Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    ГОСУДАРСТВО И НАРОД
    К. С. АКСАКОВ


    СОДЕРЖАНИЕ

    фото
  • Предисловие
    РУССКОЕ ВОЗЗРЕНИЕ
  • Воспоминание студентства 1832-1835 годов
  • Богатыри времен великого князя Владимира
  • Великий князь Владимир
  • Добрыня Никитич
  • Алеша Попович и Еким Иванович
  • Дунай
  • Чурила Пленкович
  • Илья Муромец
  • Заметка о значении Ильи Муромца
  • О русском воззрении
  • Еще несколько слов о русском воззрении
  • Обозрение современной литературы
  • [Передовые статьи газеты «Молва»]
  • Два слова о народном обучении
  • Замечание на «заметку» г. Даля
  • Опыт синонимов. Публика – народ
  • О современном человеке
    РУССКАЯ ИСТОРИЯ
  • Об основных началах русской истории
  • Продолжение
  • О русской истории
  • Несколько слов о русской истории, возбужденных «Историей» г. Соловьева
  • О древнем быте у славян вообще и у русских в особенности
  • По поводу VI тома «Истории России» г. Соловьева
  • Замечания на статью г. Соловьева «Шлёцер и антиисторическое направление»
  • Продолжение
  • По поводу VII тома «Истории России» г. Соловьева
  • По поводу VIII тома «Истории России» г. Соловьева
  • КОММЕНТАРИИ

    КНИГИ ИЗДАТЕЛЬСТВА "ИСТИТУТА РУССКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ"

    Никольский Б. В. Сокрушить крамолу.
    Самарин Ю. Ф. Православие и народность.
    Величко В. Л. Русские речи.
    Лешков В. Н. Русский народ и государство.
    Киреевский И. В. Духовные основы русской жизни.
    Аксаков И. С. Наше знамя – русская народность.
    Аксаков К. С. Государство и народ.
    Черная сотня. Историческая энциклопедия.
    Вязигин. А. С. Манифест созидательного национализма.
    Филиппов Т. И. Русское воспитание.
    Троицкий В. Ю. Судьбы русской школы.
    Фадеев Р. А. Государственный порядок. Россия и Кавказ.
    Катков М. Н. «Идеология охранительства».
    Булацель П. Ф. Борьба за правду.
    Хомяков Д. А. Православiе Самодержавiе Народность.
    Хомяков А. С. "Всемирная задача России".
    Безсонов П. А. Русский народ и его творческое слово.
    Черняев Н. И. Русское самодержавие.
    Морозова Г. А. Третий Рим против нового мирового порядка.
    Грозный И. В. Государь.
    Васильев А. А. Государственно-правовой идеал славянофилов.
    Нечволодов А. Д. «Николай II и евреи».
    Чванов М. А. Русский крест.
    Киреев А. А. Учение славянофилов.
    Стогов Д. И. Черносотенцы: жизнь и смерть за великую Россию.
    Степанов А. Д. Святые черносотенцы и Священный Союз Русского Народа.

    Аксаков К. С. Государство и народ. / Составление и комментарии А. В. Белова, предисловие А. Д. Каплина / Отв. ред. О. А. Платонов. — М.: Институт русской цивилизации, 2009. — 608 с.

    В книге опубликованы основные труды великого русского мыслителя, филолога, историка, поэта, публициста и общественного деятеля – Константина Сергеевича Аксакова. В его сочинениях развивается учение славянофилов о государстве. Русская государственная власть, считал Аксаков, должна быть единодержавной и монархической. Все другие формы власти не соответствуют харак- теру русского народа. Правительству – неограниченная свобода правления, народу – полная свобода жизни внешней и внутренней, которую охраняет государство. Правительству – право действия и закона, народу – право мнения и слова. Русский народ, отказываясь от политической жизни, оставляет себе «духовный подвиг жизни», «жизнь мирную духа», свободу нравственную, цель которой – установление христианского общества.

    ISBN 978-5-902725-28-2

    © Институт русской цивилизации, 2009.

    ПРЕДИСЛОВИЕ

    Аксаков Константин Сергеевич родился 29 марта 1817 года в с. Ново-Аксаково Бугурусланского у. Оренбургской губ.. Детство свое он провел в различных имениях отца, Сергея Тимофеевича Аксакова. Несмотря на то, что имя К. С. Аксакова неразрывно связано с Москвой, переселилась семья Аксаковых сюда только в 1826 г. Именно в глубине России, в селе Надёжино Оренбург- ской губернии, родилась любовь у Аксакова к родной земле и ее истории. Еще семилетнему Константину приснились «площадь Красная и Минин // Весь в цепях перед Кремлем». Н. М. Павлов придавал этому «вещему сну» важное значение: «Не этот ли са- мый сон, виденный еще в детстве, в сельской глуши Поволжья, тяготил его и преследовал потом всю жизнь даже до могилы?» А И. С. Аксаков считал своим долгом удостоверить, что с само- го раннего детства его старшему брату «вполне были присущи, были неотъемлемы от его духовной природы все те инстинкты, которые потом развились до степени сознательных убеждений и выразились в так называемой славянофильской системе».

    Из Москвы Аксаков уезжал редко и с неохотой – если не считать пребывания в Абрамцеве (близ Хотькова монастыря), приобретенном в 1843. Выучившись чтению в четыре года, Константин обратился к тому же кругу литературы, к которому обращались в свое время его родители: прежде всего произведения русских писателей к. XVIII–начала XIX в. (из иностранного особый интерес вызывала античность). В пят- надцатилетнем возрасте Константин уже студент словесного факультета Московского университета. Он любил университет, участвовал в торжествах по случаю его столетнего юби- лея, составил «Записки студентства», которые, как источник по этой теме, не потеряли своего значения и по сию пору.

    В год окончания Аксаковым университета (1835) появляет- ся его первая публикация – отрывок из драмы в стихах «Олег под Константинополем». Предисловие к ней написал В. Г. Белин- ский, назвавший автора «человеком с необыкновенным поэти- ческим дарованием». Впоследствии случались недоразумения, когда строки «Олега...» принимались за истинные исторические взгляды автора. На самом деле это была «пародия на целый тип мировосприятия… извращенно-напыщенное, мечтательно- субъективное восприятие природы, истории, человека…».

    Аксаков печатается в «Молве», «Телескопе» (здесь в 1836 появилась его романтическая повесть «Вальтер Эйзенберг (Жизнь в мечте)» с очевидной автобиографической основой), поддерживает тесную связь с «Московским наблюдателем», ре- дактируемым Белинским. К окончанию университета Аксаков все более стал увлекаться немецкой философией, литературой. В июне–октябре 1838 г. он побывал в Германии (письма откуда и спустя десятилетия продолжали перепечатываться периоди- кой той поры), а В. И. Шенрок даже полагал, что Аксаков по воз- вращении из заграницы стал «уже вполне сформировавшимся славянофилом», чего, конечно, быть никак не могло. В том же году выходит из печати и его первая филологическая работа.

    Свою статью «О грамматике вообще (по поводу грам- матики Белинского)» Аксаков назвал «философической» не случайно. В ней был поставлен целый ряд важных вопросов, на которые 20-летний автор пытается дать однозначные от- веты. Полагая, что «в языке живет бесконечный дух народа», он находит в нем «первую ступень народности». Называя зна- ние Европы «мудрым», Аксаков полагает, что из-за утраты ею «юности и гибкости слова» с этой ролью лучше справится рус- ский язык, особенность которого в том, что в нем «так сильно, так живо играет свежая, великая внутренняя жизнь народа…». Для русских же «неестественно», «насильственно» и «смешно» говорить на чуждом языке, «передавая свои мысли».

    Продолжение этих рассуждений мы находим в следую- щей статье Аксакова «О некоторых современных собственно литературных вопросах» (1839), отправленной Белинскому, но оставшейся ненапечатанной. Автор считает, что «истинное цар- ство бесконечного духа есть область Искусства, Религии и Фи- лософии». Такая последовательность не случайна, ибо первое сознание народа, по Аксакову, проявляется именно в искусстве, в народных песнях. Он не отождествляет понятия «нация» и «народ». Последний для него – «нечто движущееся и образую- щееся», нация же – одна из форм народного образования.

    Пытаясь обосновать необходимость «истинной народности», имеющей «великое всегдашнее значение», Аксаков выступает как против «квасного» патриотизма, так и против космополитизма. Но если первый для него – анахронизм, то второй – «недействи- тельный плод» переходного состояния народа. По мере развития тесные основы национальности разрываются, она «просветляется и возвышается до народности». Предметом сознания становится весь бесконечный мир общего, человеческие интересы наполня- ют народ и находят в нем свободное выражение.

    Плодотворность развития российской словесности Акса- ков видит в ослаблении французского и усилении германского влияния. Собственная история как субъект развития практически не упоминается. И хотя в конце статьи усиленно обознача- ется роль Москвы, как «нашей истины», дух которой «никогда не дряхлеется», в то же время для самой России эта «эпоха ис- тины» только наступает, и идет она от немецкой философии. Таким образом, у Аксакова преобладали размышления об историческом призвании России, ее отношении к Западу, где некоторым темам (значению языка, соотношению столиц) уде- лялось повышенное внимание. В начале 1839 г. в отношениях между Аксаковым и Белинским уже присутствовала заметная холодность. С осени того же года, после переезда последнего в Петербург, они уже не встречались. В то же время все теснее Аксаков сближается с Ю. Ф. Самариным.

    Белинский свое последнее резкое письмо Аксакову написал 28 июня 1841 г. Тот не ответил. Шла работа над диссертацией, продолжалось увлечение немецкой философией, так что даже А. И. Герцен в «Капризах и раздумьях» (1843) выступил против аксаковского почитания гегелевского формализма. В

    1842-м Аксакову и Белинскому пришлось выяснять свои от- ношения уже публично, в разговоре по поводу гоголевских

    «Мертвых душ». На фоне разнотолков о новой поэме совер- шенно особое место заняла изданная за свой счет брошюра Аксакова «Несколько слов о поэме Гоголя «Похождения Чичи- кова, или Мертвые души» (М., 1842).

    В разборе этого сочинения Аксаков предположил, что именно Русь есть тайное содержание всей поэмы. Критик обра- щает особое внимание на то, что «вполне русский» Гоголь – из Малороссии, а «малороссийский элемент» уже является жи- вым элементом общерусской жизни.

    В «Объяснении» (по поводу рецензии Белинского на «Несколько слов о поэме Гоголя…») Аксаков подчеркивает, что в «Мертвых душах» заключена «тайна русской жизни» и что о значении русской истории, современном всемирно- историческом значении России «могут быть написаны целые сочинения и книги». Особенное внимание (при разборе «Раз- говора» И. С. Тургенева) Аксаков обращает на живую память о наследии предков. Он уверен – «много глубокой мысли лежит и теперь в началах жизни народа», и в нем «является только то, что необходимо и существенно, глас народа – глас Божий».

    Со времени полемики с Белинским до появления в 1846-м (цензурное разрешение 12 декабря 1845) магистерской диссер- тации Аксакова «Ломоносов в истории русской литературы» им не было опубликовано ни одной крупной статьи. Поэтому важное значение имеет поэтическое творчество Аксакова этого периода. В стихотворении 1843 г. «Возврат» поэт говорит, что, оторванные «могучею рукою // Мы бросили отечество свое». Теперь же: «Пора домой!», к ждущей родной земле, великой именно «в страдании немом». Безусловно, это новый оттенок в осмыслении судьбы России и ее образованного сословия по сравнению и с тем, что писал сам Аксаков прежде, и с тем, о чем размышляли А. С. Хомяков и братья Киреевские.

    Через два года эта тема получила развитие в стихотворе- нии «Петру». Поэт называет его «великим гением», который, желая блага Отчизне, «гоня пороки», в то же время безжа- лостно давил жизнь. Да, «грех Руси» дал ему победу. Но слава Петра «страшная», ибо не раз его «могучи руки // Багрились кровию родной». Значит, подвиг этот «свершен в неправде», и на этом великом деле лежит «печать проклятия». И хотя Русь пошла по «назначенному следу», дух народа «живет, таяся,

    «храня родное бытие». Аксаков верит, что жизнь снова примет свободный ход и народ простит Петра.

    Таким образом, затаившийся «дух» хранит «бытие», ход которого не свободен, да и сама Отчизна несчастлива. Оцен- ка «дела Петрова» в этом стихотворении не только расходится с тем, что написал Аксаков в то время в диссертации (что мы увидим ниже), но даже и противоположна ее заключениям по части характеристики царя-реформатора. Кроме того, Аксаков, пожалуй, раньше всех представителей славянофильского круж- ка публично выразил столь негативное отношение к Петру I.

    В стихотворении «Поэту – укорителю» (1845) Аксаков вновь выражает веру в преображение русской жизни, в соеди- нение всего народа в одну великую семью, в возрождение силы покаяния. То есть в этих стихах Аксаков выражает мысли и чувства, вполне созвучные тем, которые оппоненты уже два- три года называли «славянофильскими». Но с научными воз- зрениями дело обстояло сложнее.

    Аксаков исходил из положения, что «вопрос литерату- ры… должен быть изложен в связи с историею народа». Поэто- му в магистерской диссертации по филологии рассматривалась русская история, в основу изучения которой была положена философия истории Гегеля и его «закон двойного отрицания». Нам представляется, что содержание диссертации не вмеща- ется в рамки такого общего заключения. Тем более нельзя согласиться с выводом С. А. Венгерова, что у Аксакова «был так велик пафос мысли, что как бы не оставалось достаточно духовных сил для пафоса слова», и при «отсутствии внешней талантливости», «собственно специальных знаний» (хотя это

    и «был человек с обширными знаниями»), диссертация его на- писана «тарабарским языком».

    Обоснуем свое несогласие с вышеприведенными оцен- ками, которыми отнюдь не исчерпывается перечень упреков в адрес диссертанта. Аксаков полагал, что причины оторван- ности России от европейского Запада заключались не только в

    «исторических событиях», но и в том, что «вполне сродная ее сущности» принятая религия резко отделила ее и поставила если не во враждебное, то в противоположное положение За- паду. Это был период исключительной национальности, когда последнюю пытались сохранить через отчуждение и незнание,

    «неразрывная соединенность с отечеством» не делала любовь к нему свободной, она была «односторонней».

    Вместе с христианской религией русскому народу дано было то общее, для которого он еще не развился. Этот «клад» только тогда должен был открыться народу, когда он «ступит на степень, достойную для обладания им». В период выработки «политиче- ского тела» России Москва, выразив единство не только русского государственного, но и земского организма, стала «центром наци- онального духа, ее оживлявшего». Таким образом, в диссертации Аксаков выделяет «государственный» и «земский» элементы, за детальную разработку которых он взялся с конца 1840-х.

    Автор далек от космополитизма («жалкого усилия создать сферу в самой себе ложную и потому всегда далекую от действи- тельности»). Но и «исключительную национальность» он пони- мает как «исторический момент», а потому на петровские пре- образования смотрит вполне сочувственно. Для Аксакова в его диссертации «дело Петра» – это «дело отрицания чистого, но не- обходимого, не мертвого, а плодотворного в общем развитии».

    Односторонность отрицания вызвана односторонностью предыдущего периода. Ни один народ «не отваживался на та- кое решительное, совершенное, строгое отрицание своей на- циональности», и потому ни один народ не может иметь такого всемирно-исторического значения, как русский. Хотя сам по себе взятый «петербургский период» – «холодный и безжиз- ненный». Чтобы совершить преобразования, создали «новый

    ложный центр», не связанный «никакими историческими вос- поминаниями с Россиею».

    Историческое значение «Петра Великого» в том и состо- ит, что он открывает путь в новую «высшую сферу». В его лице совершилось «освобождение индивидуума» и разрушение «ис- ключительной национальности». Пережив необходимый одно- сторонний период безотчетного подражания чуждому, «мы… возвращаемся к нашей истории». Результатом просвещения Запада стало необходимое сознательное возвращение (в фило- софском смысле) к себе.

    И хотя время «новой односторонности» еще продолжает- ся, и хотя «переворот Петра» не окончился, наступает новый период: «время разумного признания, разумного оправдания, полной народности». Теперь нет нужды удаляться от «иных стран». «Полному любви» «разумному убеждению к отече- ству» во время «оправдания всего действительного» есте- ственно обратиться к памятникам «нашей жизни в религии, истории, литературе, языке».

    Несмотря на то, что Аксаков проработал большой источ- никовый материал (диссертация его вовсе не была «сработана по какому-нибудь десятку сочинений», как утверждал Вен- геров), изложен он был в основном по схеме Гегеля. Поэтому Ю. Ф. Самарин сказал, что диссертация «запоздала появлени- ем двумя или тремя годами <...> теперь все мы, и ты первый, поняли явную их («начал гегелевой логики». – А. К.) несооб- разность и неприложимость». Следовательно, диссертация – это уровень Аксакова 1843–1844 гг. Хотя Самарин отмечает и несомненное достоинство аксаковского труда – «в первый раз является... попытка создать историю народа, а не государства». Научное сочинение Аксакова к тому же было написано раньше статей А. С. Хомякова, а потому и «поражает», по выражению Самарина, «новизною и оригинальностью».

    Что же касается постоянного употребления диссертан- том словосочетания «Петр Великий», то следует иметь в виду, что связано это не столько с отношением автора к Петру I, но и с требованиями цензуры не допустить «острых и непристой-

    ных высказываний» в адрес императора, а потому граф С. С. Уваров дал распоряжение задержать продажу книги и не до- пустить появления каких-либо статей о ней.
    В статье «Несколько слов о нашем правописании» (1846) Аксаков вновь рассматривает влияние Запада на Россию и соот- ношение национального и общечеловеческого. Он подчеркива- ет, что с «нашествием иноземного влияния на всю Россию» всю ее жизнь «вздумали... коверкать и объяснять на чужой лад». Той же участи подвергся и язык, подведенный под правила и формы совершенно чуждой ему иностранной грамматики.
    Автор и не думает отрицать «общее, человеческое». Он лишь считает, что русские сами имеют на него прямое право, а не через посредство какого-либо народа. Но беда в том, что За- пад вместе с общечеловеческим принес и свои частные нацио- нальные явления, выданные за общечеловеческие. А русские «не самобытно» принимали труды и заботы Запада. К счастью, время этого слепого заискивания проходит. И только при условии пол- ного развития «всей русской самобытности и национальности» возможно общечеловеческое, которому «национальность (не ис- ключительная, разумеется) дает только силу и крепость».

    Особый интерес представляют «Три критические статьи г-на Имрек» Аксакова, которые были написаны для «Москов- ского сборника» (1846), а появились в печати годом позже. Ав- тор углубляет аргументацию своих выводов и делает их более категоричными и определенными. Он считает, что Петр I при- вносил чуждые начала, хотя должен был искать их у себя, по- строил между сословиями стены, которых раньше не было.

    В русском же народе были и сохранились свои собствен- ные начала, но только в простом народе. Именно он есть «мо- гущественный хранитель жизненной великой тайны», пред- стоящий пред высшим сословием, «легко и весело» с ним расставшимся. Но беда в том, что в русской земле много людей

    «попугайного» развития. Для них народ – «непроницаемая тайна», на него они смотрят с презрением. После «великого пе- реворота» принялась и «пересаженная» литература. И только в середине XIX в. стала «спадать пелена с глаз наших...».

    В первой из трех статей Аксаков высказывает мысль (о
    «славянофилах» и «неславянофилах»), близкую к мысли Сама- рина из статьи 1847 г. «О мнениях “Современника” историче- ских и литературных». По Аксакову и Самарину, образованный слой составляют не западники и славянофилы. А из западни- ческого подражательного верхнего сословия выделяются люди, осознающие самоценность русского бытия. Но пока – «апатиею и эгоизмом казнятся люди русские за презрение к народной жиз- ни… за исключительность присвоенного права называть себя настоящим и отодвигать в прошедшее всю остальную Русь».
    Таким образом, главная тема этих «критических статей» Аксакова – народ и хранимая им тайна, необходимость воз- вращения верхнего сословия к родным корням. Поднимаемые Аксаковым вопросы впервые публично ставятся в резко выра- женном тоне, как и краткие суждения «о великом перевороте» Петра I. Это скорее продолжение поэтического творчества, чем диссертационных размышлений. До 1848 г. Аксаковым нигде, за исключением магистерской диссертации, не была изложена концепция исторического развития России. Она не отражала истинных общих взглядов кружка, да и воззрения самого ав- тора претерпевали серьезные изменения.

    Сложнее обстояло дело со статьей середины 1840-х – «От- голоски о новом происхождении имени славян и славянофилов». К этому времени употребление термина «славянофил» приме- нительно к Хомякову и его соратникам становится частым и обычным. Аксаков попытался указать признаки того направле- ния, к которому уже принадлежал душой и сердцем. Он отмеча- ет общее, что сближает их: «Основа всего духовного, разумного и нравственного бытия нашего хранится в нашей Православной Церкви»; сочувствие древней Руси; сочувствие русскому наро- ду; любовь к Москве; сочувствие к «племенам славянским».

    Самарин свидетельствовал о том, что именно Аксакову принадлежит идея о значении Москвы. Действительно, в на- печатанной «Московскими ведомостями» (1846) статье о 700- летии Москвы Аксаков показывает, что она выразила стремле- ние русской земли слиться в единое целое, храня святую Русь.

    Москва «выражала собою не власть над Русскою землею, но власть Русской земли», «жизни земской, собственно народной». Несмотря на основание новой столицы, первопрестольная по- прежнему остается истинной и вечной столицей Святой Руси.
    Кроме того, в статье ведется речь о «земской жизни». Сле- довательно, идеи «Земли и Государства», пусть в зачаточной форме, но уже выдвигаются в тексте, предназначенном для широкой публики. Впервые Аксаков говорит и о первой Зем- ской думе. И тем не менее видеть в Аксакове начала–середины
    1840-х теоретика именно славянофильства, четко изложивше- го не только свои взгляды, но и общие воззрения кружка, нет достаточных оснований.
    Статья Аксакова «О современном литературном споре» проходила через московскую цензуру в конце 1847-го, и была запрещена главным управлением цензуры в январе 1848-го (а напечатана только в «Руси» за 1883-й). Автор был убежден, что славянофильская «сторона» «нешуточно и серьезно» заявляла о своем существовании «трудами, исследованиями русской жиз- ни, т.е. жизни допетровской России». В своей «стороне» Аксаков
    «при единстве убеждения» не отрицает «оттенков» и «различий». Между «сторонами» (славянофилами и западниками) он видит различие «глубоко в основании», где «примирение невозможно, а возможно только полное убеждение и полный переход».

    Аксаков от своего имени излагает «убеждения» его «сто- роны». Во-первых, он отвергает приписывание им мнения, будто они «в пользу народного» «отвергают общечеловече- ское». На последнее они не восстают. Но русский народ имеет на него прямое право сам, а не через посредство других на- родов. Жизни же заимствовать нельзя, ибо ее заимствование переходит в «обезьянство, болезнь, которою полтораста лет страдает Россия». Кроме этого, общечеловеческое нужно от- личать от «национальности Европы». Противная сторона как раз и стоит за чужую национальность.

    Возвращение к себе, к своей самобытности и в этом смыс- ле к своему прошлому необходимо. Это есть обращение к на- стоящему, лишенному места. Петр не оторвал Россию от про-

    шедшего, а только разорвал ее надвое. То есть разделение Руси с переворотом Петра на прошедшую и настоящую выразилось не хронологически. Прошедшее Руси, следовательно, не про- шло, «оно подле нас».
    Для Аксакова несомненно, что «русский крестьянин есть лучший человек в Русской земле». Следовательно, изучение древней Руси прямо объясняет русский народ, знакомство с на- родом объясняет древнюю Русь. Необходимо возвращение не к букве, не к изменяющимся формам, а «к духу и к жизни и к тем своим образам, которые истекут во всем, во всех сферах, из этого духа и из этой жизни, – к началам жизни нашей». К ним Аксаков подходил основательно.
    Формы, все подробности их проявления, принадлежат самой жизни. Ни предсказывать их, ни указывать на них зара- нее нельзя. Главное – не изменять началам. Для автора русская история начинается не с Петра, ибо что же это за народ, не имеющий прошедшего, и что же это за поклонение человеку при принесении в жертву целого народа. В самом же народе лежит существенное начало, всюду его проникающее, «тайна его жизни, причина его существования на земле». И вот здесь Аксаков делает существенное развитие своих мыслей о Петре І. Он не отвергает переворота Петра и не называет его ложным, иначе он не удался бы. В перевороте была «правда».

    «Замешалась» Русь не «допетровская», а «передпетров- ская». В ней была ложь, которая состояла в «той исключитель- ности национальной, в которую заключилась Русь после Меж- дуцарствия, в том коснении, ей несвойственном, и наконец в нарушении ее существенного качества, т.е. в нарушении зем- ского голоса…». Именно против этой несвойственной русской природе ограниченности и восстал Петр.

    Опираясь на сущность русской земли, он встал против но- вой старины. Но против одной односторонности он ввел новую страшную односторонность. «Подвиг Петра совершался во лжи», приносимая свобода просвещения была страшным раб- ством. Правда была и на стороне народности, ибо Петр, нападая на пороки жизни, нападал и на саму жизнь. Он победил, пото-

    му что «правда стороны Петра состояла на очереди». Но народ (простой) не изменился; живым началом и вечной столицей Рос- сии осталась Москва. Возникновение же Петербурга есть самое выразительное явление отвлеченной, внешней, односторонней части «Петрова дела». Если необходим был переворот Петра с его односторонностью, то также необходима против него (но уже не односторонняя) реакция в пользу народности. Теперь необходимо прийти к «народному общению», ибо между обра- зованным обществом и народом – бездна. Теперь «на очереди состоит другая, очищенная, правая сторона, сторона правды народной». А потому: «Пора домой». Аксаков провозглашает этот лозунг и верит, что впереди «несомненная победа». Он по- нимает, что «за нас», т.е. за «московское направление», только
    «мысль». И он очень ревниво следит за ее чистотою, не ото- ждествляя «московских славянофилов» с «петербургскими».
    С возвращением к народу необходимо и возвращение к одежде, ибо «возвращение должно быть в духе, в жизни, в су- ществе» и «сверх того в одежде», как в одном из «существен- ных выражений духа». Но все должно совершаться свободно, без насилия. В этой статье Аксаков не принимает названия, данного «московскому направлению» его противниками в на- смешку, как и не уподобляет себя немецким мечтателям «аль- тдейчам». Представителей своей стороны он называет «рус- скими», а противников – «русляндцами», «петровцами» и, в конечном счете, «россиянами».

    Статья под невинным названием «О современном лите- ратурном споре» имеет первостепенное значение в уяснении позиций «московского направления».

    Прежде всего автор совершенно недвусмысленно претен- дует на называние своей «стороны» «русской» и нисколько не сомневается в победе таких воззрений, отмежевываясь от так называемых союзников. Кроме этого, существенно уточняют- ся основополагающие моменты или дополняются ранее выска- занные. В письме из Риги А. Н. Попову от 27 января 1848-го Самарин назвал эту статью Аксакова «превосходной», как и речь о Н. М. Карамзине.

