духовной цельности народ- ного организма. Чувство народности, сознание прав и обязан- ностей народной личности не подвергались в  Русских людях ни отрицанию, ни сомнению. Отчего же со времен Петра оказались мы до такой степе- ни несостоятельными в деле объединения, что почти ни одной из окраин, приобретенных в период империи, как на Западе, так и на востоке, не удалось нам не только обрусить, но даже и прикрепить к империи настолько, чтоб об их неразрывности с ней не могло бы быть и вопроса? (Если что из приобретенного обрусело и окрепло, так не вследствие внешних распоряжений, а вследствие свободной, или, вернее, самовольной, противоза- конной народной колонизации.) От современного состояния государственного единства, от этого внешнего факта мы по не- обходимости должны сделать логическую посылку к фактам внутреннего единства и к живости народного самосознания в наших современных внешних действующих силах. Состояние наших окраин и результаты «обрусения» служат здесь есте- ственным силомером. Что же мы находим?

    Если символом единства Русской земли была во время оно Москва, то символом государственного единства Русской Им- перии, знаменем обрусения немецкой и иных окраин был и есть Sankt-Peterbourg – столица Российской Империи называлась с самого основали своего именем не Русским, а немецким. Дело не в названии, слышим мы заранее возражения с различных сторон: можно ли придираться к таким мелочам, к такой внеш- ности?! Положим, что название города, говоря вообще, значит немного, но здесь это название есть, как мы уже сказали, целый символ, служит выражением целого миросозерцания, целой системы, это немецкое наименование новой столицы Русско- го государства знаменует собой дух и направление всего по- слепетровского периода Русской истории. Если неубедительно сразу, почему Sankt-Peterbourg не успел обрусить немцев При- балтийских губерний, равно как и других инородцев и вообще наши окраины, то мы спросим сомневающихся: способствовало ли укреплению и возвышению чувства народности и веры народа в самого себя, в право и призвание своей народности, одним словом, воспитанию силы, необходимой для «обрусе- ния», то обстоятельство, что портные за шитье русской народ- ной одежды ссылались в Сибирь и наказывались кнутом? По- датливее ли становились обрусению немцы и иные иностранцы и склоннее ли усвоить себе Русский язык — от того, что весь этот Русский язык испещрен был насильственно введенными в него немецкими выражениями и словами? Содействовало ли развитию Русского народного типа, возвеличению в Русском человеке чувства народного достоинства, усилению в нем са- мостоятельности, самодеятельности и способности «обрусе- ния» то, что все должности, чины и звания государственные, ветви управления окрещены были названиями не русскими, а немецкими, как это пребывает и доселе? Немецкие чины и прозвания, немецкий язык в изданиях Академии, не русский язык в дипломатических документах, не русский, а немецкий строй администрации, немецкие канцелярские порядки даже в области церковного управления, во главе которого стоит Свя- тейший Синод с обер-прокурором и обер-секретарями, изгна- ние Русского языка из домашнего и светского употребления в высших общественных сферах – неужели все это только внеш- ность, пустяки, мелочи? Неужели все это не внешние признаки глубокой внутренней болезни, расколовшей духовную цель- ность нашего народного организма? Все эти симптомы не де- лают разве для нас понятным появление целого ряда постанов- лений и мер, чуждых и противоречащих основным, бытовым и нравственным началам Русской народности, или искажающих его духовную сущность? Не объясняют ли они нам то незнание России, то отчуждение от ее народных потребностей, истории, преданий, при котором только и возможно было — из тысячи примеров возьмем один, на который указывает даже и «Север- ная Почта» в своем 278 №, итак: при котором только и возмож- но было предать наш «Северо-западный и Юго-западный край князю Чарторыйскому на вящее ополячение и олатинение, после славного «спасения и умиротворения Европы» ценой Русской крови? Не здесь ли должны мы искать истолкование того не национального направления в политике, которого дер- жались мы до самого последнего времени? Не здесь ли, наконец, ключ к разгадке, почему в настоящую пору так слабы внутрен- ние связи наши с окраинами, так плохо удается нам обрусение, ставшее задачей чисто-внешнего, искусственного, принуди- тельного, насильственного свойства, задачей, основанной на одних политических соображениях, при неискреннем отноше- нии к самой Русской народности…

    Мы только слегка и с явной воздержанностью обозначи- ли черты нашего внутреннего народного раздвоения и проис- ходящего оттуда бессилия нашей государственной объедини- тельной силы. Оставляем более сильные доказательства про запас. Мы предвидим, что возражения наших противников за- ставят нас развить нашу мысль и примеры с большей обстоя- тельностью и подробностью, что мы и не замедлим исполнить. К несчастью, эта тема богатая. Если в нынешнее царствование благодаря, в особенности, освобождению и наделению крепост- ных крестьян землей и большему простору, данному Русской жизни, Русское народное самосознание сделало уже значительные успехи в массе Русского общества, то тем не менее недуг еще вовсе не излечен и положение дел в главных своих основаниях остается то же, особенно в высших, преимуще- ственно петербургских общественных сферах. Впрочем, само патриотическое возбуждение последнего времени, понимание патриотизма с чисто внешней, государственной его стороны; далее – отвлеченное понимание задач государственного един- ства и наружного, искусственного обрусения, независимо и даже совершенно вне идеи о единстве духовном и внутреннем, даже с пренебрежением к нравственным требованиям Русской народности, — все это еще более спутало понятия о причинах снедающего нас недуга. Мы поговорим в другой раз об этой модной доктрине, ублажающей наше патриотическое чувство и умеющей сочетать идею «патриотизма» с учением о безна- родности, — доктрине, проповедующей какую-то отвлечен- ную государственную национальность и забывающей о том народном историческом духовном типе, который, повторяем, составляет основу, смысл, причину бытия Русского государ- ства. Наша статья и без того длинна. Скажем в заключение, что тратить силы на усердное лечение внешних признаков болезни и ее местных проявлений едва ли к чему поведет, если мы не примем в расчет самые причины, самый корень болезни. Чтоб иметь возможность и право обрусить кого-либо, повторим еще раз, нужно нам вновь обрусеть самим, — а обрусели ли мы? Одни ли прибалтийские и германские немцы у нас немцы? Оглянемся вокруг, всмотримся и вдумаемся.

    О нравственном состоянии нашего общества и что требуется для его оздоровления

    Лицам, стоящим на высотах власти, не мешало бы ино- гда снизойти с этих высот долу, перенестись, хоть мыслию, в положение всей этой несметной массы подвластных, поразве- дать, постараться понять, как отражается правительственная деятельность в общественном сознании, в лад ли с правитель- ственным камертоном духовный строй управляемых, и если не в лад, то почему: строй ли фальшив, камертон ли неверен или же не довольно звучен? И тем нужнее подобное расследование для центральной власти, чем отдаленнее и уединеннее место ее пребывания от сосредоточия народной и общественной жизни. Мы разумеем здесь, конечно, не одно ведение действительных, практических нужд страны – экономических, бытовых, соци- альных, потребность которого уже достаточно определилась да и вполне признана самим правительством; мы в настоя- щем случае имеем в виду нечто иное – именно нравственное состояние общества, которое не может же не быть принимае- мо в соображение и расчет верховодящей властью. В обла- сти управления действуют не одни внешние условия пользы, выгоды, практической целесообразности, но и нравственные факторы – сочувствие, одушевление, доверие. Не одни част- ные, дробные, хотя бы и вполне основательные мероприятия двигают страну к преуспеянию, но еще сильнее, может быть, двигает ее провозглашение и исповедание начал, указание иде- алов, – одним словом, все то, что вызывает в обществе жизнь и деятельность духа. Нравственное состояние общества – это именно та атмосфера, от которой зависит рост и процветание правительственных законодательных насаждений: оно может быть здоровое или недужное и в последнем случае нередко нуждаться в правительственном врачевании; оно может испы- тывать в данную минуту и особые психические потребности, заслуживающие заботливого внимания, а иногда и немедлен- ного удовлетворения... Никто не назовет нравственного состояния нашего обще- ства здоровым, да откуда же здоровью и быть? Было бы более чем странно, если б мы совсем безболезненно расквитались с позором и ужасом последних лет и с олимпийским спокойстви- ем предусматривали в будущем возможность нового срама, но- вого содрогания, новых обид и бедствий. Не может же нормаль- ный строй духа освоиться с подобной чудовищной аномалией и признать ее неизбежной принадлежностью русского обще- жития, естественной приправой нашего ежедневного обихода!

    Поистине можно только дивиться крепости наших обществен- ных основ и нервов! А нервы все-таки потрясены, и у всех; не- доумение пригнетает многих; колобродство мысли и шаткость нравственных понятий, смута умственная и душевная одолели немалую часть общества. Но и в большей его части, в той, ко- торая чужда и так называемого нигилизма, и доктринерского либеральничанья, которая в своем стремлении к гражданско- му совершенствованию, к правде силится удержаться на ор- ганическом и историческом, национальном пути, – и в этой части общества, сравнительно более здоровой, нет сердца, не удрученного скорбью, не одержимого страстным желанием об- новления в надежде и вере. В самом деле, после всех страшных событий, насильственно прервавших мирное течение истори- ческого дня, невозможно же «возвратиться паки на прежняя», то есть пытаться восстановить то же течение, как будто ничего и не бывало, как будто все совершившееся было лишь случайным эпизодом, временной досадной помехой! Слишком натя- нуты были все струны общественного духа, слишком жгуча испытанная боль; слишком остры страдания... После внезапно охватившей нас тьмы и удушья живее, томительнее алчется света и воздуха. После этого урагана лжи, закрутившего умы, заслепившего души, так нужно, – никогда не было нужнее мощное дыхание правды! После всех этих явлений слабости, безволия, зыбкости мнения и хотения в представителях вла- сти, какой неотразимой, мучительной потребностью стала для общества сила усугубленная, воля незыблемая, твердая, ясная мысль! Блистательное, торжественное оправдание нужно тем началам порядка, на которые совершено было посягательство, которые подверглись порицанию и отрицанию и которым пре- было верно необъятное большинство всей страны! И как бы хотело оно, это большинство, снова беззаветно довериться, снова одушевиться надеждой и рвением, и ждет оно внятного, властного зова, вслушивается, всматривается, нет ли где пу- тевых указательных признаков, не видать ли высоко и бодро развевающегося знамени...

    Едва ли эта общественная потребность сознается вполне отчетливо в Петербурге, на окраине нашего государства, в наших высших, руководящих сферах. Благонамеренность правительственных деятелей не подлежит, да и не подвергается, думаем, ничьему сомнению; целый ряд частных полезных мер свидетельствует о прилежной заботе и работе людей, поставленных на высшей чреде государственного служения; но вся эта полезная и честная деятельность, – и считаем гражданской обязанностью высказать это откровенно, – по своему дробному и как бы случайному характеру не стоит на уровне того, что на потребу нашему историческому дню и возбужденному общественному духу. Нравственная сила ее значения не перевешивает ни прошлых пережитых, ни даже настоящих еще продолжающихся испытаний. Ибо не следует забывать, что возобновляющиеся от времени до времени проявления революционного нигилизма, еще удесятеряемые, преувеличиваемые молвой, не особенно могут способствовать тому водворению душевного спокойствия, которое так было бы желанно для нашего нравственного исцеления. Они только обостряют положение, обостряют самые ожидания и требования, обращенные к власти. Но даже и те надежды и упования, которыми, к своему утешению, уже готово было за- ручиться общество, не успевают сложиться в прочный залог – вследствие каких-то особенных, новых, характеристических условий нашей общественной жизни. Никогда не разгуливали на таком просторе молва и сплетня, как в наши дни, и какая молва, какая сплетня?! Не о каких-либо подробностях частной жизни или административных нравов, а о самых основах пра- вительственной программы, об удалении, смене и назначении лиц, стоящих во главе самых важных ведомств! Ошибочно было бы и едва ли безвредно относиться к такому явлению, как к «пустякам», как к праздной, невинной забаве или как к неотвратимой принадлежности всякого общественного быта. Эти пустяки касаются вовсе не пустячных общественных го- сударственных интересов, только плодят смуту и шаткость умов, действуют самым деморализующим образом. Но где же причина такого их преобладания в нашей современной жиз- ни? Не в том ли именно, что не всем и не отовсюду видно то знамя, которого один вид мог бы обличить в неправдоподобии всякую молву и сплетню, что недостаточно звучен тот прави- тельственный камертон, о котором мы говорили выше и по которому мог бы верно налаживаться общественный строй?.. Другими словами: обществу все еще до сих пор не довольно известна правительственная программа; оно все еще не вполне уверено в непреложности направления своих руководителей и потому до сих пор еще не может отстать от гаданий, от предпо- ложений – нередко фантастических; не может установиться и осесть на твердой основе и все еще волнуемо слухами, как ве- тром. А между тем, с другой стороны, в то же самое время оно продолжает испытывать очень реальные, очень существенные болезненные ощущения – вследствие, например, убийств, по- добных недавнему убийству Стрельникова1, открытию то там, то здесь динамита и т. д.

    Дошло до того, что человеку, не принимающему непо- средственного участия в правлении, для сохранения спокой- ствия духа и ясности соображения лучше всего зажать уши и запереться в своем кабинете. Но и здесь не найдет он по- коя, если только заглянет в иностранные газеты, в которые корреспонденты-иностранцы (ими же кишит Петербург) немедленно сообщают все колебания петербургской обще- ственной атмосферы, со всеми ее слухами, толками и бесчис- леннейшими анекдотами. Те же самые колебания мгновенно передаются Москве и провинции. Люди, «заслуживающие вероятия», на основании «самых достоверных сведений» то и дело сообщают вам, что такой-то главный начальник того или другого ведомства шатается, валится, заменяется другим, совершенно иного характера и направления... Обращаетесь к самим «чинам ведомства»: они – в тревожной неизвестности, но вероятности такой перемены, однако же, не отрицают; на- водите справки ваши: вам расскажут, будто и сам главный начальник ведомства не уверен в своем положении, так как вокруг него кипят интриги, под него ревностно подкапыва- ются и т. п. Мы вовсе и не думаем, что такая неопределен- ность существует близ самого источника власти: мы, напро- тив, вполне убеждены, что не только там ее не имеется, но что там даже вовсе и не подозревают возможности подобных общественных сомнений и толков: вот почему именно мы и позволяем себе обратить внимание власти на необходимость устранить для общества вред таких беспрестанных недораз- умений. Последние, повторяем, едва ли б даже были возмож- ны, если б слышнее, тверже, явственнее объявилась, вслух и воочию всем, воля и программа правительства. Никакая спо- койная, хладнокровная, точно рассчитанная деятельность, конечно, немыслима там, где деятели чувствуют зыбкость почвы под своими ногами и постоянно смущаемы обидными слухами или дерзкой интригой! Да и заключает ли в себе по- добное состояние общественной атмосферы те условия нрав- ственного оздоровления, которые так необходимы русскому обществу после всех пережитых им содроганий и впечатле- ний и которые прежде всего и полнее всего могут быть пре- поданы свыше – проявлением воли и силы?

    Мы же, со своей стороны, еще не колеблемся в убеждении, что оздоровление России вовсе не так мудрено и трудно, как с отчаянием в душе думают некоторые; что неистощим в ней за- пас крепких, неиспорченных органических сил, которые стоит только вызвать наружу, освободив их из-под гнета наносного разлагающегося хлама бюрократической рухляди и чужерод- ных нашему государственному организму паразитных тел... Нужно бы только, верится нам, – после искуса, выдержанного Россией в течение всего петербургского периода ее истории, по- сле всех попыток новейшего времени произвести рознь между верховной властью и народом, – явить такое торжественное знамение единства и общения власти со своей страной, от кото- рого, как марево, рассеялось бы, как шелуха свалилось бы все ненародное, с нигилизмом и прочими общественными недуга- ми, в чаянии новой, лучшей исторической эры!.. Во всяком случае, несомненным представляется нам одно: крупны были испытанные Россией ощущения, – нужно и крупное властное действо... Вот в чем психическая общественная потребность, которая, смеем думать, заслуживает некоторого внимания.

    Русский прогресс и русская действительность

    Представьте себе, читатель, громадную, тяжело нагру- женную колымагу, медленно движимую по грязной, топкой дороге, шестериком здоровых, крепких, но несколько лени- вых коней и тройкой выносных или передовых, на одной из которых усердно беспокоится бойкий форейтор. Колымага то и дело вязнет в глубоких колеях, колеса упираются в рытвины или наворачивают на шины целые пуды грязи; лошади, ощу- пью отыскивая твердой опоры для копыта, беспрестанно осту- паются и проваливаются. Пришлось, наконец, подниматься на гору, за которой, по рассказам, дорога становится лучше. Чтобы одолеть этот подъем, нужно бы дружным усилием всех де- вяти коней подхватить и вывезти колымагу, но не тут-то было! Беспокойный форейтор, приударив своих лошадей не вовремя, так натянул постромки, что они лопнули; колымага с шесте- риком засела в трясине, на самом взлобе дороги, а форейтор со своими выносными конями ускакал вперед! И скачет форей- тор, не оглядываясь, все вперед да вперед; скачет, не слыша отчаянных криков кучера увязнувшей колымаги, не разбирая дороги, – целиком, по полям и нивам, чрез ручьи и овраги, не заботясь об экипаже, да и не соображая, что во всяком случае грузный экипаж так скоро мчаться не может; скачет, предо- вольный собой и своей быстрой ездой, и в пылу погони за блу- дящими огоньками воображает, что везет колымагу к настоя- щему путеводному свету!.. Мы только подробнее и пространнее начертили образ, на который еще покойный И.В. Киреевский указывал для харак- теристики просвещения Польши в XVI и XVII веках; но едва ли еще не с большей верностью может он послужить, как срав- нение, для самой России. Эта тяжело нагруженная колымага с шестерней добрых коней не наша ли земля с ее материальными и духовными богатствами, не народ ли, оставшийся по- зади, без средств к просвещению и внешнему преуспеянию, народ, от которого оторвались верхние слои общества?..

    Этот форейтор, так шибко скачущий, потому что не тащит за со- бой никакого груза, не мы ли, так называемое образованное общество, мчащееся во весь опор верхом на цивилизации, под- гоняющее ее татарской нагайкой работы немецкого мастера, скачущее к прогрессу не столбовой дорогой, а какими-то осо- быми кривыми путями, вне всяких исторических, жизненных условий? Эти блудящие огоньки не те ли «идеи века», за кото- рыми так безразборчиво гоняются наши прогрессисты?.. Кста- ти, об «идеях века»: мы взяли это выражение из одной газеты и находим, что оно очень удачно высказывает точку зрения и характер стремления форейторов-профессистов известного сорта! Им нет дела до содержания идеи! Им достаточно того, что, по справке, она оказывается европейской, современной, и в названии «идеи века» они видят высшую, безусловную по- хвалу! Они забывают, что не одни идеи Гизо, но и идеи Прудо- на также идеи века, что такое качество ничего не определяет, а потому и такое выражение ничто более, как пустая бессмыс- ленная фраза! Но фраза-то нас и губит! В самом деле, покуда форейторский конь, подгоняемый нагайкой, скачет по пути прогресса за идеями века, что делает- ся нами для народа, для его нравственного подъема? Положим, мы и поймали идею века, но что же в том толку, когда за нами и с нами нет народа, когда наши связи порваны, когда мы с ним на разных путях, когда мы лишены его опоры и сочувствия, и сами, со своей стороны, дорожа только мнением Европы, ставя ни в грош его мнение и одобрение, лишаем его нашей, необхо- димой ему и возможной для нас, подмоги, то есть не заботимся нисколько о том, чтобы угладить ему дорогу, исправить мо- сты, устранить все, что препятствует народу в его развитии? Все наше просвещение, все наше материальное могущество, наше благоустройство, администрация, блеск, слава, – все это лишено той живительной плодотворной силы, которую дает только союз с народом и цельность всего народного организма. За доказательствами идти недалеко.

    Возьмите, например, Петербург, который есть, по преимуществу, носитель истори- ческой идеи всего периода времени после Петра. Не есть ли это великолепная столица образованного мира, с его библиоте- ками, театрами, музеями, торговлею, роскошью и развратом? В нем совершаются явления, свидетельствующие не только о зрелости, но даже о старости общества, много и долго живше- го полной жизнью европейских цивилизованных обществ, – и рядом с ним возьмите для сравнения Олонецкую губернию, где народ еще поет песни про князя Владимира. Не целая ли тысяча лет лежит между этими двумя фазами развития? Не два ли это мира? Не разделяются ли они, как целой бездной, преда- ниями, воззрениями, стремлениями, началами, не говоря уже о внешних отличиях?.. А между тем Олонецкая губерния носит на себе общий тип русской земли, и как Олонецкая губерния к Петербургу, – так сорок или пятьдесят миллионов русского народа относятся к миллиону людей, представителю нашего образования и движения.

    Наше образование, наше движение! Движение без ясно обозначенной цели, ничего не влекущее и не ведущее за со- бой! Образование, соединенное с полнейшим неведением сво- ей страны и народа, а нередко и с презрением к нему! Спра- ведливо сказал один путешественник, что Россия есть царство фасадов. Каких у нас нет великолепных зданий для училищ, с содержанием почти роскошным, и как плохо идет учение! Мы обзавелись даже железными дорогами, но всего менее там, где этого требовали нужды народа! Мы в столицах живем уско- ренной жизнью, а вне столиц прозябаем, и время, видно, нам дешево, судя по тому, что мы целые недели бездействуем на переправах и целые месяцы теряем на преодоление наших пу- тей сообщения, именно тех, на которые редко попадают ино- странцы. Мы устроили и Академию художеств, но там, где две трети года нельзя заниматься живописью по причине туманов и серого неба! Мы имеем такую цифру газет и журналов, ко- торая любого статистика могла бы привести к заключению о необыкновенной развитости просвещения в нашей стране и о многочисленности грамотных, но вся эта кипучая литератур- ная деятельность и не проникает в народ, за пределы небольшо- го круга читающей публики! Есть у нас институты, универси- теты, всевозможные училища и учебные заведения, – и почти нет вовсе народных школ, мы ничего не устроили для народно- го образования! Мы заводим вверху либеральные учреждения, а внизу, частехонько, расправляемся по-татарски!..

    Мы хотим современных свободных уставов, – и в то же время боимся расстаться с сословными перегородками! Мы готовы потчевать народ деликатесами европейской кухни, когда у него нет даже и щей! Мы, форейторы, более ста лет мчась во весь опор то в ту, то в другую сторону, побывали и голландцами, и французами, и немцами, и даже англичанами, только не были русскими!.. Мы только загнали коней, мы ни до чего не доскакались, – не доскакались даже и до сознания, что мы скачем по пустому, без груза, без экипажа и главного возницы (то есть народа) и что мы давно сбились с пути, а без этого сознания нет для нас и спасения! А колымага стоит, за- севшая в грязь, и кони поотдохнули, но дорога по-прежнему тяжела, если не пуще расселась. Ускакавшему форейтору вре- мя было бы теперь воротиться, принести повинную главному вознице, снова связать постромки, и как ни устали передовые кони, авось либо подсобят они вывести в гору грузный экипаж и выбраться на добрую дорогу, но форейтору надобно зарубить крепко себе на память: не рваться нетерпеливо вперед, прила- живать свою тягу к ходу шестерика, – и слушать кучера!..

    Вот в чем должна состоять наша преимущественная работа. Поработали мы довольно. Чего не завели! Чего не устроили! И все это большей частью бесплодно, внешне без- жизненно, по крайней мере, не дает жизни народу, живет и совершается вне его участия. Немало у нас хороших зако- нов и учреждений, но недостает одного, чтоб и законы были действительны и учреждения плодотворны – недостает духа жизни, цельности организма, правильного, регулярного кро- вообращения, недостает общественной силы и ее произво- дительности! Но этой силе нельзя велеть быть по указу, как бы ни было деятельно и благонамеренно правительство: она создается только теми органическими условиями, которые нельзя предписать, равно как нельзя предписать (но можно расстроить) тот или другой порядок органических отправле- ний. Однако ж правительство может, оно властно отстранить те препятствия, которые мешают ее проявлению, своротить камни, придавившие богато засеянную ниву, и таким обра- зом вызвать на свет Божий те стебли, которые потом дадут хлеб, одним словом – дать простор тем условиям, при которых только и может развиться нравственная общественная сила. Ибо вне общественной силы все «идеи века» останутся бес- плодными, а правительство только истощится в благородных напрасных усилиях... Какие же это условия?

    В статье на Новый год мы поставили между прочим в числе очередных вопросов вопрос о свободе совести, мысли, мнения и их выражения в слове...

    РУССКОЕ МИРОВОЗЗРЕНИЕ
    О служебной деятельности (письмо к чиновнику)

    С тех пор как возникло целое систематическое направ- ление мыслей в пользу возрождения русской народности, не было, может быть, более блистательной и более благоприят- ной для него минуты. И в то же время никогда не было мне так грустно, как теперь; никогда не чувствовалось мне в такой степени наше безличие!

    Происходит ли это от глубоко внедрившегося в меня скептицизма или оттого, что я плохой теоретик и, подобно всякому близорукому, слишком близко уставляю глаза свои в современную жизнь; как бы то ни было, но в душе моей воз- никает целый рой сомнений, недоумений и вопросов, которые мне хочется высказать Вам, как чиновнику: «Quel est le côté pratique de la question?1» – спросила недавно, говоря о нашем направлении, одна петербургская графиня одну нам знакомую даму. Дама поспешила выйти из затруднительного положения, указав ей на эмансипацию крестьян, и графиня удовлетвори- лась. Но ведь только графиня; для всех прочих же вопрос оста- ется нерешенным. Люди, не смеющие явно отказать этому на- правлению в сочувствии, прикрываются щитом практичности и встревоженные сначала: «О да, еще мы беспечно можем жить прежним образом жизни, начала прекрасны, да неудобопри- менимы, по крайней мере, теперь, разве при внуках?» А ближ- ние их внуки уже теперь все старше меня! Все пропитывается тем же гнилым воздухом, от зловредного действия которого не избавиться потом никаким искусственным лечением. В самом деле, нашли ли Вы ответ для предложенного вопроса? Не знаю, мерещится ли мне или оно действительно, мне кажется, что вопрос этот <рождается> теперь повсюду, мне кажется порой, что самое здание Министерства дразнит меня тем же вопро- сом и как будто говорит: «Действуйте, господа, и скажите, как, где и откуда начнете вы?» – думаю я и что, если бы Государь сказал нам: «Ну, господа, вот вам и вожжи в руки, действуй- те!» – мы бы стали в тупик, за исключением, может быть, брата моего, Константина.

    Брат Константин, который первый так смело и явно дви- нул вперед это направление, который хранит его во всей стро- гой и отвлеченной чистоте вопреки текущей современной жизни и ни разу не уступал ей, брат мой, быть может, и не за- труднился бы ответом. Он желал бы увидать вновь Боярскую Думу и прочее. Он предложил бы такие меры, для которых, по моему мнению, действительность еще не наступила.

    Но и вращаясь в среде самой жизни, я не ношу в душе сво- ей трудной веры Константина, хотя и не могу предложить сам разрешения. Обратимся к служебной деятельности, тогда Вы легче уразумеете все мои сомнения! Служебная деятельность в России лишена всякой жизненной почвы. Она есть высшее вы- ражение формализма. К какой стороне жизни ни прикоснись, все формулирует она и, следовательно, все мертвит, ибо все живое боится формы и убегает. Оттого-то столько неискрен- ности, столько холода в хлопотливом величии всей государ- ственной машины. Это стремление к формулированию есть необходимое условие жизни всякой правительственной адми- нистрации уже по самому существу ее. В этом все ее значение! Как бы ни приурочивали формулу к живому быту, она никог- да не будет иметь нужную для него эластичность, которая бы вместе с жизнью растягивалась, сокращалась, видоизменялась. Как скоро же этого нет, то, повторяю, она сделается мертвой и тягостной формой. Я сказал, что это общий характер отноше- ний всякой администрации к жизни; у нас же в России к это- му присоединяются и другие обстоятельства. Мы совершенно оторваны от живой жизни и народа. Мы утратили сокровище народного инстинкта и, как бы ни старались восполнить этот недостаток изучением, все же мы будем лишены творчества, которое дается только цельностью жизни. Мы будем всегда в положении иностранца, изучающего русский язык. Он может знать, по-видимому, очень хорошо, но всегда будет говорить и писать слишком правильно. Никогда не быть ему своим хозяи- ном в языке, хозяином, который что бы ни делал в своем доме, всегда, так сказать, в своем праве. Посредством разных изучений мы наконец открыли в жизни народа некоторые начала, ухватившись за них, и хотим сделать их целью нашей практи- ческой деятельности. Но начала эти тогда хороши, когда, так сказать, не сознаны и не сформулированы. Да и способны ли они формулироваться?

    Возьмем, например, хоть принцип единогласия. Он су- ществует в народе, но попробуйте его формулировать, выйдет нелепость; введите его между нашими, и это будет смешно, искусственно, в тысячу раз искусственнее большинства голо- сов, этой искусственности нет в жизни и не может быть, в ней все свободно вырастает из почвы, принимает свободный, ему свойственный (нрзб.), но начните устраивать и, как вашему устроению непременно нужны формы, хоть бы вы и старались сделать ее похожей на естественную, никогда ее не заменит.

    Путешествуя по России, я часто с грустью замечал, что самые благие по началам своим меры правительства оста- ются без исполнения. Да хоть и здесь, например, устраивали Общую Думу с выборами из всех сословий. Много хорошего в этой мысли! Но она формулирована и этим самым прави- тельством, и поэтому едва ли будет когда живым явлением. Я уверен, далее, что она не пойдет без коронных чиновников. Достойно замечания то, что во всех свободных учреждениях правительства, где, по-видимому, предоставлялось столько самостоятельной деятельности участвующим, оно вынужде- но было посылать своих чиновников, чтобы двигать машину. Знаю, что многие готовы объяснить это иначе, каким-то сытым равнодушием, но об этом после, а теперь продолжаю. Я уверен даже, что если в селах, где введено было большинство голосов, где впущен (нрзб.), разрывающий цельность жизни, введете вы снова единогласие, оно уже не будет иметь прежнего харак- тера, оно, так сказать, уже утратило свою девственную цело- мудренность. Знаете что? Грустно сознаться, а мне кажется, что вообще в народ наш уже вошло разрушающее начало. Я не выдам это за несомненный, положительный факт, но сколько я мог заметить, толкаясь между народом и странствуя по разным губерниям, гражданственность, внесенная Петром, уже много охватила народ и подавила силу жизни. Народ уже развращен сам собой. Разумеется, что я говорю здесь не о том разврате, который существовал и существует в нем независимо от Петра и западного влияния.

    Вспомните, что целые губернии приходят на заработки в Москву и Петербург и, возвращаясь домой, приносят с собой гибельные начала. И потому я думаю, что если бы устроилась в Москве Боярская Дума и т.п., это вышло бы весьма искус- ственно и не привилось бы к жизни. Человеку, испорченному анализом, нельзя сказать: будь прост и целен. Самая простота в нем искусственная. Приятель Ваш Хомяков слишком верит в жизнь, приятель Ваш Константин Сергеевич Аксаков, кажет- ся мне, слишком верит в авторитет народа. Я уже объяснил, сколько мог, взгляд свой на администрацию. Мне думается, будто положительная служебная деятельность для нас невоз- можна, во-первых, потому, что начало формулирования лож- но, а правительство не сможет не формулировать; во-вторых, потому, что мы в России утратили живую связь с народом. Но я не могу верить и в силу самой жизни; к чему привела эта вера в жизнь?... К современному положению, ибо жизнь, предо- ставленная сама себе, легко может быть подавлена и искажена всякой внешней силой. Это видим мы и в нашей истории. Где только есть правительство, оно действует, оно растет, оно не может поставить себе целью самоуничтожение, как это хотел бы втолковать ему Константин. Спросите Константина, и он укажет Вам тысячу фактов, как не только с Петра, но и до Пе- тра государство завоевывало свободу земщины.

    В 1612 году народ вышел на сцену и привел дела в порядок, не оградив сво- боды своей жизни. Государство усилилось в тысячу раз более прежнего, изо всех щелей полезла страшная мерзость! После дыхания народного духа Михаил Федорович, «сын по плоти Его Благородия, по духу Ангела», не постыдился заговорить с этим благородием и ангелом-патриархом Филаретом таким языком, которому не знаешь, как дивиться! Во всех фактах, ко- торые Константин собирает, правда, для другой цели, я, со сво- ей стороны, вижу бессилие самой жизни. Разумеется, государ- ство не может вполне завоевать ее, но обессилить и разделить ее может. Пожалуй, некоторые упрекнут меня в том, что во мне нет веры в нравственные начала... хотя по Апокалипсису вера в нравственные начала и не представляет большого уте- шения (так, кажется, только сто тысяч из всего человечества составляет Царство Правды), но вера в нравственные начала и вера в жизнь – две вещи совершенно разные, которые у нас беспрестанно смешиваются. Вот и образовала Вам жизнь явле- ния, подобные крепостному праву (скажут: это не есть явление народной жизни, но я думаю, что правительство только фор- мулировало это de jure, что существовало de facto в жизни), и быт, во многих своих сторонах представляющийся совершен- но противно духу христианского учения.

    Я разделяю мнение тех, которые не верят в гарантию, в правду, чем-либо формулированную, но не верю вполне и са- мой жизни, почему и приходила мне в голову мысль, что роль правительства – быть регулятором движения жизни, храните- лем общих начал в чистоте их, которые легко устраиваются самой жизнью. Поэтому, мне казалось, что главой общины должно быть духовное лицо. Но, разумеется, я в это же вре- мя вижу, что это значило бы придавать духовному лицу такой характер, который подорвал бы его нравственный смысл. Об- ратимся к Константину. Мне кажется, он слишком безусловно верит в авторитет народа. Я готов был бы признать этот ав- торитет, но для этого необходима оценка народных явлений, которых именно нам недостает. Между тем в народных явле- ниях есть такие, которые, несмотря на давность, внесены были искусственно и вошли в жизнь, насиловав ее; такие, которые произошли от влияния татарского и польского, такие, которые, хотя и народны, однако ложны и противны христианину, та- кие, наконец, которые отжили свое время. Эта оценка трудна и едва ли <выяснена> вполне. Между тем без этой оценки и при этой вере в авторитет народный можно дойти до того, что будешь ревновать к современности, если она выставит вопрос, о котором не думала старина, будешь всеми силами вопреки собственной душе оправдывать явление ложное потому толь- ко, что оно есть древнее явление народной жизни. Как бы это объяснить Вам примером? Возьмем хоть опять освобождение крестьян. Вопрос этот многими встречается равнодушно, по- тому что крепостное состояние – явление древней жизни, по- тому что, мне кажется, и народ равнодушен к нему. Для меня же достаточно одно: несовместимость его с понятиями христи- анскими, о которых можно пробовать законность явлений на- родной жизни, что совместимо с христианством.

    Дружное служение русской народности то хорошо и должно быть народно, что нет, то ложно, хотя и народно. Общинное начало, принцип единогласия, существовавшие у нас, вероятно, еще во времена язычества, к счастью, не про- тиворечат христианству, но многие его стороны противны религии. Чистота самого учения, конечно же, исказилась и находила себе убежище в монастырях и пустынях, но ведь не для монастырей и пустыней явилось христианство, должно входить в жизнь вовсе не тем путем, которым его хотят вво- дить на Западе.

    Славянофильское (если уж его так называют) направ- ление давно (нрзб.) получило. Вспомните весь ход его и Вы увидите, что оно с забытых <знакомых?> (нрзб.) подмостков съехало, если (нрзб.) на православие. Но все-таки, мне кажет- ся, что оно недовольно ясно себя высказало, и многие почи- тают православие почти тождественным с нашим народным бытом.

    Брат мой Константин любит, сам того не зная, может быть, не старую, не современную Русь, а Русь идеальную. Что и говорить, я считаю русский народ лучшей почвой для взращения семени, Христом брошенного; но грешны мы, грешен и народ! Поэтому как мы, так и народ должен возродиться не к преж- ним началам (ибо многие из них противны учению Христа), а к новой жизни. Наше стремление к народности должно быть стремлением к бытовому, жизненному христианству, и любовь к народным явлениям должна проходить через христианскую оценку. Вы, может быть, найдете, что я не сказал ничего ново- го. Да я и не имел этой претензии! Сказанное мной я подметил в естественном бессознательном виде, так сказать, ходе самого нашего направления, и считаю, что никто до сих пор не выска- зал этого полно ни в одной статье. Между тем, высказав себе этот взгляд, я, признаюсь, лишился многих сладких верований, наприм<ер>, в безусловную разумность народа. Разделяли ли Вы когда-нибудь это верование?