    В 1847-м Аксаков задумал написать цикл статей по рус- ской истории и даже намеревался купить «Москвитянин», со- ставив программу журнала. Отказавшись от этого предприя- тия, в октябре–ноябре 1847 он готовит материалы для третьего выпуска «Московского сборника», который так и не состоял- ся. Именно тогда начал он писать и статью (в виде речи) о Ка- рамзине. Непосредственным поводом для статьи явилась речь М. П. Погодина (1845) «Историческое похвальное слово Карам- зину». Тезис Погодина о «народности» Карамзина, о том, что в его произведениях проявился «дух всей русской жизни», вы- звал несогласие многих славянофилов. Аксаков, соблюдая план Погодина, приходит к прямо противоположным выводам.
    Он убежден, что Карамзин не имеет «чести выше всех че- стей» – быть народным русским писателем. Это – писатель и дея- тель публики. Русскими людьми имел право называться только простой народ, крестьяне. Само же общество далеко стоит от него. В перевороте Петра «если была истина, то была и неправда, ложь», которая состояла «в страшной односторонности, в излиш- нем развитии государственности и вместе с тем в полном неува- жении к Русской земле, в воззрении на нее как на материал для своих планов, в подражательности и, конечно, в насилии».

    Петр I не понимал русской земли (хотя и ценил русские способности), а потому «всю Россию хотел обратить в тесто, из которой мог бы вылепить немецкие фигуры». Аксаков не от- рицает, что дело Петра (обращение России в «машину», госу- дарство) удалось (ибо «вся эгоистическая сторона России, все люди служилые» перешли к нему). Но не совсем и не навсегда. Непобежденной осталась община. Россия разделилась надвое: с одной стороны, земля и народ, хранящий в себе земскую рус- скую жизнь, с другой стороны, общество, отрекшееся от своей народности. Другими словами, Россия разделилась на народ (православный) и публику (почтеннейшую).

    Литература явилась на ложном основании, на отречении
    от своего народа. Карамзин же в литературе переменил древ- ние ходули на современные. Впоследствии, занявшись русской историей, непониманию он противопоставил искреннюю лю-
    бовь. В «Истории Государства Российского» он писал историю именно государства, не заметив «безделицы… земли, народа». Но он пробудил сочувствие публики к судьбам родной земли. Учась, «сам преобразовывался русской историей» и «пришел под конец к новым убеждениям, несогласным с прежними».
    «Русское» направление, к которому принадлежит Акса- ков, в «хронологическом смысле» берет свое начало вовсе не от Карамзина: в сущности, «начало… этого направления от русской души и от истины». А «темное противодействие» ино- странному влиянию начинается еще от Ломоносова. Мысли же позднего Карамзина (в ненапечатанных отрывках) Аксаков считает сходными с «современным русским образом мыслей». Иной оценки придерживался архимандрит Константин (Зай- цев), полагая, что сознание Карамзина осталось «нецерков- ным», а «внутренний человек» – «республиканцем».
    В историографии высказывалось мнение, что революци- онный 1848 стал для Аксакова «переломным, во многом опреде- лил направление его дальнейшей общественно-политической деятельности». Некоторые исследователи полагают, что от- правной точкой при выражении мыслей о взаимоотношении народа и государства были для Аксакова слова из манифеста Николая I от 14 марта 1848-го «о несовершенстве всякого зем- ного правления». Работой же, где Аксаков впервые изложил основные принципы своей политической теории, стала статья

    «Голос из Москвы», основная идея которой выражалась в «не- государственности русского народа».

    Нам представляется, что чрезмерный акцент на чисто по- литической подоплеке обедняет основное содержание вышеназ- ванной статьи, которую необходимо рассматривать с более фун- даментальных позиций. Прежде всего автор «Голоса...» знает, что «лучшая форма из правительственных форм есть монархи- ческая». Для России православная монархия «издревле» была правительственной формой, и здесь не обоготворяли правитель- ство, считая первостепенным веру и спасение души.

    Но западное влияние внесло чуждые понятия о власти,

    а потому правительство стало изъявлять притязание решать

    все задачи жизни, вмешиваться в русский быт. Западнически настроенная часть России преклонилась пред правительством, как перед кумиром. Но тот, кто становится в положение куми- ра, должен ожидать падения. Это и есть путь Западной Евро- пы: обоготворение правительства и революция как следствие.
    Для России этот путь гибелен. Но не только публика от- ступила от исконных понятий. И сам «народ уже портится». Положение нужно исправлять. Идеал здесь один и неизменен: вера православная. Она для русской земли «совершенство»,
    «цель» и «знамя». И пока русский народ основывает свою жизнь на православной вере – «революция в Русской земле не- возможна», ибо она «есть ложь по началам христианства и по выводам рассудка». Таков логический ход рассуждений, выте- кающий из статьи Аксакова «Голос из Москвы».
    С конца 1840-х Аксаков работает над целым рядом ра- бот по русской истории. Первой из них была написана статья
    «Западная Европа и народность», где автор, отталкиваясь от современных политический событий, рассматривает одно из основных для себя понятий – что есть народ. Он для Аксакова
    «есть одухотворенный единством нравственного убеждения союз породы», для русского же народа «православная вера есть весь смысл его жизни, без нее он не имеет значения». В России он называл крестьян «преимущественно народом» не потому, что это было низшее сословие, а потому, что «это низшее со- словие преимущественно сохранило и хранит веру и жизнь (образ жизни) с верою согласную, хранит в то же время свой русский облик и свой русский язык».

    Несмотря на то, что уяснение и частных, и общих вопро- сов Аксаковым шло параллельно, тем не менее акцент был сде- лан на обосновании главных особенностей русской истории. Прежде всех теоретических построений Аксаков ставит про- блему «нравственного подвига жизни», который «предлежит» не только каждому человеку, но и народу.

    Поэтому всякая деятельность тесно связана с нравствен-
    ным вопросом. От того, как решается этот вопрос, зависит, в конечном счете, путь истории. «Нравственное дело должно со-
    вершаться нравственным путем», а потому это самый достой- ный и единственный путь. Его открыл Божественный Спаси- тель, им шли Его апостолы. Это – путь внутренней правды. Нравственный подвиг под влиянием веры может быть возве- ден на степень исторической задачи целого общества. Тогда образуется своеобразный быт, мирный и кроткий характер.
    Такой нравственный строй жизни Аксаков видел преиму- щественно у славянских племен. Есть и другой путь – прину- дительного закона, путь «внешней правды». При нем духовная свобода понимается только как устройство, внутренний строй переносится вовне. Такой путь, по-видимому, удобный и про- стой, путь государства. Им пошло «западное человечество».
    Так разрешал Аксаков первый теоретический вопрос. Но он порождал другой. Возможно ли осуществление пути «внутрен- ней правды»? Ответ Аксаков искал в истории России, так как был убежден, что в основу русской жизни легли истинные начала. По Аксакову, «с самой первой своей минуты» ее путь отличен от западноевропейского, совершенно самобытен. В этом пути нет
    «ничего гордого, ничего блестящего, ни единого эффекта».
    Христианское учение глубоко легло в основание жизни русского народа. Отсюда внутренняя духовная жизнь веры. Конечно, автор понимает, что совершенства найти на земле невозможно и «нет ни в одном обществе истинного христиан- ства, но христианство истинно, и христианство есть единый истинный путь». А коль так, то этим единственным путем и надобно идти, не изменять ему.

    Аксаков предлагает смотреть на историю русского народа именно со стороны христианского смирения: «согласно с веч- ными началами веры» и духом русского народа (который «кре- стился как младенец»). Русская история исполнена простоты. В ней нет поклонения человеку, но нет и гордости смирения:

    «в таком народе не прославляется человек с его делами, про-
    славляется один Бог». Даже «чувство Отечества мало является в нашей истории сравнительно с чувством веры».
    Итак, единство веры – вот главное. Основание «всего в жизни – и вот его духовная – народная связь, и вот эти, не ува-
    жаемые миром духовные сокровища его: терпение, простота и смирение». Потому-то «Господь возвеличил смиренную Русь».
    Для Аксакова это «единственная во всем мире история народа христианского не в слове, но и в деле… и в жизни, – по крайней мере по его стремлению». Здесь лежит разгадка из- вестного афоризма Аксакова из его отдельных заметок: «Рус- ская история имеет значение всемирной исповеди. Она может читаться, как жития святых». Он подчеркивал, что назначени- ем России было, казалось, явить на земле христианский народ по верованию, стремлению, по духу своей жизни и, сколько то возможно, по своим действиям. Именно по началам веры и зовется Русь – «Святой Русью».
    Однако этому христианскому стремлению нанес тяжелый вред «важнейший из всех переворотов» – петровский, коснувший- ся «самых корней родного дерева». Его смысл в том, что «Петр захотел образовать могущество и славу земную, захотел, следо- вательно, оторвать Русь от родных источников ее жизни, захотел втолкнуть Русь на путь Запада… путь ложный и опасный».
    Только так называемая образованная часть пошла по нему, «оставив путь родной земли». Но именно среди этой ча- сти и возникла мысль, что «надо воротиться к началам родной земли… русским надо быть русскими, идти путем русским, путем веры, смирения, жизни внутренней, надо возвратить са- мый образ жизни, во всех его подробностях, на началах этих основанный, и, следовательно, надо освободиться совершенно от Запада...», но «надо быть необходимо вместе с тем и верую- щими и смиренными, не на словах только, но в самой жизни (общественной), во всем объеме жизни».

    Над простым русским народом, хранящем «святые свои основы», по Аксакову, в середине XIX в. борются два направления: изменников «всему русскому», подражателей Западу и искренне жаждущих «восстановления русских святых начал веры, русского основного образа жизни, всего русского духа, русского ума и хри- стианских добродетелей, по крайней мере в общем деле».

    Отсюда вытекала очевидная насущная задача: «Понять

    русскую жизнь – вот главный, вот пока единственный подвиг

    современных русских, тех, которые подчинились петровскому перевороту. Современный быт крестьян есть важное пособие к пониманию русской жизни». Смысл настоящего времени, по Аксакову, его труд заключается «именно в пробуждении русского в русских, и в возвращении русским – русского». Эта мысль в разных вариантах повторяется во многих работах, за- писках и т.д. Следовательно, необходимы исследования.

    Конкретные вопросы отечественной истории Аксаков так- же не разрешает без теоретических предпосылок и обоснова- ний. Для него «ничья история не начинается так». В ее основа- нии находятся «две силы», «два двигателя и условия»: «Земля и Государство». Земля есть мирная жизнь общин. Славяне не об- разуют из себя Государство, но призывают власть добровольно в лице князя-монарха, прибегают к этому как к необходимости, для сохранения внутренней жизни Земли. Государство, поли- тическое устройство не сделалось целью ее стремления. Земля и государство не смешались, а раздельно стали в союз друг с другом. Здесь уже проявилась «взаимная доверенность с обеих сторон». Это совершенно особые отношения.

    Поняв с принятием христианства, что свобода только в духе («...ясно стало для русского народа, что истинная свобода только там, иде же Дух Господень»), Россия постоянно стояла за свою душу, за свою веру. Она не искала земного совершен- ства, зная, что оно на земле невозможно. Следовательно, рус- ская история так самобытна, что в самом начале разделяются русский и западноевропейский пути. Они «стали еще различ- нее, когда важнейший вопрос для человечества присоединился к ним: вопрос Веры». «Пути совершенно разные... и народы, идущие ими, никогда не согласятся в своих воззрениях».

    Аксаков убежден, что русскую историю именно потому и не понимают, что подходят к ней с «готовыми историческими рам- ками, заимствованными у Запада, и хотели ее туда насильно вти- скать, потому что хотели ее учить, а не у нее учиться». «До Петра система Руси истинна...»; «эта простота, о которой может быть ни один народ мира не имеет понятия, и есть свойство русского на- рода. Все просто, все кажется меньше, чем оно есть. Невидность –

    это тоже свойство русского духа. Великий подвиг совершается невидно», и «кто поймет величие этой простоты, перед тем по- блекнут все подвиги света. А кто не поймет ее, будет говорить: помилуйте, да что в русской истории, что в русском человеке».

    Итак, «Земля сама, добровольно (явление беспримерное) решилась призвать государство на помощь... Призывая только защиту государственную, с Землею несмесимую… История не представляет нам другого подобного примера; нет народа, кото- рый бы так сознательно захотел государства, но за то и нет на- рода, который бы так постоянно отделял себя от государства».

    Но «основное, что лежит в душе Русской земли, что хра- нит ее... что движет ее – это чувство Веры». Русский, «отда- вая на терзание свое тело... не отдавал души, и терпеливый во всем, он не переносил оскорбления вере... этот спасающийся на земле народ, падающий как грешник – человек, но не слабею- щий в вере, не отрывающийся, всегда кающийся и восстающий покаянием».

    Побывав в конце 1847 г. в Москве и увидев, что Аксаков

    «кажется, напал на свою дорогу», Самарин «всячески старался убедить его, чтобы он шел по ней». В письме к Гоголю (1848) по поводу «Выбранных мест из переписки с друзьями» Аксаков сообщал о себе: «Я много переменился… Я оставил немецкую философию; русская жизнь и история стали мне еще ближе; и главное, основное для меня то, о чем вы думаете и говорите – Вера, Православная Вера. <…> Вы очень ошибочно смотрели на русское направление…»

    Таким образом, «переменившийся» Аксаков отстаивает именно «русское», а не «славянофильское» направление. Для него 1840-е были наполнены весьма интенсивными поисками как смысла личной жизни, так и смысла русской истории. Но

    «принцип» (преувеличение значимости некоторых философ- ских постулатов, главным образом гегелевских, для познания истории) как самоцель мог противоречить «истине» лишь в первой половине десятилетия.

    Вторая половина 1840-х и особенно их конец не оставля- ют никаких сомнений в том, что основные методологические

    понятия Аксакова и вытекающие из них суждения об истори- ческом развитии России можно включить в ту совокупность воззрений, которую стали определять как истинное славяно- фильство. И в последующее десятилетие своей жизни Аксаков опирался на тот теоретический фундамент, который образо- вался у него именно к концу 1840-х.

    Недаром ведь в вышеупомянутом письме из Риги Сама- рин восхищается драмой Аксакова «Освобождение Москвы», его статьями о Карамзине и «О современном литературном споре». Да и вывод: «Вообще, Константин Аксаков растет, и, кажется, напал на свою дорогу» – свидетельствует не о распаде направления и тем более не о крушении общей идеи, а о ее раз- витии и большей обоснованности.

    К началу 1850-х в историографии были высказаны мне- ния о родовом быте славян. Разбору этих мнений и была по- священа статья Аксакова в первом томе «Московского сбор- ника» за 1852 г. «О древнем быте у славян вообще и русских в особенности». В ней автор продолжает тему о древнем русском быте, изложенную в статье «Родовое или общественное явле- ние было изгой?», где обосновывал положение об общинном устройстве славян в дорюриковский период. В статье 1852 на основании исследования русских и иностранных источников Аксаков приходит к выводу, что у славян родового быта не было, а «выступают определенно: семья и община».

    Автор заключает, что русская земля есть наиболее семей- ная и общественная (именно общинная) земля. Эти стороны жизни присутствовали всегда («постоянно и нераздельно»), лишь с перевесом то одной, то другой. До Рюрика «Россия была земля единая в силу единства веры, племени, языка и обычая, но живущая отдельными общинами». Племена составляли со- юзы между собой (которые предполагали «мир, тишину»), что и было особенностью славянского мира.

    В неопубликованной статье по поводу 1-го тома «Исто- рии...» С. М. Соловьева (1851) Аксаков дает определение сла- вянской общины, которую он понимает как «союз людей, основанный на нравственном начале, управляемый внутрен-

    ним законом и оттуда обычаем общественным». Но славянские общины удержать свой мирный и нравственный обычай не могли как по внешним причинам, так и из-за несовершенства собственной жизни. Причем первые оказывались главными – наступление чужеземцев и необходимость отпора.

    Община не желала становиться государством, необходи- мость которого была уже очевидна. Выход находится в следую- щем: славяне сохраняют свое общинное устройство, призывая го- сударство на защиту. Русская история, таким образом, начинается со «свободы и сознания»: государство осознается как необходимая крайность; вытягивая из народа «государственные соки», оно очи- щало землю. Отсюда очевидны хронологические границы русской истории – с призвания государства, т.е. варягов, и до Петра I.

    Аксаков полагает, что призвали «варягов-русских», или

    «варягов-Русь», единоплеменных по общему славянскому про- исхождению, но составлявших совершенно отдельное племя и по месту жительства, и по образу жизни. Это событие есть ис- ходная точка, и она определяет дальнейшую русскую историю.

    Анализируя 1-й том «Истории...» С. М. Соловьева, Акса- ков выдвигает предположение, что время написания истории, как «окончательного плода», еще не наступило, ибо для нее не- обходима незыблемая основа в виде изысканий, исследований источников и т.д. Основание всей русской истории Аксаков видел в истинном понимании христианской веры: «вот союз наш», «дух нашего народа есть христианско-человеческий». Так как «цель человечества – осуществить нравственный за- кон на земле», то этот «внутренний закон» очень важен, ибо поддерживает нравственное достоинство человека.

    Аксаков считает, что русскую историю лучше разделять так, как исторически сложилось – по столицам (он насчитывает три периода: киевский, владимирский и московский). Здесь он усматривает нигде не виданную преемственность: каждая эпоха имеет свою столицу, в которой народ исторически сознает себя. Во времена Петра I государство совершает переворот, сопрово- ждаемый насилием; подчиняет себе Землю, начинает гонения на все русское, строит новую столицу. Но это не столько новый

    период русской истории, сколько эпизод, ибо Москва не пере- стала и не перестанет быть истинной русской столицей.

    Но, несмотря на то, что петербургский период называется лишь эпизодом, Аксаков уделяет ему большое внимание. Прежде всего, он отказывается от прежней трактовки понятия «националь- ная исключительность». До Петра I ее в России не было. Именно Петр I, отстаивая исключительно западную национальность, всю- ду истреблял всякое выражение русской жизни: «Переломлен был весь строй русской жизни, переменена была самая система».

    Особенность, историческое дело Петра I, по Аксакову, именно в том и заключается, что это был переворот, револю- ция. В результате Россия разделилась «на две резкие полови- ны: на преобразованную Петром, или верхние классы, и на Россию, оставшуюся в своем самобытном виде, оставшуюся на корню, или простой народ». Петр I нарушил добровольный союз Земли и Государства. Народ еще держится, но, если он сам проникнется государственным духом, тогда погибнет и са- мое дорогое – внутреннее начало свободы.

    Наряду с рассмотрением важнейших вопросов истории, Аксаков усиленно трудился и в области слова. В 1855 г. после цензурных мытарств отдельной брошюрой вышла его статья

    «О русских глаголах», где помимо чисто филологических тон- костей Аксаков дает и свое понимание более общих вопросов. Он видит задачу – прийти к истинному взгляду – не по чужой дороге, а «беспристрастно отыскать и узнать свое, какое бы оно ни было». Нужно не бояться быть собою, обращаться к русской истории «без иностранных очков», с вопросом искренним, без приготовленного заранее ответа, – и выслушать открытым слухом ответ, какой дают русский язык, русская история.

    Рассуждения о соотношении «русского» и «иностранно- го» Аксаков рассматривал и в отдельных заметках. Для него Петербург «не русский» «и даже не немец», а «иностранец во- обще». То есть даже «немец» лучше, чем «иностранец вообще», ибо «немец» есть представитель определенного народного со- знания, культуры и т.д. А «иностранец вообще» – абстракция, для которой, что «русское», что «немецкое» – безразлично,

    одинаково, «все условно». Москва же город русский, народный, которому «и в голову не придет доказывать свой руссицизм».

    Как видим, вышеизложенные мысли Аксакова во многом, если не коренным образом, отличаются от того, что ему зачастую приписывают в историографии. Перед нами прежде всего ученый- филолог, историк, источниковед, любящий и знающий историю своего народа. Но не просто ученый, а глубоко верующий право- славный человек, именно с позиций веры стремящийся постигнуть судьбы русской истории. Этим, безусловно, он и близок своим бо- лее старшим сотрудникам: Хомякову и И. В. Киреевскому. Близость к последнему усиливается его оценкой древней Руси, о которой не- сколько сдержаннее говорил Хомяков. Но Аксаков развивал более рельефно свои воззрения о «Земле» и «Государстве», «внутренней» и «внешней» правде и некоторые другие идеи. Они не противоре- чили общим славянофильским положениям о необходимости под- вига в личной и общественной жизни, о необходимости для образо- ванной части общества стать истинно русскими людьми.

    Смерть императора Николая I в московском кругу была оценена как кончина истинного христианина. О нем, по сви- детельству В. С. Аксаковой, говорили «не только без раздра- жения, но даже с участием». Было признано: за грехи России убеждения почившего государя были ей тяжким бременем. Сам же Николай I действовал добросовестно. Его жалели как человека и полагали, что его система пала вместе с ним.

    Манифест нового императора произвел «благое впе- чатление» и породил надежды на изменение политики. В первые же дни нового царствования Аксаков пишет «Записку» «О вну- треннем состоянии России», дошедшую до Александра II. Напи- сал адрес (так и не отправленный, но разошедшийся по столице) и Хомяков – с выражением сочувствия и одобрения. В среде сла- вянофилов возникло доверие к «доброму государю», который, по выражению Хомякова, «непременно хочет попасть в москвичи». Итак, по меткому слову Ф. И. Тютчева, наступила «оттепель».

    В «Записке» Аксаков считал своим долгом сказать «всю ис- тину о России». То есть это было не просто изложение своего по- нимания «внутреннего состояния» страны, а квинтэссенция его

    воззрений. И совсем не случайно автор прилагает к «Записке»

    «Дополнение» (в котором дает «сосредоточенный вывод», выте- кающий из нее) и два примечания, которые должны были показать необходимость предлагаемых практических шагов. Текст самой

    «Записки» можно разделить на несколько частей: мысли о про- шлом, рассуждения о настоящем; необходимость и сущность пе- ремен. Но прежде всего уяснялись «общие народные основания».

    Первый тезис «Записки» определял русский народ как «на- род негосударственный, т.е. не желающий для себя политических прав, не имеющий в себе даже зародыша народного властолюбия». Для исполнения своего назначения России необходимо поступать не по чуждым ей теориям (независимо от того: заемные они или доморощенные), а по собственным понятиям и требованиям,

    «дух народный должен быть постоянным путеводителем прави- тельства». Русский народ ищет свободу духа. Он «как единый, мо- жет быть, на земле народ христианский (в истинном смысле сло- ва)» избирает путь к царству Христову, предоставив государству царство от мира сего. Люди русского народа грешны, но основа- ния его истинны, «верования его святы», «путь его прав».

    Издревле Русь разделилась на Государство и Землю, пра- вительство и народ. Подвиг общественный для правительства заключается в том, что оно обеспечивает для народа нрав- ственную жизнь и блюдет его духовную свободу от всяких на- рушений. Власть от мира сего (государство) необходима ради греховности людской. Призвание же человека – есть нрав- ственное приближение к Богу. Аксаков уверен, что «великий вопрос государственно-народный лучше решен быть не может, как решил русский народ». Ту же мысль спустя почти столетие еще в более категоричной форме проводил И. Л. Солоневич.

    Если государствование становится для народа целью, то тог- да исчезает высшая цель и он перестает быть народом. При рус- ских началах государственная власть должна быть монархической, ибо общество правительством быть не может. Вне народа и обще- ственной жизни может быть только лицо. Монархическое прави- тельство, в русском понимании, является защитником истинной духовной свободы, свобода же политическая «не есть свобода».

    Русские повинуются власти, но не идолопоклонствуют: чтят царя, а не боготворят. «Первое отношение» между прави- тельством и народом (отношение взаимного невмешательства) должно быть дополнено служением правительства народу, ко- торый обязан исполнять государственные требования. «Само- стоятельное отношение безвластного народа к полновластно- му государству есть только одно: общественное мнение». И это не политическая, а нравственная связь.

    Однако при Петре I со стороны правительства был остав- лен русский путь, были нарушены начала гражданского устрой- ства России. Петровский переворот есть свидетельство того,

    «какое глубокое внутреннее зло производит величайший гений, как скоро он действует одиноко, отдаляется от народа и смотрит на него, как архитектор на кирпичи». Именно при Петре нача- лось зло, которое только усилилось с течением времени.

    Происшедший при Петре общественный разрыв – это разрыв древнего союза Земли и Государства, царя с народом. Образовалось иго Государства над Землей, и Русская земля

    «стала как бы завоеванною, а государство – завоевательным», монарх получил значение деспота, а свободно-подданный на- род – значение раба-невольника в своей земле. «Новопреобра- зованные русские» ощутили в себе политическое властолюбие. Простой же народ еще держится своих древних начал. Но чем больше будет посягательство на его внутреннюю, обществен- ную свободу, тем больше народ будет искать свободы внеш- ней, политической.

    По мысли Аксакова, петровская правительственная си- стема ведет к тому, что «Россия перестанет быть Россией», и тогда революции ее сокрушат. Петр, придав России внешнее величие, внутренне поразил ее растлением. Да и внешние дела совершались силами допетровской России. Современное со- стояние России представляет собой «внутренний разлад, при- крываемый бессовестною ложью». Правительство, верхние классы и народ стоят на разных началах, на разных путях, не понимая друг друга. Из-за «потери взаимной искренности» огромных размеров достигло «всеобщее развращение».

    Следовательно, необходимо «понять Россию и возвратить- ся к русским основам, согласным с ее духом». Таков основной смысл «Записки». И нужно совсем немного, но главное: вос- становить древние отношения Государства и Земли. Ибо народ желает для себя только одного: «свободы жизни, духа и слова». Земский Собор, как выражение общественного мнения, в со- временных ему условиях Аксаков считал преждевременным, но отдельные собрания сословий по отдельным вопросам – впол- не уместными. Он был уверен, что свобода слова неразрывно связана с неограниченной монархией при сохранении цензуры, охраняющей личность человека. Автор не касался крепостного состояния, раскола, взяточничества и т.д., требующих «особых усилий для исцеления». По его мнению, решение главного во- проса целительно подействует и на эти «язвы».

    Трудно согласиться с распространенной в литературе точ- кой зрения, что «Записка» Аксакова есть выражение только его политических взглядов. Это обедняет и искажает существо дела. Аксаков не ставил себе задачу как «политическому», т.е. внеш- нему деятелю. Естественно, и «Записка» его была посвящена

    «основам внутреннего состояния», а это отнюдь не только и даже не столько политические идеи. Подходит же он к пониманию вза- имоотношений государства и народа как христианин, о чем неод- нократно указывается в тексте. Между тем эти «основы» просто игнорируются в сочинениях многих исследователей.

    Летом 1855 дела славянофилов становились «все хуже и хуже; новое царствование обмануло все надежды… прежняя систе- ма восторжествовала». Вместе с этой «системой», по выражению В. С. Аксаковой, восторжествовали и «все злодеи России». Алек- сандр II, по словам Аксакова, стал жертвой воспитания гибельной системы, на которую обрушилось «все зло» предшествовавшего царствования. С большим трудом в 1856 славянофилам удалось до- биться разрешения издавать свой журнал «Русская Беседа».