    Но христианство вводится в жизнь личным усовершен- ствованием каждого, скажете Вы. Согласен! Однако покуда Вы будете заняты личным усовершенствованием, которое до сих пор находит себе место только в монастырях и пустынях, зло, лежащее в быте, готово усилиться, и искатель его делает совершенствование более затруднительным. Например, иной че- ловек был бы лучше, если бы не родился помещиком и не имел надобности освобождать себя от влияния этого гнилого, на вы- годе и своекорыстии основанного элемента. Если Вы сами обя- заны безропотно и терпеливо сносить причиняемое Вам зло, то это еще не значит, чтобы Вы оставляли сирот и вдовиц без защиты сильного и давали в обиду правого. Берегитесь при- нимать апатию и преступное равнодушие за искание Царства Божия! Но, скажете Вы, я все же не решил вопроса, от которого отправился с самого начала. Предстоит ли нам одно смиренное изучение России, воспитание юношества, личное перевоспита- ние, проповедь и в службе одна отрицательная деятельность? Решайте сами, хотя для меня задача, как является мне, как-то шире, а вместе с ней и самая деятельность. Если Вы поставите себе целью не одно возрождение собственно народных начал, то Вам будет и легче действовать, ибо все христианское должно быть в то же время и народным. Между тем как при одной любви к народу мы будем стараться ловить признаки и явления народной жизни и можем жестоко ошибиться! Но и... И опять но! – Я уже показал трудность действий в служебной сфере, их невольную неискренность, неизбежную опасность формы и проч<ее>... А между тем государственная машина скоро, мо- жет быть, приготовляет Вас к действию, и если Вы не примете в нем участия, то оно, пожалуй, натворит таких чудес, от вреда которых долго не освободиться!..

    Вы видите, я ничего не разрешил, разрешите же мои недоумения.

    Об издании в 1859 году газеты «Парус»

    С 1-го января 1859 г. будет выходить в Москве еженедель- но газета под названием «Парус». При современном обилии газет и журналов в России об- щество вправе требовать от каждого вновь предпринимаемого периодического издания точного определения его направления и цели. Как ни законно это требование, но дать удовлетвори- тельный ответ на такой общественный запрос в тесных рамках объявления и при отсутствии у нас в России резких, условных признаков того или другого направления, – и неудобно, и труд- но. Тем не менее мы постараемся, в немногих словах, объяс- нить публике существенный характер нашего издания.

    В самом деле, было время, когда «содействовать просве- щению нашего отечества» вообще, «сообщать полезные сведе- ния» безразлично, «возбуждать и удовлетворять потребность чтения в русской публике», ставить ее в постоянный уровень с живой заграничной «современностью» во всех отношениях и даже посредством картинок парижских мод, – было задачей не только просто литературных, но и учено-литературных на- ших журналов. Было время, когда всякое подобное предприя- тие приветствовалось с радостью и, не заботясь о содержании, общество повторяло вместе с известным русским поэтом:

    Дай бог вам более журналов, Плодят читателей они... Где есть поветрие на чтенье, В чести там грамота, перо, и проч. Журналы походили на магазины, в которых держались товары на всякий вкус и потребность. Такое положение литера- туры вполне оправдывалось историческим ходом нашего обра- зования и многими другими обстоятельствами, о которых рас- пространяться было бы здесь неуместно. Это время проходит, если еще не совсем прошло. Русская журналистика вступает в новый период своего существования. Ее задача теперь уже не в том, чтоб создать орудие гласности и возбуждать умственную деятельность, но служить выражением уже возбужденной дея- тельности, употреблять в дело уже созданное орудие на пользу знания и жизни, участвовать в разрешении общественных во- просов. С каждым днем появляются новые издания, посвящен- ные специальной разработке той или другой науки, выделяют- ся более и более особенности и оттенки разных стремлений, и даже каждый труд мысли, каждое отдельное мнение пытается выразить себя гласно, во всей своей личной самостоятельно- сти, не теряясь, как прежде, в робкой неопределенности обще- принятых, условно-приличных форм и положений.

    При всем том мы должны сознаться, что такое направле- ние, освобождающее личную мысль и чувство от рабства перед авторитетами и модой (ибо есть мода и в сферах умственных), такое направление, говорим мы, еще далеко не получило пол- ных прав гражданственности в нашей литературе. Еще виден некоторый страх в проявлениях самобытности, еще постоянно слышится боязнь прослыть односторонним, исключительным, принадлежащим к партии и – сохрани Боже! – несовременным, неуважительным «к европейской мысли», «к науке и ее нача- лам». Под защиту этих неопределенных выражений еще лю- бит укрываться у нас литературная деятельность и усиленно держится в области какого-то отвлеченного космополитизма. В этом несколько раболепном отношении к «современности» и «науке» сказывается тот особенный разлад, который суще- ствует у нас между наукой и жизнью, между теорией и дей- ствительностью, между просвещением и народностью, между «образованным обществом» и простым народом. Такое под- чинение мысли авторитету «современности» (как будто совре- менное нынче не перестает быть современным завтра), такое слепое благоговение к последнему слову науки (как будто на- ука есть что-то завершенное и установившееся) ставит боль- шую часть наших мыслителей в зависимость от каждой новой почты, приходящей из Западной Европы в Россию и привозя- щей вместе с модными товарами свежесовременное воззре- ние, новое последнее слово науки, нередко вносящее смуще- ние и хаос в мир «начал», только что усвоенных ее русскими поклонниками. Иначе и быть не может там, где мысль не имеет жизненной народной почвы и где мыслители, в подобостраст- ном служении мысли, возращенной чужой жизнью, не только исполнены презрения к нашей умственной самобытности, но готовы насиловать самую жизнь, стеснять ее свободу и деспо- тически предписывать ей чуждые и несвойственные формы.

    Вполне уважая европейскую мысль и науку и сознавая необходимым постоянно изучать смысл современных явлений, редакция «Паруса» считает своей обязанностью прямо объявить, что «Парус», будучи вполне отдельным и самостоятельным изданием, принадлежит к одному направлению с «Русской Беседой», к тому нередко осмеянному и оклеветанному направлению, которое с радостью видит, что многие выработанные им положения принимаются и повторяются теперь самыми горячими его противниками.

    Итак, не боясь ложных упреков в исключительности, мы смело ставим наше знамя.

    Наше знамя – русская народность.

    Народность вообще – как символ самостоятельности и духовной свободы, свободы жизни и развития, как символ права, до сих пор попираемого теми же самыми, которые стоят и ратуют за право личности, не возводя своих понятий до сознания личности народной!

    Народность русская, как залог новых начал, полнейшего жизненного выражения общечеловеческой истины. Таково наше знамя. Мы не имеем гордой мысли быть его вполне достойными. Не давая никаких пышных обещаний, ограничимся теперь кратким изложением нашей программы. Характер нашей газеты по преимуществу гражданский, то есть она по преимуществу должна разрабатывать вопросы современной русской действительности в народной и обще- ственной жизни и так далее. Статьи ученого содержания бу- дут помещаться только тогда, когда они обобщают предмет, делают его доступным для общего понимания. Чисто литера- турные статьи, то есть произведения так называемой изящной словесности, всегда найдут себе место в нашей газете, если не противоречат духу и направлению издания. Но мы особенно приглашаем всех и каждого сообщать нам наблюдения над бы- том народным, рассказы из его жизни, исследования его обы- чаев и преданий и т. п. Сверх того, мы открываем в «Парусе»:

    1) Отдел библиографический, в котором предполагаем отдавать краткий, но по возможности полный отчет о выходящих в России книгах и периодических изданиях.

    2) Отдел областных известий, то есть писем и вестей из губерний. Наши провинции не имеют центрального органа для выражения своих нужд и потребностей: мы предлагаем им нашу газету.

    3) Отдел славянский, или, вернее сказать, отдел писем и известий из земель славянских. С этой целью мы пригласили некоторых литераторов польских, чешских, сербских, хорватских, русинских, болгарских и так далее быть нашими постоянными корреспондентами. Выставляя нашим знаменем русскую народность, мы тем самым признаем народности всех племен славянских. Вот что, между прочим, мы писали ко всем славянским литераторам: «Во имя нашего племенного родства, во имя нашего духовного славянского единства, мы, русские, протягиваем братские руки всем славянским народностям: пусть развивается каждая из них вполне самобытно! пусть каждое племя внесет свою долю труда в общее дело сла- вянского просвещения! пусть каждое свободно, смело, невозбранно совершает свой собственный подвиг, возвестит свое слово, обогатит своей посильной данью общую сокровищницу славянского духа! Все мы, чехи, русские, поляки, сербы, хорваты, болгаре, словенцы, словаки, русины, лужичане, все мы, выражая собой разные стороны многостороннего духа славянского, взаимно пополняем друг друга и только дружной совокупностью трудов можем достигнуть полноты славянского развития и отстоять свою умственную и нравственную само- бытность.

    Не внешнее политическое, но внутреннее духовное единство нам дорого. Не одно материальное преуспеяние, но познание, изучение, хранение и разработка основных начал славянских – вот что необходимо славянским народам, дабы они могли явиться самостоятельными деятелями общечело- веческого просвещения и обновить ветшающий мир новыми силами... Да, мы твердо верим, что наш искренний призыв не останется без отклика и что многоразличные племена славян- ские хотя бы в области науки и литературы войдут друг с дру- гом в общение мысли и возобновят союз племенного и духов- ного братства! Ждем ответа!»

    Будем надеяться, что общество не откажет в сочувствии нашему предприятию.

    Передовая статья «Паруса»

    Выпуская в свет первый нумер нашей газеты, мы считаем не только не лишним, но и необходимым: прежде всего огля- деться, отдать самим себе ясный отчет в нашем положении, установить, если возможно, раз навсегда наши отношения, не к публике, не к читателям, а к тем, или к тому... Как бы вы- разить это половчее?.. К тому, что на условно-литературном языке разумеется под «обстоятельствами, от редакции не за- висящими»... Не скроем от читателя, что плавание предстоит нам трудное и опасное, да и ветры с севера дуют не совсем попутные. Опытные плаватели обыкновенно начинают тем, что измеряют глубину, изучают дно, берега и течение воды. Но рассказывают, что на Волге чрезвычайно мудрено составить карту речного дна и промеров; отмели и подводные камни бес- престанно меняются, и бедные лоцмана никак не могут прино- ровиться к своенравию могущественной реки: нынче в таком- то месте течение свободно, нет преград для плавания, завтра нежданные-негаданные мель или камень; нынче – глубина воды, легко поднимающая самые тяжелые суда, завтра подует «выгонный» ветер и нашлет мелководье! И хорошо еще, когда лоцман успеет вовремя заметить опасность, остеречься, при- нять спасительные меры, но часто случается, что понадеется он на свою догадку и знание, обманется внешним видом воды – и управляемое им судно садится на мель или разбивается о ка- мень. Мы отчасти находимся в таком же положении.

    При всем нашем желании совершить спокойное плава- ние, при всем старании изучить свойства местности и погоды, мы не раз испытывали нечто вроде кораблекрушения и потому, не доверяя своему искусству, сознавая несостоятельность в на- стоящем случае всяких логических выводов и соображений, мы обращаемся просто с заклинанием ко всем подводным влады- кам, духам и демонам, древним и новым, чужим и доморощен- ным, от Нептуна с его трезубцем до русского синего водяного, с тритонами, нереидами, русалками и со всем их причтом: да даруют они нам плавание ровное и безмятежное, да покоятся смирно в своих кристальных чертогах, не всплывая наверх, не пугая пловцов, не воздвигая подводных преград, а с ними вме- сте стремнин и водоворотов, всегда и всегда опасных!

    Вы смеетесь, читатель, но нам, право, не до смеху. С ис- кренней радостью приветствуя наше богатое надеждами вре- мя, мы, однако, вынуждены сознаться, что эпоха, в которую мы живем, дружное служение русской народности, многозна- менательная и великая по своим последствиям, с высоты исто- рического созерцания, представляет тем не менее в ежеднев- ной жизни много странных, противоречащих явлений, имеет такие стороны, которые подчас очень и очень невыгодны для отдельных лиц и частных случаев. Примеров искать недалеко. Люди, стоящие во главе, нередко одушевлены самыми благи- ми намерениями, но исполнители плохи или неискренни, и доброе на деле выходит вредным. Состарившиеся опекуны по- сле долгой, все сроки перешедшей опеки, ревниво и с недоуме- нием смотрят на своих бывших питомцев: как это они ходят сами, без помочей, и бумаги подписывают, и имуществом рас- поряжаются! Все сделалось щекотливо и обидчиво до крайно- сти. Раздраженные фантазии создают чудовищные призраки, которыми пугают и себя и других. Сознается необходимость гласности и общественного мнения, сознается даже и отста- лыми, но, привыкнув к долголетнему шепоту, эти несчастные самой скромной речью, произносимой самым обыкновенным голосом, поражаются, будто раскатами грома. Да и слова у них в ушах отдаются как-то иначе. Особенно странный резонанс в Петербурге, и к законам петербургской акустики мы никак не могли приладиться. Лучшим для нас доказательством служат те ложные толкования, которым подверглось наше собствен- ное объявление о «Парусе». Поверят ли читатели... Да нет, мы и сами отказываемся верить, мы даже с некоторым негодова- нием отвергаем это как клевету; поверят ли, будто нашлись люди, которые наше выражение: «знамя народности» сочли чуть не преступлением! Они не поняли, что это известный ли- тературный оборот речи, означающий принцип, начало; они вообразили, что чуть ли мы не соорудили настоящего древка с полотном и выставили его над домом, занимаемым редакцией. Против таких обвинений не обережешься!..

    Но оставим шутки.

    Все это было бы смешно, Когда бы не было так грустно!

    Неужели еще не пришла пора быть искренним и правдивым? Неужели еще мы не избавились от печальной необходимости лгать или безмолвствовать? Когда же, Боже мой, можно будет, согласно с требованием совести, не хитрить, не выдумывать иносказательных оборотов, а говорить свое мнение прямо и просто, во всеуслышание? Разве не довольно мы лгали?

    Чего довольно изолгались совсем!.. Было такое время, когда ни воз- духу, ни свету не давалось людям, когда жизнь притаилась и смолкла, и в пустынном мраке пировала и величалась офици- альная ложь, одна – владыкой безмолвного простора! Но ведь это время прошло! Или мы еще не убедились, что постоянное лганье приводит общество к безнравственности, к бессилию и гибели? Или уроки истории пропали для нас даром? Разве не выгоднее для правительства знать искреннее мнение каждого и его отношение к себе? Гласность, лучше вся- кой полиции составляющая обыкновенно ошибочные и бес- толковые донесения, объяснит правительству и настоящее по- ложение дел и его отношения к обществу, и в чем заключаются недостатки его распоряжений, и что предстоит ему совершить или исправить. Горячо убежденные в пользе гласности, веруя в возможность преобразований путем мирным и разумным, мы постараемся излагать наши мнения в «Парусе» с полной от- кровенностью и подавать постоянно свой голос при разреше- нии всех современных общественных вопросов, разумеется, всегда почтительный и скромный, но вполне независимый и свободный. Неужели нам это не будет дозволено? Попробуем.

    Если же наша газета сядет на мель, то пусть знают читатели наперед, что виной тому не редакция, а распоряжения, стес- няющие искренность слова, что еще, видно, не созрела пора для безоглядочной правды...

    Еще два слова. К чему подобное вступление, скажут нам многие очень умные люди; что за нескромность, зачем такой шум и треск, что за важная вещь – какая-нибудь ничтожная газета? Не лучше ли было бы, не тратя громких слов, на- чать свое дело тихо и скромно, заслужить доверие постепен- но, дельностью и серьезностью? Конечно, так; мы бы ничего лучше и не желали. Но есть причины, по которым мы сочли себя вынужденными написать такое странное «вступление». Во-первых, мы не сознаем за собой той особенной ловкости, того искусства выражений, которое умеет не подать повода к придирке даже самым придирчивым людям. Того и гляди про- говоришься и скажешь какое-нибудь слово, которое, Бог весть почему, раздразнит и раздражит наших щекотливых и подо- зрительных недоброжелателей. Бог с ними! Так как нам не- чего стыдиться наших убеждений, то гораздо выгоднее вести дело начистоту, вполне открыто. Во-вторых, нам уже донельзя опротивела эта постоянная прискорбная необходимость при- творства, изворотливости, осторожности; есть что-то крайне оскорбительное и унизительное в этой обязанности справлять- ся, как поймет такую-то фразу Бебе, как покажутся такие слова Биби и т. п. В-третьих, мы имеем некоторое основание думать, что наша газета будет пользоваться, конечно, весьма лестным, но не совсем выгодным, усиленным вниманием лиц, не слиш- ком дружественно к ней расположенных и готовых объяснять каждое ее слово в дурную сторону. Так, например, мы почти заранее убеждены, что эта наша передовая статейка породит множество самых ложных толкований; что найдутся, пожа- луй, и такие неблагонамеренные люди, которые опрокинутся (разумеется, не с литературной точки зрения) и на некоторые помещаемые вслед за сим статьи и стихотворения, тогда как они, по мысли и цели своей, самые строгие, самые миролю- бивые... Они проникнуты уважением к святости человеческого звания, они указывают на путь свободного разумного разви- тия — дружное служение русской народности — как на еди- ный мирный и способный отвратить опасности, вызываемые грубой силой... Нападать на эти статьи – значит сочувствовать грубой силе, а сочувствовать грубой силе – значит желать сво- ему Отечеству опасных бурь и волнений, к которым, напротив, мы питаем глубокое отвращение...

    Итак, с искренним желанием мира и тишины, с надеждой принести и нашим изданием посильную долю пользы русско- му образованию, пускаемся мы в наше многотрудное плава- ние…пожелайте же нам, читатели, попутного ветра!.

    Передовая статья

    С полной искренностью речи приступим теперь к испол- нению нашей программы и попытаемся целым рядом передовых статей уяснить читателям точки зрения «Паруса» на суще- ственнейшие вопросы русской жизни; его отношения к задачам и событиям нашей современной действительности.

    Странная, странная эпоха, в которую мы живем! И ра- дуешься и боишься, и сочувствуешь ей и беспрестанно по- ражаешься уродством, безобразием, аномалией современных явлений! Эпоха попыток, разнообразных стремлений, движе- ния вперед, движения назад; эпоха крайностей, одна другую отрицающих, деспотизма науки и теории над жизнью, отри- цания науки и теории во имя жизни; насилия и либерализма, консервативного прогресса и разрушительного консерватизма, раболепства и дерзости, утонченной цивилизации и грубой дикости, света и тьмы, грязи и блеску! Все в движении, все в брожении, все тронулось с места, возится, копошится, про- сится жить! И слава Богу! Что может быть выше, прекраснее, законнее этого требования?.. Но в то же время, всматриваясь пристальнее, вы невольно смущаетесь мыслью, что цветущая зелень, покрывшая ниву, еще не хлебные зеленя, медленно и туго пробивающие земную поверхность, что это, может быть, только сорные травы, заглушающие ход плодотворных зерен, что много потребуется тяжкого труда для очищения нивы от посторонних скороспелых произрастаний... Все недоволь- но, все кричит о прогрессе, о преобразованиях, улучшениях, усовершенствованиях, искоренениях, нововведениях. Нетер- пеливые прогрессисты нашего образованного общества пере- трогали чуть не все клавиши, чуть не все струны громадного инструмента и оглашают воздух таким страшным диссонан- сом, такой разладицей звуков, которая, без сомнения, в тыся- чу раз отраднее храпенья и сопенья целых миллионов сонного населения, но за которой подчас не слышно ни основных то- нов жизни, ни строгой серьезной речи народа. Как не желать улучшений, как не сочувствовать прогрессу! Но беда в том, что наше общество, порвавшее связь с преданиями, отторгну- тое от народной жизни, сознавая потребность преобразований, в то же время забывает, что только то прочно и плодотворно, что вырастает органически, изнутри, держится корнями за народную почву, связано с бытом, преданиями, историей, со всем духовным строем народной жизни.

    Беда в том, что присущий петровской реформе элемент презрения к народной жизни глубоко проник в наше обра- зованное общество, и каждый из членов его готов сделаться деспотом во имя общего блага, во имя свободы, во имя гума- низма и науки. Как по большей части относятся к прогрессу наши доктринеры-чиновники, чиновники con amore, молодые ученые, смотрящие администраторами и т. д.? Не отдавая себе никакого отчета в действительных потребностях русской зем- ли, даже не считая этого нужным, не понимая и не желая по- нимать основ народной жизни, веруя безусловно в преимуще- ство европейской цивилизации, они с жадностью хватаются за разные образчики европейского прогресса: французские, не- мецкие, английские и проч. Нужно, например, преобразовать нам гражданское или уголовное судоустройство. Вот и думают наши прогрессисты: какое бы из судоустройств выбрать: не то прусское, не то французское? Или уж сардинское с примесью голландского? А ведь не дурно бы и английское? Точь-в-точь Агафья Тихоновна в «Женитьбе» Гоголя, когда она говорит, что если бы губы Никанора Ивановича приставить к носу Ивана Кузьмича, да прибавить дородности Ивана Павловича, да взять ноги Петра Матвеича, так куда красивый вышел бы мужчина! Никому из них и в голову не приходит, что прежде всего не мешало бы узнать поближе потребности и юридические воз- зрения народа, которому придется питаться так великодушно состряпанным для него винегретом; что только тот закон мо- жет быть полезен, который является органическим продуктом народной жизни, вытекает из общественного сознания, а не падает как снег на голову!

    Пожалуй, найдутся и такие люди, которые в «патриоти- ческом» усердии к прогрессу и для того чтобы уже нам вполне догнать западные народы в состоянии были бы даже посягнуть (если б это было возможно) на наши общины с общинным зем- левладением и ввести начало личной поземельной собствен- ности на манер английского фермерства или французских мелких собственников! Для них, проповедующих уважение к личности человеческой, народ tabula rasa, гладкая доска, на которой вырезывай резцом что хочешь! Никогда не были они одержимы таким беспокойным зудом преобразований, как в настоящую минуту. Уроки истории им решительно нипочем. Петр I перенял у немцев формы административные, формы су- доустройства, делопроизводства и т. п. Похвалиться всем этим, кажется, мы не можем; несостоятельность такой пересадки, безобразие данных ею плодов не отвергаются и самыми ярыми защитниками его реформы. Весь этот насажденный вертоград подсох, валится и накрывает почву русской земли толстым сло- ем гнилого хлама. И что же? Общество наше, или, по крайней мере, эти господа доктринеры не прочь и теперь возобновить эпоху Петра I, разумеется, в других формах, но в том же духе презрения к народной жизни. Несмотря на полуторастолетнее доказательство бесплодности и вреда подобных попыток, того и гляди повторятся петровские же ошибки, с той разницей, что вместо немцев мы обратимся к французам, вместо камеры или коллегии какой-нибудь заведем «бюро», вместо магдебургско- го права возьмем французское муниципальное устройство. Немецкий кафтан, очевидно, ползет врозь, не годится, давай нарядимся во французский! Разумеется, и французский не при- дется по плечам русского народа и непременно лопнет, лопнет и по швам и даже в цельных местах, что приведет в страшное негодование наших цивилизованных чиновников.

    Разумеется, новые насаждения в свою очередь лягут на старый хлам слоем нового хлама... Но долго ли же это будет продолжаться? Или над этим слоем суждено лечь еще новому хламу, английскому или еще другому какому-нибудь? Трудно же будет раскапывать все эти слои, чтобы добраться наконец до материка, в котором одном и заключается вся сила!..

    «Итак, чего же вы хотите? Вам не нравится современный дух преобразований, вы враги прогресса!» – так зазвенят мно- гие наши литературные противники. Ничуть не бывало. Нас не менее их возмущает современная мерзость; мы желаем и прогресса, и преобразований, но мы хотим в то же время, чтобы они не были порождением отвлеченных бесплотных систем или слепого подобострастного отношения к жизни, нам чуж- дой и развившейся по другим началам. Мы хотим, чтоб сама жизнь пустила ростки, а для этого необходимо очищать и очи- щать ниву от сорных трав, густо на ней засевших, необходимо давать ее росту простор, простор, как можно более простора, вопрошать смиренно ее тайны, проникаться ее внутренним смыслом. Иначе что бы вы ни делали, все ваши усилия оста- нутся тщетными: вы можете изуродовать, исказить жизнь, но не добьетесь от нее здорового плода, не вызовете ее к само- бытному творчеству в чуждом ей духе. Кажется, все это про- сто и ясно... до пошлости! А между тем приходится повторять эти истины и нашим ученым доктринерам, и служащему и неслужащему образованному обществу, мало того – большей части наших журналов, тощих и толстых! Вполне признавая историческую законность современной эпохи брожения и пре- образований, повторяя вместе с другими «вперед!», мы дума- ем, однако, что единственным спасительным путеводителем и компасом в этой путанице, в этом хаосе разных стремлений, явлений и запросов может быть для нас только народность в самом обширном смысле этого слова, то есть в смысле ее ду- ховных и нравственных начал.

    Но мы опять заговорились. Читатели уже из сказанного нами могут видеть, с какой точки зрения будем мы обсуживать совершенные и совершающиеся преобразования. – Впрочем, из числа их есть одно, которое не подходит под общее опре- деление; оно составляет самое крупное явление современной истории, преобразование самое существенное, самое жизнен- ное, громадное по своему размеру, необъятное по своим по- следствиям: это уничтожение крепостного права. Однажды совершенное, оно поставит нас лицом к лицу с крестьянином, внесет в жизнь нашего «образованного» общества стихию на- родную, смысл жизни действительной; оно сделает смешными и невозможными всякие покушения наших самонадеянных доктринеров вылепить из народной массы ту или другую фор- му по своему усмотрению. Не вдаваясь в многосложные подробности крестьянского дела, мы в следующем же номере пе- редадим читателям некоторые сведения о внешнем положении вопроса и наши мысли о необходимых условиях его успешного разрешения. В заключение скажем, что 3 января начались в Москве дворянские выборы. О результате их, если возможно, мы со- общим читателям в свое время, а теперь заметим к чести дво- рян, что они с видимым удовольствием называют эти выборы последними выборами душевладельцев. Да, уже не долго вам ждать, благородные дворяне! Еще немного терпения, и вы ски- нете с себя так ненавистное вам звание душевладельцев!

    Теперь было бы кстати написать историю выборов дворянства Московской губернии; разумеется, историю не одного избрания в должности, но и всей деятельности дворянской на пользу губернии, а следовательно, и всего отечества, так как по силе 112 и 135 статей Т. IX Св{ода} Зак{онов}. Изд. 1857 г., предоставлено дворянству право подавать мнения о «своих нуждах и пользах, о прекращении местных злоупотреблений, об устранении неудобств в местном управлении, происходя- щих даже от общего какого-либо постановления». Любопытно знать, как воспользовалось этим правом дворянство в течение 70 лет.

    Статьи, предназначенные для третьего номера «Паруса»

    Итак, читатели, обратимся теперь к нашему великому со- временному вопросу, скажем несколько слов о внешнем поло- жении великого крестьянского дела.

    Что бы ни говорили, а нам кажется, что этот вопрос на хорошей дороге. Разумеется, с дороги можно и сбиться – за это ручаться нельзя; можно, испугавшись мнимо неодолимых препятствий и поверив стращаньям робких и ленивых ямщи- ков, взять в объезд и заблудиться... Но если твердо держать- ся пути, который был принят с самого начала, то он непре- менно приведет к цели, – мы в том уверены. Этот путь – путь свободного совещания. Конечно, что и толковать: дорога не расчищена, засажена хворостом, заросла бурьяном, местами идет по целику; гор, оврагов, ухабов, ям, рытвин, песку, гря- зи, трясин – всего вдоволь, кони непривычные, – все это так, но сохрани Бог сойти с дороги! Всем этим смущаться нече- го! Нужно терпение и терпение, нужно вспомнить, что дорога прокладывается новая, и если и не новая, так такая старая, о которой и память историческую у нас почти совсем отшибло; нужно только верить, верить верой неистощимой в святость истины, в могущество правды, в победоносную силу разумной мысли, а главное – нужно уметь не поддаться льстивым речам торопливых угодников, не уступить соблазну, не прельстить- ся. Это очень трудно, без сомнения, но устоять против таких соблазнов, против искушения решить дело скоро, проворно, с самонадеянной уверенностью в своей правде, уметь добро- вольно ограничить себя и сдержать в себе привычные поры- вы будет истинно высоким нравственным подвигом. Да, путь свободного совещания есть единый нравственный, разумный и мирный, который может привести к мирному, разумному, нравственному решению этой великой социальной, всемирно- исторической задачи.

    В этом отношении мы, кажется, вполне входим в раз- ум действий нашего правительства, призвавшего к участию в разрешении крестьянского вопроса сословие помещиков и дозволившего гласное обсуждение вопроса печатного лите- ратурой. Сорок восемь комитетов, совещающихся о великом деле, – явление утешительное и давно небывалое на святой Руси! Но нельзя не пожалеть, что комитеты, или, по крайней мере, многие из них, не вполне, кажется, воспользовались пре- доставленной им свободой совещаний. Единственное разреше- ние крестьянского вопроса заключается в выкупе у помещиков земли в собственность крестьянских общин. Ничто, кажется, не препятствовало приступить прямо к обсуждению средств и способов выкупа, как это и сделал Тверской комитет, которо- му и принадлежит честь инициативы или зачала в этом деле.

    Но неизвестно, почему прочие комитеты сочли себя не вправе рассуждать о выкупе и, таким образом, сами добровольно стес- нили предоставленную им свободу совещаний. Видно, что се- рьезное, строгое отношение к делу нам еще новое. Что-нибудь одно: или комитеты – пустая формальность, или это дело боль- шой важности. Если это дело такой важности, то комитеты могли сами понять, что правительство, созывая депутатов, же- лало слышать свободный голос сословия, узнать его мнения, нужды и потребности; что ожидания и требования правитель- ства не могли бы быть исполнены, если бы голос этого сосло- вия был не свободен, если бы комитеты заранее определили и тон, и формулу, и содержание речи. Это все равно что застав- лять поэта писать на заданные рифмы. Но ничего подобного не было, чему, повторяем, служит доказательством прямой и открытый образ действий Тверского комитета. Очевидно, что такое неправильное отношение к задаче должно было иметь невыгодное действие на занятия комитетов. Вся деятельность их обратилась на то, чтобы как-нибудь уложиться в невозможную рамку, чтобы преобразуемый жи- вой быт мог, хотя бы съежившись и скорчившись, упрятаться, уместиться в мнимо обязательную мерку. Такая мерка, конеч- но, не могла удовлетворить ни защитников, ни противников освобождения, ни крестьян, которых воззрения в настоящем случае не лишены некоторой практической важности. Что же вышло?

    Вышло, что все стали в фальшивое положение: защитни- ки освобождения, не желая увеличивать собой число против- ников, не желая затруднять правительство во благом предпри- нятом им деле, должны были постоянно ломать себе головы, делать неимоверные усилия и напряжения мысли, насиловать ум и логику, чтобы как-нибудь войти в ошибочно ими поня- тые пределы, как-нибудь сдвинуть с колеса старый порядок, чтобы добиться хоть какой-нибудь уступки в смысле улучше- ния крестьянского быта. Эта тяжкая работа была в то же время лишена и искренности, ибо никто из них не верил и не верит в практическую применимость «положения», изготовляемого не на основании выкупа. С другой стороны, противники освобождения в этом самом воображаемом стеснении свобо- ды совещаний находили оправдание своему противодействию, прикидывались угнетенными и тем самым возбуждали к себе сочувствие большинства. В некотором отношении они даже были и правы, ибо то, что предлагалось взамен уже сложивше- гося, векового порядка вещей, являлось, даже по собственному внутреннему сознанию искренних защитников освобождения, очевидной несообразностью. Можно было заранее, a priori, сказать, что все положения комитета, сочиненные при таких условиях, будут неприложимы к делу и исполнены противоре- чий. Например, за землю, отдаваемую крестьянину в пользова- ние, он должен отбывать повинность помещику деньгами или работой! Денег у мужика мало – стало быть, работой, стало быть, барщиной. Раз признавали барщину в новом устройстве, вы непременно должны признать за помещиком право нака- зания, которое, чтобы достигать цели, должно быть свободно от контроля, налагаемо быстро и без помехи, в рабочую пору; одним словом, допущение барщины цепью логических выво- дов вынуждает признание помещичьего произвола, телесных и других наказаний и тому подобных атрибутов власти, без которых барщина есть нелепость; хорошо же улучшение быта! Напротив, это ухудшение, ибо крестьянин при всем этом ли- шается права требовать от помещика помощи в голодную пору и защиты в судах и перед полицией!

    Точно то же было и с литературой. Стесненная в своих суждениях определенными указаниями, она, по необходимо- сти, круглый год толковала о самых мелочных вопросах, вер- телась около усадьбы и выгонов и старалась найти хоть какой- нибудь примирительный выход из заданной проблемы.

    Но, наконец, эта несообразность, как и должно было того ожидать, была почувствована всеми. Правительство вняло, на- конец, общему говору. По крайней мере, мы знаем наверное, что редакция «Сельского Благоустройства» (вероятно, как и все другие журналы) получила официальное разрешение по- мещать статьи и проекты о выкупе крестьянской поземельной собственности. Частным образом известно, как мы уже о том сказали, что комитет Тверской губернии занимается состав- лением проекта о выкупе. Остается жалеть, что некоторые комитеты уже окончили свои занятия, не разъяснив пределы своей свободы в совещаниях, а другие до сих пор истощаются в бесплодной работе найти разрешение задаче вне выкупа. По нашему мнению, было бы полезно разъяснить это недоразуме- ние гласно. Зачем оставлять в таком неудобном и тяжелом со- мнении целое сословие?

    Таким образом, для успешного хода дела нам казалось бы необходимым:

    1) предоставить всем Комитетам право тол- ковать и представлять проекты о выкупе земли не усадебной только, но и полевой с покосами, не в пользование, но в соб- ственность крестьян. Правительство, без сомнения, не отсту- пит от своих начал (то есть наделения крестьян землей), но, требуя мнений, оно, конечно, не стеснит свободы суждений? Проект Комитета может быть не принят или изменен в видах государственной пользы, но самое совещание, разумеется, бу- дет свободно.

    2) Предоставить полную свободу печатному слову как в пользу, так и против освобождения. Если еще и существуют такие несчастные, которые хотят удержания помещичьих прав, Бог с ними! Пусть себе пишут на здоровье, коли умеют.

    Пусть вместо того, чтобы ворчать в углу, выступят они на публичную арену, пусть завяжут литературную борьбу, пусть доставят над собою победу логике, здравому смыслу, истине.

    Путь свободного взаимного убеждения ведет к самым прочным завоеваниям мысли.

    3) Водворить полную гласность и публичность в губернских Комитетах. Это необходимо для предупреждения ложных толков и слухов. Секрета заседаний соблюсти невозможно – кое-что да проникнет за стены комитетской залы, и это кое-что, переход в общее ведение, нередко представляет дело в искаженном виде. Впрочем, сколько нам известно, едва ли не во всех Комитетах допущено присутствие посторонних слушателей, с большей или меньшею свободой, кроме Тульского и Московского (последний уже окончил теперь свои заседания). В Орле, например, всякий может явиться в залу, на хоры, или в галерее, по билетам от губернского предводителя, выдающе- го их без всякого затруднения, о чем было даже напечатано в «Московских Ведомостях». Честь и слава орловскому дворянству; видно, ему нечего стыдиться общественного слуха. В Твери, в Казани, в Харькове почти то же самое. Такое присутствие посторонних слушателей и свидетелей не имело нигде вредных последствий и, без сомнений, может только предотвратить разные неприятные случаи, бездействие, излишнюю запальчивость прений и тому подобные явления.

    Нам особенно прискорбно за Москву. Отчего в противоположность другим Комитетам в Комитете ее не было гласно- сти, а, напротив того, бесполезное и неуместное секретнича- нье? Отчего произошло это? Какая тому причина? Какой злой демон виной в отсталости в великом крестьянском деле?.. По-куда помолчим, но история, без сомнения, разоблачит тайну и доищется причины.

    Теперь посмотрим, какие Комитеты уже окончили свои занятия и какие переходы еще предстоят этому делу до окончательного разрешения... Но наша статья и без того велика, а потому отложимте нашу беседу до следующего номера.

    Заключительное слово «Русской Беседы»

    Мы приостанавливаем издание «Русской Беседы». Не- сомненно убежденные в жизненности тех начал и воззрений, которых посильным выражением была «Русская Беседа», – мы знаем, что ничто, конечно, не удержит их хода; но тем не ме- нее с тяжелым чувством расстаемся, хотя и на время, с нашей журнальной деятельностью. Нам дорого было это периодиче- ски раздававшееся печатное слово, это дружное и гласное слу- жение нашей народности; мы свято чтим наше литературное знамя, знамя народного самосознания во всех областях жизни и духа; нам жаль нашего прерванного труда.

    Многие из наших главных сотрудников должны были оставить свою литературную деятельность для деятельности иной, неотложной, животрепещущей. Сам издатель в течение всего истекающего года не имел никакой возможности за- няться своим журналом. Только благодаря заботам и трудам одного из сотрудников, принявшего на себя не официальную, а нравственную ответственность издания, могла «Русская Беседа» появиться во все положенные шесть сроков и появи- лась книгами богатыми, как нам кажется, не по одному чис- лу листов, но и по внутреннему содержанию. Будучи лишен возможности и в наступающем 1860 г. посвятить себя делу редакции, издатель ходатайствовал о передаче «Русской Бе- седы» упомянутому сотруднику; по причинам, совершенно не зависящим от них обоих, такая передача не могла состо- яться: продолжать же издание журнала одному под именем другого – неудобно, не столько в официальном, сколько в ли- тературном и нравственном отношении.

    Сходя с журнального поприща, мы невольно окиды- ваем взглядом пройденное нами пространство и невольно требуем от себя отчета – полезно ли, плодотворно ли было наше литературное дело. Пусть решит это окончательно сам беспристрастный читатель, но кажется нам, что труды наши были не напрасны, что журнал наш был и полезен и нужен. Не так сходим мы теперь с журнального поля, как вступали на него в первый раз, в 1856 году. Оставляя в стороне вопрос о личном успехе нашего издания, мы с истинной радостью видим, что многие мысли, за которые так горячо ратовала «Русская Беседа», сделались ныне уже общим достоянием. В этом свидетельстве едва ли могут отказать нам не толь- ко добросовестные, но и недобросовестные из наших про- тивников. Но если бы и не захотели некоторые из них ради мелочного самолюбия отдать справедливость убеждениям, неизменно твердым, с которыми «Беседа» начала и окончила свое поприще, – для нас во всяком случае важно не столько признание личных заслуг «Беседы», сколько прочный успех и всеобщее водворение ее заветных убеждений. Встреченные насмешками, колкостями и бранью, мы не сделали ника- ких уступок, – и постепенно умолкли насмешки и улеглись нападения. Кажется, мы не ошибемся, если скажем, что ныне оставляем за собой след уважения и даже сочувствия, если не лично к нашему журналу, то к нашему литературному знамени. Что же именно сделали мы в эти четыре года? Где же до- казательство успеха самой идеи? Мы, конечно, не станем рас- сказывать здесь содержание всех толстых 18 томов «Русской Беседы» и с лишком 4 томов «Сельского Благоустройства», но да позволено будет нам указать в немногих словах на те собственно вопросы, решение по которым, кажется нам, уже перешло в общественное сознание.

    Читатель помнит, какую бурю против нас возбудило в 1856 г. мнение «Русской Беседы» о народности в науке. Этот вопрос является теперь совершенно решенным, и решенным положительно. Мы даже недавно прочли статью одного нашего почтенного ученого, всегда принадлежавшего к числу наших оппонентов, статью, в которой требование народности доведено до крайних ее пределов. Тем более чести тем, которые умеют открыто отказаться от своих прежних, так долго отстаиваемых воззрений, как скоро сознали их ошибочность.

    Вопрос о народности в науке вовсе не так маловажен, как хотят думать некоторые: он возвращает нас из духовного плена к независимости мысли, он избавляет нас от подобострастного поклонения авторитетам науки западной, дает нам право оценить их высокие заслуги в качестве самостоятельных и свободных ценителей, делает из нас не подражателей, но народно-самостоятельных деятелей общечеловеческой науки, делает из нас иногда противников, иногда друзей Запада, но уже никогда – рабов.

    Вопрос об общинном устройстве, основанном на общинном землевладении и охраняемом извне круговым ручательством, вызвал против нас грозные выходки со стороны безусловных поклонников западной экономической науки, долго отрицавших самый исторический факт существования в народе этого коренного начала его жизни. Но и признавши историческое существование, в чем не винили провозглашен- ное нами «варварское начало народного быта»! «Беседа» и «Сельское Благоустройство» неутомимо трудились над разъ- яснением сущности этого явления из русской и всеславянской истории и жизни; явления, имеющего громадную будущность; не только не противоречащего требованиям здраво понятой науки, но предназначенного внести новое воззрение и произ- вести совершенный переворот в политической экономии, как она сложилась доселе на Западе. Положение это теперь, более или менее, уже принято некоторыми из главных наших перио- дических изданий. По крайней мере недавно одно из них, наи- более распространенное в России, свидетельствовало гласно, что вопрос об общинном землевладении уже положительно разрешен в литературе. Конечно, еще есть много разногласий в частностях, но подождем терпеливо, и заявленное «Бесе- дой», но принадлежащее народу начало возрастет, окрепнет и осенит собой всю русскую землю. Уже и теперь многие, а со временем и все сознают, что только общинное устройство может дать народу самостоятельность жизни, что только оно одно в состоянии доставить всему крестьянству благо землев- ладения и наибольшее, по возможности, общее благосостоя- ние, и что кроме круговой поруки ничто не в силах оградить общественный быт крестьянства от вмешательства в него вла- сти внешней.

    Мысль об освобождении крестьян с землей, необходимо истекающая из изучения народного русского быта, печатно впервые была заявлена в «Беседе» (№ IV, 1857). Разработке и распространению этой великой истины был посвящен особый отдел «Беседы»: «Сельское Благоустройство». Глубоко сожа- леем, что обстоятельства, от редакции не зависящие, застави- ли прекратить издание в то самое время, когда вопрос вступал в период самого полного своего развития, но утешаемся мыс- лью, что деятельность наша имела исторически-практическую важность и была оценена всеми, кому дорог успех крестьян- ского дела.

    Давно ли славянский вопрос считался вопросом мерт- вым и теоретической бредней? Давно ли один из журналов насмешливо уступал г. Гильфердингу сочувствие всех славян, от Балтики до Адриатического моря? Но обстоятельства изме- нились, и, к счастью наших угнетенных братий,– они могут встретить теперь выражение сочувствия и не в одном только нашем журнале. Конечно, не «Русской Беседе» первой при- надлежит честь установления умственного и литературного общения со славянскими племенами, честь эта, бесспорно, принадлежит М.П. Погодину, но думаем, никто не станет от- рицать то важное общественное значение, которое имело для славян существование собственно «Русской Беседы» и о ко- тором громко свидетельствуют и Белград, и Загреб, и Тернов, и Прага. Нам удалось возвести славянский вопрос из области археологического интереса в область живого, деятельного со- чувствия и оживить умственное движение в кругу наших ли- тературных славянских собратий. Обстоятельства, от нас не зависящие, помешали нам расширить круг наших сношений и устроить при «Русской Беседе» столь нужную для русских и для славян Славянскую контору; но и за то малое, что сделано нами, заплатили нам горячим сочувствием наши страждущие единоплеменники. Мы знаем, что прекращение «Беседы» от- зовется особенно прискорбно во всех славянских землях Ав- стрии и Турции, но мы просим наших братьев-славян не сму- щаться, во-первых, потому, что теперь многие даже из наших петербургских газет и журналов допускают на своих страни- цах статьи по славянскому вопросу и выражают сочувствие к славянской народности (дай Бог, чтобы это сочувствие приве- ло их наконец и к полному сочувствию народности русской); а, во-вторых, потому, что мы только на время приостанавливаем нашу деятельность и надеемся в этот промежуток запастись большими средствами для нового деятельного служения сла- вянскому интересу.

    Мы рады, что успели, кажется, рассеять ложные понятия, какие существовали у нас и у славян о русском панславизме, и убедили наших братий, что сочувствие наше чуждо посягательства на их самостоятельное развитие; признание прав на самобытность каждой славянской народности было всегда де- визом русского славянофильства. Смеем думать, что и в области философии, истории и филологии «Русская Беседа» представила немаловажные об- разцы самостоятельной, независимой, своеобразной русской мысли. Считаем обязанностью изъявить нашу глубокую призна- тельность как подписчикам, большей частью не изменявшимся из года в год и поддерживавшим нас своим сочувствием во все время четырехлетней нашей деятельности, так и сотрудникам, мужественно разделявшим с нами все наши невзгоды и смело подставлявшим свои труды под удары большею частью небла- госклонной и предубежденной критики.

    Мы, во всяком случае, надеемся, что в наступающем 1860 году от имени ли издателя «Русской Беседы» или кого-либо из наших сотрудников будут изданы отдельные сборники. Да, наша деятельность, кажется нам, была не совсем бесполезна. Мы уверены, что остающиеся на журнальной арене деятели будут продолжать разработку тех мыслей и положений, которые внесены «Беседой» в умственную жизнь русского общества, и что, возвратившись в журнальное поприще, мы найдем уже не столько, как прежде противников в общем деле нашего народного самосознания.

    СУЩНОСТЬ РУССКОЙ ИСТОРИИ И РУССКОЕ НАЦИОНАЛЬНОЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ
    Возврат к народной жизни путем самосознания

    Мелкий дождь моросит не переставая; сыро, мокро, скользко, серый туман, как войлок, облегает небо; воздух тя- жел и удушлив; холодно, жутко, кругом грязь и слякоть, зем- ля как болото, все рыхло, все лезет врозь. Осень.

    Безотрадно путнику. Но что же внезапно, сквозь туман- ную пелену воздуха, поражает и приковывает, и радует его взор, и как-то свежит и молодит душу?.. Это озими, это изу- мруды полей в черной раме осенней грязи, это зеленые всхо- ды будущей жатвы, молодые ростки добрых хлебных зерен!

    И мы всей душой, всем сердцем, душой, наболевшей от долгого тщетного ожидания, сердцем, не устававшим любить и верить, с радостным упованием приветствуем молодые зеленые всходы Русской земли, первые шаги про- буждающейся народной жизни! Для нас в современной дей- ствительности действительно только одно – подъем народ- ного духа, проснувшийся, оживший, повеселевший народ.

    19-м февраля 1861 года начинается новое летосчисление Русской истории...

    Вне народной почвы нет основы, вне народного нет ни- чего реального, жизненного, и всякая мысль благая, всякое учреждение, не связавшееся корнями с исторической почвой народной, или не выросшее из нее органически, не дает пло- да и обращается в ветошь. Все, что не зачерпывает жизни, скользит по ее поверхности и тем самым уже осуждено на бессилие и становится ложью. И сколько накопили мы лжи в течение нашего полуторастолетнего разрыва с народом!.. Это не значит, чтобы до разрыва не было у нас ни зла, ни мерзостей: их было много, но то были пороки, порождения грубости и невежества. Только после разрыва заводится у нас ложь: жизнь теряет цельность, ее органическая сила убегает внутрь, в глубокий подземный слой народа, и вся по- верхность земли населяется призраками и живет призрачной жизнью!

    И на каком же широком просторе разгулялась да еще и разгуливает эта ложь! Все внутреннее развитие, вся жизнь общества, как проказой, поражены и растлены ею. Ложь! Ложь в просвещении, чисто внешнем, лишенном всякой само- деятельности и творчества. Ложь в вдохновениях искусства, силящегося воплотить чуждые, случайные идеалы. Ложь в литературе, с надменной важностью разрабатывающей за- дачи, созданные историческими условиями, чуждыми нашей народной, исторической жизни; в литературе, болеющей чу- жими болезнями и равнодушной к скорбям народным. Ложь в порицании нашей народности, не в силу негодующей, пыл- кой любви, но в силу внутреннего нечестия, инстинктивно враждебного всякой святыне чести и долга. Ложь в самовос- хвалении, сопряженном с упадком духа и с неверием в свои собственные силы. Ложь в поклонении свободе, уживающем- ся рядом с побуждениями самого утонченного деспотизма. Ложь в религиозности, преданности вере, прикрывающей грубое безверие. Ложь в торжестве диких учений, создан- ных бесстыдным невежеством, безбоязненно оскорбляющим общественную совесть и не смиряющимся пред очевидной несокрушимой крепостью коренных основ народной жизни. Ложь в легкомысленной гоньбе за новизной под чужестран- ной формой прогресса и цивилизации. Ложь в гуманности и образованности, которыми в своей систематической непоследовательности щеголяет наше общество, допускающее, без разбора, самые несовместимые начала, закрывающее глаза от выводов, обходящее сознательно все основные вопросы, раболепствующее всем модным кумирам современности и выдающее за подвиги высокого благородства и терпимости дешевое умение замазывать, не разрешая, самые неприми- римые противоречия!.. Страшное, невиданное сочетание ре- бяческой незрелости со всеми недугами дряблой старости, и при всем том исцеление возможно и даже несомненно! Мы это все чувствуем, мы даже не можем усомниться в том ис- кренно, и заря нашего спасения уже брезжит!

    Недуг громаден, но соразмерна ему и громадная кре- пость организма. Русь сладит с болезнью. Народ сохранил в себе запас силы не потраченной, уберег свои коренные на- чала, не поддался никаким опасным искушениям и соблаз- нам, не освятил добровольным участием и согласием ника- кого существенного нарушения своего внутреннего строя, не уложился ни в одну заготовленную форму заграничного изделия, и этим своим безучастием, бездействием, этой бла- годетельной неподвижностью, так часто осмеянной и непонятной, спас себя и нас и воздействовал на оторванных своих членов... В нас пробудилось сознание.

    Да, изо всех испытаний, пережитых и переживаемых Россией, мы вынесли теперь драгоценнейшее благо, залог на- шего будущего выздоровления: понимание нашей болезни, способность глядеть ей прямо в лицо, не отворачивая сму- щенного взора, сознание лжи, заедающей наши силы, и в то же время сознание нашей народной сущности, сознание на- чал, развитие которых составляет условие нашего спасения и наше призвание в истории человечества. Поблагодарим Провидение! В мудром строении Божием, в общей экономии истории пережитые нами испытания должны занять свое законное место, принести благие плоды, и кто знает, может быть этот самый мучительный разрыв был нам спасителен и нужен.

    Почему?

    Слаба, ненадежна народность, не вооруженная сознани- ем, опирающаяся на одну непосредственность быта. Чем шире и свободнее от односторонности народные начала, тем труд- нее вполне соответственное их выражение на земле, тем не- обходимее полнота сознания для правильного и стройного их проявления в жизни. — Кажется, Провидению угодно вести Россию, и не только Россию, но и все славянские народы, этим особенным, строгим путем развития, путем, на котором, гово- ря языком философским, анализ возвращает народы к синтезу жизни снова, не разрушая его силы, но утверждая его и сли- ваясь с ним в цельном явлении духа. Ни одно славянское пле- мя не было освобождено от этого испытания: каждое из них, как известно, подвергалось и подвергается опасности утратить свою народность; многие племена не выдержали и погибли, но большая часть из них возродилась или возрождается вновь трудным подвигом самосознания.

    Удивительное дело! Казалось, исчез народ, сам забыл о своем существовании, и вот кафедра ученого-исследователя возвращает его к жизни, и полумертвый труп оживает, согре- тый солнцем мысли! Мы думаем, что племена славянские не успокоятся, и хаос славянского мира останется хаосом до тех пор, пока сила пробужденного самосознания не выработает формы жизни, более или менее соответственные особенным, внутренним требованиям славянской народности.

    К такому же жизненному испытанию, к такому же ду- ховному подвигу призвана и Россия. Мучительным, медлен- ным процессом добывалось и у нас наше самосознание, и не напрасно жили и потрудились для него подвижники Русской мысли: Киреевские, Хомяков и Константин Аксаков. Точка зре- ния, добытая, постановленная и выраженная ими, составляет, по нашему убеждению, поворотную точку в истории Русского просвещения и как маяк озаряет дальнейший, предлежащий нам путь развития. Не пускаясь здесь в пространные рассу- ждения, скажем, кстати, что знамя нашей газеты есть знамя Русской Беседы, знамя Русской народности, понятой и опреде- ленной Киреевскими, Хомяковым, Аксаковым Константином и всей так называемой Славянофильской школой. Каждому беспристрастному читателю известно теперь, что это учение, независимо от личных уклонений последователей, чуждо од- носторонности и исключительности относительно Запада и что все обвинения подобного рода были изобретены во время оно недобросовестностью или непонятливостью, а всего чаще увлечением противных направлений. Впрочем, кажется, эти обвинения в настоящее время едва ли уже не рассеялись сами собой. По крайней мере мы с радостью видим, что многие из выработанных Славянофильской школой положений уже об- ратились теперь в общее достояние и нашли себе защитников и в других органах нашей печати. Но возвратимся к предмету нашей беседы.

    Итак, мы имеем теперь перед собой два явления, составляющие существеннейшие условия нашего будущего развития: с одной стороны — плод полуторастолетнего периода, выработанное сознание наших народных начал, пребывающее, однако, еще в области отвлеченной, отрешенной от жизни; с другой, как бы в соответствие этому движению мысли, — движение и пробуждение самой жизни народной, вызванное великим делом 19-го февраля.

    Обе стороны, обе разорванные половины подвигаются друг к другу, и только слияние их может восстановить ту цельность общественного организма, без которой невозможны никакие правильные отправления жизни общенародной. Но это сближение не должно быть понимаемо одним внешним образом.

    Сколько ни приписывайся к волостям, сближения не достигнешь, пока не соединишься с народом в области духа, пока не проникнешься его основными, духовными и историческими началами. Вне этого условия, вне исторического камертона, какую бы ни взяли ноту, она будет фальшива и только усилит всеобщий диссонанс, от которого и без того уже так давно страждет слух и не слыхать голоса истины. Обличение этой лжи в явлениях, доступных критике, будет постоянной задачей нашей газеты.

    Отчужденность интеллигенции от народной стихии

    «На неподвижном голубом просторе Средиземного моря, в темную безветренную ночь, откуда взялись — показались с двух краев небосклона крылатые могучие корабли. Нарушая безмолвие ночи и сон почившей стихии, они несутся стреми- тельно и гневно, они близятся, сблизились, схватились желез- ными лапами, и закипел во мраке ожесточенный, губительный бой. Не слышны и не видны бойцы: только звучит и сверкает оружие, и не донесшись к далеким берегам, замирают в про- странстве глухие стенания раненых. И заколыхалось море: пробудились, всплыли и стали кругом подводные боги: смо- трит во гневе Нептун, опершись на свой трезубец, и облоко- тясь на волны и с волнами качаясь, глядят, в грозном недоуме- нии, прочие властители моря. “Чего хотят эти незваные гости? Что значит бой, кто правый, кто виновный? Не знаем мы их, они чужды нам оба, они в безумном ослеплении осмелились презреть, они не уважили могущества державного бога...” И вдруг, рассвирепев, вздрогнуло, взбушевало море, встали си- ние горы волн, разверзлись пучины, — нет ни кораблей, ни борцов, и поглотив добычу, долго, долго еще потом колыха- лось сердитое море».

    Так гласит стихотворение какого-то старого немецкого поэта.

    Мы невольно припомнили это стихотворение, углубля- ясь в смысл современных явлений нашей общественной... пре- имущественно литературной жизни. Поверх нашей истори- ческой народной почвы, при полном безучастии народной духовной силы, также совершается борьба, но не двух, а мно- гих враждующих сил. Разные партии, направления, школы, доктрины ссорятся и воюют друг с другом, разные течения мыслей встречаются и пересекаются взаимно, много шуму и блеску, много и действительных битв, и борцов молодых, неразумно-благородных, — и все они, эти борцы, одинаково чужды тому, кому единственно принадлежит держава народ- ного духа; также презирают они, не знают и знать не хотят его прав, его сокровенной тихой силы, тайны его жизни, могуще- ства его обычая, веры и закона. Как пигмеи, снуют они около спящего великана и в ослеплении предписывают ему уставы, рядятся в его доспехи, самозванничают его именем и лгут его именем! Что видим мы... хоть в вашей литературе? Какие тео- рии? С одной стороны, пустое, голое отрицание, волнение без содержания и без цели, какой-то призрак жизни и движения, а в сущности нет ни жизни, ни движения, все полумертво и гнило, и заимствует силу только от силы враждебного напора, с другой — грубая, тупая, бессмысленная сила, только в на- силии и бездушном механизме полагающая спасение! С одной стороны, ложь разрушения, с другой, ложь созидания: с одной стороны, неверие, поклоняющееся, как богам, людским, вре- менным кумирам; с другой — мнимая вера, поклоняющаяся и Богу, как кумиру, и силой Божьего имени служащая своим корыстным целям, и выгодам! Тут раболепство пред каждым последним словом науки; там – грубое презрение к науке, к мысли, к подвигам разума и духа! тут злоупотребление, не- честное обращение со словом; там преследование слова, лю- бовь немоты и мрака, тайное сочувствие с бессловесными!

    И тут, и там одинаковое умерщвление духа: там через внешнее насилие, а тут — через оскудение и огрубление духа. И тут и там одинаковое подобострастное рабское отношение к ино- земному, бессмысленная покорность подражания, измена на- родному духу, при наружной грубой подделке под Русскую народность. В безысходный мрак погружены обе враждую- щие стороны, во мраке терзают и истребляют друг друга! И если народ, наконец, подымет усталые от долгой дремоты очи и взглянет на наших литераторов и всякого рода художников (кроме некоторых исключений), взглянет на этих незваных го- стей, устроивших свой буйный пир у его ложа, прислушается к их оглушительным кликам, к треску и грому их велений и вещаний, — что скажет он? «Куда девали вы порученные вам дары нашей родной, богатой земли? Куда расточили ее духов- ные сокровища? Что сталось с моим обычаем, верой, преда- нием, моей прожитой жизнью. моим долгим и горьким опытом? Что совершили вы на досуге? Где цельность и единство жизни и духа? Где наука, вами взращенная? Где мое живое, изобразительное, свободное слово? Какого хламу нанесли вы на мою почву?.. Нет, вы не мои, вы безобразные снимки с чу- жих народов, подите к ним, если они вас примут, — я не знаю вас, вы мне не нужны, вы чужды мне...» – скажет народ, про- буждаясь к сознанию, — и сметает их, как сор, свежая струя воскресшего народного духа!

    Но еще не наступила пора. И хотя мы почти уверены, что голос наш раздается напрасно, но, примеряясь к предмету на- стоящей речи нашей, скажем и мы: «Глас вопиющего в пусты- не, уготовайте путь Господень... Покайтеся!»

    Народный отпор чужестранным учреждениям

    Отчего, по-видимому, ты так безобразна, наша святая, великая Русь? Отчего все, что ни посеешь в тебе доброго, всхо- дит негодной травой, вырастает бурьяном да репейником? От- чего в тебе, — как лицо красавицы в кривом зеркале, — всякая несомненная, прекрасная истина отражается кривым, косым, неслыханно-уродливым дивом?.. Тебя ли не наряжали, не ру- мянили, не белили? За тобой ли не было уходу и призору? Тысячу прислужников холят тебя и денно и нощно, выписа- ны из-за моря дорогие учители; есть у тебя и немцы-дядьки, и французы-гувернеры, а все-таки не впрок идет тебе ученье, и смотришь ты неряхой, грязным неучем, вся в заплатах и пят- нах, и как дурень в сказке, ни шагу ступить, ни слова молвить кстати не умеешь!..

    Оттого я так безобразна, отвечает святая Русь, что набелили вы, нарумянили мою красу самородную, что связали вы по рукам и по ногам мою волю-волюшку, что стянули вы могучие плечи во немецкий тесный.... кафтан!.. И связали и стянули, да и нудите: ходить по полю да не по паханному, работать сохой не прилаженной, похмеляться во чужом пиру, жить чужим умом, чужим обычаем, чужой верой, чужой совестью! О, не хольте меня, вы отцы, вы благодетели. Не лелейте меня, вы не- званые и непрошенные, вы дозорщики, вы надсмотрщики, по- печители, строители да учители! Мне не в мочь терпеть вашу выправку! Меня давит, томит ваш тесный кафтан, меня душат ваши путы чужеземные! Как не откормить коня сухопарого, не утешить дитя без матери, так не быть мне пригожей на за- морский лад, не щеголять мне красой немецкой, не заслужить у Бога милости не своей душой!

    И действительно, слова «безобразный» и «безобразие» ча- сто слышатся теперь в нашем обществе, когда речь идет о РОС- СИИ. И кажется, трудно сыскать выражение более меткое и в такой степени идущее к делу. Болезненно гнетет душу вид это- го безобразия; многих точит, как червь, тайное, глухое уныние; но многие же, и едва ли не большая часть, утешают себя сооб- ражениями о незрелости и невежестве народа, которому «стоит только просветиться, чтобы сделаться совершенно приличным народом, способным стать наравне с народами чужими».

    Безобразие! Да знаем ли мы, в чем его смысл и сущность? Понимаем ли мы, как много обязаны мы этому спасительному безобразию? В нем, в этом безобразии, выражается протест живой и живучей, не покорившейся силы народной; в нем от- рицательный подвиг самобытного народного духа, еще храня- щего веру в свое историческое призвание; в нем таится великая историческая заслуга, которую со временем оценят благодар- ные потомки!

    Многим покажутся наши слова парадоксом, но мы просим их возобновить в своей памяти историю последних полутораста лет. С тех пор, как расстроились отправления цельного организма, нарушилось единство в русской земле, отшиблась память и взаимное недоверие и непонимание разделило простой народ от служилой и образованной части общества, Русская земля подвергалась всякого рода пробам и испытаниям. Как китайские тени и фонарь, сменялись в нашем обществе реформы, преобразовательные и созидательные доктрины, и разные модели, по которым отливались формы для Русского народа. Общество снисходительно смотрело на народ, как послушное и годное тесто, из которого легко вылепить потреб- ную на всякое время фигуру. Но формы были не по народу, все лопались и разбивались, оставляя однако же на нем свои обломки. Вид, конечно, неблагообразный, но чтоб порадовать наши взоры своим благообразием, народу следовало бы по- прижаться, съежиться, пожертвовать некоторыми необходи- мыми для своего существования органами и услужливо уло- житься в форму нынче голландскую, завтра шведскую, нынче стать совершенным немцем, а завтра еще более совершенным французом. Он не стал ни тем, ни другим, он сохранил свою Русскую душу, не польстился ни на какие блага, не изменил своей Русской природе, — и покрытый лохмотьями инозем- ных одежд, утомленный борьбой, но не уступивший в борьбе, предстоит перед нами в своем многовещем, громадном, вели- чавом безобразии!

    Поясним нашу мысль примером. Было время, и еще не- давнее, когда в ходу и в чести были в Европе ремесленные цехи и корпорации — законный продукт западной истории, спас- ший автономию и независимость городских общин. Совершив свое историческое призвание, цеховое устройство обратилось в тягость самим общинам, стало быстро клониться к разло- жению, наконец, при первом удобном случае в большей части местностей было вышвырнуто за окно как ненужная ветошь. Тем не менее самое начало корпораций глубоко засело в плоть и кровь немцев. Мы находились в совершенно иных истори- ческих условиях; цеховое ремесленное и всякое подобное устройство, основанное на формальном, условном, внешнем, принудительном элементе, противно самой сущности духа славянских племен вообще и Русского народа в особенности, противно их стремлениям к внутренней свободе жизни, их ко- ренному общинному началу. В наше время защитников сред- невековой цеховой организации уже не является, но в XVIII веке Русское общество, точно так же как и в ХIХ, увлекалось внешним благообразием Запада, так же жило чужим умом и верило чужой верой, — и стало вводить в Россию цеховое ре- месленное устройство. Дико звучали Русскому рабочему люду все эти иностранные названия и слова: «альдерманы», «экза- мены», «мейстеры», «бюргеры», «магистраты» и «ратуши»; непонятны были ему эти теснившие его жизнь «привилегии», это право собираться в «гербергах», которое и поныне читаем в Ремесленном Уставе, эти значки, трости и печати с гербами и всевозможные деления и подразделения, всякие админи- страции и регламентации. Но требование общества не было каким-нибудь ріа  desiderіа или платонической мечтой: оно было приведено в исполнение. Молодые доктринеры, передо- вые люди и прогрессисты того времени, глумясь и потешаясь над упрямством и невежеством Русского народа, усердствова- ли на просторе со всей искренностью непонимания, со всем жаром близорукого убеждения, со всей дерзостью тупоумной благонамеренности. Стоном стояла Русская земля, упорно со- противляясь, кряхтел Русский быт в объятиях прогрессистов, трещал и ломался древний обычай...

    Что же, читатель, вы, который теперь вместе с современ- ной Европой обличаете и на кафедре, и в обществе ложь цехов и корпораций, были бы вы рады, если б Русский человек принял эту ложь в свою душу, если б это немецкое начало пришлось ему по сердцу, если б посеянное расцвело в нем так же, как на германской почве, розаном немецкого благоустройства? Ска- жите, читатель, жалуясь на безобразие Руси, хотели бы вы раз- ве, чтоб Русский человек приобрел благообразие немца и для этого, как необходимое условие, условие сине куа нон, стал бы немцем, сузился бы в немца, взял бы себе идеалом немецкую добродетель и благонравность? Ответ ваш несомненен: вы не желаете такого превращения ни за что в мире, и не потому не желаете, чтоб вы не уважали всей душой глубины германского духа и его исполинских заслуг человечеству, но потому, что вы чувствуете, что Русскому человеку в немце было бы душно и тесно, и что в нем живут стремления к иному, может быть, даже высшему идеалу. Но если вы так отвечаете на вопрос, когда он так просто поставлен, в примере цехового устройства, зачем же вы продолжаете с прежней неразборчивостью навязывать Русской земле новейшие изобретения выписанных вами из-за границы доктрин и теорий, о которых Европейская критика еще не успела произнести своего последнего слова и который потому принимается вами на веру, с слепым благоговением? Или вы думаете, что не порастут они на Русской почве тем же безобразием, каким поросли пересадки XVIII века? Зачем про- должаете вы не знать, или, выражаясь пестрым языком нашего общества, игнорировать ту органическую силу, которая про- являет себя в современном безобразии нашей родной земли, и громко вопиет о нашем невежестве и отчуждении от народа? Возвращаясь к приведенному нами примеру, скажем, что нам случилось обозреватъ ремесленное устройство во многих городах России, что ничего отвратительнее быть не может, и что мы сердечно порадовались этому безобра- зию, — не тому, что было тут грязного и порочного, но тому внутреннему сопротивлению жизни, которое сказалось в этом отрицательном печальном и в то же время радостном явлении. Предоставляем теперь читателю самому проверить в своей памяти, со времени Петра, во всех отраслях нашего общественного быта, весь этот ряд устройств, регламентов и учреждений, вводившихся и изменявшихся не вследствие потребностей жизни, но вследствие подчиненного духовного отношения к Западу и не подчиненного, и уж нисколько не духовного отношения к Русской жизни.

    Что же говорите вы нам нового? – скажут многие из читателей. Дело известное, что в каждой земле следует при- меняться к ее нраву. Дело известное, ответим мы, а все-таки наше общество продолжает держаться той же дороги! Дело из- вестное, мы и не думали сказать что-либо новое, а все же нам кажется, что поставленная нами точка зрения на безобразие, как на протест самой жизни народной против посягательств образованной и влиятельной части общества, как на истори- ческую заслугу, в большей части случаев, нашего народа, — представляет многое в народном невежестве и в нашей циви- лизации в ином свете, изменяет оценку некоторых явлений и переносит в некоторых отношениях обвинение с обвиняемых на обвинителей...

    Пусть же воздержатся молодые доктринеры от всякого нового насильственного искажения Русской земли, пусть не накладывают они ни белил, ни румян, чтобы сделать ее Ев- ропейской красавицей: она ответит еще пущим безобразием! Пусть не заботятся они и об излечении безобразия внешними способами, а пусть сами отстранят себя, дав простор внутрен- ним силам народного организма. Пусть вместо заносчивой бла- гонамеренности и самонадеянности стремления образовывать Русский народ проникнутся они некоторым смирением пред явлениями его жизни, уважением к фактам истории, пусть за- думаются, наконец, над несокрушимой твердостью коренных основ и духовных начал народного быта.

    Почтим же подвиг народа, который, не имев иных средств протеста (ибо органы, необходимые для полноты и стройности жизненных отправлений, были у него оторваны), — тем не ме- нее сохранил и уберег себя для нас от всяких предлагавшихся ему разношерстных благообразий! Ему, при его положении, оставалось одно: перебыть и перемочь, и он перебыл и пере- мог не одно злое или лживое начало, и Бог даст, перебудет и переможет!

    О лженародности в литературе 60-х годов

    Внешнее сходство некоторых учений, занесенных с За- пада, с бытовыми воззрениями Русского народа еще хитрее усложнило ту путаницу понятий, которая составляет едва ли не самый главный недуг современного Русского общества. Русские западники, давно приметив несостоятельность свое- го положения, свою полнейшую отчужденность от народа, от той органической силы, которая дает жизнь, смысл и бы- тие всей Русской земле, которой она есть, живет и движется, Русские западники искали себе почетного отступления от за- нятой ими прежде позиции и чрезвычайно утешились, когда нашли возможность согласить со своим поклонением Западу некоторое уважение к Русскому народу. Будем беспристрастны: многие из них были искренно рады дать простор своему Русскому естественному чувству, угнетенному до той поры страхом западного авторитета, и с милостивого разрешения Запада явились Русскими. С того времени вся их деятельность направлена к тому, чтобы оправдать свою русоманию сход- ством Русских народных начал с самоновейшими, модными доктринами Европы. Это тот новый вид лжи, который мы счи- таем наиболее опасным для истины и на который мы хотим теперь обратить особенное внимание наших читателей: внеш- ние признаки обманчивы, псевдонародность может быть легко принята за истинную народность и отравить ложью не только понимание, но и самое чувство, — простое, естественное, жи- вое чувство любви и влечение к Русской народности. Когда зло щеголяло во французском кафтане и гордо указывало на свое заморское происхождение, оно не смешивалось с толпой род- ных, доморощенных явлений, резко от них отделялось, и вся- кий, уступавший соблазну, знал и ведал, что он настолько из- менил началам своей народности. Если то же самое заморское зло надевает зипун и кафтан, то выйдет ложь горше первой, потому что, совращая человека, она не даст ему почувствовать, что он совершает измену, и спутает его понятия внешним сход- ством с той бытовой истиной, которой он привык отдаваться без критики и поверки.

    Так, например, какой-нибудь старый ремесленный устав, целиком переведенный с немецкого, с его «альдерманами», «гербами», «гербергами» и «экзаменами», мы предпочитаем новейшим административным учреждени- ям артелей. Так, например, мы лучше бы желали, чтоб мир, для которого обязательно решение баллотировкой и счетом голосов, был уже назван вместе с тем и ассамблеей, а не древ- ним Русским именем мир, предполагавшим до сих пор чисто народное устройство.

    Нам грозит лженародность во всех отношениях, во всех видах: в администрации, обществе, науке, литературе. Оставляя администрацию в стороне, укажем в немногих словах на наших западников-народолюбцев. Сначала это сочувственное отношение к Русскому народу выражалось довольно робко и довольно забавно, преимущественно в произведениях изящ- ной словесности. Мы помним, как однажды молодой рома- нист, дерзнувший с любовью воспроизвести в своих романах картины народного быта, с увлечением обещался нам дока- зать всему свету, что «у Русского человека страсти не усту- пают страстям итальянским, что он точно так же способен, может быть не так красиво, зато не менее яростно, зарезать изменившую ему возлюбленную», и т. д. Вы лучше покажите, как он христиански прощает, говорили ему славянофилы, но романисту нужно было выставить только то, что по сходству своему с общественными явлениями Запада могло возбуж- дать сочувствие тогдашней публики. Когда эта публика ста- ла более и более знакомиться с теми крайними доктринами, которые на Западе действительно вполне исторически правы в своем отрицании, в своей критике социального устройства Европы, и обнажили перед миром общественные язвы Запа- да, сокрытые в пролетариате, пауперизме и других явлениях общественного быта, Российская публика выразила располо- жение посочувствовать и Русскому народу, но сколько его несчастия представляли аналогию с несчастиями низших классов Европы. В литературе явились в обилии изображе- ния Русского простонародного быта, но только с отрицатель- ной стороны; Русского крестьянина ни видом не видать, ни слухом не слыхать во всех этих произведениях расчувство- вавшейся литературы, а выставлялась на вид только внешняя печальная сторона его жизни: бедность, зависимость, притес- нения. Мы не отрицаем той относительной пользы, которую могла принесть и действительно принесла эта литература (все же это было лучше, чем прославление барства), но мы обли- чаем только внутреннее побуждение, ею руководившее: в ней, за немногими исключительными, не было действительного сочувствия к Русскому простому народу, а было сочувствие страданиям низших классов вообще, навеянное с Запада, которое, кстати и некстати, было применено и к домашним «низшим братьям».

    Некоторые даже сердились на Русский на- род за то, что он мало страдает (а в особенности мало верит этому модному «состраданию»), даже безотчетно пожалели о том, что нет у нас ни пролетариев, ни пауперизма, что нет воз- можности пустить в ход в Русской жизни все готовые вопли, которых запас имелся у каждого под рукою во французской литературе... Было и есть о чем плакать и стенать Русскому народу, да только большей частью не о том, о чем плакали за него — в искреннем самообольщении — наши Русские моло- дые западники!... Они в забавном неведении продолжали по- клоняться страшнейшему из насилий, насилию Петра Перво- го, осуждая за него славянофилов и в то же время яростно негодуя против какой-нибудь мелочной неправды станового пристава; они оскорбляли своими проповедями и поведением самые святые верования народа и находили оскорбительным, что с «господином» крестьянином употреблялось в разгово- ре слово «ты». Если бы народ Русский перестал страдать тем «страданием», которое одно было им понятно, то они бы пере- стали ему и сочувствовать, потому что он потерял бы право на звание «страждущей меньшей братии»: положительной сто- роны его жизни, его внутренней сущности, основных начал его народности, а также и истинных духовных его страданий они не понимали, да и до сих пор не понимают. В санкт-петер- бургской литературе заметно уже и теперь крайнее оскудение пищи для сочувствия Русскому простому народу со стороны западников-демократов!..