    В его первом номере была опубликована заметка Аксакова «О
    русском воззрении», которая вызвала полемические отзывы, и автор вынужден был добавить в следующем номере журнала «Еще не- сколько слов о русском воззрении». В этих заметках показывается
    сущность и соотношение народного и общечеловеческого. По Ак- сакову, «дело человечества» совершается самостоятельными народ- ностями», ибо «без самостоятельности истина не дается уму и ис- тинное воззрение народа есть в то же время воззрение народное».
    Каждый народ в соответствии со своими дарованиями «по- стигает или открывает известную сторону истины, приходящуюся на его долю, доступную его народной личности, его народности» (ср. с Н. Я. Данилевским: «Задача человечества состоит не в чем другом, как в проявлении, в разные времена и разными племенами, всех тех сторон, всех тех особенностей направления, которые ле- жат виртуально (в возможности, in potentia) в идее человечества).
    Следовательно, «у народа может быть только: или воз- зрение народное (самостоятельное, свое), – или никакого». А потому «отнимать у русского народа право иметь свое русское воззрение – значит лишить его участия в общем деле челове- чества». Отсюда логичен вывод: «Русский народ имеет прямое право, как народ, на общечеловеческое, а не чрез посредство и не с позволения Западной Европы».
    Беда русского образованного общества, по мнению Ак- сакова, в том, что оно уже полтораста лет стоит «на почве ис- ключительной национальности европейской», в жертву которой приносится русская народность. Оттого-то русские и «ничего не сделали для человечества». Аксаков, таким образом, показывает, что так называемые славянофилы стоят за общечеловеческое, а их противники – за исключительную европейскую национальность, которой придают всемирное значение и ради которой они отни- мают у русского народа его прямое право на общечеловеческое.

    Под русским народным воззрением Аксаков разумеет

    «самостоятельное воззрение народа», которое ни сочинить, ни составить, ни выдумать нельзя, ибо «народ, в своем нор- мальном состоянии, не хлопочет о народности, он хлопочет об истине». У образованных людей народное воззрение воз- никнет при освобождении от чужого умственного авторитета и утверждении самостоятельности. «Великим вспоможением к освобождению от умственного плена» служит, по Аксакову, допетровская эпоха и современный быт простого народа.

    На вопрос «в чем состоит русское народное воззрение?» Аксаков намеренно не отвечает. Как скоро оно будет, то и вы- разится. Хотя отчасти мыслитель и указывал на общественный быт, язык, обычаи, песни. Народность же или самостоятель- ность не «в предмете содержания, а в самом содержании».

    Вслед за «Русской беседой» с апреля 1857-го начала выхо- дить и славянофильская газета «Молва», главным инициатором создания которой был Аксаков. Ему принадлежали двадцать одна передовая статья, которые он впервые и ввел в русскую журна- листику, а также несколько других статей и заметок. Несмотря на то, что уже в начале 1858-го газета по разным причинам пре- кратила свое существование, а Аксаков еще раньше отошел от ре- дакционной работы, тем не менее, по отзыву дореволюционных издателей, значение кратких передовиц Аксакова заключается в том, что «учение так называемого славянофильства» «нигде не изложено так последовательно и ясно», как в них.

    Нам представляется, что в данном случае весьма важно направление движения аксаковской мысли. Обратимся к самим текстам передовиц в порядке их публикации. Аксаков прежде всего с христианских позиций ставит вопрос о «свободной воле, данной Богом». Из разрешения этого вопроса вытекает необ- ходимость самостоятельности духа и «нравственного подвига жизни», который «предлежит» не только каждому человеку, но и народам. И они обязаны совершить его «непременно само- стоятельно» и обязательно «нравственным путем». Такова от- правная мысль, изложенная в первом номере «Молвы».

    Далее мы видим, как развивается эта мысль. Народ есть живая связь людей. Высший же нравственный образ человече- ства – община. Она является на земле в несовершенном виде. Христианство ее освящает и просвещает, и она становится недо- сягаемым идеалом, к которому «предстоит вечно стремиться»; достигнуть «полного осуществления общины на этой земле» невозможно. Начало общины есть, «по преимуществу, начало славянского племени и в особенности русского народа».

    Истина есть свет, а потому просвещение есть «проникнове- ние светом», т.е. истиной. Исходя из этого, Аксаков верит, что «в

    России или чрез Россию, рано или поздно, прославит Бог, пред лицом всего света, истину веры православной и утвердит права племен славянских на жизнь общечеловеческую». Разумной же стихией России является простой народ: «он и Россия – одно».

    Тремя статьями в «Молве» Аксаков подводит читателя к по- ниманию народности, этой «личности народа», которая «есть жи- вая, цельная сила, имеющая в себе нечто неуловимое, как жизнь». Нужно признавать всякую народность, ибо из их совокупности слагается общечеловеческий хор. Потеряв народность, народ умолкает и исчезает из этого хора, что, по сути, означает взаим- ную потерю. Общее стремление должно быть «вперед к истине».

    Выступая от имени славянофилов, название которых он считает неточным, но «всем сердцем» следуя их направлению, он заявляет: необходимо вернуться не «к состоянию», а «к пути древней России», именно потому, что он истинный. Древняя же Русь не прошла, она неразрывно соединена с настоящим и будущим живой связью. Сохранилась и истинная столица всей России – Москва.

    Сохранился и простой народ, «просто народ; или народ собственно» – «основание всего общественного здания стра- ны», «страж предания и блюститель старины». Синоним наро- да – «язык», и России есть что сказать человечеству, у нее есть свое слово. Необходимы лишь условия внутренние и внешние. Из последних – наличие верных друзей среди угнетенных на- родов, прежде всего славян.

    Такова довольно последовательная схема, внутренняя логи- ка мысли передовых статей «Молвы». Кроме этого, по ходу изло- жения затронуто было множество других современных вопросов: о науке, искусстве, общественном мнении, спорах общественных направлений, Европе, Америке, славянах, войне, славе, труде, одежде, строительстве железных дорог и т.д. Наряду с передо- вицами в других статьях Аксакова речь шла о распространении знаний и грамотности, народном обучении, благотворительности (о которой Аксаков написал статью еще в конце 1840-х).

    Однако, несмотря на обилие поднятых в «Молве» вопросов, источник волнующих проблем не иссяк, а краткость аргументации

    (по словам самого Аксакова, это «тезис без доказательств») не ис- черпывала всей их глубины. Многие из «тезисов-доказательств» разрабатывались задолго до «Молвы» и не оставляли Аксакова в последующие годы. Примером тому является его философско- социолого-историческое исследование «О современном челове- ке», которое неразрывно связано со многими аксаковскими мате- риалами «Молвы», дополняя недосказанное там.
    Показательно, что к статье «О современном человеке» Ак- саков возвращался неоднократно, вплоть до 1860. Аксаков считал себя представителем русского направления, о чем он заявлял бук- вально: «Вот наше русское воззрение!» Кстати, под этой заметкой (о неприятии смертной казни), в отличие от передовиц, которые публиковались без указания автора, он поставил свое имя.
    В статье «О современном человеке» Аксаков констати- рует «оскудение внутреннего родника жизни… при котором только и имеют цену все открытия и успехи». Главный недо- статок – ложь, которая, «как ржавчина, проникла душу». Нет цельности души и внутренней правды. Но эти слова относятся не к народу (крестьянам), а к обществу.
    В таком случае «О современном человеке» – это о человеке из «общества», «публики». Автор делает предметом новое поня- тие «свет», как «искусственное устройство», общим основанием которого является «внешность». Но без всякого вопроса о нрав- ственном внутреннем содержании «внешность есть» самая страш- ная ложь. Аксаков противопоставляет «свет» – «миру» (безнрав- ственное общество – нравственной внутренней правде). «Свет» (как ложь) исцелен быть не может, а потому самое его устройство должно быть только уничтожено, как не имеющее в себе добра.

    В России зло заключено в так называемом образованном классе («свете»). И если нарушение личной нравственности есть грех, то нарушение нравственности общественной – уже ересь. Очевидна еретичность в широком смысле российского «света» се- редины XIX в. Отсюда смешение добра и зла, разврат и лицемерие. Между тем для существования общества необходимо единство нравственного убеждения на христианской основе. Российское же общество в целом расслаблено и не может противопоставить

    злу «силы общественного отпора». Средства, добытые человеком, огромны, а сам человек хуже прежнего: «Сердце одебелело».
    Главная задача очевидна: подвиг – обновление духовное. И нравственное иго Европы, когда русские народные силы
    «определены на питание чуждой жизни», – страшнее ее же ма- териального ига. Россия, бросившая свой самобытный путь, разорванная надвое Петром, должна совершить подвиг и ска- зать миру «свое человеческое слово». Аксаков надеется, что русский народ «додержит свой самостоятельный быт» до того времени, когда «беглецы своей родины» вернутся в свою род- ную землю. Именно осознание русской самобытности и станет
    «непобедимым защитником» России.
    Еще в начале 1850-х Аксаков предполагал заняться и исто- рией Земских Соборов. «История» их по ряду причин оказалась ненаписанной. Впоследствии, в 1859-м, Аксаковым было подго- товлено два варианта предисловий, в которых автор не только обобщает свои выводы об общинном строе, земле, но и допол- няет, уточняет их. В этой связи совершенно безосновательным является мнение Х.-Й. Торке о том, что славянофилы вообще (и Аксаков в частности, как впервые употребивший термин «Зем- ский Собор») нанесли науке вред, неправильно трактуя соотно- шение понятий «земля», «народ», «Земский Собор».

    Для Аксакова община – «действо христианское, более или менее неясно выражающееся в разных (других) своих про- явлениях». Он рассматривает общину и как «нравственный хор», где в согласии всех не теряется и личность, она «погло- щена в общине только эгоистическою стороною, но свободна в ней, как в хоре». Это свободное явление жизни. И наиболее удержали это начало русские славяне.

    Во второй половине 1850-х Аксаков продолжает свои фило- логические труды. По замечанию П. А. Бессонова, «вопрос рус- ского языка был для него вопросом жизни собственной». В «Рус- ской беседе» (1859) появляется обширный «Критический разбор “Опыта исторической грамматики русского языка” Ф. Буслаева», в котором Аксаков высказывает много интересных мыслей о на- уке, ее методе, слове и т.д. Главная мысль, проводимая автором:

    понять язык, слово – значит понять дух, а «сущность, разум, дух русского языка есть – свобода», и именно «в порядке слов выра- жается наиболее сущность речи, сущность языка».

    По Аксакову, язык мыслит сам своими формами, вот поче- му он придавал такое громадное значение грамматике и уделял такое внимание филологической критике источников. П. А. Бес- сонов подчеркивал, что «русский народ в истории сделался ско- ро для Аксакова народом в языке; русский язык был для него живым народом»; «для Аксакова было едино и цельно «язык- народ», но «Аксаков не заботился ни о превосходстве, ни о пер- вобытности, ни об исторических привилегиях своего народа».

    Еще в начале 1850-х Аксаков намеревался пересмотреть все акты и грамоты, касающиеся «отношений поземельной соб- ственности и владения в древней Руси». Успевшие осуществиться

    «замечания» свидетельствуют о том, каким блестящим источни- коведом был Аксаков, разбиравший сложнейшую терминологию древних рукописей. В этой связи с особой осторожностью следу- ет относиться к выводу Н. И. Костомарова о том, что Аксаков не оставил после себя «даже трудолюбивой обработки источников».

    В результате своих поисков Аксаков приходит к выводу, что это была «совершенно самобытная жизнь». Русская земля не зна- ла сословий, представляя собой «целую общину», и «один обы- чай был во всей России». В ней были грехи, но не пороки. Запад же имел не просто грехи, а «опытность греха». Древняя Русь, не имея этой опытности, «по неволе попала в рабство». Земля рус- ского народа принадлежала ему самому и через него государству, как внешнему его представителю. Отдельные же лица пользова- лись и владели ею. Землей владел государь, но не на частном, а на государственном праве. Ограничение права перехода («укре- пление») крестьян нисколько не изменило отношений помещи- ка и вотчинника к крестьянам. Они были людьми свободными, лишь прикрепленными к земле (и то не совсем), а не к помещику. Следовательно, крепостные до и после Петра I «не имеют между собою никакого сходства, сходство лишь в словах, в букве».

    Исследуя источники, Аксаков подчеркивал, что крепост- ного состояния, в понимании его XIX в., в России до Петра I не

    было, оно «есть дело преобразованной России». Думая о том, как исправить это «дело», Аксаков считал, что народу нужна свобода (от: «свой» и «быт»), ему необходима земля.

    Народ для Аксакова есть не только кровный, но и духовный союз, «лицо самобытное, самоопределяющееся и самоустрояю- щееся». Естественно, что «обстоятельством первой величины является прежде всего дух народа и все то, что сам народ сделал для своего устройства» (свой «міръ», т.е. «самозаконное, вер- ховное явление народа <…> источник всякой власти…»).

    Государство, по Аксакову, есть «собрание учреждений и институтов, извне налагаемых». Само по себе оно не име- ет нравственной жизни, хотя и отражает нравственную жизнь общества. Он полагал, что «при полном непонимании Русской земли правительством и всеми верхними классами» что-либо доброе сделать невозможно. Поэтому «чем меньше будет точек соприкосновения у правительства с народом», тем лучше. Нор- мой представлялось следующее отношение: невмешательство правительства в устройство народа и создание «передаточных мостов», «точек соприкосновения».

    Как видим, Аксаков обращал первостепенное внимание на коренные начала народной жизни, выработанные издревле, а современный быт крестьян считал важным пособием к по- ниманию русской жизни. В своих «Замечаниях на новое ад- министративное устройство в России» Аксаков подробно, с комментариями и разъяснениями, рассматривал доклады Ад- министративного отделения Редакционных комиссий. И хотя он не успел специально разработать собственную положитель- ную программу по крестьянскому вопросу со всеми подробно- стями, тем не менее многие элементы были обнародованы им в кругу знакомых в Москве и Петербурге.

    Все вышесказанное свидетельствует о том, что вторая половина–конец 1850-х время расцвета Аксакова как самостоя- тельного мыслителя. О высоте христианской жизни свидетельству- ет и его кончина, отзывы о его исповеди, разрешение митрополита Филарета (Дроздова) на повторное отпевание – событие неслы- ханное! Все заключения Аксакова строились на убеждении в не-

    обходимости возвращения к «пути древней России», но это путь не назад, а наоборот, «вперед к истине». С этой точки зрения, конечно, Аксаков самый что ни на есть «прогрессивный» мыслитель.
    Глубочайший знаток русского слова Аксаков видел огромную разницу между людьми, которые «мыслят», и теми, которые «думают»: «Всегда ясна мысль, всегда туманна дума. Дума – это мыслящая мечта...» Славянофилы не были мечта- телями, даже пусть и мыслящими. Они были просто мыслите- лями, оставаясь (или становясь) истинно церковными людьми. Отсюда пронзительный диагноз, поставленный «свету» Ак- саковым: «При таком ужасном состоянии общества («Сердце одебелело». – А. К.), что может помочь ему?»
    Итак, российское общество не просто было «не само- стоятельным», не только «подражало», «рабствовало чужому уму», но то, чему оно «рабствовало», было – «ложь». Так Ак- саков подытоживал свою «двойную скорбь». Такое общество и при таком положении нельзя уже было только обличать, вразумлять, призывать и т.д. С ним нужно было «беседовать». И совершенно не случайно первый периодический орган сла- вянофилов назывался «Русская беседа»: «Простая, искренняя, непритязательная русская беседа обо всем, что касается про- свещения и умственной жизни людей».

    Безусловно, Аксаков и другие славянофилы способствовали прояснению мысли у серьезных людей, но «заставить призаду- маться всех серьезных людей», как считал А. И. Герцен, они, ко- нечно, были не в состоянии. Тем более они не могли «остановить увлеченное общественное мнение». Герценовский комплимент (со славянофилов «начинается перелом русской мысли») сомни- телен. С появлением славянофилов становится очевидным: или русское образованное общество вернется «домой», или погубит себя, народ и свою родину, что в дальнейшем и произошло.

    А. Д. Каплин

    Русское воззРение

    воспоминание студентства

    1832-1835 годов

    Я поступил в студенты пятнадцати лет прямо из родительско- го дома1. Это было в 1832 году. Переход был для меня очень резок. Экзамен, публичный экзамен, – экзамен, явление доселе для меня незнакомое, казался для меня страшен2. А я притом с моим Азом должен был первый открывать всякий раз ряд экзаменующихся. Но все прошло благополучно, и моя крайняя застенчивость не об- ратилась для меня в помеху к поступлению в университет.

    В мое время полный университетский курс состоял толь-
    ко из трех курсов. Первый курс назывался подготовительным и был отделен от двух последних. Я поступил в словесное отделение, которое в это время было сравнительно довольно многочисленно. На первом курсе словесного отделения было нас человек 20–303. В назначенный день собрались мы в ау- диторию, находившуюся в правом боковом здании старого университета, и увидели друг друга в первый раз; во время экзаменов мы почти не заметили друг друга. Тут молча почув- ствовалось, что мы товарищи, – чувство для меня новое.
    В эпоху студентства, о которой говорю, первое, что охва- тывало молодых людей, – это общее веселие молодой жизни, это чувство общей связи товарищества; конечно, это-то и было пер- вым мотивом студенческой жизни; но в то же время слышалось, хотя несознательно, и то, что молодые силы собраны все же во имя науки, во имя высшего интереса истины. Так, вероятно, было

    всегда, при всяких подобных условиях, но не знаю, так ли быва- ет теперь в университете. Не все мои товарищи способны были понимать истину и даже ценить ее; но все были точно молоды не по одному числу лет; все были постоянно шумны и веселы; ни одного не было ни истощенного; не было ни светского тона, ни житейского благоразумия. Спасительны эти товарищеские отно- шения, в которых только слышна молодость человека, и этот че- ловек здесь не аристократ и не плебей, не богатый и не бедный, а просто человек. Такое чувство равенства, в силу человеческого имени, давалось университетом и званием студента*.

    Право, кажется мне, что главная польза такого обществен- ного воспитания заключается в общественной жизни юношей, в товариществе, в студентстве самом. Не знаю, как теперь, но мы мало почерпнули из университетских лекций и много вы- несли из университетской жизни. Общественно-студенческая жизнь и общая беседа, возобновлявшаяся каждый день, много двигали вперед здоровую молодость, и хотя, собственно, това- рищи мои ничем не сделались замечательны, – кто знает даже, к какому опошляющему состоянию нравственному могли до- вести обстоятельства потерянных мною из виду, – но живое это время, думаю я, залегло в их душу освежительным, поддер- живающим основание воспоминанием. Вообще не худо, чтобы молодые люди, проходя свое воспитание, пожили вместе, как живут студенты; но это свободное общежитие тогда получа- ет свою цену, когда истина постоянно светит молодому уму и только ждет, чтобы он обратил на нее свои взоры. Значение университетского воспитания может быть огромно в жизни це- лой страны: с одной стороны – играющая молодая жизнь, как целое общество, в союзе юных нравственных сил, жизнь, не стесняемая форменностью4, не гнетомая внешними условиями; с другой стороны – истина, греющая этот союз, предлагаемая,

    но не навязываемая никому. Хорошо бы это могло быть!

    * Именно университетом и студенчеством, ибо училище, заключившее в себе все часы воспитанников, лишает их той свободы, которая дается соединением лишь во имя науки, которая поддерживается тем, что всякий товарищ вел свою самостоятельную жизнь. – Прим. К. С. Аксакова.

    В мое время цель эта достигалась с одной стороны: именно со стороны студентства. Молодая жизнь точно игра- ла с оттенком легкого, безобидного буйства и проказливости, форменности почти не было; она начинала вводиться, правда, но еще очень легко. С другой стороны, со стороны профессор- ства, цель эта достигалась большею частию весьма слабо, – и очень тускло и холодно освещало наши умы солнце истины; но живые, неподавленные силы находили к ней дорогу.

    Грубые шутки, дикие буйные выходки студентов, быв- шие некогда, давно миновали. Время смягчает нравы; студен- ческая свобода не исчезла, но молодость уже не увлекалась, как прежде, одним кипением крови, более и более слыша в себе умственные и нравственные силы. Живость молодости высказывала себя в более шутливых проделках, мало-помалу исчезнувших в свою очередь. Когда я поступил на первый курс, еще слышались и повторялись рассказы между студента- ми о недавних проказах, довольно добродушных, случивших- ся только что передо мною и при мне уже не повторяющихся; и эти проказы, хотя так недавно происходившие, становились уже очевидно преданием.

    Рассказывали, что незадолго перед моим вступлением, од- нажды, когда Победоносцев, который читал лекции по вечерам, должен был прийти в аудиторию, студенты закутались в шине- ли, забились по углам аудитории, слабо освещаемой лампою, и, только показался Победоносцев – грянули: «Се жених грядет во полунощи»5. Рассказывали, что Заборовский, бывший еще в то время в университете, принес на лекцию Победоносцева воробья и во время лекции выпустил его. Воробей принялся ле- тать, а студенты, как бы в негодовании на такое нарушение при- личия, вскочили и принялись ловить воробья; поднялся шум, и остановить ревностное усердие было дело нелегкое. Все эти шутки могли бы иметь свою жестокую сторону, если б Побе- доносцев был человеком жалким и смирным, но он, напротив, был не таков: он бранился со студентами, как человек старого времени, говорил им ты; они не оскорблялись, не отвечали ему грубостями, но забавлялись от всей души его гневом.

    На первом курсе я застал еще Победоносцева, преподавав- шего риторику по старинным преданиям, невыносимо скучно.

    «Ну что, Аксаков, когда же ты мне хрийку напишешь?»6 – гово- рил, бывало, Победоносцев. Студенты, нечего делать, подавали ему хрийки. Кроме Победоносцева были у нас профессорами: богословия – Терновский, латинского языка – Кубарев, грече- ского – Оболенский, немецкого – Геринг, французского – Кур- тенер, географии Коркунов; Гостев читал какую-то смесь стати- стики, истории, геральдики и еще чего-то. Лекции богословия читались самым схоластическим образом, но тем не менее они меня довольно интересовали. От времени до времени подни- мался какой-нибудь студент, обыкновенно духовного звания, и, по обычаю семинарии, начинал с Терновским диалектический спор, который Терновский поддерживал, иногда с досадою, но обычай продолжался. Обыкновенно Терновский заставлял кого- нибудь из студентов повторять содержание прошедшей лекции. Кубарев, с кругленькой головой и вообще весь кругленький, переводил с нами медленно и внятно, выговаривая слова ти- хеньким голоском своим, Тита Ливия, – и только. Гостев, Кор- кунов были люди молодые тогда, но совершенно бесцветные. Куртенер толковал о participe présent7. Геринг переводил хре- стоматию, в которую входили и стихотворения Шиллера, Гете и других. Оболенский переводил с нами Гомера. Оболенский был очень забавен; он был небольшого роста и с весьма важными приемами; голос его – иногда низкий, иногда переходил в очень тонкие ноты. Он переводил с нами Гомерову Одиссею:

    Andra moi ennepe, Musa...

    <Муза, скажи мне о том многоопытном муже... – древнегреч.>

    Трехтысячелетняя речь божественного Гомера раздавалась в Москве, на Моховой, в аудитории Московского университета перед русскими юношами, обращавшими больше внимания на смешную фигуру профессора, чем на дивные слова «Одиссеи». Обыкновенно профессора наши переводили сами, и переводя-

    щему студенту оставалось только искусно повторять слова про- фессора, чтобы не обратиться в совершенного слушателя.

    Странное дело! Профессора преподавали плохо, студенты не учились и, скорее, забывали, что знали прежде; но души их, не пода- вленные форменностью, были раскрыты, – и бессмертные слова Го- мера, возносясь над профессором и над слушателями, говорившие красноречиво сами за себя, и полные глубокого значения выраже- ния богословия, и события исторические, выглядывавшие с своим величием даже из лекции Гостева, и вдохновенные речи Шиллера и Гете, переводимые смешным Герингом, – падали более или ме- нее сознательно, более или менее сильно в раскрытые души юно- шей – лишь бы они только не противились впечатлению, – нередко не замечавших приобретения ими внутреннего богатства. Впрочем, я, собственно, давно уже читал поэтов: я прочел еще прежде всю

    «Илиаду» в переводе Гнедича с невыразимым наслаждением8 и ду- маю, что свобода студенческих моих занятий, не дав мне много све- дений положительных, много принесла мне пользы, много просве- тила меня и способствовала самостоятельной деятельности мысли. Что же было бы, если б при этой свободе студенческой универси- тетской жизни было у нас живое, глубокое слово профессора!

    Наш курс, впрочем, не очень был замечателен относи- тельно личности студентов. Желая поскорее осуществить юно- шеское товарищество на деле, я выбрал четырех из товарищей, более других имевших умственные интересы, и заключил с ними союз. Это были: Белецкий из Вильны, называемый обык- новенно паном, Теплов, Дмитрий Топорнин и Сомин. Я немед- ленно написал стих друзьям, кажется, такого содержания:

    Друзья, садитесь в мой челнок, И вместе поплывем мы дружно. Стрелою нас помчит поток: Весла и паруса не нужно.

    Вы видите вдали валы, Седые водные громады;

    Там скрыты острые скалы, – То моря грозного засады...

    Далее не помню. Эти стихи были потом положены на му- зыку Тепловым. Белецкий был человек очень образованный и умный, с глубоким сосредоточенным жаром, читавший с вос- торгом Мицкевича; что с ним сделалось потом – я не знаю. Я должен признаться, что мои друзья не соответствовали всей мере моих требований; но это уже вопрос личности; разница, вытекающая отсюда, непременно явится всегда; это уже не вина свободной студенческой жизни; кто не пошел вперед, ког- да путь не загражден, уже сам виноват.

    На первый курс поступили к нам студенты, присланные, кажется, из Витебской гимназии; все они были очень хорошо приготовлены. Я познакомился со всеми и был с ними в очень хороших отношениях. В числе их был Коссович. Он хорошо знал требуемые в университете языки, но филологическое его призвание еще не определялось тогда ясно. Он был неловок; его речь, его приемы были оригинальны, ходил он как будто запинаясь, говорил скоро, спешил и часто вместо одного слова приводил несколько синонимов. Однажды Геринг заставил его переводить. Коссович подошел к кафедре и пустился громко и поспешно переводить, стараясь выражать немецкие слова на русском языке несколькими синонимами. Я помню, как, пере- водя немецкое ziehen, Коссович сказал: идут, тянутся, стре- мятся. Студенты невольно смеялись, но всем было ясно, что Коссович славно знает язык.