    Да, демократизм и народность — вот два понятия, ко- торые постоянно смешиваются в умах публики и непубли- ки. Между тем можно утвердительно сказать, что кто сочув- ствует Русскому народу во имя демократизма, тот был, есть и остается чистейшим западником, в действительности ни- сколько не сочувствующим Русскому простому народу; кто старается объяснять явления Русской жизни с точки зрения «демократической», тот только окрашивает их ложным коло- ритом, замазывает истину, или при самых добросовестных усилиях успевает раскрыть одну внешнюю сторону явлений. Мы постараемся доказать это ниже, а теперь окончим наш краткий очерк.

    Когда некоторые из славянофилов надели Русское платье, публика во главе ее с Белинским (доказывавшим в то время преимущество Петербурга пред Москвою тем, что в Петербур- ге есть лакейские балы, которых нет в Москве. – См. Петер- бургский сборник Некрасова) осыпала их насмешками. Когда потом демократизм вошел в моду, а путешественники, воз- вратясь из-за границы, рассказали об употреблении в Европе национальных костюмов, смеявшиеся над славянофилами об- леклись сами в Русское народное платье, но не по сочувствию с Русским народом, а потому только, что это мундир «демо- кратизма» и что нельзя же было им в самом деле нарядиться французскими блузниками и пейзанами, хотя, в сущности, они и в Русском зипуне оставались блузниками и пейзанами. Долго и неутомимо толковали славянофилы о Русском мире, мирском управлении, общинном поземельном владении: они вызвали против себя громы журналистов и публицистов. Впо- следствии, справившись с новейшими западными учениями и смекнув, что Русская община представляет сходство (совер- шенно внешнее) с коммуной, чаемой передовыми людьми Запа- да, гг. публицисты отнеслись с благоволением и к Русской об- щине, заявивши, впрочем, на первых же порах свое полнейшее неуважение к правам живого Русского обычая и облачивши полное свое незнакомство с жизнью Русского простонародья. Они принялись (и к счастью, только в теории и в своих статьях) кроить Русскую поземельную общину на фасон коммуны, фа- ланстера, Русскую артель на фасон ассоциации, забывая, что всем этим коммунам, искусственно сочиненным, недостает именно того, что составляет органический элемент, душу- живу Русской общины, и чего наши демократы-западники хо- тели ее лишить, — нравственного зиждительного начала люб- ви и братства! Одним словом, нисколько не уважая Русского простого народа, они всеми силами старались создать образ народный по своему демократическому образу и подобию.

    Но все эти попытки были довольно невинны, потому что были совершенно бессильны и ограничивались большей ча- стью пустой журнальной болтовней; «демократам» не удалось оказать никакой существенной услуги Русскому простонаро- дью в деле освобождения крестьян, и они скоро бы выболта- лись совсем, если б этот новый вид западничества не был пере- несен в науку, преимущественно в науку Русской истории.

    Было время, когда под влиянием господствовавших науч- ных теорий Запада Русские историки ограничивались истори- ей одного Русского государства, не принимая в соображение жизни, развития, деятельности Русского народа; когда хотели видеть в наших уделах феодальное устройство, в боярах такую же аристократию, как и на Западе, Новгород называли респу- бликой, Бориса — Кромвелем, одним словом, старались оты- скать какое-нибудь сходство с теорией западных народов, что- бы дать Русской истории право гражданства в «науке». Опять же славянофилы указали на место Русского народа в истории, обратили внимание на значение Земли и Государства, соборов, земства и земщины, заявили о богатстве ее внутреннего содер- жания и о мысли, лежащей в ее развитии: к сожалению, труды главных деятелей были прерваны смертью. Но под влиянием западно-демократического воззрения началась новая пере- работка Русской истории, в которой западники нового вида стали вновь всеми силами отыскивать сходство с западной историей, но уже не с аристократической, а демократической ее стороной. Как прежде выдумывали феодализм, так теперь навязали Русской исторической жизни «федерацию», «демо- кратическую оппозицию», «стремление к народовластию», «политическое народное честолюбие» и пр., и пр., и исказили, опошлили до невероятности величавый и важный смысл слов: земли, земщины, земского собора, веча!.. Как прежде считали очень лестным для Русского самолюбия назвать Бориса похо- жим на Кромвеля, или иного Русского «героя» на героя Гре- ции или Рима, так и теперь наши западники не без гордости стараются найти родственные черты между иными Русскими деятелями, с одной стороны, и чуть-чуть не философами и французскими деятелями второй половины XVIII столетия! Читая их исследования, при всей внешней верности послед- них, вы никак не поймете, например, отчего Русь называется Святой Русью, — название, которого народности не могут же ведь отрицать и самые ярые демократы? Им и дела нет до того, какую нравственную задачу пытается разрешить этот народ, которому они так пылко и отчасти хвастливо сочув- ствуют, какой нравственно-общественный идеал предносится перед ним? Зато как фейерверк затрещат пред вами слова и фразы, вроде: «демократически-отрицательная оппозиция», «социальное народоправное самоустройство», «общинно- демократическое или демократически-общинное развитие». Особенно поразительны этой примесью лжи к истине труды, впрочем, достойные всякого уважения, одного новейшего ис- следователя в области раскола.

    Мы вполне ценим горячее со- чувствие автора к бедствиям Русского простонародья в XVII и XVШ веках, но не можем не пожалеть, что столько работы и таланта потрачено в направлении, так сказать, совершенно отрицательном при очевидном непонимании положительных сторон Русской народности. Вся беда в том, что он смотрит на Русскую историю и на раскол с западно-демократической точки зрения и усердно наводит западно-демократическую краску на события Русской народной жизни. Понимая раскол только и единственно как протест политический (значение протеста он бесспорно имел), автор совершенно упускает из виду его религиозную сторону, ход и развитие религиозной мысли народа, нравственную внутреннюю историю раскола, не видит, не понимает того значения, которое имели и име- ют в жизни Русского народа вопросы веры и церкви. Его со- чувствие к Русскому народу разведено таким простодушно прямым западно-демократическим соусом, его воззрение на Русского мужика, его восторги и поклонение крестьянству так ниже истинного нравственного достоинства Русского крестьянина, наконец во всех его произведениях звучат такие невыносимо-фальшивые ноты, что исследования его, сами по себе очень полезные, теряют наполовину свое значение. Вот, например, наудачу следующее место: говоря о христовщине (которую некоторые называют хлыстовщиною), автор прибав- ляет: «религиозное самозванство Христами-искупителями, так называемые христовщины, выражали не что иное, как и мифическую, религиозно-антропоморфическую персонифи- кацию крестьянского народовластия, мифическое возвыше- ние нравственно человеческого достоинства крестьянской личности, мифическое возведение крестьянской личности до апофеозы» (заметим при этом, что это просто неверно: всякий, будь он князь, поступая в христовщину, мог быть произведен в Христа вовсе не потому, чтоб он обращался в крестьянина, а по своей преданности учению и по другим достоинствам; вспомним также, что и Петр III, по смерти своей, считался одной сектой той же категории Христом и императором). Для нас, собственно, важно самое выражение «крестьянское наро- довластие», а также и этот постоянный эпитет «демократиче- ски», придаваемый автором словам: «раскольничьи общины» и «раскольничья отрицательная оппозиция».

    Демократизм и народность! Что такое демократия, де- мократизм? Эти слова понятны и имеют жизненный смысл там, где им противополагается аристократизм, аристократия, но в нашей жизни и в нашей истории им места нет. На Западе демократизм есть возведение бытовой идеи низших классов общества в политический принцип; другими словами, стрем- лением передать политическую власть простому народу, ма- териальное уравнение всех слоев общества с низшим его сло- ем. Так в теории; на практике демократизм оказывался просто притязанием демократов занять место аристократов. В сущно- сти демократизм есть самое грубое, ослепленное честолюби- ем поклонение государственному принципу, началу внешней, материальной, принудительной, условной правды, и стремле- ние внести это начало во внутрь народной жизни. У нас же, в Российской литературе, это слово не имеет никакого жизнен- ного политического смысла и употребляется ни к селу ни к городу, как простое выражение сочувствия к народу. Странно было бы назвать русского мужика демократом и зараженным духом народовластия, когда он всячески избегает политиче- ской власти, стараясь сохранить от вторжений государствен- ности свободу земского быта! Кажется теперь уже достаточно разъяснено, что ничто так не враждебно народной свободе, как политическое народовластие: если весь народ превращается в правительство, то нет уже народа: правда внешняя вытесняет правду внутреннюю, закон внешний отменяет совесть, одним словом, изгоняется та свобода быта, которую так тщательно оберегал Русский народ от начала государственности, отделяя от себя политическую власть и отвлекая ее на поверхность. Демократизм на Западе имеет законное историческое значение как выражение вражды и борьбы между угнетенным завоеван- ным народом и аристократами-завоевателями. На завоевании основаны все европейские государства и весь их гражданский строй, все политические теории выражают одну-единственную заботу: привести в механическое равновесие эти две борющие- ся стихии. Везде натиск и отпор, нападение и отражение, об- винение в защита, — везде одно и то же: начало проведено и в учреждении конституционных палат, и в устройстве суда, — во всех государственных институтах. Равенство! Но западное равенство есть чисто внешнее равенство гражданских прав, полное внутренней вражды и разделения. Запад понимает ра- венство единственно материальным, грубым, формальным об- разом, определяя его весами и мерой, добывая топором и вся- ческим насилием. Равенство, о котором мечтают социалисты, есть что-то в роде казарменного равенства и того солдатского единообразия, за которым наблюдает начальство, а не живое, свободное единство. Не так понимают равенство Русские и во- обще все славянские народы (преимущественно православные, у которых это начало сохраняется чище, чем, к сожалению, в России). У них есть нечто высшее, чем то демократическое равенство, о котором грезят западные утописты, у них есть братство, то начало духовного христианского равенства, при котором могут законно и свободно существовать различия и в звании, положении и состоянии, предоставленные естествен- ной переработке истории и жизни. Разумеется, мы против вся- кого неравенства гражданских прав, но мы хотим сказать, что никакое гражданское равенство (egalité) не дает еще ни frater- nité, ни liberté, ни братства, ни свободы, — начал нравственно духовных, не добываемых никакой внешней силой, никакими государственными законами и постановлениями.

    Мы желали в этой статье только предварить наших чита- телей о новом замаскированном костюме, в котором является к нам западная ложь, наряжаясь теперь уже в Русской зипун, онучи и лапти и кипятясь фразистым восторженным сочув- ствием к Русскому народу в явлениях его исторической жизни. Об отношении идеи демократизма к идее Русской народности мы, разумеется, не один еще раз будем беседовать с читате- лями, а теперь напоминаем им статьи К. С. Аксакова, поме- щенные в 1 томе Полного Собрания его сочинений (о Земских Соборах, Русская Земля и Государство и пр.). Мы надеемся также в скором времени представить в «Дне» подробный отчет о последних сочинениях о расколе, а также и разбор некоторых новейших западных государственных теорий.

    Ответ Мещерскому. 1

    «Гражданин» в длинной статье 76-го № резко выступил против наших мнений, высказанных в целом ряде статей по поводу новейших дополнительных законоположений о печа- ти. Статья «Гражданина» заслуживает внимания. Она, как в зеркале, отражает то направление мыслей, которое господ- ствует в настоящее время в некоторых петербургских более или менее высших или властных кругах, или даже не направ- ление, а как бы (да простит нам почтенный редактор это вы- ражение и последующее сравнение) сумятицу мыслей, разом поднимающуюся от одного слова «свобода печати» – подобно стае испуганных птиц, внезапно завидевших чучело на ого- роде. Эта сумятица мешает мятущимся даже вникнуть вни- мательно в смысл речей их противников, да и известно, что у страха глаза велики.

    Начать с того, что, ратуя в пользу свободного слова, мы никогда не требовали «необузданной свободы» для всякого слова, какое бы оно ни было, и даже прямо оговорились, что «свобода слова не значит свободы сквернословия» и что бы- вают случаи, когда слово имеет характер действия. Далее мы заметили, что наилучшей гарантией против злоупотреблений свободы печатной речи служит, разумеется, та самопроизволь- ная дисциплина общественных нравов, образцом которой мы указали Англию и которая в этой стране упразднила приме- нение формального о печати законодательства; но что при от- сутствии этой общественной дисциплины (которая и не может всюду так скоро выработаться) из всех существующих форм ограждения по отношению к печати наилучшей представляет- ся судебное разбирательство с просвещенными присяжными. Мы даже выразили согласие с мыслью г. Гилярова-Платонова о пользе установления образовательного и возрастного цен- за для получения права на издание газеты или журнала. Мы сами, впрочем, и не поднимали теперь вопроса о новых рас- ширительных для печати законах, а восстали лишь против но- вых стеснений; мы признавали, позволяем себе признавать и теперь недавно изданные законоположения излишними и чрез- мерно суровыми: предоставлять же право четырем министрам на основании лишь личного усмотрения лишать человека пра- ва на веки вечные что-либо издавать и печатать – с этим ни ум, ни чувство наше помириться не могут.

    Но зато мы, кажется, достаточно выяснили, что наш цензурный порядок – такой чудодейственный снаряд, который бьет тяжелым концом всегда по тем, которых и бить не следует, а другим концом дает лишь некоторую аппретуру вредному товару, сообщает ему соблазнительную приправу запрещенности. Так, по крайней мере, было всегда до сих пор. Мы, сдается нам, неопровержимо доказали, на основании свидетельств исторического опыта, что наша цензура никогда ничего вредного (в широком смысле слова) не остановила, не предупредила, никакому пагубному действию мысли и слова не помешала, а только, нехотя, усугубляла его пагубность и содействовала распространению злотворной лжи в самом ядовитом ее виде, то есть в форме междустрочного смысла и вообще в форме запрещенного плода. А такое распространение тем опаснее, что оно происходит вне критики гласной, громкой, возможной лишь при достаточной свободе обсуждения. Наконец, мы указали до очевидности, что наибольший разлив превратных учений в русском обществе совершился главным образом не посред- ством печати, а другими путями, помимо ее, в эпоху русской вящей цензурной суровости. И так как система подобной на- пряженной суровости никогда слишком долго практиковаться не может – такое воинственное отношение к жизни слишком ненормально и вызывает вскоре страстную потребность отды- ха, то вслед за периодом суровости необходимо всегда настает реакция, при которой, разумеется, проносится в общество (что и было у нас), как весной чрез плотину, много сору, много гря- зи, много лжи и вреда. При всем том наивысшего своего разви- тия и практического применения в нашем обществе пагубные учения достигли уже во времена новой, обратной реакции, ког- да на всех высших административных постах красовался девиз подтянуть и когда на практике подтянутым оказалось только национальное и патриотическое направление в литературе.

    Общие выводы наши следующие:

    Печатное слово – оружие обоюдоострое, производит дей- ствие и благое, и вредное. С последним необходима борьба, но устранить вовсе возможность вредных явлений печати и необ- ходимость борьбы с ней немыслимо. Это зло неизбежное; его приходится допустить ради благой стороны печатного слова, в которой заключается наилучшее, наимогущественнейшее ору- дие борьбы с вредной и лживой ее стороной. Успех этой борь- бы возможен лишь при известной свободе слова. Цензурные стеснения этой свободы ослабляют, а иногда и совсем упразд- няют спасительное действие благой стороны печати, следова- тельно, ослабляют или упраздняют наилучшее орудие борьбы со злом, сами же никогда вполне не достигают своей цели и в окончательном результате приносят более вреда, чем поль- зы. Было бы величайшей, опасной ошибкой предположить, будто с недугами общественными нравственного и духовного свойства можно бороться одними запретительными или от- рицательными мерами, в том числе усугубленной цензурной строгостью. Нужно, напротив, помнить, что целение таковых недугов должно главным образом происходить от прилива в общественный организм свежих, свободных, положительных, здоровых сил духа. Следуя же только и единственно системе запрещений, нельзя логически не прийти к бессмыслице: к не- обходимости сооружения Китайской стены между Россией и всем западным миром.

    В самом деле, ничего кроме Китайской стены нельзя и измыслить, читая статью редактора «Гражданина» и сообра- жаясь с ее направлением. Как иначе оградиться от тлетвор- ных влияний? Возьмем какой-нибудь пример. Случилась, на грех, французская революция еще почти за сто лет тому на- зад. Событие мировое. Однако ж о нем ни слышать, ни ведать не надлежало бы русскому населению, дабы не обольститься ее духом – и не только простонародью, не только получаю- щим «аттестат зрелости», но и действительно зрелым годами и умом русским людям; если уж этому помешать нельзя, то нужно бы принудить всех ведать и судить о ней непремен- но так, а не иначе, как почтенный г. редактор «Гражданина» (составивший, впрочем, себе о революции свое особенное по- нятие также ведь не без помощи запрещенных книжек: ему, верно, удалось прочесть и Тьера, и Мишле, и Карлейля!). Но вот, подите же! Был и у нас век Екатерины, когда распростра- нение идей Руссо, Вольтера, Дидро чуть не покровительство- валось самим правительством; помимо всякой русской печати целые поколения, здравствовавшие до половины нашего сто- летия, жили и мыслили в «духе идей XVIII столетия» и вос- питывали в сем духе детей и внуков! Прибавьте к этому сотни тысяч русских путешественников всех званий и состояний, не переводящиеся за границей, сотни тысяч иностранцев, про- живающих в России... Какая цензура могла бы воспрепятство- вать при этих условиях заразе тлетворного вольнодумства, религиозного и политического, проникающего из Франции? И можно ли уберечься от этой заразы внешними средствами? Можно и должно обличать злую сторону революции, но та- кому обличению никто не поверит, если не покажут явления со всех сторон. Следовательно, нужна правда о революции; нужно здесь, как и для всякой лжи, живое противодействие, без которого никакие запреты не спасут и не помогут, а живое искреннее противодействие может возникнуть и стать пло- дотворным только в атмосфере, где совесть не чувствует над собой насилия, где не обрезаны крылья духу или, по выраже- нию апостольскому, – где «не угашается дух».

    Что известный разряд печати не возбуждает нашего со- чувствия и вызывает с нашей стороны жесткий отпор, – это всем ведомо; именно ради возможности этого отпора мы и до- рожим тем относительным простором, который de facto еще существует для печатного слова. Но как бы ни было ложно на- правление многих газет и журналов, совершенно несправед- ливо сваливать на них всю вину за наше настоящее, делать их ответственными за чужие грехи! Редактор «Гражданина» пи- шет, например, что печать «научает народ быть недовольным всем и искать и желать иного»... Но разве печать повинна в воз- никновении в народе штунды и иных разных сект, свидетель- ствующих о недовольстве народа нашей церковной казенщи- ной, формализмом церковного пастырства и т. д. и об искании народом действительно иного, лучшего в области религиоз- ной?! Одним запретом, одним сажанием штундистов в тюрьму разве помогли делу? И при чем же тут печать? Едва ли также есть надобность «научать народ быть недовольным» грабежом волостных писарей и той неравномерностью несомых им тя- гостей, об устранении которых недаром же так заботится на- стоящее правительство?

    По мнению «Гражданина», мужик только из печати узна- ет, когда он выложит последний грош из кармана на взятку чиновнику, или, когда вместо чернозема ему отмежуют песок! Но князя Мещерского едва ли убедят даже и эти доводы. С па- фосом негодования восклицает он, что «эпидемия семейных у крестьян разделов, страшное увеличение (?) преступлений, кражи и убийств с целью грабежа, недоверие крестьян к ба- рину, охлаждение его чувств к священнику» – все это «есть прямое последствие такой (то есть существующей) свободы печати»... Так может восклицать только человек, совсем зажив- шийся в Петербурге! Эпидемия семейных разделов у крестьян вызвана печатью!! Это даже совестно и читать...

    Вот до чего, до какой, с позволения сказать, нелепости способно доходить упоение «консерватизмом»! А о двухсот- летнем крепостном рабстве, воспитавшем неизгладимое до сих пор недоверие крестьянина к барину, «Гражданин» и не помнит?.. Коротка же у него память!.. Чего же хочет редактор? Уничтожить всякую гласность так, чтобы печать не сообщала ни о каких злоупотреблениях, ни о каких фактах жизни? Что- бы всякий, читая газету, выносил убеждение, что «все обсто- ит благополучно», хотя бы на практике ежечасно испытывал противное? Одним словом, чтоб водворилась вновь та темь и глушь, под покровом которых производились бы безгласно хищения государственных земель и денег и вся та вопиющая кривда, которой так было вольготно в старое время, в пору без- молвия и торжества казенной «благонамеренности»?..

    Признаемся откровенно, наши статьи о печати были на- писаны отчасти под впечатлением выражения «Гражданина»:

    «печать следует заставить быть благонамеренной»... «Благо- намеренность!» Жестоко слово сие. Слово печальной памяти. Жутко становится, когда его слышишь. Ввиду этого выраже- ния мы и напомнили в одной из своих статей о том времени (с 1825 по 19 февраля 1855 гг.), «когда самый воздух был на- поен, по-видимому, испарениями «благонамеренности». О ней кричал Аракчеев; только это слово и было на устах в ту трид- цатилетнюю пору, когда пытались (конечно, не вполне удач- но) взять в казну совесть, душу, мысль, веру и отпускать их на пользование казенными размеренными, патентованными пайками... увы! Пайками этими раздавались только пошлость и подлость!.. Когда богохульно печаталось в официальной ин- струкции казенным учебным заведениям, что «Государь есть Верховная совесть», то есть искажалось истинное высокое зна- чение царской власти, упразднялся авторитет Божий, упразд- нялось слово Божие, начертанное, по выражению Апостола, «на сердцу человеческих»...

    Все это миновало, слава Богу, со вступлением на престол Александра II. Ужасное зло нигилизма, растлевающее теперь русское общество и покрывшее скорбью и позором русскую землю, откуда оно взялось, между прочим? Вдумайтесь при- стально. Не окажется ли, пожалуй, что его настоящий, закон- ный родитель – именно мертвечина казенщины, что нигилист – это злая реакция казенному «благонамеренному человеку»? Не приходится ли нам теперь только расплачиваться за старое?

    В том-то и опасность казенного формального вторжения в область духа, что оно, при малейшей бестактности, способно опошлить, обездушить, обессилить всякую истину, все прекрас- ное, достойное благоговения и хвалы, и даже вызвать опасное противодействие, а порой и ненависть к тому, что само в себе добро и благо... Да и кому в мире чиновно-бюрократическом при наших полицейско-канцелярских порядках может быть вручен критериум «вредного направления», с одной стороны, и «благонамеренности», с другой?..

    Но довольно. В заключение заметим «Гражданину», что он совершенно напрасно уподобляет Христу и Апосто- лам цензоров и полицию, утверждая в своей защите суровых цензурно-полицейских мер, что ведь «Христос и Апостолы преподавали же самые строгие заповеди в ограждение свободы слова от сквернословия и хулы на Духа Святого»! Что же тут общего с полицией и министерством внутренних дел? Если подражать указанному примеру, так и следует ограничиться одним заповедыванием; полицейских мер никаких Евангели- ем не рекомендовано. Христос ведь причисляет к смертным грехам и гордость... Следует ли из этого, что всякого гордо- го человека нужно сажать на съезжую?.. Одним словом, хотя редактор «Гражданина» и объявляет о себе в одном из №№ своего журнала (в обращении к г. Гилярову-Платонову), что ведь он, редактор, «человек, глубоко верующий в Бога» (бла- жен, кто может так о себе выразиться, взирая на текст еван- гельский о зерне веры горушном, и другой: «верую, Господи, помози моему неверию!»), однако ввиду такого избытка его благочестивой ревности мы бы не пожелали поручить ни ему, ни его последователям или единомышленникам суд и распра- ву над литературой...

    С достодолжным уважением к почтенному редактору позволим себе, со своей стороны, напомнить ему, во-первых, завет Апостола: «не угашайте духа», а, во-вторых, остроумно- шутливое изречение французского романиста Шербюлье (уже цитированное нами однажды), что le bon Dieu aime mieux ceux qui le renient que ceux qui le compromettent2.

    Петербург и Москва

    Sanktpetersburg, столица Российской Империи со вре- мен того царя, который сам большей частью подписывался под указами «Piter», – Sanktpetersburg... Мы с намерением употребляем латинские литеры, чтобы не опустить ни одно- го звука в этом иностранном имени, в котором, при Русском правописании и произношении «Санктпетербург», недостает одной буквы; и хотя всего приличнее облекать эти немецкие звуки в вполне соответственную им одежду готических пись- мен: Sanktpetersburg, однако же мы предпочитаем в настоящем случае латинский шрифт как более у нас известный... Итак, Sanktpetersburg или Sanktpeterburg с некоторого времени стал сильнее, чем когда-либо прежде, издеваться над древней Рус- ской столицей — Москвой, по крайней мере, в произведениях своей периодической прессы. Особенно смелым наездником в этом отношении выступает Sanktpetersburg’ская газета «Со- временное Слово»: она не пропускает случая, чтобы не поглу- миться над известным выражением, что Москва есть сердце России, над Московской неповоротливостью в деле того про- гресса, которого die Hauptstadt Sanktpetersburg считает себя, и, конечно, справедливо, достойным представителем; над Мо- сковской своеобычностью, стариной, над верностью старине, над всем тем, наконец, что дорого в Москве стольким миллио- нам Русского народа, что связывает ее с остальною Русью.

    Все это совершенно в порядке вещей: не можем же мы в самом деле требовать сочувствия к Москве, к Руси, к Русскому народу от Rigasher или Sanktpetersburg – �eitung. Нет ничего удиви- тельного и в том, что «Современное Слово» встретило грубы- ми насмешками известие о проявившемся будто бы у Русских купцов стремлении освободиться из-под школьной ферулы современного официального просвещения и добыть своим детям такого образования, которое, даруя им высшее знание, в то же время не отрывало бы их от коренных начал народ- ной жизни. Как нисколько также не показалось странным, что публицист, воспитанный и взлелеянный Sanktpetersburg‘ом и сроднившийся, слюбившийся с ним до степени сердечного трепета всякой раз, когда о нем говорят, что этот публицист клеймит названием «византийства» не только направление «Дня», не только основную стихию Русской народности, но даже — как бы вы думали, читатель? — даже отвращение хри- стиан к магометанскому игу. Наше выражение о тяжести для славянских христиан магометанского ига подало повод редак- ции «Современного Слова» к негодованию — очень забавно- му. «Византийство!» – восклицает она, давая разуметь, что по- добное отвращение христиан от магометанства есть признак невежества, остаток грубых времен, наследие Византии, след той тьмы, которую напустила на нас Византия. «Не на этом основании следует сочувствовать славянам, толкует санктпе- тербургский прогрессист, а на основании расового сходства иди единства пород: расы мы одной, вот в чем дело»! Мы бы дорого дали, чтоб видеть, как редактор «Современного Слова», обратился бы с такой речью о расе и о византийстве к муже- ственному населению Сербии, Черногории, Герцеговины, Бол- гарии, которое только верности вере отцов обязано сохранени- ем своей народности и которое давным бы давно купило себе спокойствие и благоденствие, если бы питало менее отвраще- ния к мусульманскому вероучению, если бы признало Коран за истину, как это и сделали Боснийские землевладельцы... Этого не разобрал, конечно, г. Редактор!! Повторяем, мы не ожидали никогда сочувствия от Санкт-Петербурга, точно так же, как не ожидаем сочувствия ни от Митау, Либау, Пернау, Виндау; мы бы даже не обратили внимания на разновременные набеги «Со- временного Слова» на Москву, если б все эти частные явления не примыкали к явлению общему и общественной важности, если б они, взятые вместе, не составляли симптомов того не- дуга, которым уже полтораста лет болеет Русь.

    Антагонизм Москвы и Петербурга не нов в Русской ли- тературе: иногда потухая, иногда вспыхивая с новой силой и потом опять ослабевая, он не прекращался с самой той поры, как возникла у нас литературная деятельность: здесь не место говорить о проявлении этого антагонизма в других сферах жизни. Вполне же разумную основу в области сознания дало ему то направление в науке и литературе, которое твердо стало за духовные права Русской народности, за свободу и самостоя- тельность Русской мысли, и которое, по свидетельству даже врагов своих, немало потрудилось для Русского самосознания. Дело в том, что это постоянное состязание вовсе не походило на борьбу или соперничество двух равноправных больших го- родов, как это встречается иногда в Европе, ни на отношения, полные презрения с одной стороны и зависти с другой — про- винциализма к столичной цивилизации. Нет: Москва и Санкт- Петербург выражают собою два розных начала, исторических и жизненных, находящихся в постоянном противоречии, и это-то противоречие и перенесено было мыслящей частью общества в область литературы.

    С Петра начинается санкт-петербургский период Русской истории, в котором застает нас тысячелетие Русского госу- дарства и о котором еще в 1846 году в первый раз простран- но было разъяснено читающей публике К. С. Аксаковым в его диссертации о Ломоносове, а затем и во всех последующих его трудах. Мы не станем входить в подробное определение всего того смысла, какой заключается в явлении Санкт-Петербурга, во-первых, потому, что об этом было говорено достаточно, и публике более или менее известно; во-вторых, потому, что распространяться об этом значении С.-Петербурга крайне неудобно: С.-Петербург прикрыт такой защитой, какой Москва не имеет (к счастью) и которая затрудняет всякое прямое на него нападение. Разрыв с народом, движение России по пути запад- ной цивилизации, под воздействием иного просветительного начала, измена прежним основам жизни, поклонение внешней силе, внешней правде; одним словом — вся ложь, все насилие дела Петрова, — вот чем окрещен был городок, Питербурх, при своем основании, вот что легло во главу угла при созидании новой столицы. В деле Петровом, независимо от его всемирно- исторического содержания, независимо от того, что не прехо- дит, что остается от той доли, которая выделяется и должна выделяться в кровообращение народного организма, — есть настолько же, если не более, элементов случайности, времен- ности, зла, насилия, лжи, запечатленных его необыкновенной личностью. Дело Петра имеет значение: и как переворот, как революция, и как исторический момент в ходе нашего обще- ственного развития. Но для того чтобы оно получило значе- ние момента, чтоб оно поступило в общий запас исторической жизни народа или того исторического материала, который раз- рабатывается, претворяется, переживается народным организ- мом, необходимо, чтоб оно прекратилось как переворот.

    Переворот еще не кончился, еще длится: мы еще не изжи- ли элементов личных и случайных, внесенных страстной, мо- гучей личностью Петра в его дело, элементов лжи и насилия. Это-то и есть, собственно, что мы называем Петербургским периодом (разумей все по отношению к литературе и просве- щению). Действительно, внешняя история совершается теперь вся в Петербурге: это его время; он действительно носитель исторической идеи Петра, как переворота, во всем случайном временном характере этого явления; он действительно стоит впереди, он, так сказать, передовой человек внешнего движе- ния, данного Петром России, передовой человек лжи, сопрово- ждающей наше духовное и умственное развитие.

    Таково значение Санкт-Петербурга. Он не живет одной жизнью с Москвою и со всею Русью, не составляет части ор- ганизма, по крайней мере еще не вошел в состав организма. Он совершенно извне относится к России. Подтверждение этому вы найдете во всей петербургской литературе (предваряем читателей, что мы говорим о господствующем типе той и другой литературы, а не об отдельных явлениях). Санкт- петербургские газеты толкуют много о либерализме и демо- кратизме, но, как мы уже имели случай заметить, они со всей запальчивостью того деспотизма, который внесен Петербургом в дело нашего просвещения и развития, угнетают насмешками, ругательствами, постоянными оскорблениями самые святые чувства Русского народа, свободу его верования, обычая, жиз- ни. Их либерализм является насилием и тиранией в отношении к Русскому народу. Для них, как воплощающих собой идею Санкт-Петербурга, нет ничего заветного в Русской истории до Петра, в этой «дикой Азии нашего прошедшего», как вы- ражается «Современное Слово». Все это очень естественно и понятно, иначе Санкт-Петербург и думать не может: в против- ном случае он бы противоречил своему призванию, отрицал бы свой собственный принцип, которому санкт-петербургская пресса, надобно отдать ей справедливость, так вполне верна, так храбро служит.

    Страдания, боль, внутренняя работа земских сил, стрем- ление к самобытности просвещения – все это возбуждает в петербургских газетах одно презрение (очень похожее, между прочим, на презрение цивилизованного дворового или лакея к простому крестьянину). «Москва хворает, в Москве весьма неладно», – восклицает очень наивно то же «Современное Сло- во», «там ни много ни мало купечество, говорят, недовольно воспитанием своих детей в гимназиях!» И какому ливню ру- гательств и насмешек подверглось купечество за то, что смеет быть недовольно тем направлением воспитания, которым до- волен Санкт-Петербург!

    Мы не станем теперь говорить о значении Москвы и о том благодеянии, которое оказал ей Петербург, оттянув к себе на поверхность всю внешнюю нашу историю за последние полтораста лет. Тем свободнее могла производиться в Москве работа народного самосознания, и очищаться от всех исторических случайностей и всякой исключительности Русская мысль. Москве предстоит подвиг завоевать путем мысли и сознания — утраченное жизнью, и возродить Русскую народность в обще- стве, оторванном от народа. Довольно сказать, что Москва и Русь одно и то же, живут одной жизнью, одним биением серд- ца, — и этими словами само собою определяется значение Мо- сквы и отношение ее к Петербургу. Они же объясняют и тот антагонизм, который существует в литературе обоих городов и на который мы указали в начале нашей статьи.

    Из всего сказанного ясно, что истинный либерализм и Русское народное чувство невозможны для санкт-петербуржца, если он санктпетербуржец не по одному месту жительства, а по принципу, ясно им сознаваемому.

    Это было бы contradiction in adjecto, одно исключает другое. Нельзя в одно и то же время служить Богу и мамоне, нельзя в одно и то же время быть Русским и Петербуржцем, либералом и адептом или орудием Петровского переворота; поклоняющийся Петру поклоняется Петровской палке. Поэто- му мы со своей стороны не только не даем никакой цены ли- берализму санкт-петербургской прессы, но положительно ему не верим, точно так же, как и санкт-петербургскому благово- лению к Русской народности.

    В последнее время санкт-петербургская литература стала очень много толковать о национальном принципе, о народно- сти; некоторые ее органы славянофильничают напропалую, а молодые санктпетербуржцы щеголяют в красных рубашках и поддевках. Вы бы очень ошиблись, читатель, если б вывели из того заключение, что Санкт-Петербург протестует сам против себя, против своего принципа, который один и дает ему исто- рическое значение и известную силу жизни; вы были бы непра- вы, если б вообразили, что вся эта санкт-петербургская русомания есть действительное искреннее пробуждение в жителях Санкт-Петербурга народного Русского чувства. Повторяем, мы еще не изжили всей той исторической лжи, которой носителем является для нас Петрова столица. Мы должны будем пройти сквозь новый вид, новый фазис лжи, и если в прежнее время Русские, обезьянничая, передразнивали немцев и рядились в немецкие кафтаны, то теперь немцы или санктпетербуржцы обезьянничают, передразнивают Русских и рядятся в Русские зипуны и охабни. Последняя ложь горше первой...

    Об этом мы поговорим как-нибудь в другой раз, в особой статье...

    Петербург или Киев?

    «Петербург или Киев»? «Будет ли когда исправлена ошиб- ка, сделанная Петром? Будет ли когда средоточие правитель- ственной деятельности перенесено с Ингерманландских болот в страны более плодородные, например Киев»? Вот вопросы чрезвычайной важности, выдвинутые вперед неизвестным ав- тором статьи, помещенной в сентябрьской книжке «Русского Вестника» под скромным заглавием «Заметки о хозяйствен- ном положении России».

    Господин � (под этой буквой скрыл автор свое имя) рассматривает вопрос о столице с точки зрения чисто экономи- ческой. Признавая главной виной настоящего безденежья «бедность России», — в том смысле, что производительность страны не удовлетворяет ее потребностям, развилась несоот- ветственно с ними и вообще получила ложное, искусственное направление, — автор видит причину такого явления в искус- ственном сосредоточении Русской жизни на северных оконеч- ностях государства. «От среды, в которой находится столица, едва ли не зависит характер всего государства, говорит г. �: «будь столица России, продолжает он, не на тундрах Ингер- манландских, но в Киеве, Харькове, Таганроге, Россия в гла- зах европейцев не была бы страною бесприютной, холодной, и, гордясь первопрестольным городом, всякий Русский любил бы его и чрез него чувствовал бы более привязанность к своей родине».

    Далее автор с помощью положительных статистических данных и теоретических доводов старается доказать, что «необходимость искусственного создания на болотах Ингер- манландских целого многообразного мира извратила наши понятия о естественных условиях жизни» и поглощает силы России самым непроизводительным образом; что пятьсот верст отличного шоссе связывают С.-Петербург с увесели- тельными местами в его окрестностях, в то время как в Южной России, богатой произведениями, требующими сбыта, нет не только шоссе, но и сколько-нибудь проездных дорог весной, осенью и во время ненастья; что «под влиянием самых невы- годных климатических и почвенных условий в С.-Петербурге все обходится дороже, чем где-либо и требует неизвестных в других местах расходов, например для укрепления строе- ний на болотном грунте, для снабжения столицы жизненны- ми припасами и проч.; что, наконец, «юноши, отлученные от природы, выращенные узниками в стенах громадных зданий, под свинцовым небом Петербурга, не могут быть здоровы ни телом, ни душой».

    «Все приняло бы другой вид, – утверждает автор, – если бы столица была на Юге; вся Русская жизнь сложилась бы ина- че; «неисчислимы были бы выгоды сосредоточения Русской жизни около бассейна Черного моря, и «не подлежит сомнению, что экономическая будущность России зависит от той степени развития, которая впредь будет дана южным губерниям, хотя бы в ущерб северным. Предположив, что столицею России был бы, например, Киев вместо С.-Петербурга, автор исчис- ляет изменения, которые должны от того произойти, именно:

    1) «Западные, возвращенные от Польши губернии скрепились бы неразрывными узами с остальными частями государства»;
    2) «Россия сблизилась бы с Южно-Славянскими племенами»;
    3) «Южная полоса империи воскресла бы к новой жизни»; Новороссийские степи заселились бы и усилили бы свои посевы;
    и 4) «От перенесения тяжести империи на Юг Россия стала бы богаче и самостоятельнее». Для оправдания своих выводов, г. � входит в подробное рассмотрение хозяйственного, финансового, промышленного и торгового положения России.

    Таков вопрос, поставленный автором статьи «Русского Вестника». Вполне соглашаясь с его мнением о достоинствах Ингерманландской трясины, мы, разумеется, вполне расходимся с его мыслью о необходимости перенести столицу России в Киев. Вообще нам кажется странным рассматривать значение столицы с точки зрения чисто экономической, как будто одни хозяйственные выгоды руководят народом в создании народ- ного и правительственного центра, но еще страннее представ- ляется самая возможность вопроса о том, где быть средоточию Русской жизни? Неужели, после тысячи лет исторического гражданского существования Россия может еще спрашивать себя: где ее столица, куда ее поставить? Не то в Киев, не то в Харьков или Таганрог? Жалкая та земля, которая в течение целых десяти веков не обрела своего центра тяготения и спо- собна еще и теперь влачиться то в ту, то в другую сторону, по ветру, смотря по тому, откуда и какой теорией дует! Но дело в том, что Россия вовсе и не задается такой задачей, что этот во- прос давно порешен Русским народом, порешен и в историче- ской его жизни, и в сознании: только для нас, для отвлеченной мысли вашего образованного общества, потерявшего живую историческую память и непосредственное чувство своей исто- рии, может существовать какое-либо сомнение в этом отноше- нии! Мы до такой степени утратили всякой смысл живого дела, всякое понимание естественного органического процесса в истории, что, толкуя о либерализме, мы и не замечаем, сколько страшного деспотизма, — и что еще хуже — сколько бессозна- тельной деспотической привычки в самых благонамеренных наших соображениях, в самом складе нашего мышления, даже в ученых наших приемах в той области наук, которые имеют прямую связь с гражданским, экономическим и нравственным бытом нашего народа. Конечно, только такая школа, в какой с лишком полутораста лет вышколивалось Русское общество, способна была приучить нас в такому полному забвению о правах народа в истории и породить притязания — заменить органическую работу распоряжением внешним, взять на себя простодушно обязанности народного творчества, переделы- вать историю, навязывать народу в столицы город по наше- му усмотрению!.. Господин � во всей своей статье даже и не упоминает о Москве, как будто она совершенно ни при чем в Русской истории и жизни, как будто она не есть единственная столица Русской земли!

    Мы сказали: единственная, хотя у нас и считаются две столицы, т. е. кроме Москвы — Санкт-Петербург. Две столи- цы! Это странное явление лучше всего свидетельствует о вну- треннем разрыве, внесенном в Русскую историческую жизнь переворотом Петра, и представляет такую же аномалию, как в мире физическом две головы на одном туловище, два сердца в одном теле. Что такое столица? Столица есть средоточие жизни народа как цельного политического организма, другими сло- вами, средоточие, которое творит сам народ, слагаясь в цель- ное гражданское тело. Все равно как сердце, как узел нервов в человеческом организме, так и столица есть сердце, узел нерв всей общественной, гражданской, земской и государственной жизни народа. Очевидно, что двух столиц в одной земле быть не может, это нелепость, бессмыслица, в которой одно понятие исключает другое. Точно так же бессмысленно предполагать, что столицу можно сделать там или здесь по произволу, когда столица дается самой жизнью народа, всем долгим органиче- ским процессом истории. Это так же невозможно, как невоз- можно учинить язык французский природным языком Русско- го народа, изменить цвет кожи, волос и другие свойства его физической природы. Конечно, при расстройстве организма отправления его могут совершаться неправильно, и обязан- ности одного органа переноситься частью на другой, но это есть признак ненормального, болезненного состояния, которое может держаться до тех пор, пока не нарушает главных усло- вий жизни, основных законов органического существования. Организму, пораженному такой болезнью, предстоит или вос- становить правильность своих отправлений или же, расстраи- ваясь все более и более, наконец погибнуть.

    Повторяем: у России одна единственная столица — Мо- сква; Sanktpetersburg не может быть столицей Русской земли, и никогда ею не был, как бы ни величали его в календарях и официальных бумагах. Санкт-Петербург не столица, создан- ная исторической жизнью Русского народа, а местопребывание правительства со времени царя, подписывавшегося на ука- зах, обращенных к Русскому народу, по-голландски — Piter. Без всякого сомнения, правильность отправлений народного политического организма предполагает единое средоточие правительственное и народное; этого требует союз власти с на- родом, органический элемент, присущий самой власти. Только с нарушением цельности организма и по мере того, как стало убывать этого органического элемента в правительстве и есте- ственная его связь с землей стала заменяться искусственными привязями, утвердился обычай пребывания власти в Санк- Петербурге. Известно, что после смерти Петра мысль о воз- вращении правительства на родину, в Россию, из Ингерман- ландии возникала с новой силой при Петре II и при Елисавете, и только Екатерина II, не встретившая в Москве сочувствия (одушевлявшего С.-Петербург) в минуту ее воцарения, упро- чила за С.-Петербургом то значение, которым, «к несчастию для России», по замечанию г. �, он пользуется и доныне. Но, когда теперь Русское общество все более и более проникается сознанием своей народности, когда все поддержки и подпор- ки, весь фундамент, нагроможденный с Петра, пошатнулись и оказываются ненадежными, и политическое наше здание, по- колебленное историческими событиями, осело, — к нашему общему спасению, на материк народной почвы, — теперь, мы уверены, близится время, когда, с одной стороны, чувство са- мосохранения, с другой — естественное влечение к восстанов- лению цельности общественного организма и союза власти с народом — возвратят столице народной значение средоточия правительственного. Весь этот вопрос о столице исследован и обсужден шире и глубже, с полнотой исторических доказа- тельств в статье К. С. Аксакова, писанной еще в 1856 году, ко- торую мы предлагаем вниманию наших читателей.

    Мы считаем, однако же, нелишним предпослать этой ста- тье несколько слов во избежание могущих возникнуть недо- разумений. Мы предвидим два возражения: Во-1-х, что Россия, достаточно окрепнув, не перестанет быть Россией, хотя бы столица ее была и в Киеве, и в Таганроге; во-2-х, что вступив в новый период своей истории после Петра, ставши империей, а не Московским государством, она должна была создать для империи новую столицу, новый центр тяготения, каковым не могла уже быть Москва, создание допетровской Руси. Ответим на это вкратце, Не слепое чувство привязанности к Москве (мы ясно ви- дим недостатки и даже пороки, принадлежащие ей, во сколько она уклоняется от своего призвания), не местный патриотизм заставляет нас отстаивать права Москвы, но глубокое вну- треннее убеждение, опирающееся на свидетельство Русской истории и Русской народной жизни. В каждом историческом явлении есть внутренняя сила, которая дала ему бытие; в каж- дом политическом организме есть основная стихия, которой он есть, живет и движется. Таковой основной стихией в соз- дании России явилось Великорусское племя. Его характером, его типом запечатлены все исторические судьбы России, его духовной и нравственной силой закалено наше исполинское государство. Россия не есть совокупность или искусственное сочленение разнородных тел (не агломерат и не агрегат на техническом языке ученых), но — повторяем — цельный ор- ганизм, развившийся извнутри, сложившийся собственной си- лой. Жизнь этому организму дало, дает и может давать только Великорусское племя. Будь это не Великорусское племя, Рос- сия не была бы Россией, имела бы другую судьбу и другую будущность, — лучшую или худшую, мы не знаем, это во- прос другой; но почва, на которой зиждется основание нашего здания, есть племя Великорусское и выражением его жизни и силы является Москва. Как Великорусское племя стало средо- точием для прочих Русских племен, так и Москва стала при- тягательным государственным центром для прочих Русских земель. Если б средоточие России было в Киеве или теперь насильственно перенесено в Киев, степи бы, конечно, оживи- лись и пшеницы бы прибавилось, но старый Русский материк подвергся бы запустению, основная стихия, которая одна дает жизнь всему организму РОССИИ, иссякла бы, перестала бы действовать, и тогда никакая пшеница, никакое процветание Новороссийских степей не спасло бы Русского государства: могло бы возникнуть иное, но не то, которое заявило себя в истории, которого судьбы так кровно и духовно близки наше- му сердцу, преуспеяния которого мы все так горячо желаем. Этой-то основной органической стихии и не хотят призна- вать ни г. �, ни другие наши публицисты и деятели, ни санкт- петербуржцы, нападающие на Москву, ни вообще русские немцы.

    Москва, по выражению К. С. Аксакова, с самого своего начала подняла знамя единства Русской земли и государства и сама явилась выражением и средоточием этого единства. Но это единство не должно быть смешиваемо с централизацией и значит — духовная и внешняя цельность политическая и зем- ского организма, а вовсе не сглажение всякой личности и так сказать самости областей, городов, сел и населений, и вовсе не насильственное притяжение всякой местной администра- тивной жизни к центру. На все это имеются положительные доказательства в истории. Централизация есть явление позд- нейшее, принадлежащее Империи. Мы всегда стояли против централизации и в пользу единства, с полным простором для местного самоуправления, разумея последнее вовсе не в смыс- ле, нарушающем политическое единство и государственную цельность нашей Русской Земли, и вовсе не в смысле каких- нибудь политических федераций (вопрос о федерации есть вопрос праздный, мертворожденный плод досужей отвлечен- ности нашего оторванного от народа общества). Чем более народных начал ляжет в основание нашего управления, тем крепче и сильнее будет единение Великорусского народа с народами Малой, Белой, Червонной Руси и со всеми другими народами, а преобладание народной мысли и духа в управ- лении неразрывно с преобладающим значением Москвы как столицы. Итак, самый интерес областей, входящих в состав России, связан с восстановлением в Москве правительствен- ного средоточия. Многие ставят в достоинство Петербургу именно то, что он чужд всякой национальности и выражает собой отвлеченную идею государства, свободную от всякой исключительности. Действительно, как выразился Хомяков, Петербург есть город иностранный в том смысле, что куда его ни поставь, он везде и для всякой земли будет иностранным: в России, Германии, Франции, где бы то ни было он воплощает собой самую идею иностранности, но нужно ли говорить, что подобное государство, выражающее собой одну отвлеченную идею государственности, никакой внутренней жизни и силы иметь не может, напротив, мертвит всякую жизнь и силу и само становится трупом? Это та Петровия с петровцами, не- мецкая государственная мечта о России, на которую мы уже однажды указывали; это та самонадеянность, тот деспотизм отвлеченной бездушной мысли, которая думает заменить ме- ханическим снарядом свободную силу творчества и могуще- ство жизненных отправлений. Заметим, кстати, одно: все при- ращения Русского государства, совершенные Москвой, крепки и связаны с ней органическими нитями; например, Поволжье, Сибирь, Астрахань и проч. Казань через шестьдесят лет по- сле завоевания является в первом ряду городов, отстаивающих Москву и независимость России во время междуцарствия, уже живет одной жизнью со всей Русью; земли колонизуются сами собой, без помощи Ангальт-Кеттенских и Швабских колони- стов. Вспомним, что приобрели мы после Петра и в каком от- ношении находятся теперь эти приобретения к России и много ли успели мы с новым способом колонизации.

    Мы не отрицаем того спасительного действия, кото- рое имел и имеет Петербургский период нашей истории на внутреннее развитие России. Самое отвлечение внешней деятельности на оконечность империи дало возможность созреть и выработаться нашему народному самосознанию. Путем отрицания той национальной исключительности, ко- торой не лишено было отчасти наше историческое развитие, пришли мы к сознательной оценке наших народных начал и их общечеловеческого значения, но как скоро это сознание перейдет в жизнь, — историческая роль Петербурга сама собой оканчивается.

    Мы сказали однажды, что Петербург есть передовой человек лжи, присущей нашему общественному развитию.

    Всякая ложь имеет два исхода: или, развиваясь логически до нелепости, — самоубийство; или же, при нравственной реак- ции, — самоотречение. Русская История богата нравственны- ми явлениями, и мы убеждены, что Петербургу в награду за неутомимую искреннюю благонамеренность многих его дея- телей предстоит именно этот последний нравственный путь, что он примирит с собой Русь и окажет ей последнюю, но выс- шую услугу, собственным отрицанием самого себя, как прави- тельственного средоточия Русского государства.

    Настало ли это время — судить трудно. Может быть, и Москва, после столь долгого запустения, еще не довольно сама очистилась от той порчи, которая отчасти проникла и в ее жизнь, не довольно окрепла народным самосознанием, что- бы безопасно соединить с средоточием народным средоточие власти; может быть, и Петербург еще не совершил полного круга своей исторической лжи (которой, Бог даст, мы будем обязаны своей правдой), — все это может быть, без сомнения. Мы во всяком случае не желали бы нисколько, чтобы Санкт- Петербург переселился в Москву, но желаем видеть в Москве правительственное средоточие, свободное, чистое от начал, воплощаемых Санкт-Петербургом, и убеждены, что рано или поздно столица Русской земли как прежде была столицей Рус- ского государства, так и снова будет!..

    САМОДЕРЖАВИЕ И СВОБОДА
    Ошибочность взгляда, будто свобода слова несовместна с существующей у нас политической формой правления

    В последний раз мы изобразили – кажется, в картине до- вольно яркой – печальное, жалкое положение нашего совре- менного русского общества, пришедшего к сознанию своей совершенной несостоятельности, своего полнейшего нрав- ственного и духовного бессилия. Ничто так не гнет душу, нет в мире ощущения более тягостного и мучительного, как это сознание своего бессилия, как это внутреннее безверие в свои силы! Оно умерщвляет в самом зародыше всякое начинание, поражает слабостью всякую деятельность, разъедает, подтачи- вает своим тайным ядом все, что еще остается живого и цель- ного в общественной жизни. Такая неспособность, такая импо- тенция нашего общества парализует, в свою очередь, добрые начинания и самого правительства, – истощающегося, как мы сказали, в бесплодных, хотя нередко и благородных уси- лиях. Едва ли позволительно надеяться, что внешние и извне налагаемые на общество либеральные учреждения воскресят и оживят общество, когда для жизни самих этих учреждений нужно присутствие жизни духа и духа жизни (по выражению поэта), которых именно недостает нашему обществу! Никакие реформы – ни преобразование судов, ни земские учреждения, ни новое городское «самоуправление» не принесут даже и той пользы, которую бы они могли дать (независимо от своих соб- ственных внутренних недостатков) при таком нравственном, или – лучше – безнравственном состоянии общества! Впро- чем, более подробный ответ на вопрос, в какой степени так на- зываемое у нас проектированное «общественное самоуправле- ние» может усилить и укрепить наше общество, мы находимся в необходимости отложить до другого раза, но уже и из того, что выражено нами, кажется ясно, что дело не во внешних учреждениях, требующих для своего действования участия готовых сил общественного духа, а в том, что может оживить самый дух, возродить самые силы. Примеры всего лучше по- яснят нашу мысль. Если человек поражен слепотой, болен ка- тарактой на глазах, то напрасно будете вы вооружать его до- спехами и давать палицу в руки, чтобы он мог защищаться от врагов, когда прежде всего нужно бы снять с него катаракту и возвратить ему зрение! Если узник чахнет от недостатка све- жего чистого воздуха, то никакое благодетельное разрешение самоуправляться внутри своего смрадного жилища не даст ему ни здоровья, ни сил для ходьбы и движения, пока он не дохнет свежим и чистым воздухом!

    Как ни благодетельны многие реформы, но для успеха са- мих реформ необходимы были бы, по нашему мнению, такие меры и средства, которые бы непосредственно действовали – не на ту или другую внешнюю часть общественного организ- ма, а на весь его внутренний строй, в его целости, на общее на- чало органической жизни. Действие этих мер и средств чисто нравственное и похоже, по выражению одного писателя, на так называемые тонические средства в медицине, то есть дающие общий тон физическим отправлениям больного человеческо- го организма. К таковым мерам относим мы свободу мнения и выражения его в слове.

    Мысль, слово! Это та неотъемлемая принадлежность че- ловека, без которой он не человек, а животное. Бессмысленны и бессловесны только скоты, и только разум, иначе, слово – упо- добляет человека Богу. Мы, христиане, называем самого Бога – словом. Посягать на жизнь разума и слова в человеке – значит не только совершать святотатство Божьих даров, но посягать на божественную сторону человека, на самый дух Божий, пребывающий в человеке, на то, чем человек – человек! Свобода жизни разума и слова – такая свобода, которую по-настоящему даже смешно и странно формулировать юридически или на- зывать правом: это такое же право, как право быть человеком, дышать воздухом, двигать руками и ногами. Эта свобода вовсе не какая-либо политическая, а есть необходимое условие само- го человеческого бытия; при нарушении этой свободы нель- зя и требовать от человека никаких правильных отправлений человеческого духа, ни вменять что-либо ему в преступление; умерщвление жизни мысли и слова – самое страшнейшее из всех душегубств! Человек, стесненный в свободе мыслить и выражать свою мысль словом, чувствует себя стесненным во всех своих действиях, требующих участия мысли и воли, не годится ни для какого общественного дела, плохой гражданин, плохой слуга обществу и государству.

    Все это считается старыми избитыми истинами, а между тем – странная судьба русского человечества – у нас именно потому и не обращают внимания на эти истины, что эти ис- тины – стары! Но без воплощения в нашу жизнь этих старых никакие новые истины не способны оплодотворить нас, как бы усердно ни хлопотало о том правительство. Если вы требуете от человека содействия, помощи, услуги, разумной покорности и исполнительности, дайте ему, прежде всего, возможность быть человеком, то есть право мыслить и говорить, а не пре- вращайте его в скотоподобное, бессловесное и бессмысленное существо. Убедитесь сначала в этой истине, а потом уже и на- лагайте ваши требования на человека.

    Все, что мы говорим здесь про человека, относится точно так же, и еще более, к человеческому обществу, которого живой естественный голос в наше время есть печать. Стеснение печати есть стеснение жизни общественного разума, оно парализует все духовные отправления общества, осуждает все его действия на бессилие, удерживает общество в вечной незрелости, обрекает мертворожденным все исчадия его духовной производительности. Государство не вправе требовать от общества никакой гражданской доблести, никакой помощи и содействия, если духовная жизнь общества поражена таким духовным гнетом. Повторяем, никакие самоуправления, никакие реформы, никакие благодетельные законы не только не принесут добра, но даже и не привьются к общественной жизни, если общество будет лишено существенных условий жизни – свободы мыс- ли и слова. Поэтому во всякой стране общество остается со- вершенно безучастным ко всем либеральным нововведениям и встречает их с убийственным равнодушием, пока продол- жает чувствовать, ощущать и слышать свою мысль и слово придавленными, угнетенными и скованными. Нововводимые учреждения нуждаются для своей жизни в полном искреннем сочувствии, любви, преданности, участии всех сил обществен- ного разума и воли, но возможны ли такие приношения духа со стороны общества, когда оно не имеет права высказать об этих учреждениях свое нестесненное мнение; возможно ли, чтоб оно поверило в свою гражданскую и политическую свободу, когда оно не свободно в мысли и слове?

    Есть мнение, ни на чем не основанное и повторяемое у нас с ветру людьми, пробавляющимися весь свой век гото- выми чужими афоризмами, что свобода печати несовместна с существующей у нас политической формой правления. Это мнение совершенно ложно. Во-первых, как мы уже сказали, свобода слова не есть свобода политическая, и защитники мнения о несогласии принципа свободной печати с нашим политическим принципом могут точно так же, с не меньшим основанием, утверждать, что эта форма правления несовмест- на и со свободой жизни, свободой – пить, есть, дышать, ходить и двигаться. Если же признается возможным и жить, и дышать, и совершать прочие отправления под защитой неограничен- ной монархической власти, то нет причины унижать значение самодержавия до такой степени, чтобы считать немыслимой жизнь духа и разума под его верховной эгидой. Напротив, мы думаем, что настоящее, именно русское, самодержавие пред- полагает полную свободу нравственной общественной жизни и без этой свободы перестает быть русским, перейдет или в немецкий абсолютизм, или в азиатский деспотизм, но в наше время нам нечего опасаться такого искажения русского народ- ного политического устройства. Мы полагаем, что именно в России, именно при ее форме правления может и должна су- ществовать такая свобода печати, какая немыслима во Фран- ции и в других государствах Европейского материка.

    Свободное мнение в России есть надежнейшая опора свободной власти – ибо в союзе этих двух свобод заключает- ся обоюдная крепость земли и государства. Всякое стеснение области духа внешней властью, всякое ограничение свободы нравственного развития подрывает нравственные основы го- сударства, нарушает взаимное доверие и то равновесие, ту вза- имную равномерность обеих сил, которых дружное, согласное действие составляет необходимое условие благого и правиль- ного хода русской народной и государственной жизни.

    Недуг нашего общественного бессилия, инерция на- шего общественного организма происходит от причин чисто нравственного свойства и требует для своего излечения мер и средств такового же качества, – тонических, как выражаются медики. Для жизни и производительности общественной необ- ходимы известные условия, которых недостаток и составляет главный источник нашей болезни. Эти условия жизни – свобо- да развития общественного разума, свобода мнения и выраже- ния его в слове устном и печатном. Пока эти условия не удо- влетворены, пока общество будет чувствовать в самых первых отправлениях своего духа стеснение и задержку, то подобно отдельному человеческому организму, ощущающему посто- янное стеснение в легких и постоянную несвободу в дыхании и выдыхании воздуха, общество может только чахнуть и не в состоянии ни пользоваться либерально даруемыми ему прави- тельством правами, ни оказывать правительству то дружное содействие, без которого бессильно всякое благое правитель- ственное начинание. Без внутреннего духа жизни самые му- дрые законы останутся мертвой буквой, а жизнь духа немыс- лима без свободы мнения и слова. С другой стороны только неограниченная свобода мнения обусловливает разумность неограниченной свободы правительственного действия.

    Что значит выйти нашему правительству на исторический народный путь?

    «Довольно толковано о принципах, об общих началах! Подавайте нам чего-нибудь конкретного (это слово теперь в моде); подавайте практических выводов и указания!...» Таков упрек, сделанный «Руси» некоторыми петербургскими газета- ми по поводу передовой статьи ее последнего номера; таково вообще требование, предъявляемое более или менее властны- ми сферами Петербурга, – в них же все значение, цель и смысл бытия нашей «Невской столицы». Да, Петербург – большой практик и не без основания хвалится своим практицизмом пред Москвой, которую, наоборот, всегда укоряет в идеализ- ме. В Петербурге так и кишит «практическая деятельность», так и сыплет он на Россию «практическими» указаниями... Но действительно, надо отдать ему полную справедливость, в практике его уж ни до каких принципов или общих начал и не доберешься, и в идеалах он неповинен. Его (обязательная для России) практика не только не есть логический вывод из какой-нибудь общей руководящей теории, но и сама не может быть возведена в теорию, по крайней мере, в одну общую: это не то, что какая-нибудь там жизнь, в которой всегда можно раскрыть, опознать и отвлечь начала, ею только разнообразно проявляемые и воплощаемые!

    Жизнь и практика – это по отношению к Петербургу два понятия совсем разные. Петербургская практика относится к жизни (т. е. к русской жизни) с великим высокомерием и даже презрением, и хотя именно эта жизнь и состоит ее страдатель- ным или пассивным объектом, петербургская практика все- таки сама по себе, а русская жизнь, с ее реальными явления- ми и скрытыми в них движущими началами и идеалами, тоже сама по себе, несмотря даже на то, что так плотно замкнута в благонамеренные тиски петербургской неугомонной прак- тики... Элемент практицизма петербургской деятельности, бюрократической, например, заключается не в ней самой, но единственно лишь в той внешней власти, которой она облечена относительно жизни; тут уж, конечно, волей-неволей без прак- тических последствий никак не обойдешься! Поэтому и ум пе- тербургский так уж вообще и сложился, что ценит лишь такое отвлеченное начало, по которому можно тотчас же сделать то, что он почитает практикой, т. е. «подлежащее по ведомству распоряжение»: когда излагаешь перед ним какую-нибудь новую теорию, так и мнится, что он, петербургский практик, слушая вас, невольно, про себя в мысли, подтягивает к себе форменную бумагу с бланком и макает перо в чернила, слов- но бы готовясь куда-то написать соответственное отношение или даже представление с «проектом узаконения». Когда же никакого такого отношения или проекта с параграфами тотчас учинить нельзя, то петербургская практика подобной теории или принципа в себя и не вмещает, а обзывает «неясными меч- таниями». Если же, однако, петербургская практика при всем своем притязании делать русскую жизнь не есть сама жизнь; если она не вдохновляется жизнью, не участвует в ее творче- стве, то откуда же, спрашивается, в конце концов берется если не творчество, то обильная ее производительность, выражаю- щаяся в форме разных указаний, распоряжений и обязатель- ных параграфов? Если не русская жизнь их подсказывает, так кто же подсказывает?

    Кто? Жизнь же и подсказывает, только не русская, а чу- жая, та, которая более своя петербургскому миру, жизнь при- том постоянно разнообразная вследствие разнообразия запад- ноевропейских центров, из коих выходит ее воздействие. А так как это разнообразие усугубляется богатством различия самих субъектов, таковому воздействию подлежащих, т. е. практиче- ских деятелей, то вот почему, если в петербургской практике нельзя добраться до общих руководящих начал, блещет она зато такой яркой пестротой теорий, принципов и идеалов, или точнее: идеальцев, обрывков теорий и принципов, из чужих жизней заимствованных и облекаемых в форму разных принудительных для русской жизни поучений. Так гораздо сподручнее. Над своей, русской жизнью надо еще ломать голову, надо ее изучать и уразумевать, а где ее взять? В Петербурге ее видом не видать, слыхом не слыхать, да от Петербурга она и далеко. А чужая, со всеми своими разновидностями, куда как знакомее и ближе, да главное – патентована, авторитетна и представляет то великое преимущество, что, вдохновляясь ею, применяя ее к жизни русской, не рискуешь лишиться ореола европейской цивилизации: как там петербургская бюрократи- ческая практика ни соври, соврет-то она, по крайней мере, по- европейски, – из Европы-то себя не выключить!

    Забавнее всего, что именно указание на коренные начала русской жизни и на ее существенные потребности представля- ется петербургской практике идеализмом – всякий раз, как она подметит в них нечто совсем не похожее на Западную Европу. Петербургская практика в подобных случаях тотчас теряется, не находя для себя точки опоры в своих обычных авторите- тах, да – по правде сказать – и не обретая в самой себе никакой способности, никаких пригодных орудий для практического осуществления и удовлетворения столь чуждых ее природе, ее пониманию, принципов и нужд... Но мы, со своей стороны, излагая в последнем номере взгляд русского народа на значе- ние и функции русской верховной власти и объясняя истинное существо русского политического строя (как мы его понима- ем), вовсе и не имели притязания, чтоб чиновники – сейчас за перо, и давай строчить сообразные сему распоряжения и предписания! Нам даже кажется, что проектировать таковые вовсе и не задача публициста, да и скучать рассуждениями о принципах у нас еще рано. Надо бы, напротив, дотолковаться и столковаться о них порядком. Лучше, что ли, деятельность совсем беспринципная или с принципами, взятыми на скорую руку, так сказать, напрокат?.. Вопрос, поставленный нами в по- следнем номере, заслуживает серьезного внимания, и мы ста- вим его снова. Он по натуре своей самый практический. От усвоения правительством того или другого начала зависят и последствия разные...

    Охарактеризовав правительственные системы трех цар- ствований нынешнего века с их чередующимися реакциями, мы сказали, что перед русским правительством лежат, по- видимому, три пути: путь полицейско-канцелярской диктату- ры, иначе – путь иностранного цезаризма или старонемецкого монархического абсолютизма; затем путь конституционный, каким идут теперь все государства в Европе, наконец – путь, выработанный русской историей, путь сочетания начал госу- дарственного с земским. Говорим: «по-видимому», в сущности же единый возможный для России путь есть именно послед- ний. Но если так, то, казалось бы, нет места и вопросу? Для народа вопроса, конечно, нет; в народной жизни он и не воз- никает. Но в том и дело, что верхние руководящие классы об- щества и даже сами властные сферы настолько оторвались от народной жизни и народности, что не испытывают на себе их непосредственного творческого воздействия, а напротив того, подчинились долговременному и могущественному воздей- ствию начал чуждой жизни и даже чуждого государственного строя: при этом, конечно, о самостоятельном творчестве этих последних начал на русской почве не может быть и помину, так как нельзя же творить чужим духом, да и всякое творчество вообще требует цельности духа и жизни... Взамен этой столь необходимой для творчества цельности духа и жизни возник в русской сверхнародной среде вскоре после реформы Петра процесс внутреннего болезненного раздвоения, который и до- стиг своего апогея в XIX веке, не завершился еще и теперь. Все свое стало вопросом; русский ум, именно в той среде, где он призван властвовать и руководить судьбами родной стра- ны, усомнился в самом себе, как в русском, в своей компетент- ности и правоспособности; наконец, даже от сомнения пере- шел было прямо к самоотрицанию, к своего рода «пленению духа в послушание веры», – веры в непререкаемый авторитет западноевропейской мысли и цивилизации. Но на таком само- отрицании он, конечно, никогда не мог успокоиться и опочить уже потому, что практические результаты его деятельности оказывались большей частью не только бесплодными, но и для русской жизни негодными, подчас вредными и пагубны- ми, и не вследствие какого-либо прямого противодействия со стороны последней, а вследствие разлада ее с измышлениями умствующих.

    Большая часть безобразий нашей русской дей- ствительности, не исключая и современной, должны и теперь рассматриваться именно как бессознательный естественный протест самого народного организма, насилуемого государ- ственной практикой. Эта властная практика, несомненно до- брожелательная, несомненно одушевлена самыми благими на- мерениями, но за утратой органической связи с творческими духовными стихиями Русской земли она осуждена или мыс- лить не по-русски или же, подчас, трагически недоразумевать ввиду вопиющих и неразрешимых для нее противоречий. И добро бы одних каких-либо частностей касалось это роковое неведение, ослепление или недоразумение: нет, оно простира- лось на самые важнейшие интересы, самые жизненные основы нашего Отечества, даже на самый принцип верховной власти... Достаточно вспомнить императора Александра I, образ кото- рого еще до сих пор не воспроизведен русскими историками в надлежащей ясности и полноте (да, по правде сказать, для такого воспроизведения нужен не просто историк, но историк- психолог, и даже художник). Венценосный ученик женевского республиканца, повитый еще в колыбели идеями французской философии XVIII века, гуманист, европеец душой и сердцем, вслед за драмой самого восточного или, точнее, азиатского характера восходящий на русский самодержавный престол и возвещающий себя официально счастливым: «быть начальни- ком столь достойной нации», – этот Гамлет-самодержец, вечно мучимый внутренним раздвоением, то безверием, то верой в свое звание и права; вечно колеблемый противоречивыми, то либеральными, то деспотическими влечениями; – друг поля- ка Адама Чарторыйского, которому вверяет свои либеральные мечты и вожделения, а равно и ведение иностранной политики России, – и друг Аракчеева; друг Сперанского, которому по- ручает сочинять конституцию (и которого вслед за тем и ссы- лает), – и друг грубого, невежественного изувера Фотия1); го- сударь, царствование которого ознаменовалось величайшими подвигами патриотизма и космополитизма, пожаром Москвы и Венским конгрессом, восстановлением Польши и сопротивлением свободе греков, – ознаменовалось, наконец, дарованием конституций, двум присоединенным к России странам и увен- чалось, как бы уже посмертным венцом, петербургским бунтом 14 декабря... Это ли не живое воплощение того внутреннего разлада понятий и чувств, которым одержим был властный и руководящий элемент русской государственной жизни? И что это разлад не случайный, не с личным характером Верховного Повелителя только связанный, тому доказательством может служить вся последующая история России.

    Реакция в лице императора Николая захотела вступить на почву «национальную», чая именно здесь найти примире- ние разладу, и заявила было своим девизом: «Православие, са- модержавие и народность», но – увы! – такое заявление только надолго скомпрометировало в русском общественном мнении истину, заключающуюся в этом обозначении существенных стихий русской государственной и земской жизни! «Право- славие» понималось лишь как облеченное в государствен- ный мундир, не как живая духовная, но как консервативная духовно-полицейская сила, освящающая порядок, дисциплину и правительственную систему, а потому постоянно руково- димая и контролируемая светским правительством; «народ- ность» разумелась в смысле исключительно внешнем, в смысле патриотизма или же просто преданности современной отече- ственной системе правления, – преданности, приправленной подчас наружной простотой чувств, хотя и грубой, маленько мужицкого пошиба, но всегда противою для предержащего строя. Система имела притязание на «народность» и «народ- ностью» себя оправдывала. Ею должен был прикрашиваться фасад государственного здания, с немецкого образца снятый. О более глубоком раскрытии этого понятия, о том, что под народностью разумеется все содержание народного духа, как выразившееся внешним образом в истории, быту и жизни на- рода, так и опознаваемое в его художественном творчестве, в его верованиях, чаяниях и стремлениях, – о том, что это содер- жание народного духа имеет полное право на свободное разви- тие и на господствующее положение в том государстве, которое этим духом созиждено и им только и держится, – обо всем этом, конечно, никто из официальных и официозных ревни- телей народности в ту пору даже и толковать не осмеливался; те же, которые осмеливались, которые предприняли великий и трудный подвиг народного самосознания, подвергались го- нению, лишались слова. Петербургская государственная прак- тика даже бессознательно, инстинктивно пугалась подлинной русской народности – как элемента, ей совершенно несродно- го, а потому с ней и несовместимого. Таким образом, девиз:

    «Православие, самодержавие и народность», вполне истинный сам по себе, на деле выражался большей частью как система полицейско-канцелярской диктатуры или иностранного цеза- ризма в сослужении «православия» и «народности», причем последние являлись только орудиями служебными, почему и искажались в своем существе. Как бы то ни было, однако са- мый выбор девиза свидетельствовал уже о сознанной прави- тельством потребности уяснить для себя и для всех принцип русской верховной власти, и если бы он был выяснен не впол- не и на практике неудачно, так вина тому лежит в недостатке русского народного самосознания как во властной среде, так и в самом русском обществе.

    Работа самосознания только что начиналась. При наступившей затем с новым царствованием реакции девиз был отстранен или пренебрежен, как сильно скомпрометированный, но вопрос о самом принципе власти был снова поставлен, если не теоретически, то самою жизнью. С одной стороны, мудрый царский инстинкт внушил Государю (да благословится его память!) произвести неотложно, ранее других реформ, освобождение от крепостной зависимости 20 миллионов крестьян и тем положить начало возрождению земской жизни, дотоле немыслимой; с другой – именно на слабости народного самосознания, не восполняемой достаточно и цар- ским инстинктом, петербургская государственная практика не только не двинулась далее по народному историческому пути, но еще пуще уклонилась на путь европейской политической жизни. Дело не в той или другой реформе. Почти все эти реформы, по строгой проверке иностранных образцов критерием русской народной жизни, могли бы быть совершены с полной пользой и в России ее самодержцем, как «Государево и Земское дело», но они были произведены, во-первых, без этой провер- ки, к которой наша государственная практика не была и спо- собна; были, одним словом, произведены ранее, чем самодер- жавие вышло на дорогу народную, историческую, ранее, чем упомянутая практика стала выражением народного духа; во- вторых, они были введены как поступательное, хотя и запозда- лое движение по пути «европейского» жизненного прогресса, в духе «европейского политического либерализма».