    Студенты не были точны в посещении лекций. Я помню, что однажды, перед лекциею Оболенского, я ушел из аудито- рии, оставив ее полною студентов; возвратясь, я нашел ее пу- стою. Не зная, что это значит, я оставался на своей скамье: на другой стороне был студент Окатов, с которым я почти не был знаком. Вдруг входит Оболенский, потом за ним ректор Дви- губский. Увидав только двух студентов, Двигубский рассер- дился и напал на нас за то, что студенты не ходят на лекции. На другой, кажется, день студенты, собравшись, объявили меня правым, ибо я не был тут, как сговаривались они уйти с лекции Оболенского, и обвинили Окатова, который тут был и это знал. В этом суждении под видом товарищества высказывалась связь

    общего союза – одна из великих нравственных сил; новая для меня, она живо чувствовалась мною, и я понимал, что хорошо стоять друг за друга и быть как один человек.
    Считаясь порядочным эллинистом, я обращал на себя внимание Оболенского, должен был чаще других переводить Гомера и слушать внимательно его объяснения. Однажды на лекции, очень серьезно, я вздумал предложить ему вопрос: каким образом согласить в древних стихах ударение с про- тяжением, как, скандируя стих, удержать ударение, которое не совпадает с скандовкой? – Оболенский отвечал: «А, это-с лучше всего объясняется пением», – и запел. Я был не рад, что предложил вопрос. Оболенский запел таким голосом и с такою печально-торжественною миною, что просто не было почти никакой возможности удержаться от смеха. Смех самый без- умный, гомерический, готов был ежеминутно овладеть нами, громко вырваться и огласить всю аудиторию, – и этот-то смех надо было подавлять величайшими усилиями. Студенты, удер- живаясь от смеха и мучаясь, кидали на меня яростные взгля- ды. Я, вызвавший этот профессорский ответ, должен был и об- ратить на него больше внимания. Для меня пел Оболенский, каково же мне было? Я был тогда очень смешлив, и когда Те- плов проговорил подле меня шепотом: «Точно колодники под окнами», – я не знаю, как я удержался. Наконец Оболенский перестал петь; наконец лекция окончилась; профессор ушел. Товарищи напали на меня дружно. «Что тебе вздумалось про- сить петь Оболенского, что ты с нами наделал?» – говорили они со смехом. Я смеялся не меньше их.

    Кроме экзаменов у нас были репетиции, и на них осно- вывали профессора наиболее свое мнение о студентах9. Тернов- ский, репетируя, вызывал обыкновенно к кафедре. Однажды на репетиции он вызвал меня таким образом и спросил о рае. Отве- чая, я сказал о древе жизни и прибавил: «Но ведь это древо надо понимать только как аллегорию?» – «Как аллегорию? – сказал Терновский. – Почему вы так думаете?» – «Древо жизни, – от- вечал я, – было прообразованием Христа». – «Оно было прооб- разованием; но это не значит, чтоб оно не существовало», – за-

    метил Терновский. Однако за этот ответ Терновский поставил мне 3, а не 4. В наше время четыре был высший балл.

    Я рассказываю все эти случаи как характеризующие эпо- ху больше или меньше. Не думаю, чтоб что-нибудь подобное могло иметь место и теперь в университете. Расскажу еще и случай, не очень лестный для моего самолюбия. Геринг, лек- ции которого были обыкновенно по вечерам, читал однажды с нами балладу Шиллера «Ивиковы журавли» и попросил читать вслед за строфою немецкого оригинала строфу перевода Жу- ковского; не помню, вызвал ли Геринг меня или я сам вызвался, но только я, стоя у кафедры, начал читать вслух перевод Жу- ковского. Я читал с притязанием на хорошее чтение, читал не- сколько надуто и в иных местах напрягал свой громкий голос до того, что он гремел во всей аудитории. Студенты заметили мои притязания, и вдруг раздались рукоплескания. «Господа, что это значит?» – спросил Геринг. «Мы не могли удержать- ся, слыша чтение Аксакова», – отвечал студент Старчиков. Я принял все за наличные деньги и был очень доволен. Лекция кончилась, Геринг ушел, и некоторые студенты стали кричать:

    «Аксакова!» Я еще не понимал насмешки, как добрый мой това- рищ, Дмитрий Топорнин, искренне меня любивший, обратился с раздраженным видом к кричавшим студентам и сам закричал в свою очередь: «Дураков, господа, дураков!» Тут только до- гадался я, что надо мною смеялись, и очень огорчился. Я не лю- бил шуток и не любил насмешек; но насмешка ироническая под видом похвалы, и еще более дураченье, ибо это все же преда- тельство, были и остались мне противны, тем более что у меня движенье принимать сказанное за наличные деньги.

    Я сказал, что курс наш был не замечателен личностями и что он не удовлетворял моим духовным потребностям. Еще бу- дучи на первом курсе, познакомился я через Дмитрия Топорнина со Станкевичем, бывшим на втором курсе. Когда-нибудь надеюсь написать все, что знаю об этом необыкновенном человеке, но теперь я удерживаюсь воспоминанием собственно студенческой жизни. У Станкевича собирались каждый день дружные с ним студенты его курса; кроме их вышедшие прежде некоторые его

    товарищи, из которых замечательнее других Клюшников; в пер- вый раз также видел я там Петрова (санскритолога) и Белинско- го. Кружок Станкевича был замечательное явление в умственной истории нашего общества. Но здесь о нем я упомяну также мель- ком, надеясь написать когда-нибудь, сколько можно подробнее, историю этого кружка в течение целых семи лет. В этом круж- ке выработалось уже общее воззрение на Россию, на жизнь, на литературу, на мир, – воззрение большею частию отрицательное. Искусственность российского классического патриотизма, пре- тензии, наполнявшие нашу литературу, усилившаяся фабрикация стихов, неискренность печатного лиризма – все это породило справедливое желание простоты и искренности, породило силь- ное нападение на всякую фразу и эффект; и то и другое выска- зывалось в кружке Станкевича, быть может, впервые как мнение целого общества людей. Как всегда бывает, отрицание лжи дово- дило и здесь до односторонности; но, надобно отдать справед- ливость, односторонность эта не была крайняя, была искренняя; нападение на претензию, иногда даже и там, где ее не было, не пе- реходило само в претензию, как это часто бывает и как это было в других кружках. Одностороннее всего были нападения на Рос- сию, возбужденные казенными ей похвалами. Пятнадцатилетний юноша, вообще доверчивый и тогда готовый верить всему, еще многого не передумавший, еще со многими не уравнявшийся, я был поражен таким направлением, и мне оно часто было больно; в особенности больны были мне нападения на Россию, которую люблю с малых лет. Но видя постоянный умственный интерес в этом обществе, слыша постоянные речи о нравственных вопро- сах, я, раз познакомившись, не мог оторваться от этого кружка и решительно каждый вечер проводил там. Мое отношение и мое место в этом кружке принадлежит к истории самого кружка, и потому до этого я здесь не касаюсь. Второй курс, в противопо- ложность нашему первому, был богат людьми, более или менее замечательными. Станкевич, Строев, Красов, Бодянский, Ефре- мов, Толмачев принадлежали к этому курсу.

    Кружок Станкевича, в который, как сказал я, входили и другие молодые люди, отличался самостоятельностью мнения,

    свободною от всякого авторитета; позднее эта свобода перешла в буйное отрицание авторитета, выразившееся в критических статьях Белинского, следовательно, перестала быть свободою, а, напротив, стала отрицательным рабством. Но тогда это было не так. Односторонность и несправедливость были и тогда, про- исходя как невольное следствие от излишества стремления, но это не было раз принятою оппозициею, которая есть дело вовсе не мудреное. Кружок этот был трезвый и по образу жизни, не любил ни вина, ни пирушек, которые если случались, то очень редко, – и что всего замечательнее, кружок этот, будучи свобо- домыслен, не любил ни фрондерства, ни либеральничанья, бо- ясь, вероятно, той же неискренности, той же претензии, которые были ему ненавистнее всего: даже вообще политическая сторо- на занимала его мало; мысль же о каких-нибудь кольцах, тайных обществах и проч. была ему смешна, как жалкая комедия10. Оче- видно, что этот кружок желал правды, серьезного дела, искрен- ности и истины. Это стремление, осуществляясь иногда одно- сторонне, было само в себе справедливо и есть явление вполне русское. Насмешливость и иногда горькая шутка часто звучали в этих студенческих беседах. Такой кружок не мог быть увле- чен никаким авторитетом. Определяя этот кружок, я определяю всего более Станкевича, именем которого по справедливости называю кружок; стройное существо его духа удерживало его друзей от того легкого рабского отрицания, к которому человек так охотно бежит от свободы, и когда Станкевич уехал за грани- цу – быстро развилась в друзьях его вся ложь односторонности, и кружок представил обыкновенное явление крайней исключи- тельности. Станкевич сам был человек совершенно простой, без претензии и даже несколько боявшийся претензии, человек необыкновенного и глубокого ума; главный интерес его была чистая мысль. Не бывши собственно диалектиком, он в спорах так строго, логически и ясно говорил, что самые щегольские ди- алектики, как Надеждин и Бакунин, должны были ему уступать. В существе его не было односторонности; искусство, красота, изящество много для него значили. Он имел сильное значение в своем кругу, но это значение было вполне свободно и закон-
    но, и отношение друзей к Станкевичу, невольно признавших его превосходство, было проникнуто свободною любовью, без вся- кого чувства зависимости. Скажу еще, что Бакунин не доходил при Станкевиче до крайне безжизненных и бездушных выво- дов мысли, а Белинский еще воздерживал при нем свои буйные хулы. Хотя значение церкви не раскрылось еще Станкевичу, по крайней мере до отъезда его за границу, но церковь и еще семья были для него святыней, на которую он не позволял при себе кидаться. Станкевич был нежный сын. Кружок Станкевича про- должался и по выходе его и друзей его из университета; он имел свой ход и свое значение в обществе. После него уже пошли эти безобразные выходки. Но несмотря на всю стройность своего нравственного существа, на стремление к свету мысли, истин- ной свободе духа, равно чуждой рабства и бунта, Станкевич не стал, по крайней мере до отъезда за границу, на желанную им высоту, и свобода веры, кажется, не была им достигнута.
    Я увлекся; но этот кружок есть явление, вполне принадле- жащее Москве и ее университету, возникшее в ту эпоху, когда дикое буйство студенческой жизни, о котором доносятся отда- ленные предания, миновало и когда заменялось оно стройною свободою мысли, еще не подавляемой форменностью.

    Когда я поступил в университет, форменность, как сказал я, начинала вводиться, но еще слабо, были мундиры и вицмундиры (сюртуки), но можно было в них и не являться на лекцию. При моем вступлении начиналось требование, чтобы студенты ходи- ли на лекцию в форменном платье; но я и на втором курсе видел иногда студентов в платье партикулярном. В первый год мы носи- ли темно-зеленые сюртуки с красным воротником (до нас форма была синяя с красным воротником); на следующий год красный воротник заменило начальство синим. Сперва требовалось от нас, чтобы мы были только в университете в форменном платье.

    Я помню, что я еще во второй год своего студенчества был в собрании во фраке и говорил там с Голохвастовым. По- том, вводя форменность, нарисовали студентов на бумажке, одного в мундире, другого в вицмундире, раскрасили, вста- вили в рамку и вывесили в Правлении для назидания в одеж-

    де. Наконец призвали нас в Правление и объявили, чтобы мы во всех общественных местах являлись в форменном платье. Студенты повиновались, и в театре, и в собрании появились студентские мундиры; но везде, где можно, на вечерах и балах частных и даже на улицах, студенты носили партикулярное платье по произволу. Форменные шинели и шубы не были по- ложены, и мы носили шинели и шубы обыкновенные.
    Наступили переходные экзамены с первого курса на вто- рой. Они сошли для меня довольно счастливо. На экзамене у Терновского достался мне вопрос об аде. Отвечая, я сказал про огненные муки и прибавил, что было бы странно понимать этот огонь в материальном значении, как огонь, нам извест- ный, но что это огонь не вещественный, что это муки сове- сти. Терновский стал с досадою возражать мне, но тогдашний викарный Николай, присутствовавший на экзамене, остановил его, сказав: очень хорошо, ответ прекрасный. Терновский дол- жен был поставить мне 4, лучший балл.

    Я перешел на второй курс. Станкевич и его товарищи перешли на третий. Оба курса, второй и третий, слушали лек- ции вместе в большой словесной аудитории, над дверью кото- рой золотыми буквами, как на смех, было написано: Словесное отделение. Здесь слушали вместе студентов сто. На втором и третьем курсе (лекции были общие) были уже другие профес- соры, и из них некоторые – люди замечательные. Надеждин читал здесь эстетику. Каченовский – русскую историю. Впо- следствии явился Шевырев, приехавший из-за границы, и стал читать историю поэзии, и потом – Погодин, начавший читать всеобщую историю. Давыдов читал риторику и русскую лите- ратуру. Латинский язык читал Снегирев, греческий – Иваш- ковский, немецкий – Кистер, французский – Декамп, которого обыкновенно называли: дед Камп.

    Надеждин производил, с начала своего профессорства, большое впечатление своими лекциями. Он всегда импровизиро- вал. Услышав умную плавную речь, ощутив, так сказать, воздух мысли, молодое поколение с жадностью и благодарностью об- ратилось к Надеждину, но скоро увидело, что ошиблось в своем

    увлечении. Надеждин не удовлетворил серьезным требованиям юношей; скоро заметили сухость его слов, собственное безуча- стие к предмету и недостаток серьезных знаний. Тем не менее, справедливо и строго оценив Надеждина, студенты его любили и, уже не увлекаясь, охотно слушали его речь. Я помню, что Станке- вич, говоря о недостатках Надеждина, прибавлял, что Надеждин много пробудил в нем своими лекциями и что если он (Станкевич) будет в раю, то Надеждину за то обязан. Тем не менее, благодар- ный ему за это пробуждение, Станкевич чувствовал бедность его преподавания. Надеждина любили за то еще, что он был очень де- ликатен со студентами, не требовал, чтоб они ходили на лекции, не выходили во время чтения, и вообще не любил никаких по- лицейских приемов. Это студенты очень ценили – и, конечно, ни у кого не было такой тишины на лекциях, как у Надеждина. Об- ладая текучею речью, закрывая глаза и покачиваясь на кафедре, он говорил без умолку, и случалось, что проходил назначенный час, а он продолжал читать (он был крайним). Однажды, до по- ступления моего на второй курс, прочел он два часа с лишком, и студенты не напомнили ему, что срок его лекции давно прошел.
    Во время второго моего курса явился на кафедре Шевырев и читал вступительную лекцию. На этой лекции было много по- сторонних слушателей; я помню Хомякова и других. Лекция Ше- вырева, обличавшая добросовестный труд, сильно понравилась студентам: так обрадовались они, увидя эту добросовестность труда и любовь к науке. Я помню, какое действие произвели сло- ва его на Станкевича, когда Шевырев произнес: «честное заня- тие наукою». – «Это уже не Надеждин, – сказали студенты, – это человек, точно трудящийся и любящий науку». После лекции к Станкевичу подходил Клюшников. – «Ты что мне скажешь?» – спрашивал его Станкевич. Я не помню, что Клюшников сказал ему, но помню насмешливое выражение его лица. Шевырев ка- зался для студентов радостным событием, но и тут скоро разле- телось очарование. Студенты скоро увидали педантичность прие- мов, ограниченность свободной мысли, манерность и неприятное щекотливое самолюбие. Однако чуть ли уже не на третьем курсе, чуть ли уже это не мы разрушили сладкие мечты о Шевыреве.
    Шевырев объявил нам однажды мнение, что, так как уже мысль выражена его словами удовлетворительно, то он бы же- лал, чтобы студенты высказывали ее в ответах своих его же словами, – это весьма нам не понравилось. Наконец, скоро в Шевыреве обнаружилась раздражительная требовательность и отчасти полицейские движения. Так, помню я, что когда один студент зашумел как-то на его лекции или что-то вроде этого, то Шевырев сказал: «М.г., такое поведение не приносит вам че- сти, а напротив – приносит бесчестие, и, покрытые этим бес- честием, извольте выйти». Я почти буквально помню эти его слова. Справедливое негодование проникло в молодые сердца, и Шевырев скоро стал нелюбим положительно. Я, впрочем, ста- рался, сколько можно, защитить Шевырева от излишних напа- дений и повторял товарищам в шутку: «Сей девы рыцарь я»*.
    Погодин, заняв кафедру всеобщей истории (кажется, ког- да мы уже перешли на третий курс), тоже читал вступительную лекцию. Погодин говорил с жаром, и хотя молодые люди были враждебно расположены к нему, но мне помнится, что эта лек- ция произвела выгодное и сильное впечатление. Бог знает, как умел Погодин при стольких своих достоинствах восстановлять против себя почти всех. Нападения на него часто были неспра- ведливы, но недаром же так дружно на него восставали. Мне кажется, что главная причина – неуменье обращаться с людьми. Я помню, что и нам однажды с кафедры сказал он, что мы маль- чики или что-то в этом роде, – аудитория наша не вспыхнула, не зашумела на сей раз, но слова эти оставили глубокий след негодования. Впрочем, значение Погодина ясно определилось только впоследствии, когда он получил кафедру русской исто- рии. Я видел некоторых его слушателей, – людей правдивых и умных, – благодарных ему за лекции русской истории.

    В наше время любили и ценили и боялись притом, чуть ли не больше всех, – Каченовского. Молодость охотно верит, но и сомневается охотно, охотно любит новое, самобытное мне- ние, – и исторический скептицизм Каченовского нашел сильное сочувствие во всех нас11. Строев, Бодянский с жаром развивали

    * Из Танкреда, перевод Гнедича. – Прим. К. С. Аксакова.

    его мысль. Станкевич, хотя не занимался много русскою исто- риею, но так же думал. Я тоже был увлечен. На третьем курсе начал я писать пародию: «Олег под Константинополем», где утрировал мнение, противоположное Каченовскому12. Только впоследствии увидал я всю неосновательность нашего исто- рического скептицизма. Я помню, как высоко ставил Каченов- ский Москву, с какою улыбкою удовольствия говорил о ней, утверждая, что с нее начинается русская история. Его отзывы о Москве были новою причиною моего к нему сочувствия. Но самые лекции свои читал он довольно утомительно для слу- шателей. Каченовский был в то же время очень забавен в сво- их приемах, и студенты самым дружеским и нежным образом над ним подсмеивались. Он являлся аккуратно в назначенный час (промежутков между лекциями у нас не было), и студен- ты говорили, что он сам звонит. Несмотря на свою строгость, Каченовский, однако же, хорошо обращался со студентами. Я помню, что он сказал на лекции одному студенту, заметив в нем какую-то неисправность: «Милостивый государь, вы ви- новаты; если б с вами была ваша табель, я бы это отметил». Между тем было приказано иметь табель всегда с собою. Мы оценили его деликатность.

    Студенты предшествующего нам курса хотели поднести золотую табакерку Каченовскому, но это, кажется, почему-то не состоялось. Станкевич перед своим выходом из университета вздумал как-то писать стихи к профессорам, из которых я пом- ню несколько. Вот четыре стиха, относящиеся к Каченовскому:

    За старину он в бой пошел, Надел заржавленные латы,

    Сквозь строй врагов он нас провел

    И прямо вывел в кандидаты. К Снегиреву:

    Он (Каченовский) – историческая мерка; Тебе ж что скажем, дураку?

    Ему – в три фунта табакерка; Тебе – три фунта табаку...
    Давыдов Ив. Ив. был важен, очень важен, невыносимо величествен и скучен. Лекции его не имели ни малейшего до- стоинства.

    В его напечатанном курсе есть следующие слова: о ве- ликих людях пишем мы длинными стихами, потому что вооб- ражаем их себе большого роста13. Но всего лучше привести о нем стихи Клюшникова:

    Подлец по сердцу и из видов, Душеприказчик старых баб, Иван Иванович Давыдов Ивана Лазарева раб14.
    ……………………………
    В нем грудь полна стяжанья мукой, Полна расчетов голова,
    И тащится он за наукой, Как за Минервою сова.

    Сквернит своим прикосновеньем

    Науку Божию педант.

    Так школьник тешится обедней, Так негодяй официант

    Ломает барина в передней. Или:

    Учитель наш был истинный педант, Сорокоум, – дай Бог ему здоровья! Манеры важные, – что твой официант, А голос – что мычание коровье.

    К тому ж талант, решительный талант, Нет, мало – даже гений пустословья: Бывало, он часа три говорит

    О том, кто постигает, кто творит.

    Двух первых стихов следующего куплета не помню:
    ………………………………………
    ……………………………………… Возьмем, бывало, оду для примера За голову и за ноги вдвоем
    И разберем по руководству Блера, В ней недостатки и красы найдем,

    Что худо в ней, что хорошо* – оценим, Чего ж недостает – своим заменим.

    Из настоящих старых профессоров был у нас один соб- ственно – Сем. Март. Ивашковский. Почти к каждому слову го- ворил он: будет, что Беер называл: вприкуску. Когда я поступил на второй курс, то был немало удивлен порядком его лекций, в особенности первою лекцией. «Идет Ивашковский!» – сказал кто-то. «Это ничего, – отвечали старые студенты, – он еще бу- дет долго ходить по аудитории». И в самом деле: Ивашковский явился, один из студентов-эллинистов подошел к нему, завел с ним разговор, и Ивашковский начал ходить с своим собеседни- ком взад и вперед по одной половине аудитории, а по другой рас- хаживали студенты. С полчаса продолжалась прогулка; наконец Ивашковский сел за кафедру, а студенты на лавки. Ивашковский молчал долго, как будто собираясь и не решаясь заговорить, наконец вдруг сказал: «Велено будет, всякому студенту будет, иметь будет табель», – и опять замолчал, и опять долго как бы не решался заговорить; наконец сказал: «До следующего будет раза», – и ушел. Всякая его лекция начиналась прогулкой, и для этого выбирался кто-нибудь из студентов-эллинистов. Читал Ивашковский не больше получаса; лекция заключалась в перево- де греческих писателей. Ивашковский кричал и переводил; кри- чал и переводил вслед за ним избранный студент, часто ничего не знавший по-гречески и иногда догадываясь весьма неловко. Я помню один такой перевод. «И взял его», – кричал, переводя, Ивашковский. «Взял его, – повторил студент и прибавил: за во-

    * Что подчеркнуто, то хорошенько не помню. – Прим. К. С. Аксакова.

    лосы», – как видно, лучше не догадавшись. Ивашковский оста- новился. «Где, будет, за волосы, тут нет, будет, за волосы», – ска- зал он, и перевод пошел своим порядком в два голоса.
    На втором курсе я еще больше сблизился с кружком Стан- кевича и, должен признаться, поотдалился-таки от своих друзей- товарищей. Коссович на втором курсе уединился от всех, не за- нимался университетским учением, не ходил почти на лекции; а когда приходил, то приносил с собою книгу и не отнимал от нее головы все время, как был в аудитории. На него смотрели с удивлением, говорили: Коссович не занимается; а он между тем глотал один древний язык за другим. Коссович вступил на свою дорогу, филологическое призвание заговорило в нем, и именно он трудился дельно и быстро себя образовывал. Но, однако, Кос- сович был оставлен на втором курсе; впоследствии, занявшись университетскими предметами, он без труда вышел кандидатом.
    На вечерах у Станкевича выпивалось страшное количество чаю и съедалось страшное количество хлеба. Станкевич любил и знал музыку. Иногда мы певали всем хором; общею студентскою нашею песнью были стихи Хомякова из его трагедии «Ермак»: За туманною горою и проч.15 Станкевич был большой мастер передразнивать. Однажды, как-то днем, на своей квартире, пе- редразнивал он Каченовского, и в это самое время Каченовский проехал мимо по улице. «Вот тебе раз, – сказал Станкевич, – не видал ли он?» – «Ничего, братец, – сказал Бодянский, – он поду- мал, что зеркало стояло». В те года только что появлялись тво- рения Гоголя; дышащие новою небывалою художественностью, как действовали они тогда на все юношество и в особенности на кружок Станкевича. Во время нашего студентства вышло

    «Новоселье», альманах; там была повесть Гоголя: «О том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем»16. Пом- ню я то впечатление, какое она произвела. Что может равняться радостному, сильному чувству художественного откровения? Как освежало, ободряло оно души всех! как само постепенное появление изданий гениального художника оживляло, двигало общество! Рад я, что испытал и видел все это. Станкевич це- нил очень верно и тонко художественность Гоголя, особенно в

    безделицах. Вскоре после выхода его и моего из университета Станкевич достал как-то в рукописи «Коляску» Гоголя, вскоре потом напечатанную в «Современнике». У Станкевича были я и Белинский; мы приготовились слушать, заранее уже полные удовольствия. Станкевич прочел первые строки: «Городок Б. очень повеселел с тех пор, как начал в нем стоять кавалерий- ский полк...» – и вдруг нами овладел смех, смех несказанный; все мы трое смеялись, и долго смех не унимался. Мы смеялись не от чего-нибудь забавного или смешного, но от того внутрен- него веселия и радостного чувства, которым преисполнились мы, держа в руках и готовясь читать Гоголя. Наконец смех наш прекратился, и мы прочли с величайшим удовольствием этот маленький рассказ, в котором, как и в других созданиях Гоголя, и полнота и совершенство искусства. Станкевич читал очень хо- рошо; он любил и комическую сторону жизни и часто смешил товарищей своими шутками.

    Помню я нашу шумную аудиторию, помню это веселое то- варищество, это юношество, не справляющееся ни о роде, ни о племени, ни о богатстве, ни о знатности, не хлопочущее о ма- нерах, а постоянно вольно себя выражающее. Множество моло- дых людей вместе слышит в себе силу, волнующуюся неопреде- ленно и еще никуда не направленную. Иногда целая аудитория в 100 человек по какому-нибудь пустому поводу вся поднимет общий крик, окна трясутся от звука, и всякому любо. Но чувство совокупной силы выражается в эту минуту в общем громовом голосе. Почему не выразится оно иначе, – здесь не место гово- рить о том. Хорошо, что в наше время оно хоть темно чувство- валось, хоть так выражалось. Помню я, как однажды узнали, что Каченовский не будет. «Каченовский не будет!» – закричал один студент; «Не будет!» – подхватил другой. «Не будет!» – закри- чали несколько. «Не будет!» – загремела вся аудитория, и долго гремела. Кто-то вошел в калошах в аудиторию. «Долой калоши, a bas, a bas» <долой, долой – франц.> – раздалось дружно, и во- шедший поспешил скорее удалиться и скинуть калоши. Однаж- ды Морошкин, читая в политическом отделении, находящемся под нами, и услыша такой гром, сострил, сказав, что грому при-

    лично быть на Олимпе, а не на Парнасе. Юридическое отделе- ние в наше время называлось политическим и было очень пло- хо; «словесники» питали великое презрение к «политикам».
    Не могу не рассказать про один смешной случай, бывший на лекции у Надеждина. Он как-то вздумал сделать репетицию и стал нас спрашивать, спросил и Бодянского, сидевшего на задней лавке. Бодянский поднялся и стал отвечать, как по кни- ге и при этом беспрерывно опускал глаза на стол. Студенты засмеялись. «Он по книге читает», – заметили они друг другу. Надеждин, вероятно, услышал это, и сам, заметя книжный слог ответа, сказал, несмотря на свою деликатность: «Извините, г. Бодянский, мне кажется, вы по книге читаете». – «Нет», – от- вечал Бодянский и спокойно продолжал свой ответ. Надеждин, смотря на его опускающиеся глаза и слыша постоянно ровный книжный язык, сказал: «Извините меня, г. Бодянский, пожа- луйте к кафедре». Бодянский замолчал, послышался стук и то- пот: это Бодянский приближался к кафедре, стал перед нею и с невозмутимым спокойствием продолжал свой ответ, точь-в- точь как на задней лавке. «Сделайте милость, извините меня, – сказал Надеждин, – прекрасно, прекрасно».

    Бодянский был одним из самых дельных студентов, се- рьезно занимался историей и теперь занимает в области науки всем известное почетное место.