    Таковыми представлялись они и большинству русской интеллигенции, воспитанной тем же духом, просвещенной той же европейской политической наукой. Но непреложный плод этого духа и ко- нечный пункт этого пути – европейская конституция. Вот по- чему мы и сказали, что вопрос о самом принципе власти был поставлен более или менее бессознательно и невольно, самою русской государственной практикой, благодаря, разумеется, ее вековому отчуждению от русской народности. Понятно, что во многих умах произошла путаница, которая отразилась и на правах. Ждали недосказанного слова, «увенчания здания». Вышло колоссальное недоразумение вследствие колоссально- го противоречия. Логическому практическому выводу стано- вился поперек только грубый исторический факт, не осмыс- ленный для сознания как интеллигенции, так, по-видимому, и самой власти. Но последняя, к счастью для России, оберегаема была непреложным историческим инстинктом. Неограничен Русский Царь, конечно, и к этой-то неограниченной воле и взывали о добровольном ее самоограничении, – но не хотели и не могли понять, что полновластный Царь не властен лишь в одном: в отречении от своего полновластия, что, заменив основное начало русского государственного строя западноев- ропейской конституцией, он стал бы отступником от народно- го исторического пути, изменником Русской земле, предателем своего народа. Пожалуй, в печати не раз было высказываемо уверение, что у русского народа нет ни малейшей «самобытности в сфере политических идей», но ведь этот вздор может терпеть только бумага, а не русская народная жизнь... Тем не менее такому печальному роковому недоразумению подава- ла повод, как мы выразились, неосмысленность самого факта власти для сознания самой властной среды. Вне национальной стихии русское самодержавие, – повторим неоднократно ска- занные нами слова, – вовсе и не мыслимо, а вот эта-то именно стихия не только не бьет ключом, но и не слышится, и даже не чувствуется в петербургской государственной практике! Ис- ключения составляют разве некоторые исторические события, всегда производящие в этой практике страшный на время пе- реполох, но только на время, пока взбаламученная, испуганная практика не оправится и... не препобедит. Так, война 1877 года вызвала, казалось, мощный подъем народного исторического духа и проявила его единство с русской самодержавной вла- стью, наперекор преданиям и вожделениям упомянутой петер- бургской практики; но раз кончилась война и вступил в свои права Петербург, он увенчал этот подъем народного историче- ского духа Берлинским трактатом... Очевидно, что подобный случай мог только усилить то роковое недоразумение и еще ярче осветить то противоречие, о которых мы говорили.

    Не разрешил, а усилил их и последовавший за Берлин- ским конгрессом странный факт сочинения по западноев- ропейским образцам, в собственной Е.И.В. Канцелярии (во II Отделении), с приглашением экспертов – русских профес- соров, конституции для освобожденной кровью русского на- рода Болгарии. Как объяснить – могла бы себя спросить, да и спрашивала, на западноевропейских же политических науках вскормленная русская интеллигенция, – подобное «облагоде- тельствование» вчерашних турецких рабов, ни о какой такой конституции и не мечтавших, когда-де русский народ, после тысячи лет государственной жизни и пр.? Русский народ, ко- нечно, приплетается тут всуе и роковому этому для Болгарии дару уж, разумеется, не позавидовал, но несомненно ведь, что русское правительство признавало, и совершенно искренно, свой дар благодеянием... Если же конституция для славянского племени на западноевропейский лад – благодеяние, призна- ваемое таковым самим русским правительством, то, конечно, полезно было бы не оставлять без надлежащего разъяснения того нежеланного логического вывода, который истекал из по- добного факта и который, – даже и не по вине русских разных интеллигентов, – только пуще наплодил путаницы в мыслях и понятиях русского общества.

    Теперь уже и для самого властного Петербурга стала яс- ной лживость того пути, по которому он забрел было совсем далеко. Но куда ж, однако, идти? Все пути, кроме русского, исторического, испробованы, – не возвращаться же к ним? А идти ведь надобно. «Жизнь есть движение вперед», – скажем и мы словами известного публициста. Очевидно, что обозна- ченный в 21-м номере «Руси» вопрос есть самый животрепе- щущий и самый – не во гнев будь сказано некоторым петер- бургским газетам – практический. Точное разрешение его в сознании самой властной среды необходимо для дальнейшей деятельности государственной практики.

    Мы сказали в прошлой статье, что коренной русский тип государства не полицейский, а земский; что государство пони- мается русским народом не иначе, как в свободном естествен- ном союзе с землей; что кто произнес: «самодержавие», тот вместе с тем произнес уже и «земщина», так как оба эти начала не только не находятся между собой в антагонизме, но одно подразумевает другое, в доказательство чего и привели при- меры истории из тех времен, когда государственная практика была чужда разрыву с народной жизнью. Но кроме этих исто- рических свидетельств и разных теоретических пояснений, ка- жется до очевидности ясным, что единоличная государствен- ная власть, особенно на таком пространстве, которое с XVI века уже заняло Русское государство, не может служить свое- му высокому долгу без сильно развитой местной жизни, без живых правильных форм местно-земского самоуправления. Не могут же действительно все мельчайшие проявления мест- ной жизненной деятельности такой громадной страны подле- жать личному руководительству самого Монарха, так как ведь один Господь – вездесущий. Все это ведь азбучные истины! Но ввиду подобной невозможности, желательно ли, чтоб Монарх управлял местной жизнью страны посредством сети чинов- ников, дробя свое самодержавие на десятки тысяч маленьких самодержцев на жалованьи, неизбежно ускользающих от его личного контроля, чуждых и живой связи с местными инте- ресами и того чувства личной нравственной ответственности, которая сопряжена со священной обязанностью Государя? По- добная децентрализация самой верховной власти ведет только к ее ослаблению или к урону ее значения, но к не менее вред- ным последствиям приводит и та система, которая стягивает все отправления местного бытия, до самых мелких, всякие заботы об удовлетворении ее насущных ближайших нужд – к местопребыванию правительства, к центру. Такая централи- зация, останавливая ход местной жизни, удручает верховную власть непосильным бременем забот и работ. А всякая дезор- ганизация местной жизни в конце концов дезорганизует и пра- вильный ход жизни целого государства. И эта простая истина постоянно забывается, что тем более странно, что обе указан- ные системы уже испробованы были у нас в России и оказались негодными! Ясно, что остается одно: вместо децентрализации власти в образе сети чиновников, децентрализовать самые ад- министративные заботы, предоставив ведать дела чисто мест- ного, не общегосударственного и не политического характера, самим местным жителям под общим верховным руководством и контролем центральной власти. При таком сослужении Зем- ли Государству нет и места какому-то антагонизму верховных «прерогатив» с «правами» земства: интерес у обоих один, общий и нераздельный. Даже на Западе при парламентской форме правления начинают наконец сознавать неудобство со- средоточивать заботы местного административного свойства в руках так называемого «народного представительства»: из- вестный писатель Лавеле измышляет для Франции введение разных местных органов самоуправления. Нам же и измыш- лять много нечего, потому что на самоуправлении искони стояла земля наша; на крестьянских мирах – этой первоначальной ячейке земской жизни – утверждается в России самодержавие, да и самое государство: они спасли его, когда оно само спасти себя не умело в XVII веке, и восстановили вновь; они – глав- ная и существенная «опора престола», а не какое-либо другое сословие, как казенная риторика приобвыкла утверждать во- преки очевидности фактов. Но с XVIII века в верхних ярусах нашего государства отшибло историческую память и утрачено живое понятие и чувство нераздельной, непосредственной свя- зи Самодержавия с Землей.

    Если бы наша государственная практика искренно по- пробовала хоть на миг подняться на высоту этой исторической и народной точки зрения, пред ней раскрылись бы новые го- ризонты. Она очутилась бы, наконец, лицом к лицу с Русской Землей, – многими бы откровениями озарилась она! Примети- ла бы, что до сих пор большей частью болталась ногами по воз- духу, возилась с маревами да призраками и что пора, слишком пора, упереться ногами в почву, поглядеть, наконец, в глаза са- мой настоящей, действительной действительности. Почувство- вала бы, вероятно, и практическую необходимость пребывать поближе к центру народной жизни, чтобы постоянно видеть ее и слышать ее голос, а не пребывать где-то на крайнем рубеже или чуть ли не за рубежом государства, откуда ее не видно и не слышно, да еще в таком неудобном положении: у окошка, специально вырубленного затем, чтоб стоять лицом к Европе, смотреть в Европу и дышать лишь веяниями Запада!..

    Она, наконец, вместила бы в себя не какую-либо отвлечен- ную теорию о народе, а реальный смысл того статистического факта, что в России, в одной европейской России, за исключе- нием Царства Польского и Кавказа, по новейшим данным 68 миллионов сельского населения и только восемь городского... т. е. почти 90% первого и с небольшим 10% второго! Факт внушительный, резко отличающий нас от Западной Европы, где, хоть бы, например, во Франции, на 20 миллионов сельских жителей приходится, если не ошибаемся, 17,5 миллионов городских, т. е. почти равное количество. Не мешает посерьезнее вдуматься в значение такового процентного отношения. Факт этот внушает, что у нас село преобладает над городом, а потому селом по преимуществу и должен определяться наш государ- ственный тип. Он внушает далее, что 68 миллионов не могут почитаться только за одно из сословий, как это любят чинить в Петербурге, где в либеральном порыве возмечтали даже о всесословной волости. Хорошо «сословие» в 90% населения! Это – целая стихия, да еще преобладающая!

    Если припомним только, что эти 90% имеют свой особенный, отличный от за- падноевропейского, тысячелетний строй, собственный своео- бразный юридический обычай землевладения, наследства, се- мейных отношений и пр., так поистине нельзя не изумиться чудовищности современных притязаний правительственного Петербурга: с легкомыслием истинно хлестаковским, или, почетнее сказать, юной институтки, там покушаются игно- рировать сей народный обычай, подвести жизненный склад этих 90% под юридический уровень остальных 10% населе- ния, навязать им гражданские законы, вторгающиеся в самые недра народного быта, по образцу французского Code civil2, согласно с юридическими нормами германо-романских наро- дов, да навязать притом всей мощью той власти, для которой в германо-романской Европе нет «правовой» нормы и которой сила именно в этих 90%! Это значило бы подточить самую силу в корне... Не худо было бы вообще и известному разря- ду русской космополитствующей интеллигенции вдуматься в содержание такого неудобного статистического факта и сооб- разить, что 68 миллионов народа не могут дать себя заслонить фальшивым «народом», т. е. фикцией народа по конституцион- ному образцу, во образе какого-то миниатюрного «представи- тельства», и что ни в каком случае жизнь этих 68 миллионов не даст себя подчинить деспотизму отвлеченных чуждых теорий, периодически, чередой одуряющих интеллигентные головы. И многое доброе, может быть, поняли бы они тем скорее и луч- ше, чем скорее и лучше просветилось бы понимание на самих высотах российской государственной практики!..

    Догадаются ли наши петербургские практики, наконец, что благосостояние 68 миллионов не способно регулироваться петербургско-еврейской биржей; что в благосостоянии уезд- ной Руси – источник и секрет благосостояния самого государ- ства; что важнее многих петербургских сооружений, морских каналов и новых мостов – всякая лишняя тысяча верст шос- сейной дороги среди сельской глуши, столько страждущей от бездорожья; что «поощрение народному труду» не может же быть предоставлено какому-либо частному благотвори- тельному «Обществу», а есть по меньшей мере задача всего правительства, даже наисущественнейшая из его задач? Убе- дятся ли, наконец, в той простой истине, что благоустройство этих 68 миллионов или, что одно и то же, доброе земское са- моуправление лежит в основе всего государственного благо- устройства, что последнее немыслимо без первого и что при безурядице сельской Руси дым и призрак – порядок и мощь го- сударства; что именно теперь на первом плане и первой забо- тою правительственной должно быть устранение безурядицы, от которой чуть не гибнут 90% русского населения, возведение этой местной жизни и местных земских интересов в первосте- пенное государственное значение? Едва ли на этот вопрос мо- жет служить ответом то, очевидно побочное внимание, какое оказывается, например, в Петербурге задачам, возложенным на так называемую Кохановскую Комиссию...3

    Уразумеют ли, одним словом, что и кроме Петербурга есть Россия и что Россия даже вовсе не в Петербурге, что пора наконец выйти из этой ограды, некогда, может быть, на время и нужной, некогда нарочно сооруженной ради оплота для правительственной созидательной работы от национальной односторонности и исключительности, но уже давно обратившейся в какую-то фортецию коснеющего отрицания русской самобытности и даже жизни – в цитадель воинствующего против русской народности европеизма! Ужели не пора? Нельзя же ведь продолжать принимать только к сведению хотя бы настоящее состояние России и бездействовать ввиду 68 миллионов, вопиющих против водворенного у них государственною практикою безвластия вместе с многолюдством всяких на- чальств, – ввиду искусственного расстройства бытовых основ, ввиду, наконец, современного экономического положения этих 90% населения: хлеба, пишут, осталось у крестьян только до Рождества, а хлеба кругом вдоволь, да купить его не на что, заработков нет, фабрики стоят или сокращают производство, распуская рабочих, промышленность в застое, – продавай, крестьянин, и скот и упряжь, и все, что только можно продать, сиди сложа руки шесть зимних месяцев на печи в качестве «исключительно земледельческой страны», а кругом, окрест, несметные естественные богатства, ждущие только рук для разработки и живого властного верховного почина, указания, помощи...

    Вот что, в конце концов, для русской земской жизни значат наши слова, показавшиеся в Петербурге столь непрактичными: «выйти самодержавию на исторический народный путь, в живую связь с Землей»…

    Литература должна подлежать закону, а не административному произволу

    Всем нашим читателям, без сомнения, известно, что в ряду преобразований, предпринятых нашим правительством, не последнее место занимает пересмотр старых и сочинение новых законов о книгопечатании. Правительство, освободив- шее 20 миллионов крестьян от крепостной зависимости, не мо- жет не желать освобождения русской печати от зависимости, стеснявшей до сих пор ее правильное, спокойное развитие, а русское общество вправе ожидать, что вслед за улучшением материального быта значительной части русского народа, не- минуемо произойдет и улучшение общественного положения мысли и слова в России. Впрочем, по нашему личному убеж- дению, реформе законов о книгопечатании приличнее было бы стать не только не на последнем, но на первом месте в ряду реформ, непосредственно следовавших за уничтожением кре- постного права, и предшествовать всем правительственным преобразованиям, не исключая даже и судебного: освобожденная печать приготовила бы для них надежную опору в общественном сознании, вспахала бы и разрыхлила почву для всякого доброго правительственного насаждения. Нельзя ни проветрить, ни очистить, и тем менее убрать дома – в темно- те, с заколоченными наглухо окнами: необходимо растворить настежь двери и ставни, впустить воздуха и света, как можно более воздуха, как можно более света!.. А что же такое свобода мысли и слова, как не воздух и свет, – необходимые условия общественного бытия, вне которых нет ни развития, ни жизни, а только плесень и смерть!

    Наше правительство, понимая всю необходимость рефор- мы, еще весной нынешнего года составило особую комиссию для пересмотра старых и сочинения новых постановлений о печати, – и комиссия тогда же обратилась к литературе с при- глашением – оказать ей, комиссии, свое вполне опытное со- действие. Наша журналистика не осталась безгласной на этот вызов, и многие, в том числе и «День» (в №№ 31 и 32), занялись публичным обсуждением вопроса о цензуре – этого вопроса жизни и смерти, to be or not to be1 для русской литературы. За- тем всякие печатные толки об этом предмете прекратились, и, наконец, после 8-месячных усердных занятий, комиссия сочинила проект, который в скором времени поступит на рас- смотрение Государственного Совета, и – говоря словами «Рус- ского Вестника», «с будущего года в положении литературы должны произойти весьма важные перемены».

    Будут ли эти перемены к худшему или к лучшему? Вот тревожная забота в настоящую минуту всех мыслящих и пи- шущих, всех литературных деятелей, всех тех, кому дорого русское просвещение. Отвечает ли проект комиссии всем тем ожиданиям, которые так законно возбуждены были в обществе ее учреждением и самим личным составом? Признана ли гражданская полноправность слова или же оно (как бывало во время оно) является в русской жизни каким-то незваным, непрошеным, докучным гостем, от которого приятно было бы избавиться и которому только по необходимости или из со- страдания отводится место?..

    Новое преобразование, так как оно задумано комиссией, принесет с собой значительные льготы для литературы: доста- точно упомянуть, что книги, превышающие объемом своим 20 листов (отчего же не 10, как было первоначально предположе- но комиссией?) совершенно освобождаются от всякой цензуры; благодетельная важность этой меры будет, разумеется, оценена всей Россией, но, вообще говоря, проект едва ли удовлетворит общественным требованиям и ожиданиям. Было бы, конечно, несправедливо обвинять в этом комиссию, которая, вероятно, сделала со своей стороны все, что могла, – в тех пределах и условиях, в которые она была поставлена. Ей приходилось со- глашать и примирять разные радикально-противоположные воззрения и, кроме того, в течение 8-месячного своего суще- ствования подвергаться влиянию извне – многих неблагопри- ятных обстоятельств. Нет сомнения, что весенние «прокла- мации» (да простит Бог их авторам все то зло, которого они виной) были значительной помехой либеральным стремлени- ям комиссии, и подвиги подпольной, потаенной литературы отразились грустными последствиями на судьбах литерату- ры – ясной и честной.

    Главные основания нового проекта следующие: предва- рительная или предупредительная цензура сохраняется по- прежнему для книг менее 20 листов в объеме и для всех перио- дических изданий, но редакторы последних могут, по своему желанию, с разрешения министра внутренних дел, переходить в состояние бесцензурное – со взносом залогов, довольно зна- чительных, и с обязательством подчиниться особому админи- стративному контролю министра. Министр внутренних дел подвергает редакторов, по своему соображению, разным адми- нистративным взысканиям; министр внутренних дел предает их суду; от него же, министра, единственно зависит и разре- шение всяких новых изданий. Вообще цензура как предупре- дительная, так и административный контроль над печатью, цензурные комитеты, одним словом, все литературное дело в России поступает в исключительное и безраздельное заведова- ние Министерства внутренних дел. Особое управление, пред- полагаемое при министре по делам книгопечатания, имеет только значение совещательное, и – как выражается «Русский Вестник», «вся ответственность по этому управлению должна сосредоточиться в лице министра». «Одно из самых важных начал, принятых в основание нового проекта», – говорит по- чтенная редакция этого журнала в своей заметке, помещенной в октябрьской книжке, – «состоит в том, чтобы управление по делам печати не прикрывалось Высочайшим именем и не во- влекало в свои распоряжения верховную власть. Нельзя не оце- нить великой важности этого правила, которое еще так ново у нас и без которого администрация никогда не может развить в себе чувства полной ответственности... Все распоряжения ми- нистра внутренних дел по делам печати будут производиться им под своей собственной ответственностью, и в этом одном будет уже немалое обеспечение для печати...» Мы бы охотно согласились с мнением почтенной редакции, если бы могли понять, в чем и пред кем будет нести ответственность будущий распорядитель судеб русской литературы. Из проекта этого не видно, а «Русский Вестник» поясняет далее, что эта ответственность чисто нравственная и пред судом потомства...

    Мы не думаем, чтоб этот отдаленный суд заключал в себе какое-либо обеспечение. В таком случае, отчего же и нам всем, литераторам и редакторам, не нести за свои действия ответ- ственности, хотя бы и самой строгой, пред потомством? Это было бы и удобно, и дешево, не нужно было бы никаких су- дов и контролей, и в этом одном заключалось бы немалое обе- спечение для правительства и для общества!! Очевидно, что про ответственность пред судом потомства говорить серьезно нельзя, – она равняется совершенной безответственности пред живыми; такая безответственность может принадлежать толь- ко верховной власти одного лица и ни с кем другим разделена быть не может. При самодержавной форме правления личный суд царев есть единственное прибежище всякого подданного, поэтому никто и не должен быть его лишаем: он один может быть вполне беспристрастен, потому что один не причастен ни к каким партиям, один вполне свободен и независим, один, пред которым все равны: дальше этого суда идти некуда, и вот почему русский народ до тех пор не удовлетворяется никаки- ми административными распоряжениями, покуда не удостове- рится, что они исходят из самого источника власти. Один царь несет ответственность нравственную пред судом истории, но все остальные власти, следовательно, и министр внутренних дел, не могут быть безответственными или, что все равно, подлежать ответственности только потомства. Что значат эти слова, что «все распоряжения министра по делам печати будут производиться им под собственной своей ответственностью», когда на эти распоряжения нельзя приносить жалобы никому и никуда, когда министр, по проекту комиссии, освобождает- ся от всякой обязанности мотивировать или оправдывать свои распоряжения законными основаниями, когда он, в своих дей- ствиях имеет право ссылаться на свое личное усмотрение, ко- торое, по самому существу, ускользает от всякого законного определения.

    Разрешить издание или же разрешить редактору осво- бодиться от предварительной цензуры зависит, на основании проекта, единственно и исключительно от личных соображе- ний министра, которые он может даже и не объяснять проси- телю. Таким образом, вся литература и все ее развитие постав- лены в полную зависимость не от высшей верховной власти, восполняющей формализм внешней правды элементом живой, нравственной личности, вознесенной над остальным миром, и по тому самому способной явиться вполне свободной и бес- пристрастной; не от закона, являющего каждому, как в зерка- ле, его права и обязанности, а от личного усмотрения, лично- го разумения, личных способностей и качеств министра или, выражаясь словами «Русского Вестника», от степени его рас- порядительности, проницательности и умеренности... Нет, мы не видим здесь обеспечения для печати... «Ответственный ми- нистр... ведь это значит – un ministre responsable, точь-в-точь, как там, на Западе», – скажут, может быть, многие и пораду- ются, потому что у нас очень многие радуются и утешаются громкими фразами. Но ведь на Западе министры отвечают палатам или общественному мнению, которого палаты служат выражением: у нас же кому они будут ответствовать, если от- нимется законный повод приносить на их распоряжения жа- лобы сенатору или верховной власти? Нам возразят, вероятно, что это право жалобы нисколько не уничтожается... Нет, оно вполне уничтожается, как скоро министр освобожден от обя- занности подкреплять свои распоряжения законом, объяснять причину своих распоряжений и опирается в своих действиях на свое личное усмотрение.

    Самое стеснительное и тягостное, по нашему мнению, для литературы нововведение, предполагаемое проектом, – это административный контроль, образец которого заимство- ван из Франции, – впрочем, с значительными смягчениями. Не можем не заметить при этом случае, что современное француз- ское высшее управление едва ли может служить для России примером или источником заимствований. Оно создалось при условиях совершенно исключительных, небывалых и невоз- можных в России, оно есть порождение целого ряда последова- тельных внутренних политических переворотов, – оно поддер- живается искусственными подпорками и постоянно ограждает себя стенами, шанцами, палисадниками и всеми средствами военной обороны. Подражание этим оборонительным мерам французского правительства не может быть и мыслимо в Рос- сии, где верховная власть и народ связаны между собой есте- ственным, свободным, органическим союзом, скрепленным целыми веками истории. Заимствовать у французского прави- тельства его способы самосохранения, его систему непрерыв- ной тайной атаки против нравственной силы образованного общества, руководствоваться, например, образом действий французского министра Персиньи относительно литерату- ры, – значило бы признать, что власть в России утверждается на таких же основах, как и во Франции, а с этим мы, со своей стороны, по крайней мере, согласиться не можем, да и русский народ, сколько нам кажется, не очень-то похож на французов.

    Мы, напротив того, держимся такого мнения, что имен- но в России, именно при ее форме правления, может и должна существовать такая свобода печати, какая немыслима во Франции и в других государствах Европейского материка. Русский народ, образуя русское государство, признал за по- следним, в лице царя, полнейшую свободу действия, неогра- ниченную свободу власти, а сам, отказавшись от всяких властолюбивых притязаний, от всякого вмешательства в пра- вительственное действие, признает за землей – мысленно – полную свободу жизни, неограниченную свободу мнения (мнения, а не действия). И тем крепче должен бы быть этот союз свободной власти и свободного мнения (как разумеется он русским народом), что он утверждается не на контракте, где контрагенты стараются каждый оттягать что-либо друг у друга и обманывают себя взаимно, – как в западных кон- ституциях, – а на отчетливом народном сознании, создавшем русское государство. Для того, чтобы власть не перешла в неразумную вещественную силу, необходимо, чтобы гра- ничила с ней полнота и свобода целого мира нравственной жизни, самостоятельно развивающейся и самоопределяю- щейся, полнота и свобода духовного и бытового народного существования в государстве. Свободное мнение в России есть надежнейшая опора свободной власти, ибо в союзе этих двух свобод заключается обоюдная крепость земли и госу- дарства. Всякое стеснение области духа внешней властью, всякое ограничение свободы нравственного развития подры- вает нравственные основы государства, нарушает взаимное доверие и то равновесие, ту взаимную равномерность обеих сил, которых дружное, согласное действие составляет необ- ходимое условие правильного и успешного развития русской народной и государственной жизни. Одним словом, мы убеж- дены, что свобода слова, свобода мнения и критики не толь- ко не несовместна с существующей у нас формой правления, как полагают люди, наблюдающие Россию сквозь европей- ские очки, но должна быть ее неотъемлемой принадлежно- стью. Без спасительного света общественной критики легко заблудиться. Без свободной критики не может выработаться общественное сознание, а поддержка общественного сознания составляет необходимое условие успеха всяких прави- тельственных предприятий.

    Без всякого сомнения – полная свобода слова не исклю- чает возможности злоупотребления этой свободой, – именно тогда, когда слово, не ограничиваясь нравственной обла- стью мнения, переходит в область действия, становится уже само действием противозаконным. Сильному правительству, крепкому сознанием своего права, не страшны такие злоупо- требления: оно может подавить их в самом начале и возвра- тить слово в свои пределы, но так как с точностью опреде- лить общим правилом ту черту, за которую переступая, слово становится действием, невозможно, то всякий подобный слу- чай должен бы, по нашему мнению, подлежать разрешению и обсуждению суда, а не усмотрению административного контроля, основанного на начале личного произвола. Может быть, мы ошибаемся, но мы думаем, что административный контроль, предположенный проектом, совершенно излишен даже как переходная мера. Какая цель этого учреждения? Остановить распространение преступных идей и мнений? Но неужели еще нужно доказывать, что мысль, если она вред- на, может быть побеждена только мыслью, слово – словом, мнение – мнением, доводы разума – таковыми же доводами; что внешняя материальная власть не в состоянии бороться с силой чисто духовного качества, которая требует для своего одоления такой же духовной силы; что, наконец, опытом всех народов и нашим собственным несомненно дознано, что ни- какие внешние вещественные преграды не могут остановить распространения преследуемой мысли и только роняют до- стоинство преследующей власти? Если правительство пре- дает виновного суду, – тут нет гонения, потому что суд, – и именно суд с присяжными, – является сам выражением об- щественного мнения и, следовательно, нравственной силой: суд может, наконец, и не признать вины за обвиняемым; если правительство преследует мысль одной административной властью, оно, как мы сказали, не разрушает вреда мысли, а наделяет ложь обаятельным колоритом гонимого убеждения.

    Спрашивается опять: к чему же контроль с административ- ными взысканиями, к чему такое стеснение в разрешении новых изданий, которое, по проекту, зависит только от лич- ного усмотрения министра? Давать – направление литерату- ре, вообще умственному и нравственному развитию русского народа? Но это значило бы подчинить миллионы умов еди- ничному уму индивидуума, – и поставить директора обще- ственной мысли и совести – в лице министра, нынче одного, завтра другого, сделать духовную жизнь народа зависимой от личных качеств одного человека... Впрочем, повторяем: тако- го странного намерения со стороны правительства мы даже и предположить не смеем.

    Можно, конечно, ожидать, что на первое время, обрадо- вавшись свободе, поток литературы, долго задерживаемый, хлынет с необыкновенной силой и помчит в своих мутных волнах много илу и грязи... И пусть себе помчит, скажем мы; было бы в высшей степени неблагоразумно ставить плотину этому двинувшемуся потоку: он выступил бы из берегов и за- валил бы дно целой горой ила и грязи. Но не ставьте плотины, дайте потоку пронестись свободно и верьте: исчезнет и муть, и грязь, и поток побежит снова ровно и величаво, мирными, про- зрачными, многоводными струями.

    Журналистика – выражение общественного мнения, а не какая-нибудь законодательная власть

    К числу самых интересных слухов, которыми полнятся теперь Москва и Петербург, принадлежат, бесспорно, слухи о преобразовании Главного управления по делам печати. По сло- вам петербургских газет, в городе рассказывают: одни – будто управление имеет как-то примкнуть к Сенату; другие – будто оно организуется в самостоятельное учреждение; третьи, нако- нец, – будто имеется в виду создать новое министерство «по- лиции», в ведение которого отойдет и литература. В какой сте- пени достоверны эти толки – мы не знаем, но не в этом покуда дело. Довольно уже и того, что они существуют, и существуют, конечно, не без основания.

    Сегодня ровно три года, как состоялось Высочайше утвержденное мнение Государственного Совета 6 апреля 1865 г., то есть ныне действующее законоположение о печати. В именном указе, данном Правительствующему Сенату от того же числа, сказано, что правила этого нового законоположения установляются лишь «впредь до дальнейших указаний опы- та» и ввиду «переходного положения судебной у нас части». Последнее выражение объясняется тем, что в то время новые судебные уставы не только не были еще нигде введены в дей- ствие, но не были даже и изданы. Очевидно, что законоположе- ние, сочиненное, по словам самого законодателя, под условием «переходного состояния судебной части», тем уже самым при- знано несоответствующим условиям нового времени, когда судебная часть уже вышла из переходного состояния и окон- чательно определилась. Так как слова Высочайшего указа не могут же идти мимо в русской государственной жизни, то не в этом ли обстоятельстве должны мы искать основание слухам о преобразовании существующей системы контроля над рус- ской печатью?.. Во всяком случае, если закон 6 апреля издан был лишь «впредь до указаний опыта», то не имеем ли мы пра- ва заключить из упомянутых толков, что указания опыта были не совсем в пользу ныне действующего порядка?

    Почему же так? В чем же, собственно, обличалась его неудовлетворительность? Мы разумеем «неудовлетворитель- ность» в смысле правительственном: мнение же литературы об этом законе давно известно, и не оно может интересовать нас в настоящую минуту. Всматриваясь в «указания опыта», мы пре- жде всего приходим к следующему выводу: тогда как в Англии при строгих, почти драконовских законах установилась на практике печать вольная, как воздух, на славу и здоровье этой великой страны, – в России происходит явление совершенно обратное: как ни мало заслуживают название либеральных за- коны, установившие систему предостережений, – практика у нас строже закона. Это обстоятельство очень важно.

    Никакое законоположение о печати не может, конечно, обнять всех слу- чаев, всех разнообразных видов воплощения мысли в слове: неизбежная недостаточность внешних правил, естественно, восполняется толкованием закона в его применении, и нигде поэтому практика закона не играет такой роли, как в деле лите- ратуры По этой-то практике познается настоящее внутреннее отношение правительства к правам печати, его взгляд на сво- боду слова. Следовательно, все дело именно в этом взгляде, – и какие бы новые исправления ни были сделаны в Положении 6 апреля, куда бы ни примкнуло Главное управление, для нас это имеет значение второстепенное, если взгляд правительства остался все тот же.

    Все зависит и будет зависеть именно от этого взгляда. Чтобы точнее определить и оценить этот взгляд, постараемся отрешиться от нашего личного пристрастия к свободе слова и взглянуть на нее – в интересах не столько литературы, сколько самого правительства.

    Можно смотреть на печать как на силу враждебную, от которой следует всячески ограждаться и отчураться. Можно ласкать себя надеждой, что достанет умения и власти славить человеческую мысль и выражение ее в слове, закупорить ее как в сосуде и выпускать как пар по мере казенной надобности и через штемпелеванные клапаны. Можно видеть в свободе слова лишь неизбежное зло, но все же зло, и делать уступки этой свободе, вынужденные только крайней необходимостью, так сказать, нехотя – de mauvaise grace и de mauvaise humeur1, как выразился Эмиль Оливье по поводу новейшего закона о печати, изобретенного французским правительством. Можно, напротив того, относиться к печати как к силе со- юзной, как к вернейшему проводнику свободного обществен- ного мнения, – как к сокровищнице мысли и ума миллионов, восполняющей неизбежную скудость единичного ума и мысли в правителях. Можно признавать свободу слова не только не злом, хотя бы и необходимым, а величайшим вожделенным благом, без которого также немыслимы жизнь духа и нормаль- ное развитие человеческих обществ, как немыслимы без света и воздуха жизнь и нормальное развитие физической природы человека... Различие взглядов ведет и к различию последствий. Взгляд на литературу как на силу враждебную создает под конец действительно силу враждебную, озлобленную, мятеж- ную, наступательную или, по крайней мере, систематически оппозиционную, неослабную в борьбе за свое существенное право. Попытки сковать и закупорить человеческую мысль производят опасные взрывы, а всякие вынужденные уступ- ки, роняя достоинство правительства, не удовлетворяют тех, для кого они делаются, не внушают доверия и не содействуют миру. Чем отрицательнее отношение правительства к печати, чем оборонительнее положение, в которое оно становится к ней, чем больше принимает оно мер для своего ограждения, тем отрицательнее и отношение печати к правительству, тем труднее оборона, тем недостаточнее с каждым днем становят- ся меры ограждения, тем чаще возникают столкновения, тем сильнее плодятся призрачные страхи, а с ними заботы и хло- поты администрации, тем неудовлетворительнее оказываются всякие законы о печати. За либеральным законом последуют неминуемо стеснительные дополнения; вместе с развитием литературы обречен расти, усложняться и самый контроль. Одним словом, держась этого взгляда, администрация необхо- димо попадает в то, что французы называют un cercle vicieux2.

    Напротив того, чем благоприятнее относится администрация к свободе слова, тем проще, тем немногосложнее и самые законы о печати; чем меньше администрация располо- жена пугаться и опасаться литературы, тем меньше призрач- ных пугал, тем искреннее печатное слово, а чем оно искреннее и откровеннее, тем оно не опаснее. От этих общих суждений перейдем к нашей русской практике и ее примерами поясним нашу мысль. Было бы клеветой и ложью утверждать, будто в отноше- ниях нашего правительства к печати существует какая-либо систематическая враждебность. Да и не может быть такой враждебности по принципу ни у одного просвещенного пра- вительства. Тем не менее нельзя отрицать, что в отношениях русского правительства к печати проявляется недоверчивость, по нашему мнению, ничем не оправдываемая. С тех пор как журналистика в России стала несколько свободнее, она успе- ла оказать не одну действительную услугу правительству. В течение трехлетия со дня издания закона 6 апреля 1865 года не произошло, кажется, никакого особенного вреда, никакой опасности для государства и еще менее для нравов, так как с большей свободой слова стали свободнее и сильнее разда- ваться здравая мысль и честная критика. Вот на эти-то «ука- зания опыта» смеем советовать правительству обратить свое особенное внимание. Но пойдем далее. Присутствие начала недоверчивости в законах о печати доказывается всеми теми мерами предосторожности, которыми обставлено разрешение и издание газет и журналов, издание книг не свыше и свыше 10 листов, с нормальным объемом печатного листа, – целой ор- ганизацией контроля над литературой и, наконец, тем «адми- нистративным произволом», как выражается сама «Северная Почта», который нашел себе выражение в системе предосте- режений. Но начало недоверчивости, однажды положенное в основание, не может, как и всякое иное начало, не развиваться последовательно и логически. А потому и самое законополо- жение о печати, – как бы, по-видимому, ни было оно либераль- но и немногосложно, – в дальнейшем своем развитии под воз- действием этого начала будет уклоняться все более и более в сторону не либеральную, будет усложняться все более и более новыми дополнительными статьями – в смысле ограничения свободы печатного слова. Так не можем же мы не признать, что именно в этом смысле, а не с целью дать больший простор слову, состоялись все добавления к закону 6 апреля в течение последних трех лет.

    Так, например, если основная мысль учреждения Главно- го управления по делам печати есть централизация надзора за литературой, то как ни дорого стоит оно, с двумя цензурными комитетами и с отдельными цензорами (более 200 тыс. руб. в год), едва ли через несколько лет не разрастется оно в целое министерство. Теперь вся литературная и журнальная производительность сосредоточена по преимуществу в столицах, но с развитием местной провинциальной литературы объем за- нятий, круг надзора и ведомства Главного управления должен расшириться и, наконец, дойти до громаднейших размеров. Вообразим себе только, какова должна быть деятельность цен- трального учреждения, надзирающего за печатным выражени- ем мысли 80-миллионного населения, на пространстве целой части света, посредством сотни цензурных комитетов и ты- сячи цензоров, прочитывающих миллионы печатных листов? Дух захватывает при одной мысли о колоссальности такого механизма. Но до этого еще далеко, возразят нам: зачем дово- дить ad absurdum? Конечно, далеко, но разве администрация не на этом пути? И разве верность пути не определяется тем пределом, к которому он доводит?