    Между нами были еще студенты того прежнего буйного склада, о которых мы знаем теперь только по преданию, как о старине. Таков был Киндяков, часто пьяный, буйный, произво- дивший драки и на улицах. У Шевырева была привычка, если кто зашумит на лекции, обратиться к лавкам и сказать: «А?» Раз как-то, при Киндякове, он тоже, обратясь к студентам, спросил: «А?» – «Бе», – отвечал ему Киндяков громогласно. Шевырев смутился и не сказал ни слова. Был у нас и студент другого рода, хохотун Челищев, бравший два платка с собой на лекцию: один, чтоб утирать нос, а другой, чтоб затыкать рот, когда начнет смеяться. Лекции у нас следовали без всяких про- межутков, одна за другою, иногда продолжаясь шесть часов сряду. Это было очень утомительно. За Давыдовым следовал

    Каченовский, и студенты, зевая, спрашивали друг друга: что это – следствие ли Давыдова или предчувствие Каченовского?
    Я перешел на третий курс. Станкевич, Строев, Ефремов, Красов, Бодянский вышли кандидатами, и аудитория наша опустела. Студенты из первого курса перешли на второй, но из них не было никого особенно замечательного. Замечатель- нее других был Сазонов, перешедший из другого отделения и принадлежащий к кружку Герцена, кружку совершенно иного склада, чем кружок Станкевича, кружку, любившему тогда эф- фекты и картинность. Сазонов был человек умный, но фразер и эффектер; он старался со мною сблизиться, желая сделать из меня прозелита, чего ему, однако, не удалось. Он оказался совершенно пустым человеком впоследствии. Дм. Топорнин, Толмачев были короче других со мною. На третьем курсе мы уже были на первом плане, считались первыми студентами (хотя я, собственно, отвечал большею частию плохо на репети- циях) и получали притом вес студентов старых.

    На третьем курсе нашем, помню я, вошел однажды в ау- диторию один студент и сел вдалеке от других на задней лав- ке; мы узнали, что это был Петров, доносивший на Декампа, бывший, по этой причине, в отлучке все это время и вновь по- ступивший студентом в словесное отделение. Лицо его было бледно; он имел несчастный, жалкий вид. Никто не говорил с ним, не подходил к нему. Он постоянно был как бы отвержен- ным и потом не знаю куда девался17.

    Строев держал список у Декампа. Держать список значи- ло – делая перекличку, а иногда и без переклички отмечать от- сутствующих студентов. Эти списки не были в употреблении у профессоров, и, сколько помню, один Декамп придавал им значение. Он спросил Строева перед выпускным экзаменом его курса, кому передать список после него. Строев назвал меня. Я был очень не рад, но студенты были довольны, ибо они знали, что я абсов ставить не буду. Однажды, перед лекциею Декам- па, когда еще он не успел прийти, студенты подошли ко мне и объявили: «Аксаков, мы все идем от Декампа». – «Полноте, господа, – сказал я, – останьтесь, как вам не стыдно? Ведь мое

    положение все же неловко». – «Нет, мы идем непременно». – «В таком случае и я иду с вами», – сказал я, и мы все вместе выш- ли из аудитории, вошли в переднюю, пошли за загородку, где висели наши шинели, надели их и приготовились идти. Вдруг является Декамп; мы поспешно затворились за перегородкой и ждали, пока Декамп уйдет. Декамп вошел в аудиторию, спро- сил солдата, где студенты, и тот отвечал ему: «Ушли». – «Как ушли?» – «Ушли». Декамп воротился в переднюю, вероятно, с тем, чтоб ехать назад, как вдруг увидел сквозь плохо притво- ренную дверь рукав студента Иванова. Декамп отворил дверь, и вся аудитория, в шинелях, явилась ему в полном собрании. Я, как державший список, вышел вперед и стал перед Декам- пом. «Est-ce que nous jouons à cache-cache?» <Мы что, играем в прятки? – франц.> – заговорил Декамп. Мы сняли шинели, вернулись в аудиторию и сели по лавкам. Декамп разъярился. Исковерканным русским языком приказал он солдату идти к инспектору (тогда только заводился инспектор; его должность правил Клименко). «Я не знаю, где живет инспектор», – отве- чал солдат, благоволя студентам. Наконец Сазонов встал, по- дошел к кафедре и утишил гнев Декампа.

    Сазонов считался первым студентом; я, кажется, вторым; насколько справедлива была такая оценка, это другой вопрос. Сазонов, точно, был человек очень образованный, очень много читавший, впрочем, преимущественно французских писате- лей; но в особенности он умел ловко себя держать, умел при- давать себе вес. Я помню, случалось, что он не знает того, о чем его спрашивает профессор, отвечает, ошибается, но все это с таким чувством собственного достоинства, с такой уве- ренностью в себе, что и профессору казалось, что Сазонов пре- красно отвечает. Если профессор поправлял явную ошибку Са- зонова, Сазонов соглашался на поправку профессора или как бы с снисхождением, или даже как на дело, ему совершенно известное, но о котором он, странно в самом деле, как будто позабыл. Итак, я тогда уже увидал и заметил этих мастеров, действующих так ловко не на одной студенческой лавке, но и в жизни, – этих ловких людей, небрежных, по-видимому, но так

    умеющих себя выставить, и так искусно, что увидят все, что им хотелось выставить, а не увидят того только, как они себя вы- ставляют. Конечно, со временем должна раскрыться эта тайна, должен быть замечен и оценен их талант, но, конечно, не вдруг и, конечно, не всеми. Впрочем, тут много зависит от степени мастерства. Я говорил Сазонову о его ловкости, он смеялся и советовал мне так же действовать. Но такой образ действий был мне совершенно противоположен, и такого мастерства я никогда не хотел и не хочу. Так как я поступил в университет прямо из родительского дома, то до моего слуха не касались никакие грязные выражения, никакое вранье; и впервые дове- лось мне слышать все это от товарищей, которые во время чте- ния лекций нашептывали мне всякий вздор, очень забавлялись моей невинностью и, сверх того, еще моею невозможностью защитить себя от их слов; они чувствовали себя в ту минуту безопасными от сильного толчка или от здорового туза в спину. Мне противно было сальное вранье, к несчастию, почти всегда увлекающее молодость. Конечно, мужская невинность состоит не в неведении дурной, грязной стороны жизни, а в независи- мости от этой стороны; не в целомудрии слуха, а в целомудрии внутреннего чувства; но я тогда неясно понимал это; к тому же эти шутливые и непристойные речи имели для меня всю рез- кость неслыханного, нового; наконец, должно прибавить, кому не нравится внутренний смысл, тому не нравится и наружное его выражение, и я речей таких и теперь не люблю. Во мне не было никогда, с самого детства, желания быть старше своих лет; напротив, я боялся этой претензии; в ней-то и непременное доказательство, что человек не старше, а моложе своих лет. Я всегда выдерживал себя вполне в каждом возрасте; но, одна- ко, это относилось именно к тому, в чем проявлялся возраст, именно к внешней стороне. Я не желал быть большим, не желал поскорее надеть галстук, ходить без человека и т.п. В универси- тете и после университета я долго не хотел ни курить, ни пить вина, даже до 23-летнего возраста. По 22-му году я пил пор- твейн с водой на берегах Рейна. Право, мне казалось, что я не мог бы смотреть на себя с уважением, если б поддался желанию

    поступить в большие, и когда мне входили в голову насмешли- вые слова, хотя и не ко мне обращенные, юношей, поступавших иначе, слова: «Это детство, это страх не послушаться», – то я чувствовал, что детство будет именно в противоположном и что делать так, как они делают, – их заставляет страх послу- шаться. Так всегда поступал я относительно внешней стороны. Что же касается до того, что не зависит от возраста, до мысли, до внутренних убеждений, до самостоятельности мнения, то я высказывал самостоятельно свое мнение от самых малых лет, и в тех случаях, когда я видел неуважение к моему мнению ради моих лет, я сильно оскорблялся и происходили у меня с боль- шими людьми жаркие схватки. Говорю все это для того, что интересно вообразить, в какие отношения станет такой человек с товарищами. Не знаю, что за студенты теперь, но тогда с то- варищами я был в наилучших отношениях. Они видели, впро- чем, что во всех тех случаях, где не было для меня чего-нибудь или безнравственного, или просто недолжного, или, что хотя в моих глазах было дело и пустое, но чего не хотели в моей се- мье, – я был добрым товарищем; они видели, что не от робости или слабости, не из ложного детства происходит мое противо- действие мелочным проявлениям совершеннолетия, мое совер- шенное послушание семейным требованиям, никогда, впрочем, не стеснявшим свободы нравственной. Между прочим, было мне сказано желание, чтоб я не ходил в кондитерскую во все время студентства, – и я вышел кандидатом, не бывши в конди- терской. Бывало, иду с лекции с товарищами мимо Бера. «Мы к Беру, – говорят они, – Аксаков не зайдет». – «Не зайду, господа, ступайте». Студенты входили к Беру, а я шел далее. Товарищи подсмеивались слегка, но насмешка никогда не имела никакого действия на мои поступки. Но знали мои товарищи, что не вы- дам я их ни в каком случае, не останусь позади ни при каком независимо-общественном порыве. К тому же подсмеивались надо мною только близкие мне товарищи. Один студент хотел было присоединиться к ним, но я сказал ему, что позволяю шу- тить только близким мне и чтоб он не смел этого делать. Ска- зано было решительно, и студент отошел. Другому, который
    долго не унимался, я обещал, что выброшу его из окна; в те пылкие годы я, пожалуй, буквально исполнил бы свои слова.
    Однажды Снегирев на лекции, зная мою скромность, на- рочно заставил меня переводить из Горация или из Вергилия не- приличное место; студенты засмеялись. Снегирев, сделав мину, сказал мне: «Не смущайте г. Аксакова». Студенты засмеялись еще больше. Я весь вспыхнул, но, удержав себя, дождался кон- ца лекции. Пока Снегирев, встав, говорил с некоторыми студен- тами, я вышел в переднюю и стал дожидаться Снегирева, чтоб объясниться с ним. В волнении я был страшном, и оно выража- лось на моем лице. Я помню, как один студент не нашего курса, Барсов, подошел ко мне и спросил: «Что с вами, Аксаков?» –
    «Ничего», – отвечал я. Студент ушел, и потом я узнал, что он говорил другим студентам, что я скоро умру: в таком положе- нии он меня видел. Наконец Снегирев показался. Я подошел к нему. «Вы нынче смеялись надо мною», – сказал я ему с таким видом и таким голосом, которые были красноречивы. «Я? – ска- зал, смутившись, Снегирев, – помилуйте, Аксаков, я?» – «Да, вы; вы обратились к моим товарищам, вы в насмешку просили их не смущать меня». – «Я с добрым намерением». – «Однако товарищи мои засмеялись. Как бы то ни было, прошу вас вперед подобного ничего не делать, а не то...» Я не успел договорить, показался Погодин, которого Снегирев бегал. Снегирев покло- нился мне и ушел. С той поры все время Снегирев был со мною в отличных отношениях. Я помню, мне говорили знакомые, что этот случай очень возвысил меня во мнении студентов.

    Не любя непристойностей, я не прочь был немного безо- бидно побуянить, пошуметь, попробовать силу. На третьем кур- се, идя однажды в таком расположении духа, я и еще человека четыре студентов, по Кисловке с лекции, – помню, что Сазонов был в числе, пошли мы рядом посередине улицы и принуждали сворачивать экипажи, крича: «Объезжай». Решительный вид молодых людей заставлял исполнить их требования, но некото- рые из товарищей простерли это безобидное буйство до непо- зволительного: они вздумали говорить любезности попавшейся девушке. Я громко этому воспротивился, сказал, что это дурно,

    никуда не годится, объявил, что не хочу идти с ними, и взошел на тротуар. Товарищи взошли и сами, оставив девушку в покое, и мы продолжали путь мирными гражданами.
    На второй курс, когда мы были на третьем, поступил к нам в аудиторию невыносимейший студент Соловьев, забияка, и трус, и шут в одно и то же время. Однажды он до того приставал к Каза- ринову, что тот ударил его в лицо и расшиб ему нос до крови. «Вот я так и пойду к инспектору!» – заревел Соловьев. – «Стой! – за- кричали студенты. – Не смей ходить; мы это дело покончим сами». Студенты подошли с Соловьевым к Казаринову и окружили их обоих. – «Казаринов, ты ударил Соловьева? Проси прощенья». Ка- заринов медлил. «Проси прощенья!» – крикнули студенты. «Про- шу», – сказал Казаринов. Ободренный Соловьев закричал, торже- ствуя: «Нет, скажи: прошу прощения!» Слова его, при его нелепом голосе и выражении торжества на лице, возбудили всеобщий смех. Казаринов сказал: «Прошу прощенья!», – и суд кончился.
    На третьем курсе явился у нас новый профессор Измаил Щедритский. Трудно найти противнее человека: разврат и пьян- ство выражались на его лице; он был груб донельзя: преподавал свой предмет, статистику, самым дурацким образом. Прежде он читал в политическом отделении; теперь на его лекциях со- единялись студенты обоих отделений, и политики приходили к нам, садясь особо на одной стороне аудитории. Щедритский уж и при нас сказал несколько грубостей некоторым студентам. Приближались репетиции; на них можно было ожидать грубо- стей еще более. Мы, словесники, сильно возмущались. Я сказал студентам: «Господа, если Щедритский скажет грубость хоть одному словеснику, встанем всем отделением и торжественно, мимо самого Щедритского, выйдем из аудитории». Решенье было принято, но Щедритский, быть может, узнав о нем, не по- дал нам повода исполнить наше намерение.

    Во время наше каждый месяц, в субботу кажется, застав- ляли студентов всходить на кафедру и читать что-то вроде лек- ции. Дело это не пошло, и на этом не настаивали. Кажется, про- изошло такое учреждение после чтения лекций при министре18, чтения крайне неудачного. Зная, что будет такое чтение, Ив. Ив.

    Давыдов заранее взял свои меры и сказал некоторым студентам приготовиться, в том числе и мне. Впрочем, на меня, кажется, он мало надеялся. В назначенный день явился министр в со- провождении многочисленных посетителей. Вызван Толмачев, взошел на кафедру и сильно срезался. За ним вышел Соловьев, врал немилосердно, только и слышалось: нуменон, феноменон. Уваров пустился с ним в рассуждение и, когда Соловьев окон- чил свое вранье, сказал, что, по крайней мере, Соловьев говорил свое; а тот, подходя к нам, выговорил только: «Посмотрите-ко, как я вспотел». После двух таких неудач очередь дошла до меня; я должен был читать о лирической поэзии. Сконфузившись сильно, я не вдруг заговорил; да надо было и сообразить сперва, что говорить, ибо я не ожидал, что буду читать лекцию. Уваров сказал: «Вы конфузитесь, я отодвинусь в сторону». Я наконец заговорил. Уваров приписал это тому, что он отодвинулся. Кой- как я продолжал жалкую лекцию, говорил о Державине, о том, что он не чуждался простонародных слов, и привел стихи:
    Ретивый конь, осанку горду Храня, к тебе порой идет; Крутую гриву, жарку морду Подняв, храпит, ушьми прядет.

    «Где же тут простонародное слово?» – спросил меня Ува- ров. «Морда», – отвечал я ему. Он был очень доволен. Лекция окончилась; других чтений, сколько помню, не было. Студенты говорили, что я еще хорошо прочел; но я знал, что весьма плохо.

    В 1835 году праздновали день основания университета, ров- но 20 лет тому назад. Мне было семнадцать лет. Однажды Давы- дов, после или прежде своей лекции, объявил мне, что профессо- ра просят меня написать стихи на этот день; Давыдов, говоря это, обнимал меня как-то сбоку, называл: «товарищ». Я согласился охотно и здесь должен повиниться в том, что и теперь лежит на моей совести. В извинение себе скажу, что я тогда еще многого не успел себе определить. Я знал, что надобно приделать офици- альное окончание, и, чтоб облегчить себе эту необходимость, я

    окончил свои стихи стихами Мерзлякова, в которых собственно лести нет, но которые имеют казенный отпечаток. Вот эти стихи:
    Цвети, наш вертоград священный, Крепися в силах, зрей в плодах, Как был, пребуди неизменный Общественных источник благ!
    Под Николаевым покровом
    Явись в величье, в счастье новом!
    В доказательство, как были еще не ясны мои мнения, я могу привести следующие стихи из того же моего стихотворения:
    ……………………………….
    И Русь счастлива! Гений мочный, Великий царь страны полночной Восстал и смелою рукой
    Разбил неведенья оковы
    И просвещенья светоч новый Зажег в стране своей родной. Он нетерпением кипел

    И, мыслью упреждая время, Насильно вырастить хотел Едва посаженное семя;

    Но семя то из рук Петра На почву добрую упало, И подвиг славы и добра Елисавета продолжала!

    Написав свои стихи, я должен был приехать к Давыдову и их ему прочесть; он принял стихи, исключив только начало, как не идущее к делу. Стихотворение начиналось так:

    Когда Создатель жизни бремя

    На человека наложил, То разума святое семя

    В его главу он заронил. И семя чудное созрело,
    И плод богатый принесло; И слово обратилось в дело, И дело в слово перешло.
    Пришло 12 января 1835 года. Круглая зала в боковом пра- вом строении старого университета была уставлена креслами и стульями; кафедра стояла у стены. Зала наполнилась универ- ситетскими властями, профессорами и посетителями; во глу- бине ее толпились студенты. Кубарев читал латинскую речь, конфузясь и робея так, что шпага его тряслась. Наконец он кончил; я взошел на кафедру. Вначале я смутился и читал не- внятно. Наконец смущение прошло, я громко читал свои стихи и, обратясь к своим товарищам, прочел с одушевлением:
    И вместе мы сошлись сюда С краев России необъятной Для просвещенного труда,
    Для цели светлой, благодатной!

    Здесь развивается наш ум

    И просвещенной пищи просит; Отсюда юноша выносит

    Зерно благих полезных дум.

    Здесь крепнет воля, и далекой Видней становится нам путь, И чувством истины высокой Вздымается младая грудь!

    Я видел, как на них подействовало чтение. Только я окончил стихи – раздались дружные рукоплескания профессоров, посетите- лей и студентов. Но рукоплескания эти напомнили мне рукоплеска- ния на лекции Геринга, на первом курсе, и я со смущением слушал. Товарищи мои, впрочем, были в самом деле очень довольны.

    На третьем курсе, незадолго до экзаменов, решились мы: я, Сазонов и Дм. Топорнин, кажется, брать уроки греческо- го языка у Ивашковского. С нашей стороны это было captatio benevolentiae <заискивание – латин.>; я греческий язык на вто- ром и третьем курсе почти позабыл, другие двое были тоже пло- хие эллинисты. Мы приезжали к нему по вечерам брать уроки. Ивашковский был самый плохой преподаватель, особенно как профессор, но был человек ученый и греческий язык знал от- лично. На этих уроках увидал я, что можно бы много было вос- пользоваться знаниями и замечаниями Ивашковского. Я помню одно его замечание о Гомере, чрезвычайно верное и которое, не знаю, сделал ли кто другой. «Заметьте, – говорил Ивашков- ский, – что Гомер никакого явления в природе не изображает без присутствия человека, без свидетеля этого явления; древнее созерцание допустить этого не может, по самой полноте своей. Гомер говорит: раздался гром, задрожала земля, и пастырь слышит и скрывается». Замечание чрезвычайно верное и кида- ющее свет на созерцание Древнего мира; разумеется, высказано оно было неловко и впересыпку с «будет», но это не помешало мне оценить всю верность мысли и отдать ей справедливость.

    Когда мы перешли на третий курс, на первый курс вступи- ли много молодых людей из так называемых аристократических домов; они принесли с собою всю пошлость, всю наружную бла- говидность и все это бездушное приличие своей сферы, всю ее зловредную светскость. Аристократики сшили себе щегольские мундирчики и очень ими были довольны, тогда как студенты доселе старались как можно реже надевать свое форменное пла- тье. Аристократики пошли навстречу требованиям начальства. От нас не требовали форменных шинелей, и мы носили парти- кулярные; новые студенты сшили себе сейчас форменные ши- нели; начальство это утвердило и стало требовать форменных шинелей. Мы являлись только в публичных местах в форме, во всех других местах, даже на больших балах и на улице, мы но- сили партикулярное платье; аристократики появились в своих щегольских мундирчиках всюду; начальство было довольно и стало требовать постоянного ношения формы. Мы продолжали

    ходить по-прежнему, и я знаю, что нас уже не хотели трогать, а ждали, пока мы выйдем из университета. Сурово смотрели старые студенты на этих новых поклонников форменности, предвидели беду и держали себя с ними гордо и далеко. Вся эта молодая щегольская ватага наполняла нашу словесную ауди- торию во время лекций Надеждина, которому поручено было на третьем курсе читать логику, назначенную предметом и для первого курса. Мы не пускали к себе на лавки этих модников, от которых веяло бездушием и пустотою их среды. Прежде рус- ский язык был единственным языком студентским; тут раздался в аудитории язык французский. Недаром было наше враждеб- ное чувство; пошлая форменность, утонченная внешность за- владели университетом и принесли свои гнилые плоды.

    Перед самым нашим выходом из университета Надеждин оставил профессорство, и мы: я, Сазонов, Толмачев, Дм. То- порнин, – поднесли ему кубок. Мы явились на сей раз в полной форме, желая придать делу торжественность.

    Между тем приблизились выпускные экзамены. Они сош- ли благополучно. На экзамене Давыдова, бывшем к вечеру, я, отвечав, должен был написать тут же нечто вроде сочинения; я написал и подал. Голохвастов принялся читать и потом подо- звал меня. «Аксаков, как это вы написали нынче! Разве это мож- но?» – спросил он. «Отчего же нет, – отвечал я, – слово – вполне русское». – «Но этого нельзя писать». – «Да отчего же? ведь мы говорим это слово». – Голохвастов обратился к Давыдову, ко- торый отвечал уклончиво, спрося меня: «Разве вы слышали с кафедры такое слово?» – «Не помню, – отвечал я, – но слово тем не менее законно». – «Как вы думаете, Иван Иванович, – сказал Голохвастов, – ведь это показывает упадок языка?» – Спор про- должался; и я, желая прекратить его и идти домой, сказал: «Ну, хорошо, я вам уступаю это слово». Сказавши это, я пошел от них. «Le est bien bon, il nous cėde» <Он очень добр, он уступает нам. – франц.>, – сказал мне вслед Голохвастов.

    Наконец экзамены окончились, и я вышел кандидатом19. На одной из лекций, перед выпуском нашим, увидали мы

    в числе слушателей, на лавке, в стороне, – генерала. Это был

    граф Строганов. Он был предвозвестником нового порядка, который вскоре после нашего выхода и завелся в университе- те20. Хотя эпоха строгановская была эпоха очень, по-видимому, либеральная, но тем не менее внешность, а еще более аристо- кратичность – принесли свое зло.
    Скажу в заключение. В наше время профессорское слово было часто бедно, но студентская жизнь и умственная деятель- ность, неразрывно с нею связанная, не были подавлены формен- ностью и приносили добрые плоды. В последующее время со стороны профессоров слово, быть может, стало вообще ученее и умнее, но зато студентская жизнь и весь университет подчини- лись влиянию форменности. Студенты скоро начали увлекаться прелестью светской пустоты и приличными манерами. Внеш- ность, несмотря на всевозможное свое изящество, или лучше – тем сильнее, проникает в живую душу и оцепеняет внутреннюю и всю духовную, единственно нужную сторону человека.
    Сила внешности растет, и надо ожидать, что университет обратится скоро в корпус, а студенты в кадетов.

    12 января 1855 г.

    Слава Богу! Это ожидание не сбылось. Просвещение теперь уважается, и ему дается ход.

    Богатыри времен великого князя владимира

    (по русским песням)*

    «...Се же пакы творяще людям своим по вся недели; уста- ви на дворе в гриднице пир творити и приходити болярам и

    * После того как была написана эта статья о богатырях великого князя Владимира, появилось в печати много песен, относящихся к этой же эпо- хе и к тем же лицам, песен, помещенных большею частью в «Известиях Академии»1. Песни эти в высшей степени важны и занимательны; они со- держат много новых подробностей о богатырях известных уже и дают све- дения о некоторых новых. С удовольствием можем мы сказать, что очерки богатырей, сделанные нами в нашей статье, подтверждаются и дополняют- ся вновь напечатанными песнями. Но количество этих песен и самая важ- ность их содержания не позволяют нам делать краткие на них указания. Вместо того мы надеемся, выждав, пока появится еще больше песен, напи-

    гридем и съцьским и десяцькым и нарочитым мужем, при кня- зе и без князя: бываше множество от мяс и от скота и от звери- ны, бяше по изобилию от всего»*.
    Так говорит летопись о великом князе Владимире. Эта приветливая, пиршественная сторона его жизни перешла в на- родные песни. Владимир удержался в памяти народной как ра- душный, ласковый хозяин, к которому все собиралось на пир, не только изо всего Киева, но и со всех сторон русской земли. Владимир созывал «старейшины по всем градом и люди мно- гы», говорится в другом месте летописи. И отовсюду ехали к нему гости. Нераздельно с его пирами соединено сказание о славных богатырях, о могучих гостях Владимира, сказание, удержанное народом и сохраненное им в полнейшем и подроб- нейшем виде, чем в летописи; летопись упоминает только об Александре Поповиче, Рахдае, о разбойнике Могуте, об Яне Усмошвеце. Но песни говорят о многих других. Итак, великий князь Владимир, добрый и ласковый, гостеприимный и пи- рующий, постоянно окруженный гостями и богатырями, при- шедшими со всех сторон русской земли, соединяющий всех их около себя и всех радующий приветом и празднеством, – живо остался в памяти и песнях народных с постоянным эпитетом своим «красное солнце», эпитетом, в котором выражается бла- готворное и вместе всерусское значение великого князя Вла- димира. В самом деле, с мыслью о нем соединена мысль о все собирающем вокруг себя и во все стороны простирающемся жизненном начале, о том истинном начале жизни, которое да- руется православною христианскою верою.

    Обратимся теперь к самим песням; скажем наперед, что здесь дело будет идти не об историческом, а о сказочном и песенном Владимире и вообще о целом сказочном мире той эпохи. Но этот сказочный мир также очень важен и состоит сать о них целую особую дополнительную статью, где постараемся отдать

    полный отчет об их достоинстве и содержании.

    Цель этой статьи не есть исследование или рассуждение о богатырях, а

    только изложение, возможно полное и стройное, богатырских песен и ха-

    рактеристика богатырей. – Прим. К. С. Аксакова.

    * Летопись Нестора2. – Прим. К. С. Аксакова.