    Вообще, в основании наших законов о печати лежит, ка- жется, такое рассуждение: «свобода печати желательна, – сло- ва нет, но без ее излишеств и увлечений; надобно в отношении к ней найти mezzo termine, juste milieu, золотую средину, и устроить дело так, чтоб иметь от печати одни выгоды и удоб- ства, без ее вреда и неудобств, чтобы образовать печать при- личную, благонравную, пуще всего благонамеренную и даже, пожалуй, либеральную, но поводливую, слушающуюся ука- заний и т. п.» Одним словом, рассуждение известное, но, к со- жалению, на практике несостоятельное. Условия самой приро- ды этих вещей таковы, что выгоды и удобства, желательные и даже необходимые для правительства в «просвещенной» или стремящейся к просвещению стране, не могут иметь место без неудобств и невыгод, как не может быть плода без кожи, огня без жару (или, употребляя сравнение, самое убедительное по своей пошлости), «розы без шипов». Что-нибудь одно: или во- все не признавать никакой словесности, или же признать ее та- кой, какая она есть, не искажая ее натуры: в противном случае, это будет уже не литература, как выражение мысли и чувств страны, а какая-то ложь, нарядившаяся в ее платье. Если вы хотите искренности в слове, так должны допустить каждому право говорить своим голосом, как бы даже груб или неблагозвучен он ни был; где нельзя говорить своим голосом, там не может быть и искренней речи, и вместо нее будет раздаваться одна благонамеренная фистула. Не доказанная ли уже давно истина, что никакой механизм и внешний порядок не заменят творчества органической жизни? А если это так, если обой- тись без живых органических сил нельзя ни государству, ни обществу, то можно ли, признавая по необходимости права жизни, отнять у жизни то, что делает жизнь жизнью, в чем заключается условие ее творчества? Что лучше: жизнь или подобие жизни, – жизнь с своей свободой, со всею кажущею- ся нестройностью, разнообразием, разноголосицей своих от- правлений и проявлений, – или подобие жизни, то есть мерт- венность и ложь, со внешним благоустройством и наружным порядком? Человеческое же слово только тогда и может быть названо словом, когда оно вполне живо, следовательно, вполне свободно; тогда только может оно дать добрый плод. Слово же, сдавленное и стесненное в своей свободе, слово неискреннее – гнилой дает плод.

    Таким образом, та администрация, которая поставит себе задачей направлять литературу, вести слово на поводах, вытя- гивать его в струнку, муштровать, подчинять его благообраз- ному однообразию, порождает сама для себя непреодолимые трудности и неудобства. Угнаться за всеми уклонениями пе- чатного слова от правительственной нормы приличия и поряд- ка, за всеми бесконечно разнообразными, неуловимыми про- явлениями общественной мысли – нельзя: под тяжелую руку карающей власти попадается всегда только самая откровенная, стало быть, в известном смысле честная речь, и ускользнет речь лукавая. При усилении же надзора, при принятии более строгих мер контроля, убивается неминуемо всякая жизнь сло- ва, а этого результата ни одно просвещенное правительство не желает и желать не может. Из этой дилеммы выход один – от- казаться от всякой попытки руководствовать словом, как не только бесполезной, но и вредной. Само собой разумеется, что, говоря о слове, мы не имеем в виду тех случаев, когда слово перестает быть выражением мысли и переходит само в категорию внешнего, противозаконного действия. Но для отыскания тонкой черты, разграничивающей слово от действия, нельзя обозначить никаких общих признаков и правил: она опреде- ляется на самом данном факте, которого оценка никоим обра- зом не может входить в атрибуты административной личной власти, а может, по самому существу своему, принадлежать только суду.

    Заключим несколькими практическими замечаниями в интересах и с точки зрения самого правительства.

    Современное положение нашей печати ненормально, – в этом нельзя не согласиться. С одной стороны, она находится в тяжкой, унизительной, противной ее призванию зависимо- сти от администрации, вредной для искренности и правды; с другой, она производит нередко и на администрацию не долж- ное, даже вредное давление, связывает свободу ее действий. С одной стороны, печатному слову оказывается обидное неува- жение, чуть не презрение; с другой – и этому не раз бывали примеры – не только общество, но и администрация относятся к нему чуть не с подобострастием. Вместо того, чтобы быть вы- ражением общественного мнения, у нас общественное мнение есть выражение печати, или, лучше сказать, личного мнения того или другого журнала; печать навязывается обществу со своими воззрениями, являясь не только его руководителем, но иногда и тираном. Одним словом, печать у нас, особенно пери- одическая, не познала еще свои пределы, – чему виной по боль- шей части существующее законоположение. Область действия и область мнения, область правительства и область литерату- ры – две совершенно различные области как по природе своей и по своему призванию, так и по характеру своих отправлений. Обращаясь специально к периодической печати, скажем пря- мо, что мы лично, желая для себя независимости, считаем со- вершенно ненормальным всякое возведение журнализма чуть не на степень какой-то государственной деятельности. Ни- каких «государственных заслуг» за частным редактором мы не полагаем, не считаем его принадлежащим к синклиту или заслуживающим особого места в ектении, вместе с «градоначальниками», «военачальниками» и т. д.

    Деспотизм печати нам так же противен, как и всякий деспотизм, – нам равно против- но стеснение свободы нашего слова, как и стеснение нашим словом свободы чужого мнения. В России же на деле видится другое, – видится даже, что иной администратор, хотя бы из второстепенных, вступая в должность, паче всего беспокоится о том, что скажет про него «Москва» или «Московские Ведо- мости», руководствоваться ли ему требованием редактора А. или редактора К. (которые, надо заметить, тянут оба в проти- воположные стороны), – и как бы, последуя одному, не попасть в опалу к другому?.. Жалкое положение!

    Не есть ли вредная сторона печати необходимое зло, которое приходится терпеть ради ее полезной стороны?

    Возвращаемся к вопросу о печати, или, точнее: о прави- тельственном над печатью надзоре. Мы вовсе не настаиваем на упразднении всякого надзора; мы хотим только доказать, что этот надзор должен быть совершенно видоизменен не только формально, во внешних своих приемах, но и качественно, а это возможно, конечно, только тогда, когда изменится самая точка зрения правительства на значение печати и на свои от- ношения к ней. Печатное слово, особенно в форме газетной или журнальной, – орудие обоюдоострое: оно может стать проводником правды и проводником лжи; производить благо- творное действие в той же мере, как и гибельное, растлеваю- щее; служить столько же к утверждению истины, сколько и к подрыву нравственных основ общественного бытия. Вопрос, следовательно, в том: имеется ли способ устроить так, чтоб от печати была лишь одна польза и никакого вреда? Возмож- но ли пресечь вредное ее действие – не стесняя, не парализуя в то же время действия благого? Не есть ли вредная сторона печати неизбежное зло, которое приходится поневоле терпеть ради ее полезной стороны, ради того многого добра, которое одновременно способна дать обществу та же печать при условии совершенной искренности, то есть свободы публичного слова? И какие мыслимы полицейские или вообще внешние меры вполне надежные и целесообразные к предупреждению или к устранению дурных последствий печати (мы, конечно, разумеем здесь не какие-либо явные злоупотребления, кото- рые входят в состав преступного деяния, о которых не может быть поэтому ни спора, ни речи, например воззвания к бунту, оскорбления человеческой личности и т. п.; мы разумеем здесь направление мыслей, пропаганду учений, область действия нравственного)?

    Что же свидетельствует опыт? Долгий русский опыт сви- детельствует, что все когда-либо принимавшиеся у нас поли- цейские или цензурные меры не только не достигали цели, но служили лишь к вящему ущербу благотворного влияния пе- чати, были только помехой для успешного противодействия злу, для насаждения и утверждения в обществе оздоровляю- щих, спасительных воззрений. Разве нашей цензуре удалось сколько-нибудь воспрепятствовать широкому распростране- нию в России «превратных» идей? Разве царствование им- ператора Николая, которое, конечно, ничей язык в мире не попрекнет в погоне за популярностью, в либеральничанье, в слабосердечии (власть была и крепка, и грозна, и – главное – вполне самоуверенна), разве оно, при всей наистрожайшей цензуре не только печати, но и нравов, оградило русскую моло- дежь от заразы западных доктрин самого радикального харак- тера? Что же было пользы в том, что зараза проникала не через посредство газет, а тайно, неведомо для самой власти? При правительственной системе, господствовавшей в тридцатиле- тие с конца 1825 по начало 1855 года, политической русской пе- чати и не существовало: сверху раздавались лишь слова коман- ды, снизу большей частью слышалось только молчание... Все «обстояло благополучно», везде красовался «порядок»; воздух был, кажется, пропитан испарениями «благонамеренности». Но какой же и результат вышел? Под конец тридцатилетия за- дыхались уже все, не то что дурные, а именно хорошие, благо- мыслящие люди, преданные и государю, и государству.

    Когда при начале Крымской войны потребно стало содействие всех духовных общественных сил, оказалось, что все силы здоро- вые, добрые, умные были парализованы – из опасения возмож- ных болезней, страха ради злых, предпочтения ради неумным, как наименее подозрительным. Система пала сама собой под тяжестью всеобщего, повального осуждения; ее осудил самый ее виновник, который, без сомнения, мыслил только благое, а потому и не вынес ужасных мук слишком позднего разочаро- вания. И вот именно эта-то система и разрыхлила почву для восприятия семян гибельных лжеучений, да так ее уготовила, что при первом, еще легком веянии вольного воздуха, тотчас же пахнувшего вслед за падением системы, ростки от семян взвились из земли наружу с быстротой необычайной.

    Скажут: вот этому и не следовало бы быть, этого и не могло бы случиться при разумных исполнителях правитель- ственной задачи, умеющих избегать крайностей, держаться во всем меры и искусно отделять овец от козлищ, доброе от злого и т. п. Но сегодня неумные исполнители, вчера неумные, тридцать лет сряду неумные: что за рок такой? Не спросить ли себя: умна ли сама задача? Представляется ли какая воз- можность для правительства замещать свободное творчество жизни казенным строем, производить канцелярским поряд- ком разделение между овцами и козлищами, между добрым и злым, и полицейско-бюрократическим способом регулировать духовные стихии мира? Если уж пошло на сравнение, так не лучше ли вспомнить преподанное Евангелием слово мудро- сти, – ту притчу о господине поля, который, когда на засеян- ном им доброй пшеницей поле взошли вместе с пшеницей и плевелы, посеянные вражеской рукой, запретил рабам истор- гать плевелы – «да не исторгнете купно с ними и пшеницу: оставите расти обе купно до жатвы». В этой притче указана, между прочим, опасность слишком ревностного преждевре- менного очищения... Наконец, государство по самой природе своей служит выражением только внешней правды, а внешняя правда, формулируясь в законе, не способна выразить с надле- жащей определенностью те тончайшие, неуловимые оттенки и черты, которые характеризуют добро и зло в сфере мысли и слова. Следовательно, ошибочно не применение системы к практике, а самое ее основание, ошибочна самая задача.

    Цензура, да и вся система вышеупомянутого тридцатиле- тия именно усердствовала вопреки слову Евангелия в искоре- нении плевел ранее жатвы и, разумеется, исторгала главным образом пшеницу, обрушивалась всем своим гнетом на людей истинно просвещенных и честных: иначе и быть не могло. Она губила, гасила самый дух жизни. Это было ужасное время. Мы его помним, мы его пережили. Не много было молодого преу- величения в следующих стихах, относящихся к 1850 году:

    И слово правды оробело,
    И реже шепот честных дум!
    И сердце в нас одебелело,
    Порывов нет, в забвенье дело,
    Спугнули мысль, стал празден ум!

    Система привела, наконец, к севастопольскому разгрому и парижскому миру. Реакция была неизбежна. Легко теперь рассуждать о том, что реакцию следовало бы произвести уме- ренную, в должных пределах и т. п.! В жизни народов, как и в частной жизни, бывают такие психологические моменты, которые регулировать вне человеческой власти, с которыми необходимо считаться. Чем сильнее запрет, нажим, тем силь- нее бывает и взрыв, а с ним и наплыв всего запретного. Чем строже, до чудовищной нелепости, была цензура, тем сильнее после 1855 года отозвалось на литературе даже неполное по- слабление. Тут некого и не за что винить: таков роковой нрав- ственный закон. И это не мешало бы помнить тем, которые и в наше время постоянно науськивают правительство на печать и готовы ему советовать: «взять да и запретить без дальних око- личностей чуть не всю периодическую печать» (есть таковые советники!). Злой совет. Нежелательно было бы, чтоб прави- тельство покусилось на такой опасный опыт, даже и в несколь- ко смягченной форме, то есть оставив жить на свете два-три издания по своему выбору (другими словами: заклеймив их привилегией и уронив их авторитет)! Ибо при подобном запре- те (не говоря уже о дальнейших его последствиях в близком бу- дущем) удержаться немыслимо, раз наши правящие сферы пре- тендуют на почетное для России место в Европе, на духовную с ней равноправность, и сами имеют притязание на «ревность к благому просвещению»; не только атония общественного орга- низма напугала бы вскоре самих советчиков, но не вытерпели бы они даже и насмешки иноземцев: ведь не устояли они даже против фальшивой, искусственной агитации заграничного об- щественного мнения относительно евреев, а тут и подавно не выдержали бы, потому что презрение к России было бы вполне ею заслужено. К тому же подобный опыт теперь, в нашу пору, когда злые семена уже глубоко внедрилися в общественную почву, был бы во сто раз опаснее, чем после 1855 года: страшно подумать, какая бы вслед за такой мерой наступила реакция!.. Сохрани нас Бог от такого безумства! Но об этом и толковать не стоит, и если мы упомянули о таком совете, то более в виде примера, до чего способно доходить в наше печальное время нервное раздражение людей серьезных и даже умных.

    А вот о чем стоит толковать и твердить, – это именно о том, что ни- какие цензурные запреты, заставы и рогатки никогда у нас не достигали и не достигают цели. Семена того зла, которое разъ- едает русское общество, семена нигилистического отрицания религиозного, нравственного, гражданского, политического, пали – как мы уже сказали – на разрыхленную тридцатилет- ней системой благодарную почву. Видимым же образом (не- зависимо от других способов пропаганды) сеялись они во вто- рой половине 50-х и в начале 60-х годов: сначала посредством заграничной газеты Герцена «Колокол» (проходившей массой экземпляров в Россию, несмотря ни на какие замки и затворы), затем, с наибольшим успехом, посредством периодических из- даний Чернышевского, Писарева и К?, – изданий подцензурных. Правда, в начале 60-х годов реакция предшествовавшей системе доходила до своего апогея, и реакционное увлечение далеко перегнало, в среде самих правящих сфер, органический рост и развитие политического сознания. Оставаясь на почве все того же принципа полицейско-бюрократической опеки, многие люди иже во власти щеголяли не столько разумным либерализмом, сколько либеральничаньем, что на практике сказывалось слабостью и потворством; однако же у нас не до- станет и духа осудить это увлечение ввиду памятных еще в то время действительно невыносимых приемов предшествовав- шего тридцатилетия: его должно винить прежде всего, – бес- плодно пройти оно не могло. И от потворства ли только цен- зуры зависел успех нигилизма в среде молодых поколений? Неужели трех-четырех лет подцензурной пропаганды было достаточно для прочного насаждения зла?

    С 1866 года, после выстрела Каракозова, всякое либе- ральничанье резко прекратилось, но от реакции перешли к реакции же, и – замечательное дело – с торжеством лжеконсер- ватизма, то есть принципа бюрократической опеки, взяло верх и антинациональное во внешней и внутренней политике на- правление! Печать подтянули. Кто же, спрашивается, от того выиграл? Только один генерал Потапов, о действиях которого в Северо-Западном крае, где он был генерал-губернатором, запрещено было писать, да разнородные хищники казенных земель и прочего государственного Добра. На ком пуще все- го проявилась цензурная строгость? На издателе «Москвы», которому вслед за ее запрещением благодаря Двум консерва- тивным министрам в течение двенадцати лет отказывалось в праве на издание газеты... Что же касается до «зловредного на- правления», то оно просачивалось сквозь все поры цензурного бревна, давившего печать; оно неуловимым, но красноречивым намеком звучало из каждой одобренной, тщательно цензурою процеженной строки, встречало отзвук, продолжало воспиты- вать молодежь по-прежнему. В 14 лет с 1866 года, несмотря на усердную деятельность графа Шувалова и его преемников, зло нигилизма не только не искоренилось, но шло crescendo и воз- росло до ужасающих размеров.

    В 1880 году, с наступлением так называемой диктатуры графа Лорис-Меликова, настало снова облегчение для печати (благодаря которому только и сделалось возможным издание «Руси»). Более ли зла приключилось от этого послабления цензуры? Кто же решится утверждать, что в катастрофе 1 марта виновно снисхождение министра к газетам? Ведь четыре или пять покушений на жизнь царя-мученика произошли именно тогда, когда бразды цензуры находились в твердой руке генерала Тимашева и процветало III Отделение! Хуже ли пошли дела от предоставленной печати несколько большей свободы слова? Конечно, не хуже, да уж они и дошли до крайней степени худа, только не по вине печати. Если же некоторым кажется, что положение еще сильнее ухудшилось, то только лишь оттого, что ведь печать (хоть несколько свободная) то же зеркало: обществу и было подставлено зеркало, в котором отразившийся его лик справедливо привел наш дух в смятение. А ведь известна пословица, что на зеркало нечего пенять, коли... и т. д.

    Не лучше ли нам ведать, каковы мы на самом деле?.. К тому же, с большим простором печатной речи, получилась возможность громче охать и жаловаться, но забывают, что вместе с тем явилась и большая возможность прямого, искреннего противодействия, возможность откровенной литературной борьбы. Этой возможности прежде не было, ибо всякое литературное обличение давало вашему противнику повод прикидываться лежа- чим, которого бьют, кричать о доносе, об инсинуации, избе- гать на этом основании спора и наклонять весы общественной симпатии в свою пользу – яко гонимого!.. Почему же именно теперь, когда начал становиться нам ясен наш общественный сумбур, стали выделяться направления, группироваться «дея- тели», стали мы опознаваться в этой сумятице и закипела было спасительная борьба, – опять заговорили о новой, кажется, уже четвертой по счету с 1855 года реакции, то есть о новых стес- нениях печати? Хвататься теперь вновь за цензуру собствен- но с целью искоренения зла – это значило бы возвращаться к старым, испытанным в своей непригодности мерам, значило бы не уметь ценить всей глубины зла и средств, коими оно рас- полагает, значило бы, другими словами, сознаться в своей не- состоятельности для борьбы.

    Как ни велика важность периодической печати и у нас, не одним ее путем, однако же, разливался по России яд зловред- ных учений. Известно, что прежде всего дело началось с про- поведи материализма, и главным орудием пропаганды были книжонки с плохим изложением доводов Бюхнера и Молешот- та: наши ведь юноши не взыскательны, когда речь идет о «по- следнем слове науки»; вглубь его не входят, довольствуются кое-чем и принимают науку больше на веру. Да педагоги тогда, по большей части, такому нраву молодежи не препятствова- ли... Так что же? Следует ли из того, что надлежало запретить Бюхнера и Молешотта? А затем и Дарвина? А затем и Гексли, и все ученые сочинения, в которых отражается современное движение науки и современное историческое социальное бро- жение в Европе? Возможно ли это? Да и к чему послужило бы запрещение, когда иногда до 70 тысяч паспортов в год выдава- лось едущим за границу? Кто не перебывал за границей, осо- бенно в первое десятилетие после Парижского мира? Кто не имел удобного случая погрузиться по уши в самый источник превратных доктрин и всяких зловредных измов и возвратить- ся оттуда совсем готовым устным пропагандистом? Государь Николай Павлович был последовательнее. При нем загранич- ные путешествия были почти что запрещены. И это было ло- гично, так что те, которые в наши дни советуют запрещение всех русских газет, должны посоветовать возврат и к этой по- следней мере. А в таком случае не лучше ли просто оградиться Китайской стеной от всего остального мира?

    Но ведь есть немыслимости, несообразности, нравствен- ные невозможности, которые сильнее физических; к ним при- надлежит и возвращение к разным «мероприятиям» времен императора Николая. Мы, впрочем, не касаемся здесь при- чин – ни наших местных, ни, так сказать, общих, вселенских, обусловливающих разлив нигилистических учений у нас в России: для нашей цели достаточно указать, что русская пе- чать играла тут вовсе не главную роль. Противодействовать какой бы то ни было нравственной общественной эпидемии посредством внешних полицейских и собственно цензурных способов это все равно, что задерживать стремящийся поток руками. Тут нужны меры противодействия органические, лечение радикальное. И изо всех мер противодействия, при- нятых у нас, была только всего одна вполне целесообразная, – это преобразование нашей прежней школы с ее традиционным пушкинским «чему-нибудь и как-нибудь» и столь же традици- онным грибоедовским «взгляд и нечто» – в школу серьезную и строгую. Пусть реформа эта во многом несовершенна, пусть способ проведения ее в жизнь был во многих отношениях оши- бочен, слишком глуп и лют, но мы думаем, что в конце концов ее добрые плоды все-таки скажутся, хотя, конечно, она одна, сама по себе, не в силах будет излечить русское общество от разъедающего его недуга. Впрочем, задача наша вовсе не ис- следование всех средств, пригодных для врачевания совре- менных общественных зол; мы имеем в виду собственно лишь оценку по отношению к борьбе с нигилизмом практикующей- ся так долго в России цензурно-полицейской политики. И по- лагаем, что к числу успешнейших и целесообразных мер для противодействия вредному направлению нашей журналисти- ки принадлежит именно не сокращение простора, а больший простор печатного слова, большая свобода борьбы.

    И в самом деле, когда уже мы дошли до настоящего, по- стыдного во многих отношениях положения, когда для выхо- да из него так необходим подъем в русском обществе граж- данского духа и само правительство призывает общество к содействию для врачевания общественного недуга, – возмож- но ли продолжать держать этих «граждан» в малолетках, на цензурных помочах, под ферулой чиновника-цензора, в за- висимости от капризной впечатлительности разных офици- альных ведомств и лиц? Одно из главнейших орудий «содей- ствия», которого ожидает от всех честных, серьезных граждан высшая власть, – это, разумеется, слово, и по преимуществу слово печатное; но мудрено совершиться истинному подъему гражданского духа в этой области, когда вам приходится на- перед изощриться в искусстве иносказания, когда споря, на- пример, против конституции в западноевропейском смысле, вы вынуждены путать понятия и называть ее «правовым по- рядком», – да мало ли что? Когда, – как случилось с нами на днях, – зайдя в иностранный книжный магазин и спросив Карлейля «Историю французской революции» на английском языке, вы получаете от иностранца-книгопродавца ответ, что она запрещена, и вдруг очутитесь пред ним как пристыжен- ный школьник, как малолеток, так что даже и в уши не лезет его примечание, что подайте, дескать, прошение в Главное управление, авось-либо вам разрешат... А вот какая-нибудь «Нана», даже во многих местах Европы запрещенная (теперь и во Франции приняты строгие меры против порнографии) – у нас не запрещена и порнография процветает, – вместе с пор- нографией в лицах и действиях, то есть кафешантанами с ка- скадными певицами и шансонетками!.. «Это ведь развращает только нравы, но в политическом отношении не вредит», – рассуждают некоторые наши государственные педагоги: будь развратен, но «благонамерен»!..

    Есть одно замечание, на которое не можем не отозваться. Печать периодическая, говорят нам, есть кафедра, да еще с та- кой аудиторией, которой не имеет ни один профессор, которой действие простирается на сотни тысяч людей... Это справедли- во, – газета даже более чем кафедра, это – трибуна, и мы вовсе не отрицаем того зла, которое может поселить в незрелых умах и душах иной трибунный оратор; мы указываем, во-первых, только на несостоятельность тех мер, которые принимались до сих пор для противодействия этому злу; во-вторых, на не- обходимость свободной борьбы со злом, следовательно, равно- правных условий для обеих борющихся между собой сторон. Но мы вполне готовы присоединиться к мысли редактора «Современных Известий». Уподобляя периодическую печать кафедре, г. Гиляров-Платонов напоминает, что для занятия каждой кафедры требуется известный образовательный ценз.

    Почему же не требовать ценза и от всякого, желающего стать редактором? Мы, со своей стороны, прибавили бы к цензу образовательному (разумеется, высшему) ценз возрастной, напо- добие тому, как это требуется во всех европейских «правовых порядках» для занятия, например, депутатского в парламентах звания (это должно понравиться нашим «либералам»)... Когда говорится о «свободе печатного, газетного слова», о кафедре или трибуне, никто, конечно, не имеет в виду ни гимназистов, ни сущих младенцев. Впрочем, никто и им не мешает «сотруд- ничать» под покровом ответственного редактора!.. Конечно, ни университетский диплом, ни 30-летний, положим, возраст ответственного редактора не застраховывают еще правитель- ство и общество от злоупотребления словом, но все же пред- ставляют некоторое ручательство в большей серьезности и осмотрительности издания... Затем, рано или поздно, а придет- ся установить судебное по делам печати разбирательство со специальными присяжными, под условием также известного для последних ценза, но эта мысль требует особой тщательной разработки. Вообще же теперь мы ратуем не в пользу внезап- ного уничтожения всякой цензуры, но в пользу большого об- легчения и против большого стеснения печати.

    А главное, что, по нашему мнению, желательно, это со- вершенное отречение правительства от мысли заставить периодическую печать, всю без исключения, вещать речи толь- ко «благонамеренные»... Благонамеренности истинной оно не добьется, а притворства, лжи, подлого лицемерия, стало быть, новых нравственных миазмов, наплодит немало, к крайнему вреду для нашей и без того нездоровой общественной атмосфе- ры. Мы и так уж изолгались и исподличались до мозга костей!.. Нам нужна теперь правда, правда и правда – везде и во всем, – нужно, чтоб и самая ложь, самый недуг наш, самые язвы наши предстали пред нами во всей правде, то есть во всей наготе своей. Поэтому и незачем смущаться теми откровениями прав- ды, хотя бы горькой и безобразной, которыми обогатил нас еще не великий, но все же больший против старых времен про- стор печати в так называемых «либеральных» (!) ее органах... Не запрещать, не запугивать следует эти органы, а поощрять их к искренности. Пусть они явятся пред нами во всей красе своего внутреннего содержания... С этой точки зрения и «Рус- ский Курьер», и все эти развязные фельетонисты «Голоса» и одностраничных с ним газет и журналов, все эти гг. Старины, Арсении Введенские, Эртели, Венгеровы, со всей фалангой подобных им глубоких мыслителей, могут заслуживать толь- ко благодарности, чуть не медалей со стороны правительства (один «Русский Курьер» с его ненавистью к русской народной самобытности чего стоит! Медали мало!)... Но к этой теме мы еще возвратимся.

    Речь на коронационных торжествах 1883 года при короновании Императора Александра Третьего
    Москва, 15 мая, вечером

    О, какой день! какой великий, исторический день! Не под силу бы, кажется, и перенести человеку полноту пере- житых им сегодня исполинских ощущений, если б он испы- тывал их только лично: но никто не жил нынешний день лич- ной жизнью, все и всякий слились в одно исполинское тело, в одну животрепещущую душу, чувствовали и сознавали себя единым Русским народом, — единым в веках и пространстве. Два Лица, два гиганта только и стояли сегодня друг перед другом: Царь и Народ, Народ и Царь, и творили вместе ве- ликое дело истории. Стоном стонала земля от восторгов на- родных. Это она заговорила, Святая Русь! Эти раскаты грома, заглушавшие пальбу орудий и гул кремлевских колоколов, — это ее ликования, ее клики любви и радости, — ее голос!... Да, это торжество именно — историческое, и притом не толь- ко русское, но и вселенского значения событие: новое утверж- дение своему старому государственному строю положила и всему миру явила сегодня Россия! Сегодня по завету и пре- данию минувших веков по древне-уставленному чину в том же Московском Кремле, в том же Успенском Соборе, среди нетленных останков Святых радетелей Русской земли, вбли- зи гробниц князей и царей, основоположников и зиждителей Русского государства, снова, торжественно священнодействием Церкви и молитвами всего народа, совершилось по- священие Русского Царя на Его высокое царственное служе- ние — высшее всех служений земных! Сегодня вновь, как и двести семьдесят лет тому назад, при таких же восторженных кликах собравшейся Руси, принял Русский Царь — потомок Дома Романовых — свой самодержавный венец, тот самый, что в 1613 году свободным единодушным изволением Русской Земли и с благословенья Церкви возложен был на Его приснопамятного Предка...

    Сегодня, во имя Бога и под страхом Божиим, приял единый человек тягчайшее, хотя и освященное бремя — дар полновластия над братьями-человеками... О, то был дивный и вещий миг, когда, как бы удрученный такою непомерною тя- гостью, нововенчанный Царь, могущественнейший из владык мира, облеченный во все знамения земного величия, поверг- ся во прах пред величеством Божиим как бренный, немощной человек, как раб Божий, и, смиряясь пред неисследимым о нем смотрением Господа, коленопреклоненно, во услышание всем, молил Царя царствующих: да наставит, да управит Его в великом служении сем, да восполнит Его человеческую не- мощь, да вразумит Его — «что есть угодно пред очима Твои- ма и что есть право в заповедях Твоих, Господи!» Казалось, будто в сей миг, из самой глуби веков, коих этот древний храм живой свидетель, простерлись над царственной головой не- зримые благословляющие длани... Когда же вслед за сим, как бы укрепленный силой свыше, воздвигся Он во всем сиянии и блеске своего сана, — коленопреклонялись в свой черед все предстоявшие в храме, и устами первосвященника, от имени всего Русского народа, вознесли горячую мольбу к Милосер- дому Судии царей и подданных — да «не посрамит Господь народного чаяния» и ниспошлет духа правды и истины, дар разума и премудрости Тому, кому народ вверяет свою судьбу и несет дар самоотверженной преданности и послушания... Это было воистину венчание Царя с Землей, обмен их обетов Го- споду и друг другу, обетов любви и верности... Это светлый праздник взаимных уз!

    Странным, неудобопонятным, неосмотрительным может показаться людям Запада и вообще «совопросникам века сего» это необычайное, восторженное народное радование, искрен- ность которого даже и для них очевидна. Что же в самом деле торжествует Русский народ? – спрашивают они. Не отречение ли от своей «полноправности» и подчинение безусловной воле единого?.. Не осуждаем их недоумения, не станем даже препи- раться с ними о достоинстве и выгодах политической русской теории, но да примут они прежде всего настоящее торжество как несомненное свидетельство сознательной и свободной воли народной. Такова мысль и хотение Русского народа, издревле и в течение ряда веков подтвержденные несметным множеством его произвольных жертв. Была пора, когда сокрушилось вдре- безги Русское государство, когда самый род царский пресекся, и только народ, — не кто другой, как он сам, — спас Русскую землю, воздвиг государство и все свое временное полновла- стие приложил к восстановлению царской личной, самодержавной власти...

    Затем — как объяснить не то что Западу, по гордости и самомнению логического, формального разума ту глубину верующего духа и ту высшую потребность свободы, которая дает смысл и такое своеобразное определение самому государствен- ному строю нашей православной Руси! Да, свободы, — той свободы, которая, признавая необходимость точного закона и внешней правды для гражданского общежития, не может одна- ко же поработить, закабалить его мертвящей букве и грубому формализму, и порываясь в простор духа и истины, воспол- няет букву и внешность правды живым началом личной, сво- бодной, светом Христовым просвещаемой совести, — другими словами: личной, независимой воли. Не скрыта от мудрости народа немощь человеческого естества, возможность грехов- ных уклонений или падений, да и не ищет он безрассудно со- вершенства в делах земных, но споспешествует им молитвою, нравственным подвигом жизни, ждет, долготерпит, и веруя в благую мощь Божией правды, неуклонно верует и в святыню души и совести человеческой. «Верой в человека» любят рядиться порой и на Западе так называемые гуманисты, но эта их вера лишена нравственной божественной основы, а потому и посрамляется ежечасно. Ни в одном народе не живет эта вера в человека с такой силой, как в Русском; высшим ее проявлением и служит полнота власти, которой облечены его самодержцы. Не бездушным, искусно сооруженным механизмом является власть в Poссии, a с человеческой душой и сердцем... В том-то вся и сущность союза Царя с народом, что божественная нравственная основа жизни у них едина, единый Бог, единый Судия, един Господень закон, единая правда, единая совесть. На совести, на вере в Бога и на страхе Божием утверждаются их взаимные отношения, и вот почему ни для царской власти, ни для народного послушания не существует иных ограничений, кроме заповедей Господних.

    Все это эллинам или Западу «безумие» и даже «соблазн», но таково чаяние и упование Русского народа. Государство для него не есть конечная цель бытия, а только средство и способ более или менее мирного и благоденственного человеческого сожительства — ради высшей нравственной цели, — сожи- тельства, пред которым предносится иной образ бытия, предвозвещенный Христом. Русское гражданское общежитие не только не отвергает высшего божественного над собой начала, а напротив, носит его в себе, как душу в теле, и понятно поэ- тому, что русское самодержавие возможно только как учреж- дение вполне народное, вполне национальное. Самодержец- латинянин или вообще иноверец немыслим в Русской земле, как немыслим и самодержец-немец.

    Нет, не над рабами, по мысли и чувству народному, вла- ствует Русский Царь, а над свободными о Христе людьми Бо- жиими, равно искупленными кровию Спасителя... О, Русский Царь, блюди же эту их многоценную о Боге свободу, чти выше всего святыню звания человеческого, и карая проявления злой, пленной воли, воспитывай людей Твоих в сознании этой свободы и этой святыни! Прекрасны слова, обращенные митрополитом Платоном к Государю Александру I при Его венчании: «Предстанет пред престолом Твоим, — говорил святитель, — и самое человечество в первородной своей и нагой простоте, без всякого отличия по рождению и происхождению: взирай! возопиет, на права человечества!»..

    Но не одну свободу духовную от буквы и формализма внешней законной правды обретает Русский народ в свобо- де верующей совести или личной власти Царя- христианина. Есть и другая свобода — свобода быта и общественной жиз- ни, совместимая вполне лишь с сильной, незыблемой, вполне независимой властью. Ни одна страна в мире не способна вы- нести такой широкой, истинно доброй свободы, какую, если и не имеет, то могла бы вынести Россия благодаря основно- му началу своего государственного строя. Ибо в то время как на Западе во имя свободы кипит вечная борьба из-за власти между правительством и народом или же отдельными обще- ственными кругами, и всякая сторона, захватывающая власть, лишает свободы другую, в России нет и не может быть о вла- сти даже и спора. Русский народ не только не ищет для себя политического «верховенства», но и отвращается от него все- ми помыслами, всем существом своим и никогда не допустит перемещения центра верховной самодержавной власти (ибо высшая власть, в источнике своем, и не мыслится иначе, как безусловная по самому существу своему) с царского престола на министерский стул или на относительно-микроскопическое большинство так называемых представителей народных. Ни- когда не предпочтет Русский народ самодержавию личной, нравственно-ответственной совести человека-Царя случайное перескакивающее самодержавие вечно зыблющегося, измен- чивого, арифметического перевеса безличных голосов, даже и нравственно-безответных! В том-то и значение Русского Царя, и основа благодетельной независимости Его власти, что Он не есть ни какой-либо «первый дворянин», как бывало во Фран- ции, ни представитель какого-либо господствующего в данную пору сословия, ни вождь известного разряда единомышленни- ков, ни даже глава пресловутого «большинства». Он — первый человек своей земли и своего народа, никому и ничему непод- властен, лишь Богу и Его заповедям. Русский венец или жезл правления не игралище периодических выборов, не предмет добычи для борющихся партий — способом насильственного или искусственного захвата. При благословенном наследствен- ном образе нашего правления Царь приемлет власть не своим честолюбивым или властолюбивым хотением, а по произволе- нию Божьему, приемлет как бремя, как служение, как подвиг, Богом ему сужденный.

    Русский народ, подтверждаем снова, чужд всякого по- ползновения к политическому державству; он желает себе лишь свободы быта, свободы внутреннего общественного слу- жения и самороста, свободы жизни и деятельности. Ни в какой стране поэтому и не существует в основе государственного устройства таких широких зачатков местного самоуправле- ния, как в России: нет надежнейшей опоры и оплота для рус- ской царской власти, как наш сельский мир; на мирском или общинном строе Русской земли, способном и к более полному, в народном же духе, развитию, зиждется русское самодержа- вие. «Чем тверже и независимее верховная власть, тем совме- стимее с нею и всякое благо мирной свободы».

    Таково искони воззрение Русского народа. Оно живет в нем и поднесь. Но как утратило оно свою чистоту, какому ис- кажению подверглось в сознании высшей общественной среды со времен Петровских преобразований под воздействием го- сударственных образцов и учений Запада, затмилось (но не в народе) истинное представление о русской царской власти и об отношениях ее к Русской земле. Седая старина и вековечная народная правда покрылись многоразличными наслоениями чуждых им новшеств; словно маскарадной мишурой поспеши- ла одеть Святую Русь подобострастная, но при том и властная подражательность нашего XVIII, да отчасти и XIX века. С точ- ки зрения иноземно-полицейской, свободно и самоотверженно подчинявшийся народ трактовался как завоеванный. Против простоты и доверчивости его любовного отношения к высшей власти принимались суровые меры ограждения. Все звания, все учреждения, весь состав правительственного строя пере- крещен иностранными именами, переиначен по узкой норме голландских, шведских, немецких и иных чужеплеменных понятий. Духовное разъединение с народом усложнилось и внешним разъединением средоточия правительственного со средоточием жизни народной. И процвело в нашем Отечестве под блестящим покровом заемной образованности забвение отечественных преданий, полнейшее невежество, непонима- ние Русской земли, отрицание всяких прав Русского народа на духовную самобытность, ложное просвещение, а вместе с тем и оскудение зиждительной мысли, иссякновение всякого твор- чества жизни, — под конец даже немощь внешняя и нравствен- ная!.. Отсюда источник странных, порою чудовищных недо- разумений, напрасных страхов и напрасных самообольщений, целого ряда роковых ошибок; того безнародного направления в политике, того отвлеченного беспочвенного воспитания, той беспутицы умственной, которые породили все печальные общественные недуги и явления новейших времен. Но, благо- дарение Богу, не растратил народ, а уберег сокровище своего русского духа — залог нашего ныне возрождения и исцеления. Никакие превратности не заставили народ изменить своим нравственным и гражданским, своим историческим началам и верованиям; непоколебима пребыла его вера в Царя; чутко охранял он права русского престола от всяких олигархических посягательств, и как ни тяжелы бывали годины испытаний, не народная любовь оставалась перед властью в долгу! На- против, в эти-то годины исторических испытаний и выносил он, наш подвигоположник-народ, на своих могучих плечах и целость, и честь, и славу России и возвращал ее и нас всех, его самонадеянных пестунов и вождей, на путь, указанный России историей, от которого не раз отклоняла ее нерусская мысль... Свято помнил и помнит наш «родной край долготерпенья» за- вет Христа Бога: «претерпевый до конца той спасется»...

    И мнится — о благостное упование! — уже близок, уже виден конец... конец претерпеванию! Не новая ли заря зани- мается пред нами? Не новый ли исторический день несет нам Твое ныне восшествие на русский престол, Царь наш возлюбленный? Не обманет сердце народное — сердце сердцу весть подает — и слышит оно: бьется в Твоей груди? под всеми величавыми облачениями Твоего царственного сана — про- стое русское сердце, — то, что нам именно теперь на потребу, что всего многоценнее Твоему народу, чего так давно, давно не бывало! О, верь своему сердцу, верь своему народу и не презри, о Государь, как дерзновенные, моления наши. Отре- би весь этот наносный хлам чужеземных начал и понятий, ограничивший свободу царских отношений к родной стра- не, отдаляющий и отделяющий Царя от народа!.. «Любовь да совет» — таким благим пожеланием напутствуют обычно русские люди обряд венчания: пусть же свободно притека- ют к Тебе, нововенчанный со своей землей Царь, ее любовь и совет, пусть стоит она всегда лицом к лицу с Тобой, и не застит ее средостение слуг царевых! Пусть пахнет на Твои правительственные высоты свежий, родной, вольный воздух общественных и народных низин и разрядит спертый воздух тех обширных государственных готовален, куда попав, вянет всякая плодотворная, особенно русская, национальная мысль, мельчает до ничтожества всякое крупное начинание! Да ве- домо же будет всем до последних концов Твоей державы, что Русский Царь не есть только верховное звено служебной ие- рархии, составная, хотя бы и главенствующая часть админи- стративного механизма, но личное, живое и жизненное, весь государственный и земский состав проникающее начало! Как электрические токи пробегают в народе все движения сердца, мысли и воли Царевой, и всякий малейший Твой личный бла- гой почин отзовется в Твоей стране великим, всеобщим, оду- шевленным напряжением сил и исполинским делом. Нужен царский почин Русской земле, олицетворяющей в Царе себя и свою совокупную волю, видящей в Нем живой символ своей мощи и своего единства!... Совлеки с Твоих слуг, Государь, ветхого казенного человека, внедренного в русскую жизнь петербургским периодом нашей истории, и обнови в них под- линного человека земли, в честном звании подданных и слуг Твоей державы. Изгони ложь и лесть, и всякое низкое угодничество или попросту подлость, так обильно разросшуюся в нашей официальной среде: да не молчит правда, но безбояз- ненно подъемлет свой голос и широким царственным путем идет в чертоги Царевы, иначе, минуя их, пробираясь кривыми окольными тропами, исказится она в самом существе своем и как запретный плод обрастет ложью и злом... Истомились, изнемогли мы, Государь, от долгого блуждания и шатания по чужим дорогам или по бездорожью. Подними же наш, уже было поникший дух, — нет хуже бедствия для страны, как принижение духа! утешь и чувство чести народной! Да сво- бодно и плодотворно развиваются все обильные дарования, и вещественные богатства земли Твоей, да процветет у нас самостоятельным цветом наука и знание, да придет, по древ- нему выражению наших предков, «Русское государство все в достоинство»! Оживи же нас, Государь, вызови к творческой деятельности, оправдай, уполноправь доселе неполноправ- ный в родной земле разум народный, которым одним однако стоит незыблемой твердыней Твое неизмеримое царство!

    И Ты оправдаешь, Ты уполноправишь его, наш разум народный, несомненно, к высшему, всемирно-историческому жребию предназначенный, и послужишь Божьей истине в цар- ском служении Своему народу! Так верится русскому сердцу, и от того-то столько бодрой радости в этих мужественных народных кликах… Все возможно Царю Русскому в единстве духа со Своей Землей!.. Как Ты богат, как мощен Ты любовью Твоего народа: эта любовь неодолима, эта любовь творит чу- деса и ждет лишь от Тебя властительного мания!

    Пусть же высоко взовьется наше русское знамя, — знамя Веры, святой свободы, правды и просвещения, знамя мира и племенного братства! Пусть низойдет на Тебя, Царь Русский, Царь православного Востока, под силой древних святынь Кремлевских, наитие и откровение духа русской народности и истории: тогда лишь вполне рассеется тьма, и расточатся враги Твои!

    О РОССИИ
    И любишь Россию – и невольно спрашиваешь себя, за что ее любишь

    Не только редактору столичного журнала, но и всяко- му столичному общественному деятелю, а тем более деяте- лю официальному и власть имущему, посоветовали бы мы или, выражаясь проще (обыкновенной у нас русской формой речи) – указом бы повелели: по крайней мере, в два года раз проезжаться по России! Такая поездка освежительна и вразу- мительна во всех отношениях. Нет надобности обращать ее в следственную экспедицию или задаваться задачей «изучить Россию», что теперь даже в моде и постоянно на языке у бор- зой чиновной благонамеренности города Санкт-Петербурга, которая воображает, что, прокатившись по двум-трем провин- циям, она, à lа Цезарь, пришла, увидела, «изучила» и решила! Впрочем, пусть себе катаются наши официальные и неофици- альные санкт-петербургские туристы: это все же лучше, чем долгое домоседство в родном «парадизе», как называл свою столицу великий Петр. Мы нисколько не намерены их осуж- дать за это, – мы говорим о поездках другого рода, с более скромной задачей, или, лучше сказать, – без всякой задачи. Нам посчастливилось именно совершить такого рода поездку. Мы обогнули водой и сушей значительный край России, но мы смиренно сознаемся, что мы не утолстили своего портфеля особенно обильным запасом «новых» материалов; мы не при- везли никаких готовых проектов о разных «мероприятиях», «долженствующих» служить панацеей от всяческих русских зол; мы не только не вынесли никакого резкого решения во- просам, не только не можем выставить перед публикой цело- го фронта вопросов-новобранцев, – но вынесли нечто другое: отвращение к большей части наших «вопросов», жалуемых в сей чин журнальной властью, и весьма невысокое поня- тие о могуществе и пользе российского журнального слова. Право, едва ли не лучше, без всяких особенных задач, просто отдаться непосредственным впечатлениям русской дороги, рус- ской природы, имея взор раскрытым и слух разверстым – смо- треть, глядеть, видеть, слышать. Само собой рассеется марево и улетучатся призраки, создаваемые столичной жизнью. Там, в столице, шум наших собственных речей кажется нам нередко отголоском всей России и заслоняет для нас колоссальное без- молвие неизмеримого русского простора; гулом гудят порой наши радостные столичные возгласы поверх вздохов и тихих жалоб народа; стоном стоят порой наши горькие жалобы, упре- ки и сетования – поверх его веселого и бодрого мира...

    Мы так деятельны, так заняты, так спешим, так суетимся и возимся, жизнь кипит и несется на полных парах, кажется, что и време- ни не хватает; один за другим решаются вопросы; у нас знание, у нас власть: слушай да поворачивайся себе, Россия! Но стоит только спуститься по Волге, по Дону и пустить взор свой на волю – бродить по этим безбрежным равнинам вод, лугов, нив и степей, и незаметно для вас раздвинутся горизонты ваших мыслей и дум, и сами собой вступят и лягут в вашу душу ве- личавые размеры наших пространств и, так сказать, насиль- но, вопреки всем рассудочным доводам и предвзятым идеям, нередко к собственной досаде вашей, умиротворяет вас рус- ская природа своим мощным миром, своей вещей тишиной... Спадает спесь столичного деятеля, угомоняется прогрессив- ная прыть, унимается общественно-преобразовательный зуд и проникаешься невольно смирением пред жизнью, уважением к правам ее органического развития. И любишь Русь, любишь ее – сирую, серую, неловкую, неуклюжую, безобразную, и невольно спрашиваешь себя – за что ее любишь, и исполня- ешься могучей веры, которой и оправдания не приищет рассудок! Опомнишься, остановишься, начнешь поверять себя, пристально озираться кругом, рассматривать каждое явление порознь, вглядываться в деятельность распоряжающихся и деятельность повинующихся, разбирать жизнь в ее частно- стях и подробностях... Боже! Как безобразно! И что за одно- образие! Какая бедность, какое бессилие, какое невежество, какая пошлость – и глупости, глупости какое разливанное море! И в то же время сквозь это безобразие проступает пред вашим внутренним взором такая красота ни с чем не сравни- мая, – такая величавая красота простоты смиренной и в то же время могучей! Сквозь это бессилие сказывается вам такая исполинская сила духа, такая мощь организма! В этом одно- образии такая сила быта, за этой бедностью столько богатств природных и запасов их на целые веки, – сквозь тьму неве- жества светит порой такой свет духовный, – сквозь внешние слои пошлости, уступчивости и глупости, – столько разума, столько упорства, столько самобытности и духовной свободы, столько веры, умеющей претерпевать до конца, столько жиз- ненной крепости, способной перемочь и перебыть всякие беды и напасти! И чувствуете вы, что эта развращенная, по общему отзыву, взятками и подкупами, растленная Русь – тем не менее родная, «Святая Русь», и что связаны вы с ней какими-то не- исследимыми, забытыми, но в то же время самыми дорогими и заветными связями духа... Попробуйте низойти к жизни по- ближе – так сожмется иной раз ваше сердце! Скрипит, как не- мазаная телега, русский народный организм, поворачиваемый бюрократическим проворством, скрипит и дерет уши немило- сердно; но подобно тому, как скрип дорожных колес в степи заглушает русская народная песнь, тихо облегая окрестность, стелясь и в ширь и в даль, и к небу высоко, – так и самый этот диссонанс русской видимой, внешней действительности мало- помалу пересиливает в вашем слухе победная песнь скрытых сил внутренней жизни духа. Да, эта водная равнина Волги, это синее безбрежное море, которым мы еще так недавно любо- вались на нашем Юге, это другое, также безбрежное зеленое море степей, и над всем этим безбрежный голубой простор неба, всюду открытого взору русского человека, – это одно- образие видов и картин русской природы, эта могучая сила однообразия, эта красота простоты и это величие размеров, когда все это примешь в душу, такими карликами явятся вам столичные деятели-великаны, такими смешными покажутся затеи и притязания наших реформаторов-прогрессистов, таки- ми оскорбительными и дерзкими их посягательства на свободу народного организма!..

    Мы ведь очень хорошо знаем, читатель, что все эти наши слова придутся не по вкусу нашим «позитивистам» (слово, недавно пущенное в ход петербургскою «прессою»). Ведь и в самом деле, оно в некотором роде даже неприлично журналисту – вместо положительных доводов опираться на непосредственные впечатления и говорить о таких вещах, как природа, да песня, да простор, да духовная красота!.. Это неу- местно, это все поэзия, все верование, все пророчествование, скажут они! Могут ли такие вещи служить доказательством внутренней силы, служить залогом благопреуспеяния, благо- развития, благоустройства, благосостояния и споспешество- вать благонамеренным видам и целям просвещенных ревни- телей о русском благе?! Презренным взором окинул бы нас редактор какого-нибудь «Times’a», и обильный повод к глум- лению подаем мы нашим собратам по журналистике, особен- но санкт-петербургским... Но таково положение дел в России, что именно только силой этих непосредственных впечатлений и возможно поддерживать в себе бодрость деятельности: не- обходима вера в Россию, простая, беззатейная любовь к ней; в особенности же необходимо сочувствие духовной стороне ее народной жизни, разумение ее духовного и нравственного идеала, потому что без этого сочувствия, без этого духовного разумения нельзя настоящим образом ни любить, ни пони- мать Россию, ни наладить в лад с народными потребностями и народу во благо – свою высокоумную, просвещенную дея- тельность, – ни сохранить свои силы от надрыва, ни устоять в трудном подвиге служения... Но откуда же, однако, этот ряд противоречий? Ошибутся читатели, если подумают, что мы возвратились из нашей поездки оптимистами и намереваем- ся отрапортовать им, что «все обстоит благополучно»! Мы могли бы отрапортовать им совершенно обратное и до такой степени обратное, что было бы из-за чего прийти в уныние или даже отчаяние, если б рядом с совершенно рухнувшей верой в наш прогресс, в силу и творчество нашей столичной цивилизации, не предлагала нам загадки сама русская жизнь, внушая такую могучую в себя веру и такую силу любви! И вера и любовь покуда, по-видимому, неоправданные, но пото- му только и неоправданные, что еще не отыскано нами слово этой загадки. В один час, путешествуя по России, как мы уже сказали, переживаете вы тысячу противоречивых впечатле- ний, вопиюще противоречивых: осязаете бессилие и несо- мненно убеждены в присутствии силы; хотели бы ненави- деть – и страстно любите; поражаетесь безобразием, а в душе слагается образ величавой красоты; отыскиваете по частям причины этого безобразия – и не находите объяснения, вери- те в будущность России – и не верите в свою деятельность.

    Отчего так нелегко живется в России?

    Нелегко живется теперь на Руси. Неможется ей, во всех смыслах и отношениях. Трудно ей; трудно особенно потому, что приходится ей иметь дело не с какой-либо внешней опас- ностью, внешним врагом, а с самой собой. Трудно потому, что и врачевание приходится искать, как убеждает в том не- давний опыт, не во внешних учреждениях только, не в одной благонамеренности правительственной, а в чем-то ином, в разрешении многосложных, громадных вопросов духовного свойства. Дело уже не в лекарствах, извне прилагаемых, а дело в возбуждении самодеятельности внутренней воли, в жизнен- ном проявлении нравственных сил, несомненно присущих нашему общественному организму, но где-то давно и глубоко зарытых, чем-то тяжелым придавленных, чем-то скованных, бездействующих, оцепенелых. Нам нечего уже теперь оболь- щаться быстротой нашего развития; нечего сваливать вину на правительство или ожидать от него таких новых реформ, ко- торые мигом бы поставили нас на ноги и возвратили нам здо- ровье. Самое главное – освобождение крепостных крестьян и свобода (хотя бы даже не полная ) печатного слова, – самое необходимое мы уже имеем; дальнейшее развитие предлежит уже самому обществу. Все, что зависит от внешней государ- ственной власти, ею уже дано или будет дано. Но это еще не даст нам здоровья, потому что государственная власть не мо- жет же стоять выше общественного нравственного уровня и сама нуждается в притоке для себя извнутри – новой здоро- вой жизненной силы. Дело за нами.

    Стоя теперь на краю пройденного нами четырехлетнего журнального поприща и озираясь назад, мы невольно вспо- минаем то недавнее время, когда, при начале нашей редак- торской деятельности, многое такое казалось мечтой, чем-то вроде несбыточных pia desideria1, что потом осуществилось велением власти очень скоро и просто, но не принесло (и не могло принести) особенного облегчения в общем ходе рус- ской жизни. Еще в 1861 году появлялся в Москве один таин- ственный господин, который хотел производить агитацию для составления громадного адреса, ходатайствующего о бюджете, суде присяжных, уничтожении цензуры, земском самоуправлении и т. д.: чуть ли не в каждой из этих мер наши глубокомысленные либералы видели панацею от всех зол, удручающих наше Отечество... Явились, и без всякого адреса, и бюджет, и новые законы о присяжных, земском са- моуправлении, печати. Но панацеи и в них не оказалось; не в них, видно, сила, и сами они для своего успешного развития требуют чего-то, чего еще нет.

    Чего же именно? Ужели опять какого-нибудь внешнего преобразования, по благоволению государственной власти? По этому пути, пути внешних учреждений и мероприятий, двинулись мы далеко. Пора бы, кажется, понять, что это не более как средства к жизни, ее внешние формы, а не сама жизнь; что в том-то и состоит уродство нашего развития, что прежде содержания являются у нас формы, в которые и втискивается потом содержание искусственно и насиль- ственно, а не содержание само, свободно и органически, соз- дает себе форму. Итак, казалось бы, по этой дороге и идти дальше некуда. Но близоруким политикам нашего общества хочется забрести совсем в «тупик» (как называются ули- цы, из которых нет выезда) и ткнуться лбом, в деле наше- го государственного строя – грубый факт положительной, упорной воли народных масс и их исторического инстинкта еще до сих пор для нас загадочного, не выясненного наше- му общественному сознанию. Может быть, таков именно и есть путь нашего развития. Может быть, только истощивши весь свой кошель дешевых готовых образцов, «наиверней- ших средств», «самоновейших лучших руководств» и тому подобных указаний политической науки и опыта чужих, за- падноевропейских народов, – может быть только перепробо- вавши на практике все эти внешние пособия, одно за другим, общество наше убедится, наконец, что средства к жизни еще не творят жизни, что внешняя искусственная обстановка го- сударственного строя еще не в силах, сама по себе, вдохнуть в жизнь ту органическую силу творчества, которой именно ей недостает и недостаток которой сказывается в нас таким тяжелым томительным недугом. Когда утратилось непо- средственное чутье своего прямого прирожденного пути, когда мы сбились с дороги, вся задача в том, чтоб отыскать эту дорогу, а не в том, чтобы обзавестись конями и экипа- жем, да в прибавок еще казенным. Может, обставится об- щество всевозможными либеральными государственными учреждениями, по наилучшему немецкому или английско- му образцу, может, с разрешения правительства, нарядится во всевозможные мундиры, англо-аристократического или даже мужицко-демократического покроя; но все они будут сидеть на нем мешком, все же это только мундиры, а не своя, прирожденная историческая одежда, – и опять не по себе будет в них Руси.

    Не знаем, в какой степени неминуемы все эти экспери- менты и может ли общество предупредить их чрез отвлечен- ное выяснение себе своего пути, своего социального и поли- тического идеала. Во всяком случае, такая работа необходима. Кажется, экспериментов было не мало; мы не бедны опытом, купили его дорогою ценою, да и пора уже было бы надоесть бродить ощупью и плутать в потемках. Едва ли мы не подош- ли к самому краю, за который перешагнуть было бы слишком опасно, хотя бы уже потому, что мы слишком бы усложнили свое развитие и слишком бы далеко оторвались от народных исторических основ и преданий. Теперь именно наступило такое время, когда все нужнейшие внешние реформы совер- шены, необходимые средства – хлеб насущный, некоторая свобода слова – даны; можно было бы, успокоясь покуда на них, оглядеться назад, вникнуть глубже в свойства нашего внутреннего недуга, не уступающего покуда никакому вра- чеванию, и вместо того, чтоб растрачивать наши силы вовне, обратить их внутрь себя, на работу самопознания и на подвиг нравственного возрождения.

    Впрочем, может быть, многие из наших читателей не понимают ясно, о каком это недуге мы говорим. Особенного недуга они не ощущают, кроме того, что финансы плохи, что звонкой монеты нет, что вся Россия страждет безденежьем, торговля в застое, крестьянское благосостояние упало и т. д., и т. д. Они полагают даже, что все это произошло от более или менее неискусного управления, что от администрации же зависит вывести Россию из этакого затруднительного по- ложения. Они не замечают, устремив свои взоры на внеш- ние правительственные распоряжения, что начала, кото- рыми руководится правительство, выработаны и навязаны ему самим обществом, что даже успех внешних правитель- ственных распоряжений состоит в непосредственной связи со всем нашим внутренним духовным строем; что, наконец, правительство вербует своих деятелей из того же критикую- щего его общества и что наше правительство и наша оппози- ция в сущности одно и то же, поочередно меняются ролями, стоят на одинаковом уровне понимания и вертятся вместе в одном общем безвыходном круге. Поясним, впрочем, нашу мысль для этих наших читателей несколькими наглядными примерами, избегая всякой отвлеченности. Самое состояние наших финансов, независимо от степени финансовых да- рований в правителях, не происходит ли, большей частью, от деспотизма теории над жизнью, от подобострастия к от- влеченным положениям западноевропейской экономической науки, которые так громко провозглашались нашей же ин- теллигенцией, от совершенного незнания России, которым отличается само же наше русское образованное общество, наконец, от массы непроизводительных трудов во всех его классах. Не может же остаться без внимания на обществен- ное материальное благосостояние это переселение русских капиталов за границу в лице сотни-другой тысяч русских, наиобразованнейших и состоятельнейших людей, – причем поземельные владения их остаются без надлежащего при- зору и управления? Что же гонит их из России, отчего так слаба связь между ними и русской землей при несомненном, однако, их государственном, внешнем патриотизме? Это уже вопрос более внутренний. Не может также не отзываться на наших финансах и страшное усиление пьянства в простом народе, вместе с ослаблением нравственных побуждений и физических сил к производительному труду?

    Как бы ни было виновато акцизное ведомство, руково- дившееся, впрочем, в своих действиях самыми новейшими модными теориями, рекомендованными нашей же журна- листикой, и пригласившее к себе на службу цвет «либераль- ствующей» молодежи, – нельзя не видеть в этом явлении на- родного пьянства страшную распущенность нравственную, не выдерживающую искушений, которыми обставлена всякая свобода, нельзя не искать причин в народных нравах, а при вопросе о народных нравах сами собой возникают вопросы о народном образовании, о церкви, о духовенстве. Для всех же этих вопросов мы всего менее можем ожидать разрешения от правительства, от каких-либо его созидательных внешних мер, от казенного преобразования училищ или от поступле- ния священников на казенное жалованье. Не полицейской же фонарной команде возжигать тот священный огонь, без ко- торого существование духовенства не имеет смысла или об- ращается во вред самому обществу...

    Россия преобразуется, Россия развивается; она в ско- ром времени будет, по внешности, по каталогу заведений и учреждений, более похожа на Западную Европу, чем любая страна, plus europeenne que l’Europe2. И в самом деле, можно было бы обольщаться успехом реформ, если бы не обличало нас одновременное с ними наше банкротство во всех отно- шениях: несмотря на все усилия и пособия западной науки и опыта, – богатая Русь бедна и беднеет; обладающая несмет- ными сокровищами серебра и золота, как ни одна страна в мире, она не имеет у себя серебра и золота ни на одну копей- ку; гордящаяся умом и смышленостью своего народа, порож- дает, большей частью, в лице своих высших общественных представителей поразительную неспособность, нравствен- ную дряблость и духовную непроизводительность; полная преданий и задатков самостоятельного политического разви- тия, она жмется, как в тисках, в формах ей чуждых, приви- вает и развивает у себя чужие произрастания, запуская свою собственную духовную ниву. «Святая» Русь безнравственна, не творит ни добродетели, ни доблести, в высшем смысле этого слова, – православная Русь теряет своих чад и переста- ет быть, в сознании общества и государства, единственным живым, духовно-органическим началом всего историческо- го бытия русской державы. Мы получили, кстати, на днях верное известие о том, что татары, известные под названием новокрещенных, в Казанской, Пермской, Вятской губерни- ях и пр. толпами отпадают от православия в магометанство, что мордва, чуваши и прочие инородцы также во множестве увеличивают собой ряды раскола и т. д. Кто может противо- поставить преграду такому движению? Конечно, не полиция, к которой любят, к несчастию, обращаться наши духовные власти; не казна со своими казенными способами убеждения.

    Это дело принадлежит духовенству, но при одной мысли о нем не исполняемся ли мы, говоря по совести, самой скорбной безнадежности? Можем ли мы с упованием обращать к нему взоры? И здорова ли та страна, где большинство пастырей обратилось в наемников или чиновников? Не подтачивает ли ее такой недуг в самом корне? Посмотрите на Западный край, на Польшу, в которой успех православной пропаганды легко порешил бы все те тяжелые, мучительные вопросы, которые представляются каждому, знакомому с этими краями. Латин- ская Польша не может не быть нам враждебна, но православ- ная может нам быть родной, даже и оставаясь верной поль- ской народности. И что же мы делаем? Мы стараемся создать у себя не поляков православных, а русских католиков, мы не вздумали до сих пор перевести на польский и жмудский язы- ки нашу литургию, а заставляем переводить католическую литургию на русский язык! И опять: разве правительство в этом виновато? Разве не само русское общество внушало ему эти советы в своей патриотической мудрости? Не пра- вительству же браться за пропаганду. Пропаганда должна быть делом общественным, делом искреннего, свободного убеждения, согрета святой ревностью к истине, а не прави- тельственными наградами и поощрениями. Напротив: всякое вмешательство казны в это дело, всякое низведение интере- сов веры на степень интересов государственных, всякое об- ращение святыни в орудие казенных видов и соображений не только мертво и бесплодно, но даже положительно вредно. Так, мы никогда не придавали особенного значения казенной постройке церквей в Западном крае, с казенного подряда, чиновниками, от казны командируемыми, и всегда думали и думаем, что живое слово верующего проповедника хотя бы и в храме с соломенной крышей, что благочестивая святость служителя алтаря хотя бы и в крашенинной ризе, более мо- жет, чем обращение православной пропаганды в круг заня- тий министерства внутренних дел, чем все эти миллионы, от казны ассигнуемые на сооружение храмов, или же сотни ты- сяч, пожертвованные на сей предмет купцами с получением, за усердие, медали и ордена. Но что же делать правительству, когда нужда настоятельная, а наше общество бездействует, а духовенство безмолвствует, само зовет себе на помощь силу правительственную?

    И где общество? И какие у общества православной Рос- сии церковные, политические, социальные русские идеалы? Наше старое общество разлагается, а нового мы еще не ви- дим. Потому что к старому обществу должны мы отнести и все наше молодое поколение, в котором нет ничего, кроме бо- лее искренней и энергической силы отрицания.

    Половина общества так воспользовалась предоставлен- ной ему от правительства свободой, что живет за границей и воспитывает там своих детей; наши будущие русские дея- тели готовятся не только вдали от России, но в атмосфере ей чуждой и враждебной, под воздействием иных просветитель- ных начал, с детства усваивают себе точку зрения, с которой менее всего понятна Россия. Те же, которые воспитываются дома, в России, в общественных заведениях, относятся отри- цательно ко всему, что дорого и свято русскому народу: кро- ме чиновников и нигилистов, ничего не создает наше обще- ственное воспитание.

    Итак, есть внешние средства к жизни, но нет духа жизни; есть дела много, но нет делателей; есть материал, но одуше- вить его некому. Куда идти, к чему идти, какая ее задача – вот над чем приходится теперь задумываться России. Благодаря своей материальной тяжести, благодаря тому упору, который находит она в своем простом народе, еще выдерживает она равновесие и противится деспотическим прихотям своих об- разованных классов. Но надежен ли этот упор? Не может же, безнаказанно для себя, пребывать народ тысячу лет непод- вижно, на одной степени развития. Время и ему двинуться – но куда, куда? Неужели же вслед за нами?! По нашим сто- пам?! Страх берет при одной мысли об этом. Куда же это его мы заведем? Хороши мы для него образцы! При таком положении дел всего опаснее самообольще- ние, всего вреднее дешевый внешний политический интерес, отвлекающий общество от вопросов внутренних. В этом от- ношении последние два–три года имели то дурное влияние на так называемое образованное общество, что дали его пусто- те какое-то содержание, в сущности совершенно призрачное. Благодаря нашей патриотической и поющей гимны русскому дворянству публицистике, общество действительно повери- ло, что оно политически зрело, – и упоенное взаимным каж- дением своих корифеев, само не видит, как оно нравственно пусто, как нет у него никакой почвы, и болтается оно ногами по воздуху. Открылась возможность слыть и самому вообра- жать себя русским, не будучи русским, или будучи им лишь только по имени и по крови; воображать себя патриотом, не расходуясь на это никаким новым трудом мысли и продол- жая воспитывать детей своих в Дрездене или Женеве; толко- вать о государственном единстве и цельности России, пося- гая на духовную цельность русской народности, на русскую общину и мир, и, наконец, признавать себя расквитавшимся со всеми своими обязанностями как русского гражданина, пристроив себя под аристократическое знамя какой-нибудь иноземной политической теории. Все это вредно уже пото- му, что упраздняет серьезный труд самопознания, ставит на ходули, обольщает лживой надеждой на легкое исцеление, которого эти общественные деятели, какие бы ни придумы- вали средства, не дадут и дать не могут: зло не в отсутствии средств, а в нас самих, в нравственных типических условиях нашей среды.

    Таково положение дел в России. Но унывать нечего. По организму и болезнь. Крупна болезнь, но зато как крупен, как мощен организм! Надо только уразуметь сокровища духа в русской земле и позвать их наружу; надо только сознать, что дело не во внешних лекарствах или исправлениях, а во внутреннем нравственном исцелении, что один путь отрицания лжи не приводит к живительному усвоению истины; что настало, наконец, время для положительного, а не отрицательного отношения если не к самой русской действительности, то к ее основным духовным элементам, что горше всяких бед для нас отречение от них и отступничество. В по- исках за всевозможными мелочными практическими улучшениями, в попытках разрешения бесчисленных, как песок морской, частных дробных «вопросов», при преобладающем значении внешних политических интересов и новейших теорий о государственном патриотизме и государственной народности сильно понизился духовный уровень нашего общества, хотя, по-видимому, и «созревшего политически»; измельчала мысль, поблекли интересы чисто отвлеченные, научные – спутались, под действием влиятельной журнали- стики, все понятия о народности; развилось пренебрежение к напряженному труду мысли, чуждому текущего политиче- ского интереса.

    От этих-то текущих, внешних политических интере- сов, бледнеющих пред интересом нашего внутреннего об- щественного духовного строя; от этих мелочных вопросов, частное разрешение которых оказалось или непременно ока- жется бесплодным или даже невозможным вне разрешения того общего крупного вопроса, к которому они все сводят- ся, – мы и хотим теперь оторваться. Простимся, читатель. Нынешним номером мы заканчиваем наше издание. Две- сти восемь раз выступали мы на журнальную арену перед лицом русского общества; двести восемь раз обращали мы речь к нему по всем вопросам, сколько-нибудь важным. Че- тыре года подвергали мы себя, свои мнения и убеждения его свободной и бесцеремонной критике – и в чем другом, но в одном не можешь ты обвинить нас, читатель, чтобы мы из- менили нашему общественному гражданскому знамени и его нравственному характеру. Заступничеством за права русско- го народа и народности так, как мы их понимаем, мы и нача- ли и окончили свой тягостный четырехлетний редакторский труд. Полезна ли, благотворна ли была наша деятельность, об этом пусть судят другие, – временный успех никогда и не был нашей задачею. Из всего смысла настоящей нашей ста- тьи можно видеть, что мы считаем благовременным теперь иное, не газетное делание. Довольно. Довлеет дневи злоба его; другому дневи и злоба иная. Мы свертываем теперь наше скромное знамя, но с тем, чтобы развернуть его снова с обновленными силами, с освеженной на досуге мыслью. Бла- годарим всех, кто поддерживал нас своим сочувствием, и не сомневаемся, что и те, которые теперь считают себя нашими политическими врагами, рано или поздно станут с нами под общее знамя.

    Прощай, читатель, и да спасет тебя русская правда от всякой иноземной лжи, которой долго еще не перестанут наши аристократы и демократы, доктринеры-чиновники и нигилисты и все это старое общество мутить поверхность нашего могучего, величавого глубокого народного моря.

    ПОЛЬСКИЙ ВОПРОС И РУССКОЕ ДЕЛО В ЗАПАДНОМ КРАЕ
    Наши нравственные отношения с Польшей

    Как бы ни рассуждали политики и государственные люди, историки и публицисты, но теория государственно- го эгоизма, доктрина практической необходимости и все это учение о какой-то особенной политической нравственности с каждым днем и с каждым часом сильнее и ярче обличаются историей во всей своей жизненной несостоятельности. Крас- норечивый язык событий дает ответы нежданные и негадан- ные, мечтательное становится действительным, практически- необходимое оказывается противным требованиям высшей духовной необходимости, гордое благоразумие низводится на степень близорукого и ложного расчета. Действительная сила, действительное значение принадлежат в истории только нрав- ственным истинам, вечным началам, любви и справедливости. Не всегда признаваемые и замечаемые мыслителями, они тем не менее являются двигателями общественной жизни наро- дов, направляют их исторический путь в ту или другую сто- рону, обуславливают их развитие не только внутреннее, но и внешнее. Начало нравственное живет и движется своим вну- тренним логическими процессом, и исторические «наказания» или «счастливые случайности», злые или добрые последствия, в сущности, ничто иное, как логические нравственные выводы из нравственного же положения, воплощенного историческим фактом. Всякое уклонение от нравственных истин проявляется ложью далее во внешнем устройстве, подрывает материальное преуспевание, подтачивает жизнь исторических обществ.

    Нельзя сказать, чтобы историческая наука обходила мол- чанием нравственную сторону истории и не вводила нрав- ственного элемента в постижение исторических явлений; но такое участие нравственных истин в истории, такое значение нравственных начал, как деятелей в общественной жизни на- родов, едва ли когда рассматривалось во всей полноте и связи, во всей своей логической и внутренней последовательности, проявляемой внешними событиями. По крайней мере, история славянских племен еще ни разу, сколько нам кажется, не под- вергалась такого рода нравственному анализу, а между тем, если мы не ошибаемся, только с предложенной нами точки зре- ния можно понять и объяснить многие странные и непонятные явления в жизни славянских народов.

    Чем более нравственных требований носит в себе народ, чем выше его собственный нравственный идеал и его нрав- ственная задача на земле, тем мучительнее разлад, вносимый в его жизнь уклонением от нравственных истин, тем сильнее страдает он от всякого внутреннего противоречия. Раздвоение духа нарушает ту нравственную цельность, которая необхо- дима для цельности действования и ослабляет его внешние силы. Объясним это примером. Человек честный, решившийся на поступок, несогласный с прирожденными ему понятиями чести, никогда не совершит этого поступка с той ловкостью, с той беззаветной легкостью и, так сказать, с той гармонией злой воли и злого дела, с какой совершит его человек менее честный, или, по крайней мере, с совестью не столь чуткою. Чтобы действовать решительно и твердо, человеку честному необходимо сознание своей правоты, полное согласие воли с его собственными нравственными требованиями. Если такого согласия нет и быть не может, то ему остается или отказаться от дела, как несовместимого с началами истины, или же за- глушить совесть и изменять честному преданию своей соб- ственной жизни. Последнее едва ли возможно, и нравственное насилие, учиненное им над самим собою, большей частью об- наруживается внешним неуспехом и внутренним диссонансом, разъедающим душевные силы. Тем не менее этот неуспех по- хвальнее успеха, эта неудача, это чувство разлада, эта возмож- ность подобного, – никуда не годного, в практическом смысле, сомнения, составляет, по вашему мнению, уже нравственную заслугу такого человека и указывает на более высокую степень его нравственного призвания.

    То же явление находим мы и в жизни народов. Если мы обратимся к России, то найдем, что история нашей внешней политики хотя и представляет немало темных пятен и темных дел, однако же несравненно чище истории внешней политики в других странах Западного мира. Наша политика могла быть и бывала неловкой, недальновидной, наконец, и порочной и положительно-вредной Русским интересам (например, в са- мом конце XVIII века), но она все же прямодушнее и честнее политики Англии или Австрии. И этим характером обязана Русская политика не личным свойствам государственных лю- дей, а тому обстоятельству, что, несмотря на разрыв образо- ванного общества с народом, она все же и как бы против воли не могла оставаться совершенно чуждой народному характеру и внутренним нравственным требованиям, лежащим в осно- ве нашего исторического развития. Только западные публи- цисты воображают себе нашу политику хитрой и коварной: в России не найдется никого, кто бы серьезно приписал ей такое качество. Напротив, мы не умеем хитрить и путем хитрости достигать наших целей; мы плохие мастера в том темном ис- кусстве дипломатии, — и в этом, собственно, мы видим наше нравственное преимущество.

    Да, наше преимущество заключается именно в том, что всякое уклонение нашей политики от начал нравственных нам удается плохо и возбуждает сильный протест нашей собствен- ной, общественной исторической совести. То, что не тревожит совести других народов и не нарушает цельности их жизненной деятельности, то, благодаря Богу, нам дается не так легко: оно или само венчается у нас неуспехом (или успехо