    в непременной связи и с историческим, он показывает, как взглянул на человека или дело народ, что поразило народную память и воображение.
    Предания о богатырях и времени Владимировом находят- ся в песнях и сказках, отчасти изданных, отчасти записанных, а отчасти живущих только в устах народа. Из всех изданных сборников русских песен самый замечательный – это сборник, означенный именем Кирши Данилова3, которое мы за ним и удержим. Он служит главным источником всех сведений на- ших по части песен о богатырях и времени Владимировом.
    Общая поэтическая словесная форма этих сказаний о бо- гатырях есть песня. Но русская наша песня – такая стихотвор- ная форма, которую сами мы еще не довольно себе объясни- ли. Наша русская песня (т.е. народная) не есть определенное стихотворение и не имеет определенного метра, отделяющего его от прозы. Между русскою прозою и русским стихом нет ярко проведенного рубежа, как то встречается у других наро- дов. Отдельной, заранее готовой стихотворной формы, в кото- рую можно было бы отливать слова, – нет у нас. Слово само должно отделяться от обыденной речи непоэтической, назы- ваемой прозою, и давать себе прямую гармоническую форму, доходить до стиха; так что процесс образования поэтической речи или стиха совершается тут же, и стих возникает из про- зы, как скоро поэтическая сила вдохновения подымает слово. Заранее готовой, условной формы стихотворения мы не имеем, но зато мы имеем живое стихотворное слово. Поэтому нельзя найти ровных рамок для русской песни, поэтому нельзя писать русскими стихами (хотя это выражение употребляется писате- лями), ибо заранее известных форм этих стихов не существует. Надо в самом деле одушевиться гармонией мысли и слова, в самом деле стать поэтом на ту минуту, и слово примет гармо- нический изящный стихотворный вид; без того поэтическое слово человеку не дастся, как дается оно при определенных размерах, наводнивших из чужих стран нашу литературу и расплодивших такое множество стихотворцев. В пример ска- занного нами о вдохновенности живого русского слова можем
    привести грамоту Гермогена, где, говоря о том, как свели царя
    Василья с престола, он выражается:
    Слагалось про старых то слово, Что красота граду старые мужи4.
    В этих строках уже слышен размер – слышна гармония самого слова, и мы нарочно написали их стихами. Подобных примеров довольно в наших грамотах.
    Богатырские песни, очевидно, принадлежат к древнему пе- риоду нашей истории; вероятно, были они петы если не при са- мом Владимире, то вскоре после него. Язык и строй этих песен различается во многом от песен новгородских или от песен Ио- аннова времени; при сравнении их живо чувствуешь, что песни Владимировы древнее и по содержанию, и по изложению. Вре- мя, конечно, имело на них свое действие, оно нанесло многое на них, и многое прилипло к ним; встречается много анахрониз- мов, но объяснить их нетрудно. Народ, продолжая петь старые песни о битвах богатырских с врагами, был тревожим новыми врагами, вызывавшими его на новые битвы. Образы этих новых врагов заменяли в его воображении образы врагов древних. Так татары заступили в песнях место печенегов и хазар; так вольное и радостное положение великого князя киевского Владимира, сохраняющееся в песнях, смущается последующими отноше- ниями князей русских к Орде. Орда в песнях каким-то чудом зашла в мир и эпоху Владимира, но зато видим и понимаем ясно несообразность ее присутствия здесь; как странно противоре- чит ясному светлому небу того Владимирова мира эта черная, неизвестно откуда взявшаяся и пугающая туча. Об Орде, впро- чем, говорится не везде, но любопытны такие следы дальнейше- го хода истории на древних песнях. Одни стихи особенно живо передают весь ужас татарского нашествия; вот они:

    Да из Орды, Золотой земли, Из тоя Могозеи богатыя,

    Когда подымался злой Калин-царь,

    Злой Калин-царь Калинович, Ко стольному городу ко Киеву, Со своею силою с поганою; –
    Не дошед он до Киева за семь верст, Становился Калин у быстра Днепра; Сбиралося с ним силы на сто верст Во все те четыре стороны!
    Зачем мать сыра земля не погнется, Зачем не расступится?
    А от пару было от кониного,
    А и месяц, солнце померкнуло, Не видит луча света белого.
    А от духу татарского
    Не можно крещеным нам живым быть.

    Кроме следов общих исторических событий отдельные по- нятия и сведения, приобретаемые с течением времени, примыка- ют к этому самородку народной поэзии. Так, сюда входят назва- ния черкес пятигорских, долгополой сорочины, чукчей, алютор (не лютеран, как думали; но так называется и теперь сибирский народ)5. Так, после копья мурзамецкого, после аравитского золо- та являются железа немецкие, и наконец, говорится о немецких трубках, об игре в шахматы, которая, впрочем, может быть, и дав- но была известна в России; Илье Муромцу часто придается на- звание козака: очевидно, нарост от козацкой эпохи. Что касается до собственных имен, то многие, без сомнения, заменены име- нами позднейшими. Настасья, Афросинья-королевишна, король Золотой Орды Этмануйл (вероятно, Эммануил*) Этмануйлович и проч., и проч., – все это, вероятно, называлось иначе, но самые эти несообразности, скорее, доказывают древность и подлин- ность произведения, тем более что они имеют характер историче- ский; испытующее созерцание отделяет все, неловко приставшее к древним песням; эти позднейшие наросты доказывают только, что песни продолжали петься и в позднейшее время.

    * Впрочем, имя Эммануил, кажется, указывает на наши сношения и столкновения с Цареградом. – Прим. К. С. Аксакова.

    При неверностях, которые могут назваться исторически- ми, богатырские песни во многих случаях удивляют своею исторической верностью, показывающей также древнюю их подлинность. Не говорим уже о том, что пиры и богатыри Вла- димировы имеют за себя ясное историческое свидетельство; есть и другие, более частные сходства с историей. Так, в пес- нях говорится о Чуриле как об изнеженном волоките, живущем недалеко от Киева, пониже малого Киевца; место близ Киева и в позднейшие времена называлось Чуриловщиной, и если принять, что малый Киевец значило Подол, то местоположе- ние является верно определенным. Говорится, напр., о Ставре- боярине из дальней земли, который был заключен Владимиром в темницу в Киеве; жена его зовется Василисою Микулишною; последнее слово ясно указывает на Новгород, где вместо Нико- ла говорилось Микула. В летописи Новгородской мы находим, что Ставр, сотский новгородский, был заключен в темницу в 1118 г., в Киеве, Владимиром же, только не Великим, а Моно- махом. В хронологической перспективе времен народ принял двух Владимиров в этом случае за одного, но историческое основание здесь ясно видимо.

    Этот сказочный мир дней Владимировых является в от- дельных песнях о том или другом богатыре или знаменитом муже, о том или другом подвиге или событии; утвердительно можно сказать, что эти песни не дошли до нас во всей полно- те; иная песня, очевидно, представляет отрывок, иная намека- ет на события, неизвестные нам, и дает чувствовать, что была, может быть, целая эпопея, теперь утраченная в своей целости. Но во всяком случае, видно и теперь, что все эти рассказы со- ставляют одно живое целое; они соединены между собой не од- ним каким-нибудь великим событием, собравшим людей около себя, а жизнью, единством жизни; это целый мир, движущий- ся и играющий одною жизнью, весь ею проникнутый. Таким образом, перед нами эпопея особого рода, согласная с самим существом русской земли. Мы не видим в ней могущественно движущегося вперед события, не видим увлекающего хода вре- мени; нет, – перед нами другой образ, образ жизни, волнующейся сама в себе и не стремящейся в какую-нибудь одну сторону; это хоровод, движущийся согласно и стройно, – праздничный, полный веселья образ русской общины. Этим духом проникну- то, этим образом запечатлено все, что идет от русской земли; та- кова сама наша песня, таков напев ее, таков строй земли нашей. Если говорить о сравнениях, то не река, текущая куда-нибудь в своих берегах, может служить нам эмблемой, а волнующий- ся, со всех сторон открытый, безбрежный океан-море. Таков в особенности мир Владимировых песен; в этом мире играет и тешит себя молодая, еще никуда событиями не направленная сила. Пиры Владимировы давно прошли; грозным испытаниям подверглась богатырская русская сила, но она не сокрушилась, она просторно раздвинула себе границы и пугает нехотя своих соседей. Широко раздолье по всей земле, некогда сказала она, и недаром, – по трем частям света раскинулась Россия. Но далеко еще не кончились подвиги русской силы; не только материаль- ные, но и нравственные подвиги предлежат ей.
    Теперь обратимся к народной нашей эпопее... и вот, вла- стью народного долговечного слова, перед нами возникают во всей своей жизни: Киев, пиры бесконечные и могучие витязи, собравшиеся вокруг великого князя Владимира.

    Много их сидит на богатырской скамье; не по аристокра- тическому праву породы занимают они это почетное место. Аристократическое понятие, образовавшееся на Западе рыцар- ством, не существовало в Древней Руси. На богатырской скамье сидит и Ставр, богатый боярин, и Алеша, сын попа, и Иван, сын гостя (купца), и, наконец, Илья Муромец, крестьянин. Всем им ровный почет. Двор князя Владимира всегда открыт: на дворе его княженецком врыты дубовые столбы, в столбы ввернуты булатные кольца. Приезжает богатырь, привязывает ретивого коня к булатному кольцу, потом идет в светлую гридню, молится Спасову образу, кланяется князю со княгинею и на все четыре стороны. Этот последний, общественный, всем равный поклон, невольно рисующий множество народное, удержался и доныне. Великий князь спрашивает богатыря о роде и племени, велит поднести или сам подносит турий рог меду сладкого. Богатырь

    выпивает, садится на богатырскую скамью и пирует. Среди пи- рованья, в тот час, как будет день в половину дня, будет пир в полупире, Владимир-князь распотешится, ходит по своей грид- не, расчесывает черные кудри и предлагает подвиги богатырям. Один из них вызывается, выпивает подносимую чашу, и тогда:
    Разгоралася утроба богатырская, И могучие плечи расходилися.
    Богатырь едет в дальний путь, на трудный подвиг и про- славляет вновь свою богатырскую силу.
    Вот общий очерк событий, конечно, различных между собою, нашей народной эпопеи, но содержание ее, как мы ска- зали, лежит не в событии, а в жизни самой. Теперь постараемся определить общий характер нашей эпопеи.
    Праздник, пир – составляет колорит Владимировых пе- сен; но этот пир, как и вся жизнь, имеет христианскую основу. Христианство есть главная основа всего Владимирова мира. На этой-то христианской основе является богатырская сила и удаль молодого, могучего народа. Эти пиры, эта жизнь имеет и всерусское значение; видим здесь собранную всю русскую зем- лю, собранную в единое целое христианскою верою, около ве- ликого князя Владимира, просветителя земли русской. Радость, проникнувшая жизнь после возрождения Христовым учением, является как праздник, как постоянный братский пир (это осо- бенно ясно из слов летописи). Богатыри, бояре, купцы, крестья- не и всякие гости съехались в Киев со всех сторон. Из Ростова Великого – Алеша Попович и Еким Иванович, из Галича – Ка- зарин Петрович и Дюк Степанович, с юга России – Дунай сын Иванович; Добрыня Никитич – родом из Рязани (по песням); из Великого Новгорода – Ставр-боярин; Чурила – из-под Киева; наконец, из Мурома – Илья Муромец Иванович; о родине дру- гих говорится не ясно. Могучий, пирующий хор богатырей в то же время хранит землю русскую от врагов и хищников.

    Женщины принимают деятельное участие в этой громкой жизни подвигов. Они часто также носят куяки , панцыри6, кольчуги, также выезжают в поле искать бранных опасностей. Сила их иногда не уступает мужской. Такова Настасья-королевишна, на которой женился Дунай, сестра Афросиньи-королевишны, супру- ги великого князя Владимира, отличавшейся влюбчивым серд- цем. Такова жена Ставра-боярина Василиса Микулишна (Никола- евна). Прибавим, в дополнение к этой мужественности женщин, образ, совершенно русский, Царь-девицы; вспомним предания об амазонках, о чешской Власке7, и все это вместе, утверждая за сла- вянской женщиной независимость и равные права с мужчиной даже в ратном деле, совершенно уничтожает тем самым всякую мысль о рабстве или угнетении женщин у славян.
    Отношения богатырей к великому князю почтительны, но не подобострастны; они вольно собрались вокруг него, зо- вут его красным солнцем, солнцем киевским, охотно служат ему службы; но ни в чем не выражается униженное их отноше- ние к великому князю.
    Битвы и подвиги, свадьбы и пиры составляют внешний строй этой жизни, в которой слышится воля и приволье. Но весь этот шумный мир, еще много хранящий в себе следов недавнего язычества, проникнут уже, как сказали мы выше, лучами хри- стианской веры. Таким образом, первое и главное, что выдается из этого мира Владимировых песен, – это христианская вера; она постоянно и всюду основа жизни; особенно слышится это в песне о Калине-царе, особенно видится даже и в сказочном образе Ильи Муромца, причтенного в действительной жизни нашей церковью к лику святых. Все богатыри – православные, и постоянно повторяется богатырское присловие, когда приез- жает православный витязь к неправославному государю:

    Нету у тя Спасова образа, Некому у тя помолитися, –

    А и не за что тебе поклонитися.

    Вместе и согласно с началом христианской веры выдается начало семейное, основа всего доброго на земле. Богатыри по- чтительны к отцу и матери. Так Добрыня, отправляясь на труд-

    ный подвиг, просит благословения у матери; так заступается за мать Горден, так с родительским благословением едет на подви- ги Илья Муромец. Но особенно ярко проявляется то же начало в позднейшей песне новгородской об удалом Василье Буслаеве; Василий со своей дружиной перебил почти весь Новгород в за- ранее условленной с ним схватке; тогда мужики (мужи) новго- родские идут к его матери просить защиты, она посылает за сы- ном девушку Чернавушку, та идет, схватывает Василия за руки и тащит к матери, которая сажает его за замки и затворы. Как бы ни старались в слове «тащить» найти другой смысл, отношения сыновние Василия к матери очевидны. Итак, сила богатырская является у нас осененная чувством православия и чувством се- мьи: без чего не может быть истинной силы.
    Теперь поговорим о самих богатырях в отдельности. Каждый из богатырей имеет свою особенность, свой
    определенный, живой, вполне художественный образ, прове- денный верно сквозь все песни, где только о нем говорится. Взаимные их отношения очерчены довольно ясно, даже и в том виде нашей эпопеи, в каком дошла она до наших времен, но не- которые намеки дают право думать, что эти отношения долж- ны быть еще живее и определеннее.

    Люди, о которых упоминают Владимировы песни, суть следующие: великий князь Владимир, Добрыня Никитич, Чури- ла Пленкович, Алеша Попович, Иван Гостиной сын, Иван Годи- нович, Горден Блудович, Дунай сын Иванович, Поток Михайло Иванович, Дюк Степанович, Соловей Будимирович, Михайло Казарин, Ставр-боярин, Бермята Васильевич, старый боярин, Данило Ловчанин, Данило Игнатьевич и сын его Иван Данило- вич, Илья Муромец, Дмитрий, богатый гость, Гришка Долгопо- лый, боярский сын, Путятин Путятович, наконец, сорок калик со каликою. Упоминаются однажды: Самсон Колыванович, Сухан сын Домантьевич, Святогор, Полкан, семь братов Сбро- довичей, мужики Залешане (Заолешане), два брата Хапиловы. Из враждебных лиц: король Золотой Орды Этмануйл Этмануй- лович, король Задонский, Калин-царь, Змей Горыныч, Тугарин Змеевич, Збут Борис-королевич. Женщины: княгиня Афросинья

    и сестра ее Настасья-королевишна, Марина Игнатьевна Блудова жена, Чесова жена, жена Добрыни Настасья Дмитриевна, гроз- на Настасья Никулишна, Василиса Микулишна и другие.
    Поговорим прежде всех о том, около которого собрались все эти славные богатыри и гости, – о великом князе Владими- ре; повторяем, что мы говорим не об историческом, а о сказоч- ном и песенном Владимире.

    великий князь владимир

    Святое Крещение, принятое великим князем Владимиром, христианское значение, которое приобрел он для Руси и Право- славия, вытеснило из памяти народной прежнюю языческую жизнь его; народ удержал в своей памяти лишь обновленно- го христианским учением князя, и хотя в песнях не имеет он ни величавого, ни строгого вида, но зато в нем не встречается и следов языческой жизни. В песнях ни слова не говорится о том женолюбии, которое обладало Владимиром до принятия св. Крещения. В начале песен Владимир является холостым и женится на Афросинье-королевишне, дочери Этмануйла Этма- нуйловича, короля в Золотой Орде, как говорится в песне. Веро- ятно, здесь речь идет о византийском императоре, но Орда, как туча, облегшая русскую землю, заслонила от нее все окрестные страны, так что всякий иностранец, тем более всякий враг, ста- новился в наших песнях ордынцем после нашествия татар.

    Владимир в песнях не одарен богатырской силой, не имеет даже храбрости, часто смущается и пугается перед бедою; в особенности страшен ему грозен посол из Орды, – одним словом, образ его в песнях вовсе не величав. Но зато образ этот вполне добродушен, но зато привет и ласка – его неотъемлемые качества. Добрая душа греет людей, и страшно могучие богатыри Владимира, от подвигов которых он ино- гда не знает сам куда деваться, любят его, служат ему охот- но и зовут «Красное Солнышко, ласковый Владимир-князь!» Постоянно радушный и ласковый хозяин, Владимир является

    в песнях почти всегда на веселом пиру со своими гостями. Большая часть песен начинается так:
    Во стольном городе во Киеве, У славного князя Владимира, Было пированье, почестный пир, Было столованье, почестный стол На многи князи, бояра
    И на русские могучие богатыри, И гости богатые.
    Будет день в половину дня; Будет пир во полупире; Владимир-князь распотешился, По светлой гридне похаживает, Таковы слова поговаривает.
    Таков Владимир, но не такова его супруга. Она влюбчива и сластолюбива: лицо совершенно вымышленное. В рассказах о богатырях мы увидим ближе Владимира и супругу его.

    добрыня никитич

    Самое название Добрыня уже обрисовывает нрав этого богатыря, – и точно, доброта и прямодушие – его отличитель- ные свойства. Добрыня – дядя Владимира по летописям и пле- мянник его по песням. В детстве Добрыня пошел купаться на Израй-реку, там унес его Змей Горынчище и хотел сожрать, но Добрыня убил змея, зашел в его пещеру, перервал пополам его детенышей и освободил тетку свою Марью Дивовну, сестру князя Владимира. Позднее Добрыня постоянно служит вели- кому князю Владимиру как один из самых могучих и надеж- ных богатырей. Песня говорит, что

    Во стольном городе во Киеве

    У ласкова, осударь, князя Владимира,

    Три года Добрынюшка стольничал, Три года Никитич приворотничал.

    Он стольничал, чашничал девять лет, На десятый год погулять захотел.

    Гуляя по улицам киевским, Добрыня выстрелил из лука по голубям, сидевшим под косящатым окном на тереме Мари- ны Игнатьевны.

    А вспела ведь тетивка у туга лука, Взвыла да пошла калена стрела.

    Но поскользнулась его левая нога, дрогнула правая рука, не попал он в голубей, а попал в окошко, расшиб зеркало сте- кольчатое, пошатнулись белодубые столы, плеснулись питья медвяные. Марина умывалась в это время, сильно разгнева- лась и, чтобы наказать Добрыню, взяла его следы молодецкие, положила на огонь вместе с дровами и приговаривала, чтобы так же разгоралось сердце у Добрыни Никитича. Приговор по- действовал: хлеба не ест и не спит Добрыня. Рано поутру по- шел он к заутрене и оттуда пошел на широкий двор к Марине, там увидел он Змея Горынчища (следовательно, Змей ожил, как ту же способность имеет и Тугарин Змеевич) и

    Тут ему за беду (обиду)* стало.

    Добрыня взбежал на красное крыльцо, ухватил бревно в охват толщины, взбежал на сени косящатые. Марина и Змей подняли брань и угрозы на Добрыню, но Добрыня выхватил свою саблю**, и Змей побежал, поджавши хвост, не слушая слов

    * Здесь и далее и скобках и курсивом отмечены пояснительные слова К. Аксакова.

    ** В песнях везде употребляется сабля, а не меч; эта замена, вероятно, следствие козацкого влияния или вообще времен позднейших. Оружие древних славян был меч. Когда козаре пришли войною на полян и потребо- вали дани, то поляне дали от дыма меч. Не добра эта дань, князь, сказали своему князю козаре, мы деремся оружием острым с одной стороны, т.е.

    Марины, его удерживавшей. Но Марина в гневе обратила До- брыню в гнедого тура и пустила его далече во чисто поле к девяти другим турам, тоже превращенным богатырям:

    Что Добрыня им будет десятый тур, Всем атаман – золотые рога.

    Пропал без вести Добрыня Никитич, но на пиру у кня- зя Владимира расхвасталась Марина своей мудростью и раз- болтала, что обратила девять богатырей и десятого Добрыню в гнедых туров. Слушали эти речи похваленые и мать Добрыни Афимья Александровна, и крестная мать его Анна Ивановна. Видя горесть матери и сама раздраженная похвальбою Мари- ны, Анна Ивановна кинулась на Марину, сбила с ног и била, приговаривая, что она мудренее ее, что она обернет ее сукою:

    Женское дело перелестивое, Перелестивое, перепадчивое.

    Марина обернулась касаточкой, полетела в чистое поле, села к Добрыне на правый рог и говорит ему:

    Нагулялся ты, Добрыня, во чистом поле, Тебе чистое поле наскучило

    И зыбучие болота напрокучили.

    Хочешь ли жениться, возьмешь ли меня?

    «А право, возьму, ей-богу, возьму, – отвечает Добрыня, – да еще дам тебе поученьице». Обернула Марина Добрыню опять добрым молодцем, сама обернулась девицею; венчались они вокруг ракитова куста – указание на языческий обычай, за которым следовало (как видно из песен) и настоящее хри- стианское венчание. Добрыня, может быть с намерением, или остается только при одном языческом обычае, или не спешит с

    саблями, а их оружие обоюду остро, то есть меч (Полное собрание русских летописей. Т. I, с. 7). – Прим. К. С. Аксакова.

    христианским венчанием. Пришел Добрыня вместе с Мариной в ее терем и говорит: «Гой еси, моя молодая жена, у тебя в те- реме нет Спасова образа,
    Некому у тя помолитися,
    Не за что стенам поклонитися. Чай, моя острая сабля заржавела».
    Сказав это, начал Добрыня учить свою жену. Первое уче- нье – отрубил ей руку, приговаривая: «Не надобна мне эта рука, трепала она Змея Горынчища», – потом, так же приговаривая, отрубил ей ногу, наконец и голову с языком, сказавши:
    А и эта голова мне ненадобна, И этот язык мне ненадобен; Знал он дела еретические.
    Такая строгая казнь, совершенная с полным спокойстви- ем Добрынею, не может служить определением его нравствен- ного образа и кидать на него тень обвинения в жестокости. Это обычай всех богатырей того времени; будучи не личным делом, а обычаем, подобный поступок лишен злобы и свирепости, вы- текающих уже из личного ощущения. Где постоянно играют палицы, копья и стрелы, там главное дело подвиг, а жизнь ста- новится делом второстепенным, и большего уважения к ней не оказывается. Надобен уже личный подвиг духа, чтобы возвы- ситься над воззрением, зависимым от своего времени, к истине воззрения, независимого ни от какого времени. Добрые и пря- мые, но часто суровые, богатыри все подчинены своему време- ни, в нем ходят и действуют. Один из них стоит выше всех их и по силе руки, и по силе духа, один возвышается над удалым временем разгула силы физической, один как можно реже при- бегает к ней, один вполне щадит жизнь человека и вполне бла- годушен и кроток – это крестьянин, богатырь Илья.

    Что поступок Добрыни с Мариною и другие в подобном роде не мешают ему быть добрым – в доказательство тому слу-

    жит песня о нем и Василии Казимировиче, помещенная в 1 томе
    «Московского сборника». В этой песне великий князь Влади- мир посылает Василия Казимировича отвезти дани и пошлины к Батыю-царю (позднейшая вставка). Батый-царь, не обращая внимания на принесенные дани и пошлины, спрашивает у Ва- силия Казимировича: «Нет ли с ними умильна (умельца от сло- ва: уметь) игрока поиграть в тавлеи вальящатые?»8 Добрыня садится играть с царем и скоро выиграл игру. Тогда царь Батый предлагает бороться с его татарами; Добрыня опять выходит; против Добрыни три бойца-татарина. «Батый царь, – говорит Добрыня, – как прикажешь ты мне бороться: со всеми ли вдруг или поодиночке?» – «Как хочешь, так и борись», – отвечает царь. Добрыня всех трех бросил о землю. Тогда Батый пред- лагает стрелять из лука. Добрыня опять выходит; Батый велит принести лук, Добрыня натягивает, лук ломается, Добрыня тре- бует свой дорожный лук. Натянув его, он спрашивает: «Царь Батый, куда стрелять, по татарам или в чистое поле?» – «Куда хочешь», – отвечает царь. Но если царю Батыю все равно, то До- брыне не все равно; ему жалко стало стрелять по татарам, и он выстрелил в чистое поле по дубу. Стрела расшибла дуб:

    Еще стрела не уходилася,

    Залетела в пещеру белокаменную, Убила змия троеглавого.

    Скочили ребята на добрых коней,

    Не дали ребята ни дани, ни пошлины; Уезжали ребята в стольный Киев-град*.

    Мы видим здесь, что Добрыня щадит жизнь неверных вра- гов, хотя сам их царь дает ему позволение стрелять по ним.

    Однажды на пиру, во полупире, распотешился Владимир и сказал: «Не может ли кто из богатырей очистить дорогу прямоез-

    жую до его любимого тестя, грозна короля Этмануйла Этмануй-

    * «Московский сборник». Т. I, с. 336–341. Слово робята не употребляется о богатырях у Кирши Данилова, там оно значит дети, сыновья. Следующая песня о Добрыне из Сборника Кирши Данилова. – Прим. К. С. Аксакова.

    ловича?» Для этого надобно вырубить чудь белоглазую, прекро- тить (укротить или уничтожить) сорочину долгополую, черкес пятигорских, калмыков с татарами, всех чукчей и алютор.
    Втапоры большой за меньшего хоронится, А от меньшего ему, князю, ответа нет.
    Из скамьи богатырской выступает Добрыня Никитич.
    Гой еси, сударь ты мой дядюшка, Ласково солнце,
    Владимир-князь!
    Я сослужу службу дальную, Службу дальную, заочную.
    Добрыня берется все исполнить, выпивает поднесенную ему чару зелена вина в полтора ведра и турий рог меду сладко- го в полтретья ведра и идет к матушке просить благословения великого. «Благослови меня, матушка!» – говорит он ей, –

    Дай мне благословение на шесть лет, Еще в запас на двенадцать лет.

    Мать говорит ему, – как хороши ее простые слова: На кого покидаешь ты молоду жену,

    Молоду Настасью Никулишну?

    Зачем же ты, дитятко, и брал за себя? Что не прошли твои дни свадебные,

    Не успел ты отпраздновать радости своей, – Да перед князем расхвастался в поход идтить.

    «Что же мне делать и как же быть, сударыня-матушка, – отвечает Добрыня, – из чего же нас, богатырей, князю и жа- ловать?» Мать дает ему свое благословение великое. Добрыня идет прощаться с молодой женой:

    «Жди меня, Настасья! шесть лет, –
    говорит он ей, – не дождешься, – жди двенадцать, потом иди хоть за князя, хоть за боярина, –
    Не ходи только за брата названого, За молодого Алешу Поповича».
    И поехал Добрыня. Ездит неделю, ездит другую и дела- ет свое дело; рубит чудь белоглазую, сорочину долгополую и прочих:
    Всяким языкам спуску нет.
    Совершил Добрыня свой подвиг. Между тем прошло шесть, потом и двенадцать лет; «никто на Настасье не сватает- ся». Посватался великий князь Владимир за Алешу Поповича. Настасья согласилась, и свадьба поехала к венцу. Въезжает в это время Добрыня в Киев и едет по улицам; старые люди пере- говаривают между собою:

    Знать-де полетка соколиная, Видать и поездка молодецкая: Что быть Добрыне Никитичу.

    Приехал Добрыня на свой двор, соскочил с коня, привязал его к дубовому столбу, к кольцу булатному. Некому встретить Добрыню; стара уже его матушка. Идет Добрыня в светлую гридню, молится Спасову образу, кланяется своей матушке.

    «Здравствуй, сударыня-матушка, – говорит он ей, – В доме ли женушка моя?»

    На этот вопрос сына заплакала мать и сказала: «Чадо мое милое, твоя жена замуж пошла за Алешу Поповича. Они теперь у венца стоят». Ни слова Добрыня; идет показаться великому

    князю. В то время воротился Владимир от венца со свадьбою, и сели пировать за убранные столы. Добрыня приходит на пир, молится Спасову образу, кланяется князю и княгине и на все четыре стороны. «Здравствуй, Владимир-князь, – говорит он, – и с душой княгиней Апраксеевной.
    Сослужил я, Добрыня, тебе, князю, службу заочную, Съездил в дальны Орды немирным
    И сделал дорогу прямоезжую
    До твоего тестя любимого.
    Я вырубил чудь белоглазую, прекротил сорочину долго- полую, черкес, калмыков, татар, чукчей всех и алютор». – «Ис- полать тебе, добрый молодец! – сказал Владимир, – что слу- жишь князю верою и правдою». Тогда Добрыня сказал:
    Гой еси, сударь мой дядюшка, Ласково солнце, Владимир-князь! Не диво Алеше Поповичу –
    Не диво князю Владимиру: Хочет у жива мужа жену отнять.

    Тогда засуетилась Настасья, хочет прямо прыгнуть к До- брыне и обесчестить столы. «Душка Настасья Никулишна! – говорит ей Добрыня, –

    Прямо не скачи, не бесчести столы; Будет пора – кругом обойдешь».

    Взял тогда Добрыня за руку жену и вывел из-за убранных столов; извинился перед князем Владимиром, да и Алеше По- повичу сказал такое слово:

    Гой еси, мой названый брат, Алеша Попович млад!

    Здравствуй, женившись, да не с кем спать.

    Нам известен весьма замечательный вариант этой пре- красной песни. В варианте многое изменено, иное добавлено. Первоначальной основой песни мы считаем помещенную в Сборнике Кирши Данилова, но, вероятно, и она дошла до нас не в настоящем своем виде; по крайней мере думаем, что в ней должны были находиться те добавления, которые встречаются в той же песне, в варианте нам известном: изменения, в ней находящиеся, сами по себе прекрасны, но излагать подробно варианта этой песни мы не намерены, ибо недавно была она предложена читателям («Р<усская> Б<еседа>», № 1)9 и, без со- мнения, прочтена ими с заслуженным ею полным вниманием; укажем только на добавления и главные изменения.
    Когда Добрыня прощается с женой и позволяет ей выйти хоть за князя, хоть за боярина, только не за Алешу Поповича, в варианте прибавлено так:
    ...хоть замуж иди
    Хоть ты за князя, иль за боярина, Иль за гостя за торгового,
    Иль за мурзынку за татарина: – Не ходи за Алешу за Поповича, За бабьего пересмешничка,

    За судейского перелестничка.

    Эти слова, дополняя характер Алеши Поповича, объясня- ют, почему так он противен Добрыне. Сильному мужу, да и вся- кому мужчине в полном смысле этого слова, презрителен бабий пересмешник, забавляющий их своими пересмехами, или бабий шут. Судейский перелестник то же, что перелестник; слово: пре- лесть употреблялось в смысле соблазна в древнем нашем языке; слово же лесть почти то же, что ложь. Здесь перелестник упо- треблено в древнем значении: перелестник судейский тот, кто перельщает (прельщает) судей, т.е. кто соблазняет их чем бы то ни было или обманывает: еще низкая черта Алеши, возмущаю- щая чистую душу Добрыни. Как в одном этом отзыве Добрыни об Алеше оба богатыря живо и характерно обрисованы!

    К числу добавлений можно отнести слова Добрыни, ко- торыми заключается песня, помещенная в «Русской Беседе». В песне (Сб<орник> К<ирши> Д<анилова>) сказано только: извинился князю Владимиру и сказал Алеше Поповичу и т.д.; здесь нет слов, сказанных Алеше Поповичу, но есть слова, сказанные Владимиру, которые могли быть и в песне древне- го сборника, в них слышна насмешливая шутка, очень здесь уместная; вот эти слова Добрыни:
    Кланяюсь я к себе на почестный пир; У меня дело не пасеное,
    Зелено вино не куренное
    И пойлицо не вареное.
    Песня во многом изменена. Добрыня едет не службу служить князю Владимиру, а погулять и поискать себе со- противника; уезжает на двенадцать лет, жена идет замуж за Алешу, не дождавшись назначенного срока. Добрыню изве- щает об этом конь его. Добрыня падает коню в ноги и про- сит переставить домой (как хорошо это выражение!) через три часа с минутою. Конь исполняет его просьбу. Узнав от матери, что жена пошла замуж за Алешу, Добрыня идет на пир к Алеше, потихохоньку-посмирнехоньку, переодевшись, вероятно, ибо его там не узнают, идет с гуслями, играет два наигрыша; после второго наигрыша, в котором заключается намек на настоящее обстоятельство, жена догадывается и подносит ему чару зелена вина, которую Добрыня опоражни- вает, берет жену за руку и говорит слова, выше нами приве- денные. У Алеши на свадьбе Владимир тысяцким, а дружкой Илья Муромец.

    Песня Сборника К<ирши> Д<анилова> древнее и гораздо более совпадает с тоном и ходом остальных богатырских пе- сен; в ней более древних приемов речи и оборотов языка, и мы, как сказали, считаем ее подлинною и основною. Впрочем, пес- ня, признаваемая нами за вариант, также несомненно далекой древности, и сложена была, вероятно, вскоре за первой песней.

    Удивительно и отрадно, что песня эта поется и что весь древ- ний вид слова и поэзии живет неизменно в устах народа.

    алеша Попович и еким иванович

    Алеша Попович родом из Ростова. Лицо совершенно ино- го нрава. Этот богатырь – хитрый плут, берет обманом и скоро готов на худое дело. В песнях, не вошедших сюда, он упомина- ется как бессовестный соблазнитель. Но с Алешей Поповичем есть другой богатырь, Еким Иванович. Еким Иванович – это страшная, но смирная и безответная сила, всегда находящая- ся в услугах у других богатырей. Он гораздо сильнее Алеши Поповича, но как будто сам этого не знает; в дело сам собой он без крайности не пускается, а спрашивает у Алеши, как он велит. Сам Дунай берет его с собою, предпочитая целой дружине. Алеше Поповичу он очень выгоден; он пользуется Екимом как верным мечом, который никогда не подумает при- своивать себе своих подвигов; Еким – его работник не только в деле военном: он заботится и о конях, пускает их в луг, поит. Еким полезен Алеше, когда нужно прочитать что-нибудь: Але- ша не знает грамоты, Еким, напротив, грамоте учен. Не имеет ли какого-нибудь соотношения с этим богатырем поговорка: Еким-простота? – Алеша Попович упоминается часто в пес- нях; но одна посвящена собственно ему:

    Из славного Ростова, красна города, Как два ясны соколы вылетывали, Выезжали два могучие богатыря:

    Что по имени Алешенька Попович млад, А со молодым Екимом Ивановичем.

    Они ездят, богатыри, плечо о плечо, Стремяно в стремяно богатырское.

    Ничего не наехали в чистом поле богатыри, не видали ни птицы перелетной, ни зверя прыскучего; они наехали в чистом

    поле только на три широкие дороги; между трех дорог лежит горюч камень, а на камне подпись. «Братец Еким Иванович, – говорит Алеша, – ты в грамоте поученый человек, посмотри, что на камне подписано». Еким соскочил с коня и прочел. Три дороги были расписаны на камне: одна – в Муром, другая – в Чернигов, третья – в Киев, ко ласковому князю Владимиру. «Ко- торой дорогой изволишь ехать, братец Алеша Попович?» – спра- шивает Еким. «Лучше нам ехать к Киеву, ко ласковому князю Владимиру», – отвечает Алеша. Богатыри поворотили добрых коней и поехали к Киеву. Не доехав до Сафат-реки, они оста- новились покормить коней на зеленых лугах и расставили два белые шатра. Алеша лег опочив держать. Спустя немного вре- мени, стреножив коней и пустив их на зеленый луг, лег и Еким в свой шатер отдыхать. Прошла осенняя ночь. Рано встает Алеша, умывается утренней зарей (росой на заре), утирается белой ши- ринкой, на восток молится Богу. Скоро сходил за конями Еким Иванович, сводил их попоить на Сафат-реку, и Алеша приказал ему скорее седлать коней. Богатыри собираются продолжать путь свой к Киеву, тут приходит к ним калика перехожий (стран- ник, как говорит теперь народ). «Удалые молодцы, – говорит он им, – я видел Тугарина Змеевича; в вышину он трех сажен, про- межу плеч косая сажень, промежу глаз калена стрела,

    Конь под ним – как лютый зверь; Из хайлища пламень пышет,
    Из ушей дым столбом стоит».
    «Братец, калика перехожий, – пристал к нему Алеша, – Дай мне платье каличье,

    Возьми мое богатырское;

    дай мне твою подорожную шелепугу». – Калика не отказыва- ет. Они меняются платьем. Алеша берет шелепугу в пятьдесят пуд10 (другая была в тридцать) и идет на Сафат-реку. Тугарин завидел его, заревел зычным голосом; дрогнула зеленая дубро-

    ва. Алеша Попович едва жив идет; Тугарин спрашивает Алешу:

    «Калика перехожий! где видел, где слышал ты про молодого Алешу? Я бы его копьем заколол и огнем спалил». – «Тугарин Змеевич, – отвечает Алеша, прикинувшись каликою, – подъез- жай поближе ко мне; я не слышу, что ты говоришь». – Тугарин подъехал; Алеша поравнялся с ним, ударил его шелепугой по голове и расшиб ему голову. Упал Тугарин; Алеша вскочил ему на черную грудь, и Тугарин взмолился: «Калика перехожий! не ты ли Алеша Попович? Если ты, то побратаемся!» Алеша не поверил врагу, отрезал ему голову, снял с него цветное платье, надел на себя, сел на его коня и поехал к своим белым шатрам. Еким Иванович и калика перехожий увидали едущего Алешу, не узнали, в испуге вскочили на коней и поскакали к Росто- ву. Нагоняет их Алеша. Тогда Еким обернулся и, думая, что за ними скачет Тугарин, выхватил боевую палицу в тридцать пуд и кинул в Алешу позадь себя; палица угодила в грудь, вы- шибла Алешу из седла, и упал он на землю. Еким соскочил с коня, кинулся к врагу, чтоб распороть ему грудь (обыкновен- ный прием у всех богатырей), и увидал на груди его золотой крест. Тогда догадался Еким, заплакал и сказал калике: «По грехам случилось надо мною: я убил своего брата названого». Стал Еким с каликой трясти и качать Алешу, дали ему замор- ского питья, – и Алеша встал здоровым. Он обменялся опять с каликой платьем. Уложили в чемодан платье Тугариново, сели на коней, и все поехали к Киеву, к ласкову князю Владимиру. Приехали в Киев на княжеский двор, соскочили с коней, при- вязали их к дубовым столбам и пошли в светлые гридни.

    Молятся Спасову образу
    И бьют челом, поклоняются
    Князю Владимиру и княгине Апраксеевне, И на все четыре стороны.
    Князь Владимир говорит им: «Добрые молодцы! скажите, как вас по имени зовут: по имени можно вам дать место, по оте- честву можно пожаловать». – «Меня, государь, – отвечает Але-

    ша, – зовут Алешею Поповичем; я из Ростова, сын старого попа соборного». – «Алеша Попович, – говорит ему Владимир, обра- довавшись, – садись по отечеству в большое место, в передний уголок; в другое место богатырское, в дубовую скамью против меня; в третье – куда сам захочешь». Итак, Владимир дает ему у себя три места, из которых первое по отечеству, по отцовской чести, а второе по личным заслугам, и, наконец, в-третьих – право сесть где угодно; Алеша воспользовался этим правом, не сел в первые два места, а сел с своими товарищами на полатный брус. Спустя немного времени двенадцать богатырей несут на доске из красного золота Тугарина Змеевича и посадили его в большое место. Подле Тугарина сидела княгиня Ап-раксеевна. Итак, Тугарин ожил; это ничего, это в песнях сплошь да рядом; но как он явился на пиру у князя Владимира? Это появление несколько странно; но, во-первых, оно, вероятно, объясняется в самих песнях, мы не имеем их, по крайней мере до сих пор, во всей полноте; может быть, Тугарин был прежде знаком Влади- миру. Во-вторых, в открытые палаты князя Владимира, на пир его, всем открытый, мог явиться всякий, тем более богатырь; следовательно, и Тугарин. Продолжаем рассказ. Догадливые повара понесли яства сахарные и питья медвяные заморские. Гости стали пировать. Тугарин нечестно (не почтительно, не с уважением) хлеба ест; мечет за щеку по целой ковриге, а коври- ги монастырские11; нечестно он и пьет: отхлестывает по целой чаше в полтреть ведра; смотрит Алеша с своего полатного бру- са и говорит: «Ласковый Владимир князь!

    Что у тебя за болван пришел? Что за дурак неотесанный? Нечестно у князя за столом сидит,

    насмехается тебе, князю. А у моего сударя-батюшки была со- бачища старая, насилу таскалась по подстолью, и подавилась костью та собака; я схватил ее за хвост да бросил под гору: Тугарину то же от меня будет». Почернел Тугарин при этих словах, как осенняя ночь; стал светел Алеша, как светлый ме-

    сяц. Опять понесли кушанья повара и принесли белую лебедь. Княгиня стала резать белую лебедь, обрезала левую руку, за- вернула рукавчиком, опустила под стол и сказала: «Княги- ни, боярыни! или мне резать лебедь, или смотреть на милую жизнь мою, на молодого Тугарина Змеевича». А Тугарин взял белую лебедь и всю вдруг проглотил, да еще тут же ковригу монастырскую. Заговорил опять Алеша на полатном брусу:
    «Ласковый Владимир князь!
    Что у тебя за болван сидит? Что за дурак неотесанный? Нечестно за столом сидит, Нечестно хлеба с солью ест:
    По целой ковриге за щеку мечет
    И целу лебедушку вдруг проглотил; У моего сударя-батюшки,
    У Федора попа Ростовского, Была коровища старая, Насилу по двору таскалася;

    забилась она на поварню к поварам, выпила чан пресной бра- ги, да с него и лопнула; я взял ее за хвост да бросил под гору; Тугарину то же от меня будет». Потемнел опять Тугарин, как ночь осенняя, выхватил булатное чингалище и бросил в Алешу. Алеша был верток и увернулся от удара, чингалище подхватил Еким Иванович и сказал Алеше: «Сам в него бросаешь или мне велишь?» – «Сам не бросаю и тебе не велю, – говорит Алеша, – завтра я с ним переведаюсь. Я бьюсь с ним о великий заклад: не о сте, не о тысяче рублей, а об своей буйной голове». Вскочили на ноги, услыхав эти слова, князья и бояре, все спешат принять участие в закладе, все уверены в победе Тугарина, все за него держат большие деньги. Один владыка Черниговский держит за Алешу. Тугарин вышел вон, сел на коня и поднялся на кры- льях бумажных летать под небесами. Вскочила княгиня и стала пенять Алеше, что не дал посидеть милому другу. Не стал ее слушать Алеша, поднялся с товарищами и вышел вон. Они сели

    на коней, приехали на Сафат-реку и, пустивши коней в зеленые луга, легли спать. Алеша не спал всю ночь и со слезами молился Богу: «Создай, Боже, тучу грозную, тучу с градом и дождем».
    Алешины молитвы доходны ко Христу;
    дает Господь Бог тучу с градом и дождем, замочило у Тугари- на бумажные крылья, и упал он, как собака, на землю. Еким пришел к Алеше и сказал, что видел Тугарина на земле. Але- ша скоро снарядился, сел на коня, взял одну острую саблю и поехал к Тугарину. Увидал Тугарин Алешу и заревел зычным голосом: «Молодой Алеша Попович! хочешь ли, я спалю тебя огнем? хочешь, конем стопчу или копьем заколю?» – «Моло- дой Тугарин Змеевич! – отвечает Алеша, – ты бился со мной о великий заклад драться один на один, а за тобой теперь силы и сметы нет на меня, на Алешу». Тугарин оглянулся назад; в то время Алеша подскочил и срубил ему голову: упала голова на землю, как пивной котел. Алеша соскочил с коня, отвязал чембур, проколол уши у головы Тугарина, привязал к коню и привез в Киев на княженецкий двор; середи двора бросил он голову. Князь Владимир увидал Алешу, повел его в светлые гридни, посадил за убранные столы, и пошел пир для Але- ши Поповича. Середи пира сказал Владимир своему гостю:

    «Молодой Алеша Попович! ты дал мне свет в один час. Живи в Киеве, служи мне, князю Владимиру, я стану тебя вдоволь жаловать». Алеша не ослушался и стал служить князю верою и правдою. Но княгиня бранила Алешу, что он разлучил ее с милым другом, с молодым Тугарином Змеевичем.

    Вот единственный славный подвиг, совершенный бога- тырем Алешею Поповичем, единственный, о котором упоми- нают наши песни; в этой песне как будто воздается возможная честь Алеше, но и здесь правдивое народное слово выставля- ет Алешу в настоящем свете, таким, каков он есть: оба раза, как видим, победа досталась ему по милости обмана, конечно дерзкого. В оба раза не решился он выступить на открытый честный бой. Добрый и всегда послушный Еким, который

    сшиб по ошибке Алешу с коня, очевидно его сильнее. Впрочем, в дерзости у Алеши нет недостатка. Хотя в песнях не сохрани- лось об Алеше еще какого-нибудь рассказа, но песни во мно- гих местах дополняют его характер. Так, Добрыня (см. выше), уезжая, позволяет жене своей выйти, после известного срока, за кого ей угодно, хоть за татарина, только не за Алешу, за ба- бьего пересмешника – выражение очень меткое и выказываю- щее все презрение истинного мужчины к такого рода людям. Кроме того, тут же называется он судейским перелестником, соблазнителем, подкупающим судей, следовательно, челове- ком безнравственным. Так в прекрасной песне: «Сорок калик со каликою», напоминающей отчасти Иосифа Прекрасного и Пентефрию12, Алеша выступает с очень невыгодной сторо- ны. Сорок калик со каликою из Боголюбова монастыря идут на богомолье в Иерусалим; близ Киева встречают они князя Владимира, который охотится за зверями и птицами; с князем Добрыня. Калики просят у князя святую милостыню. «Мне нечего вам дать, – отвечает Владимир, – я здесь потешаюсь охотою, а ступайте вы в Киев к княгине». Калики приходят и просят у княгини милостыни. Княгиня их угощает. Калики собираются в путь и просят наделить их в дорогу золотом. Но у княгини не то на разуме. Атаман калик ей очень понравился, и она посылает Алешу Поповича (как видно, он уже в ладах с княгинею) уговорить атамана прийти к ней посидеть в долгий вечер, поговорить забавные речи. Алеша стал уговаривать, но не уговорил Алеша благочестивого атамана и получил отказ. Княгиня осердилась и послала Алешу прорезать суму у атама- на и положить туда серебряную чарочку, которую князь пьет на приезде. Алеша исполнил поручение и зашил гладко суму; как только пошли калики, не простившись с княгиней, она по- слала Алешу в погоню за ними. Он нагнал их.

    У Алеши вежство не рожденное (не природное), –

    говорит песня. Он до того дошел в своей наглости, что, зная все дело, завел ссору с каликами, начал ругать их ворами и

    разбойниками: «Вы-то, калики, бродите по крещеному миру, что украдете, своим зовете; обокрали вы княгиню». Калики не дали ему себя обыскивать, и Алеша, поворчав, поехал к Киеву. В то время как приехал Алеша, приехал с охоты и Владимир, и с ним Добрыня. Княгиня посылает Добрыню за каликами. До- брыня, не знающий ничего об этом деле, не ослушался на сей раз княгини, поехал и настиг калик в чистом поле.
    У Добрыни вежство рожденное (природное) и ученое. Он соскочил с коня, сам бьет челом и просит атамана,
    чтоб он не навел на гнев князя Владимира.
    Прикажи обыскать калики перехожие, Нет ли промежу вас глупого?
    Калики исполняют его просьбу.

    Мы не рассказываем всей это прекрасной песни, ибо она не относится к нашей задаче, т.е. к песням собственно богатырским. Мы взяли из нее, что нужно было нам для определения характера Алеши. Здесь ярко обрисован Алеша, грубый и бесчестный, и тем ярче, что рядом с ним честный и вежливый Добрыня. Вспомним также, что Илья Муромец (см. в 1 т. «М<осковского> С<борника>») не хочет, чтобы Алеша шел драться с козарским богатырем13, ибо Алеша ко- рыстолюбив, заглядится на золото и серебро и будет побит. Наконец, в двух неизданных песнях, находящихся в знаме- нитом драгоценном собрании русских песен П.В. Киреев- ского, Алеша является как бессовестный соблазнитель. Илья Муромец, встретив девицу, обманутую Алешей, говорит: «Я не знал прежде того, а то бы я с Алешей переведался и снес бы я Алеше буйную голову».

    Итак, лицо Алеши Поповича очерчено очень явственно, очень живо и полно; очень верно сохранена характеристика дерзкого и ловкого обманщика, но вовсе не храброго воина, ба- бьего пересмешника и вместе готового на всякое худое дело.

    дунай

    Не похож Дунай на других богатырей: очевидно, прише- лец из чужих стран, буйный духом, он отличается какой-то осо- бой горделивой осанкой. О нем известна одна только песня, в которой рассказывается о женитьбе великого князя Владимира. В этой песне, очевидно, являются намеки на какую-то прежнюю жизнь Дуная, намеки, неясные для нас, но без сомнения ясные для тех, кем и кому пелись песни, ибо эти намеки – как бы что- то известное. В одном месте Дунай говорит сам о себе, что он служил в семи ордах, семи королям. Удалой дружинник, Дунай наконец остался в службе православного князя Владимира, и сам является уже православным витязем. Так рассказывает пес- ня о женитьбе князя Владимира и о подвигах Дуная.
    В стольном городе Киеве, у ласкова князя Владимира, было пированье-почестный пир, было столованье-почестный стол. Много на пиру было князей и бояр и русских могучих богатырей.

    А и будет день в половину дня, Княжеский стол во полустоле; Владимир-князь распотешился, По светлой гридне похаживает, Черные кудри расчесывает.

    И говорит такое слово: «Князи, бояре, могучие богатыри!

    Все вы в Киеве переженены,

    Только я, Владимир-князь, холост хожу, А и холост я хожу, не женат гуляю;

    А кто знает мне сопротивницу? (слово замечательное, т.е. ту, которая была бы сопротив меня, мне равная, как говорит- ся, на примере: он супротив его не будет, т.е. он ему не равен,

    он ему не пара; здесь удержан в слове еще особенный оттенок противоположности). Кто знает мне сопротивницу? – говорит Владимир. – Сопротивницу знает, красную девицу, статную станом, совершенную умом, белое лицо у ней, как белый снег, щеки, как маков цвет, черные брови, как соболи, ясные очи, как у сокола?» – На вопрос князя больший прячется за меньшего, от меньшего нет ответа князю. Тогда из стола княженецкого, из скамьи богатырской выступил Иван Гостиной сын, вско- чил на богатырское место и сказал зычным голосом: «Ласко- вый Владимир-князь! благослови пред тобою слово молвить. Я, Иван, бывал в Золотой Орде, у грозного короля Этмануйла Этмануйловича; видел я в дому у него двух дочерей; первая дочь – Настасья, вторая Афросинья;

    Сидит Афросинья в высоком терему, За тридесять замками булатными;

    А и буйные вихри – не вихнут на нее, А красное солнце – не печет лицо».

    Иван описывает ее красоту словами самого Владимира и прибавляет: «Посылай, государь, Дуная свататься». Владимир велел налить чару зелена вина в полтора ведра и поднести Ива- ну за хорошие слова. Призывает Владимир в спальню к себе Ду- ная и говорит ему: «Дунай сын Иванович! Сослужи мне службу заочную: съезди в Золотую Орду к грозному королю Этмануйлу Этмануйловичу, для доброго дела, для сватанья, на его любимой дочери, на Афросинье-королевишне; бери моей золотой казны, бери триста жеребцов и могучих богатырей». Сказав это, Вла- димир подносит Дунаю в полтора ведра чару зелена вина и в полтретья ведра турий рог сладкого меду; Дунай выпил и чару зелена вина, и турий рог меду сладкого. Разгорелась утроба бо- гатырская, и расходились могучие плечи у Дуная, и Дунай го- ворит: «Ласковое солнце, Владимир-князь! Не надо мне твоей золотой казны, не надо трех сот жеребцов, не надо могучих бо- гатырей. Дай одного мне молодца, Екима Ивановича, который служит Алеше Поповичу». Владимир-князь тотчас сам руками

    привел Екима к Дунаю. Поехали богатыри; едут неделю, другую и приехали в Золотую Орду. Соскочили они середь королевского двора, привязали коней к дубовому столбу и пошли в белока- менную палату. «Король в Золотой Орде! – говорит Дунай, –
    У тебя ли во палатах белокаменных
    Нету Спасова образа: Некому у тя помолитися,
    А и не за что тебе поклонитися».
    Король говорит на это Дунаю, а сам усмехается: «Дунай сын Иванович! Али ты ко мне приехал по-старому служить и по-прежнему?»
    «Король в Золотой Орде! – отвечает Дунай, – приехал я к тебе не по-старому служить и не по-прежнему. Я приехал к тебе для доброго дела, для сватанья. На твоей дочери Афроси- нье хочет жениться князь Владимир». Оскорбился (почему-то) этим король, рвет на голове черные кудри, бросает их о кир- пищет пол и говорит: «Дунай сын Иванович! Если бы ты не служил у меня верою и правдою, я бы велел посадить тебя в погреба глубокие и уморил бы голодною смертью за твои без- дельные слова». Оскорбился Дунай, разгорелось богатырское сердце; он обнажил саблю и сказал: «Король Золотой Орды! Если б я у тебя в дому не бывал, хлеба-соли не едал, ссек бы по плечи тебе буйную голову». Король заревел зычным голосом; борзые псы заходили на цепях. Псами затравить Дуная хочет король. «Еким Иванович! – кричит Дунай, –

    Что ты стал, да чего глядишь? Псы борзые заходили на цепях».

    Еким бросился опрометью на широкий двор; мурзы, ула- новья не допускают Екима до доброго коня, до тяжкой пали- цы медной. Не попала Екиму палица железная, попала ему ось тележная; зачал ею помахивать Еким, со всех сторон валятся враги; перебил Еким множество людей и избил пять сот кобе-

    лей меделянских. Видя это, король закричал зычным голосом:
    «Дунай Иванович!
    Уйми ты своего слугу верного; Оставь мне силы хоть на семена,
    бери мою любимую дочь Афросинью». Дунай оставил Екима и пошел к высокому терему, где сидит Афросинья за тридцатью замками булатными, где
    Буйные ветры не вихнут на нее, Красное солнце лица не печет.
    У этих палат были железные двери; крюки и пробои были по булату злачены. Дунай стал перед замкнутыми дверями и сказал: «Хоть ногу изломить, а двери выставить!» Он пнул в железные двери, сломались булатные крюки, и все палаты за- шатались. Из дверей бросилась испуганная девица, как угоре- лая, и хочет целовать Дуная в уста. Дунай сказал: «Афросинья- королевишна! как

    Ряженой кус – да не суженому есть! Не целую я тебя в сахарныя уста.

    А и Бог тебя, красную девицу, милует: Достанешься ты князю Владимиру».

    Дунай взял ее за правую руку и повел из палат на ши- рокий двор. Богатыри и красная девица хотели уже садиться на коней, как спохватился тут король Золотой Орды и просит Дуная, чтоб он подождал его мурз и уланов. Дунай исполняет его просьбу, и король отправляет своих мурз и уланов везти за Дунаем богатое приданое: золото, серебро, жемчуг и драго- ценные камни. Скоро собравшись, все поехали к городу Киеву; едут неделю, едут другую; тут же везут и золотую казну. Не доехав ста верст до Киева, наехал Дунай бродучий след; взма- нил его этот след, и Дунай стал наказывать Екиму:

    Гой еси, Еким сын Иванович!
    Вези ты Афросинью-королевишну
    Ко стольному городу ко Киеву,
    Ко ласковому князю Владимиру, – Честно, хвально и радостно.
    Было бы нам чем похвалитися
    Великому князю во Киеве.
    Сказав это, сам Дунай поехал по свежему бродучему сле- ду; едет он трое суток,
    В четвертыя сутки след дошел.
    На потешних лугах, куда всегда ездит Владимир-князь охотиться, стоит белый шатер; в шатре держит опочив красная девица. Эта красная девица – Настасья-королевишна, сестра Афросиньи; другую жизнь вела она и сильным витязем ездила вольно по полям. Дунай вынул из налучна тугой лук, из кол- чана калену стрелу, вытянул за ухо калену стрелу с тетивою и хлестнул по сыру дубу; вспела тетива, дрогнула земля от бога- тырского удара; стрела угодила в дуб,

    Изломала его в черенья ножевые.

    Как угорелая бросилась девица из шатра; Дунай ударил ее, сшиб с ног и выдернул булатное чингалище14, чтобы разрезать ей грудь; девица взмолилась ему: «Удалой добрый молодец! Не коли ты меня, девицу, до смерти. Я отпросилась у батюшки с тем, что кто побьет меня в чистом поле, за того мне и замуж идти». Обрадовался Дунай ее слову и думает своим разумом:

    Служил я, Дунай, во семи ордах, Во семи ордах, семи королям,

    А не мог себе выжить красные девицы; Ноне я нашел во чистом поле Обручницу, сопротивницу.

    Обручились Дунай с Настасьей и обвенчались вокруг ра- китова куста. Дунай отобрал у девицы бранное вооружение, кольчугу, и панцирь, и куяк, приказал ей надеть простую бе- лую епанчу15 и поехал с ней к Киеву. В это время ехал князь Владимир от венца, и у новобрачного князя пошел свадебный пир. Дунай приехал к соборной церкви и просит у архиерея позволения обвенчать его с Настасьей. Дуная обвенчали*, и но- вые молодые поехали к князю Владимиру, соскочили с коней на его широком дворе, и Дунай послал сказать князю:
    Доложитесь князю Владимиру:
    Не о том, что идти во светлы гридни16, –
    О том, что не в чем идти княгине молодой:
    Платья женского только и есть одна епанечка белая.
    Князь Владимир догадался: знает он, кого послать: по- слал он Чурилу Пленковича выдать цветное женское платье. Здесь прямо намек на особенность Чурилы, которая полнее раскрывается в другой песне, собственно о нем. Выдали пла- тье, богато снарядили княгиню новобрачную, повели молодых в светлые гридни и посадили за стол. Теперь уже две сестры сели за одним столом. Молодой Дунай Иванович

    Женил он князя Владимира, Да и сам тут же женился,

    В том же столе столовати стал.

    Прошло много времени. У князя Владимира, у солнышка Святославича, была веселая пирушка. На пирушке пьяный Ду- най расхвастался, что в Киеве нет ему равного стрельца стрелять из лука в цель. Княгиня (жена Владимира) сказала на это: «Лю- бимый мой зять, Дунай Иванович! Нет в Киеве такого стрельца, как сестра моя Настасья-королевишна». Обидно стало Дунаю; сейчас захотел он испытать, кто лучше стреляет. Мечут жребий;

    * Здесь после языческого обряда венчания следует христианский. – Прим. К. С. Аксакова.

    достается стрелять жене Дуная (она, вероятно, была тут же на пиру), а Дунаю держать на голове золотое кольцо. Отмерили ме- сто на версту. Держит Дунай на голове золотое кольцо; Настасья натянула лук, вытянула калену стрелу; запела тетива у тугого лука; калена стрела сшибла золотое кольцо. Бросились искать и князья и бояре, увидали каленую стрелу и на ее перьях золо- тое кольцо. Тогда Дунай становил молодую жену на свое ме- сто. Княгиня принялась его уговаривать: «Зять мой любимый, Дунай Иванович! Это была шуточка пошучена». Жена его тоже говорила ему: «Оставим стрелять до другого дня; в моей утробе могучий богатырь. Первой стрелой ты не дострелишь, второй стрелой перестрелишь, третьей стрелой в меня угодишь». Кня- зья, бояре, сильные могучие богатыри уговаривали Дуная, но Дунай озадорился и опять ставил на место свою жену. Она стала его упрашивать и кланяться ему. «Любезный мой ладушка, – го- ворила она Дунаю, – оставь шутку на три дня, хоть не для меня, но для своего сына нерожденного: завтра рожý тебе богатыря: ему не будет сопротивника». Не поверил Дунай и поставил жену свою на место цели. Стала жена держать золотое кольцо на го- лове. Первой стрелой не дострелил Дунай, второй перестрелил, третьей в нее угодил. Прибежал Дунай к жене, выхватил булат- ное чингалище, распорол ей грудь; из утробы выскочил удалой молодец и сказал: «Сударь мой батюшка! Если бы дал ты мне сроку на три часа, я бы на свете был в семь семериц получше и поудалее тебя». Опечалился молодой Дунай Иванович, ткнул себя чингалищем в грудь и кинулся в быструю реку.

    Потому быстра река Дунай слывет; Своим устьем впала в сине море.

    Чурила Пленкович

    Этот богатырь также имеет свой, совершенно особенный облик. Это изнеженный щеголь и волокита; о силе его нигде

    не говорится, он знаменит своею дружиною; но он находится в числе богатырей, и нет повода считать Чурилу не заслужи- вающим этого звания. Зато много говорит песня о пышности и щегольстве Чурилы. Вспомним, что ему поручает Владимир и платье выбрать для новобрачной, жены Дуная. У Чурилы, как видно из песни, своя сильная дружина, и он сперва живет отдельно и независимо. Это богатырь – начальник дружины, роскошный, щеголеватый, изнеженный и волокита. О Чуриле в Сборнике Кирши Данилова говорит только одна песня.

    Песня начинается, как большею частью начинаются песни о богатырях и пирах Владимира: т.е. в Киеве у князя Владими- ра идет пированье – почестный пир князей, бояр и богатырей, и Владимир-князь на пиру распотешился. В это время, когда весело стало князю Владимиру, подошли к нему незнакомые люди; их всех человек за триста, все они избиты и изранены. Они творят жалобу Владимиру. «Свет Владимир-князь! – го- ворят они, – мы ездили по чистому полю, в верху реки Череги, в твоем государевом займище. Ничего мы не наехали в поле и не видали ни зверя прыскучего, ни птицы перелетной. Мы наехали в чистом поле на толпу молодцев человек за пятьсот; они повыловили и повыгнали зверей и нас избили, изранили. Нет тебе, государю, добычи, а от тебя, государь, нам жалова- нья нет; дети и жены пошли по миру». –

    Владимир-князь, стольный киевской, Пьет, ест, прохлаждается,
    Их челобитья не слушает.
    Не ушла еще эта толпа со двора, пришла другая толпа, человек за пятьсот; это были все охотники-рыболовы, и тоже все избиты, изранены, и тоже творят жалобу: «Свет Владимир- князь! ездили мы по рекам, по озерам, на твое княженецкое счастье, ничего не поймали. Встретили мы людей, человек за пятьсот; повыловили они белую рыбицу, щук, карасей и мел- кую рыбешку. Нам нет добычи, государь, а тебе приносу, а от тебя, государь, нет жалованья; дети и жены пошли по миру». –

    Владимир-князь, стольный киевской, Пьет, ест, прохлаждается,

    Их челобитья не слушает.

    Не сошли эти толпы со двора, пришли вдруг две другие тол- пы; первая толпа – сокольники, вторая толпа – кречетники; и все они избиты, изранены и также творят жалобу: «Свет Владимир- князь! ездили мы по полю чистому, в верху Череги, по твоему го- судареву займищу, на потешных островах, на твое княженецкое счастье. Ничего мы не видали; не видали сокола и кречета пере- летного. Наехали мы только на молодцев за тысячу человек. Они повыхватали всех ясных соколов и повыловили белых кречетов, а нас избили, изранили; называются дружиною Чуриловою»*. – «Кто это Чурила?» – спросил Владимир, схватившись за это слово. Вы- ступил старый Бермята Васильевич и сказал: «Я давно, государь, знаю про Чурилу; он живет не в Киеве, а пониже малого Киевца.

    Двор у него на семи верстах; Около двора железный тын;

    На всякой тынинке по маковке, А и есть по жемчужинке;

    Среди двора светлицы стоят,
    Гридни белодубовые, Покрыты седым бобром; Потолок черных соболей; Матицы-то валженыя;
    Пол-середа** одного серебра;

    * Свидетельство о Чуриловой дружине, по нашему мнению, очень важно и служит в то же время доказательством древности самой песни. Из это- го свидетельства видно, что во время древних первых князей были как бы независимые отдельные начальники дружин и целые дружины, довольно самостоятельные и самовольные. Мы знаем, что была своя дружина у Све- нельда; вероятно, что мужи, имена которых встречаем в договорах Олега и Игоря, имели такие же дружины. Это не значит, впрочем, чтоб эти дружины могли делать с народом что хотели. Сильный и самобытный, конечно, ста- вил он пределы их своеволию. – Прим. К. С. Аксакова.

    ** Середа – сплошная цельная масса (среда) – здесь плоская. Прим.

    К. С. Аксакова.

    Крюки да пробои по булату злачены. Первые у него ворота вальящатые, Другие ворота – хрустальные,
    Третьи ворота – оловянные.
    Услышав это, Владимир захотел видеть двор Чурилы Пленковича, скоро собрался вместе с княгинею, взял с собой князей, бояр и могучих богатырей, взял Добрыню Никитича и старого Бермяту Васильевича. Собралось их всех пятьсот человек.
    И поехали к Чуриле Пленковичу.
    Приехали к его двору; их встречает старый Плен (отец
    Чурилы).
    Для князя и княгини
    Отворяет ворота вальящатые,
    А князьям и боярам – хрустальные. Простым людям – ворота оловянные.

    Наехало полон двор гостей. Пленко Сароженин повел князя и княгиню в светлые гридни, посадил их в почетное ме- сто; посадил князей, бояр и могучих русских богатырей, – и начался пир; понесли и яства и питья заморские, чтобы раз- веселить князя.

    Веселая беседа, на радости день; Князь со княгинею весел сидит.

    Посмотрел Владимир в косящетое окно и увидал в поле толпу людей. «По грехам не случилось меня дома, – сказал Владимир, –

    Ко мне едет король из Орды, Или какой грозен посол».

    Старый Пленко лишь только усмехается, а сам потчует:
    «Изволь ты, государь князь, со княгинею и со всеми своими князьями и боярами кушать. Не король едет из Орды и не грозен посол, а едет храбрая дружина сына моего, молодого Чурилы Пленковича; когда он будет перед тобою, государь, тогда пир будет во полупире, будет стол во полустоле». Опять пьют, едят, потешаются; день вечереет, закатывается красное солнышко, в поле сгущается толпа, человек за пятьсот и до тысячи.
    Едет Чурила ко двору своему; Перед ним несут подсолнечник*,
    Чтоб не запекло солнце бела его лица.
    Приехал Чурила к своему двору; прежде его прибежал ско- роход, заглянул на двор и увидал, что некуда ехать Чуриле с дру- жиною и с добычею. Тогда поехал Чурила с товарищами на свой окольный двор, там они остановились и принарядились. Догадался Чурила, что делать; он взял золотые ключи, пошел в подвалы глу- бокие, взял оттуда золота, сорок сороков черных соболей, другой сорок лисиц печерских и камку белохрущатую17; пришел Чурила к князю Владимиру и положил перед ним на убранный стол подарки. Рады были князь и княгиня, и князь сказал: «Чурило Пленкович!

    Не подобает тебе в деревне жить,

    Подобает тебе, Чуриле, в Киеве жить, князю служить».

    Чурила не ослушался князя Владимира, сей час велел оседлать коня, и все поехали в Киев-град, к ласковому князю Владимиру.

    В добром здоровье их Бог перенес.

    Приехали, соскочили с коней, пошли в светлые гридни и сели за убранные столы. Снова пир. Владимир посылает Чури- лу Пленковича звать к себе в гости князей и бояр:

    * Зонтик; у Стефана Яворского: сонечник. Прим. К. С. Аксакова.

    А зватого приказал брать со всякого по десяти рублев*.

    Чурила всех обошел, всех позвал, зашел к Бермяте Васи- льевичу, к его молодой жене, к Катерине прекрасной, и поза- мешкался там. Владимир-князь ждет его, что долго замешкал- ся; наконец спустя немного пришел Чурила Пленкович.

    Втапоры Владимир-князь ни во что положил; Чурила пришел, и стол пошел.

    Пили, ели, прохлаждались на веселом пиру и наконец разъехались по домам.

    Поутру, рано-ранешенько, Рано зазвонили к заутрене.

    Князья и бояре пошли к заутрене; в то утро выпала по- роша снегу, – и нашли они свежий след; удивляются князья и бояре: «Или заяц скакал, или бел горностай». А другие усмеха- ются и говорят: «Это не заяц скакал и не бел горностай, –

    Это шел Чурила Пленкович

    К старому Бермяте Васильевичу,

    К его молодой жене, Катерине прекрасной».

    Характеристика этого богатыря очень полно и верно об- рисована уже в одной этой песне. Его щегольство доходит до того, что перед ним несут зонтик от солнца. Отношения его к жене Бермяты, о которых упоминается мимоходом, достаточно

    * Весьма замечательное указание. Итак, этот княжеский пир – складчи- на. Пир складчиной – явление совершенно русское и древнее; вспомним братчины, напр<имер> братчину Николыцину, где складочный пир и вме- сте союз, в котором выбирается и пировой староста. Это также чисто об- щинное явление; это – вольное видоизменение самой самородной общины, ее отпрыск, если так можно выразиться. К таким же общинным явлениям, возникшим из самой коренной общины, причисляем мы артель (не ротель18 ли?) и также козацкое устройство. – Прим. К. С. Аксакова.

    дополняют его характер. Мы уже говорили, что Чуриле пору- чает Владимир выбирать женское платье. Чурила еще являет- ся мельком, но и тут верный своему характеру, в одной песне, именно о Дюке Степановиче. Богатый Дюк на пиру Владимира стал отламывать у калача верхнюю корочку, а нижнюю откла- дывать прочь:
    А во Киеве был счастлив добре
    Как бы молодой Чурила сын Пленкович. Оговорил он Дюка Степановича:
    Что ты, Дюк, чем чванишься? – Верхнюю корочку отламываешь, А нижнюю прочь откладываешь.
    Песня очень тонко выражает здесь тот же характер Чури- лы: кто сам склонен к чванству, тот заметит чванство другого и обидится им; кто щеголь, тот прежде всех заметит щегольство другого и, как скоро оно в больших размерах, также обидится им. Надо прибавить, что Дюк молод, богат, одет великолепно и красавец собой, – так что все засмотрелись на него, когда он вошел в гридню, на пир Владимира.

    илья Муромец

    Среди молодых сильных могучих богатырей один только стар: богатырь Илья Муромец, далеко превосходящий силою всех остальных. Песня не придает ему обыкновенного присло- вья: удалый; и точно – в нем нет удальства. Все подвиги его сте- пенны, и все в нем степенно: это тихая, непобедимая сила. Он не кровожаден, не любит убивать и, где можно, уклоняется даже от нанесения удара. Спокойствие нигде его не оставляет; внутрен- няя тишина духа выражается и во внешнем образе, во всех его речах и движениях. В богатыре этом, несмотря на его страшную, вне всякого соперничества, силу, слышится еще более сила духа. Этот неодолимо могучий и кроткий богатырь – крестьянин.

    В собрании песен Кирши Данилова три песни говорят об Илье Муромце. Кроме их известны еще другие; из них одна напечатана в «Москвитянине» (1843, № 11) , другая – в «Мо- сковском сборнике» (т. 1). Есть также печатная о нем сказка с лубочными картинками, и, наконец, о нем много в народе рас- сказов, более или менее известных. Воспользуемся всем, что напечатано и что сохранилось в народе (сколько мы знаем) о богатыре Илье Муромце. Илья Муромец пользуется общеиз- вестностью больше всех других богатырей. Полный неодо- лимой силы и непобедимой благости, он, по нашему мнению, представитель, живой образ русского народа.
    В селе Карачарове, близ Мурома (оно и теперь еще нахо- дится там), жил крестьянин Иван Тимофеевич; у него был сын Илья (Муромец). Илья с малых лет не владел ногами и сидел сиднем тридцать лет. Однажды отец и мать его и вся семья были на работе. Илья оставался один дома. Приходят в дом два стар- ца, подходят к нему и говорят, чтоб он принес им напиться. –
    «Я без ног, – отвечает Илья, – и сижу сиднем тридцать лет». –
    «Поди и принеси нам напиться», – говорят ему старцы. Желая исполнить их требование и напоить прохожих старцев, Илья Муромец подымается на ноги и... встает; он идет и приносит старцам целое ведро. – «Выпей сам», – говорят ему они; Илья выпивает. – «Что ты в себе слышишь?» – спрашивают старцы. –

    «Слышу в себе силу, – говорит Илья, – дерево с корнем вырву из земли». – «Принеси еще ведро». – Илья идет за другим ведром и приносит. «Выпей и это ведро», – говорят ему старцы. Илья выпивает. – «Что ты в себе слышишь теперь?» – «Если бы коль- цо ввернуть в землю, – отвечает Илья, – я бы повернул землю». (По другим рассказам: «Если бы утвердить столб между землею и небом, я повернул бы столб».) – «Это много, – говорят ему, – принеси третье ведро». Илья приносит третье ведро. – «Вы- пей», – говорят старцы. Илья выпил, и силы в нем поубавилось против второго раза. – «Будет с тебя и этого», – говорят старцы и уходят. Замечательно это предание. Доброе дело возвращает Илье употребление ног и дарит страшную силу; добрым делом начинаются его подвиги, его богатырская жизнь. Илья, остав-

    шись один, идет к своим на работу. Они (по рассказам, сколько я помню) рубили лес. «Смотрите-ка, Илья идет», – заговорили все, увидав его. Илья тут же начал помогать им и принялся с корнем рвать деревья. Ясно стало всем, что Илья – богатырь.
    Богатырь Илья Муромец собрался на богатырские подви- ги, добрым на радость, злым на страх. Он просит великого бла- гословения у отца и у матери и падает им в ноги. Отец и мать дают ему благословение великое, и Илья едет в Киев дорогою прямоезжею, по которой уже давно никто не ездит, которая уже давно залегла; на этой дороге в лесу свил себе гнездо на семи дубах Соловей-разбойник. Этою-то прямой дорогой поехал Илья. Во время пути, идучи пешком по берегу Оки, в узком месте (быть может, коня он вел за повод), встретился Илья с богатырем Зюзей, который шел и один тянул расшиву бичевой. Место было узкое; разойтись трудно. «С дороги!» – кричал спесиво Зюзя. Не понравилась эта хвастливость Илье. «Сам с дороги», – отвечает он Зюзе. Зюзя, кинув бичеву, пошел к Илье, чтоб дать ему отведать своей богатырской силы (из рассказа видно, впрочем, что они знали друг друга или тут сказали свои имена). Не вступает с ним в бой Илья, не хочет драться. Илья хватает Зюзю на руки и кидает вверх. Летит Зюзя вверх и по- том летит вниз; сто раз успел он сказать на полете: «Виноват, Илья Муромец, вперед не буду!» Илья подхватил его на руки, поставил на землю и продолжал свой путь.

    До сих пор все, сказанное нами, взято из устных расска- зов народа, из сказки с лубочными картинками и частью из песни, напечатанной в «Москвитянине»; теперь к этому при- соединяются песни из собрания Кирши Данилова.

    В темных лесах Брынских19 наехал Илья на девять дубов; на этих девяти дубах жил Соловей-разбойник. Заслышал Соловей- разбойник конский топот и поездку богатырскую, засвистал по- соловьиному, зашипел по-змеиному, заревел по-звериному; конь пал на карачки под Ильею. Говорит коню Илья Муромец:

    А ты, волчья сыть, травяной мешок! Не бывал ты, конь, во темных лесах,

    Не слыхал ты свисту соловьиного, Не слыхал ты шипу змеиного,
    А того ли ты крику (реву?) звериного, А звериного крику, туриного!
    Илья вынул каленую стрелу и пустил в Соловья- разбойника, попал ему в правый глаз, и
    Полетел Соловей с сыра дуба
    Комом ко сырой земле.
    Илья Муромец подхватил Соловья на руки и привязал к седельной луке. Проехал Илья крепкую воровскую заста- ву, подъезжает к Соловьеву подворью; на семи верстах двор у Соловья, около двора железный тын; на всякой тынинке по маковке и по богатырской голове. Жена Соловья увидала из- дали Илью Муромца, бросилась с чердака, стала будить своих девять сыновей:
    «А встаньте, обудитесь, добры молодцы, А девять сынов, ясны соколы!

    Ступайте в подвалы, берите ключи, отмыкайте ларцы, берите золотую казну, выносите на широкий двор и встречай- те удалого добра молодца. Чужой человек едет сюда и везет в тороках отца вашего». Но девять сынов Соловья-разбойника не то думают, они думают обернуться черными воронами с же- лезными носами и расклевать на части Илью Муромца. Подъ- езжает богатырь ко двору разбойника. Бросилась к нему жена Соловья и молит его: «Бери, удалой добрый молодец, золотой казны сколько надобно: отпусти Соловья-разбойника, не вези его в Киев». Грубо поговаривают девять сынов Соловья. Не об- ращает внимания Илья на их речи, ударил он своего доброго коня, и только его и видели,

    Что стоял у двора дворянского.

    Как сокол летит Илья и приезжает в Киев на двор княже- нецкий, соскакивает с коня, привязывает к дубовому столбу и идет в светлую гридню, молится Спасу со Пречистою, кланя- ется князю и княгине и на все четыре стороны. У великого кня- зя Владимира был в то время почестный пир, и много было на пиру князей и бояр, много сильных-могучих богатырей. Илье подносят чару зелена вина в полтора ведра; Илья берет одной рукой и выпивает одним духом. «Ты скажись, молодец, – гово- рит ему ласковый князь Владимир, – как тебя по имени зовут: по имени можно тебе место дать, по отечеству можно пожа- ловать». – «Ласковый стольный Владимир-князь! – отвечает Илья, – меня зовут Илья Муромец сын Иванович; я проехал дорогу прямоезжую из стольного города Мурома, из села Ка- рачарова». Могучие богатыри говорят на это: «Ласковое солн- це, Владимир-князь!
    В очах детина завирается.
    А где ему проехать дорогою прямоезжею? – Залегла та дорога тридцать лет
    От того Соловья-разбойника».

    Говорит на это Илья Муромец: «Владимир-князь!

    Посмотри мою удачу богатырскую:

    Вон я привез Соловья-разбойника на двор к тебе».

    Князь Владимир пошел вместе с Ильею на широкий двор посмотреть его богатырской удачи. Вышли тут и князья, и бояре, и богатыри: Самсон Колыванович, Сухан, сын Доман- тьевич, Святогор, Полкан, семь братьев Сбродовичей, мужики Залешане (Заолешане) и два брата Хапиловы (так именует пес- ня); всего их было тридцать молодцов. Илья стал уговаривать Соловья: «Послушай меня, Соловей-разбойник,

    Посвисти, Соловей, по-соловьиному, Пошипи, змей, по-змеиному,

    Зрявкай (зареви), зверь, по-туриному

    И потешь князя Владимира».

    Соловей засвистал по-соловьиному, оглушил князей и бояр, зашипел по-змеиному, заревел по-туриному. Князья и бояре испугались, наползались по двору на карачках, тут же и сильные могучие богатыри. Со двора разбежались кони, и сам Владимир-князь с дорогой княгиней едва жив стоит и го- ворит Илье: «Илья Муромец сын Иванович, уйми ты Соловья- разбойника: эта шутка нам не надобна».

    Очевидно, что Илья остался в Киеве и сел богатырем за княжий стол. Из других песен видно, что он оберегает русские пределы; в лубочной сказке говорится, что он разбил идолище. В Сборнике Кирши Данилова несколько раз говорится об Илье в отдельных песнях, которые более и более определяют его мо- гучий, спокойный, важный и тихий образ. На Киев подымался злой Калин-царь. Калин-царь имеет вид татарского хана: его на- шествие дышит, в песне, ужасом нашествия татарского, – анах- ронизм очевиден: явление позднейшее перенесено в древней- шую эпоху. Впрочем, сама песня тем не менее древняя. Вместе с Калином собиралось силы на сто верст во все четыре стороны. Не дошед до Киева за семь верст, Калин стал у Днепра, написал ярлыки скорописчатые, выбрал огромного татарина выше всех ростом и послал с ним в Киев. В ярлыках написано:

    Что возьмет Калин-царь стольный Киев-град, А Владимира-князя в полон полонит,

    Божьи церкви на дым пустит.

    Татарин сел на коня и приехал в Киев на княженецкий двор; соскочил татарин с коня; он не вяжет коня, не приказы- вает, бежит в светлые гридни,

    А Спасову образу не молится, Владимиру-князю не кланяется И в Киеве людей ничем зовет.
    Татарин бросил ярлыки на круглый стол перед великим князем Владимиром и, уходя, выговорил слово:
    Владимир-князь, стольный киевской! А наскоре сдай ты нам Киев-град,
    Без бою, без драки великия
    И без того кровопролития напрасного. Опечалился Владимир; наскоро распечатал и прочел ярлыки.
    По грехам над князем учинилося – Богатырей в Киеве не случилося,
    а Калин-царь под стеною, и с Калином страшная сила.
    Не окончено было еще это дело, еще не выехал из Кие- ва татарин, а Василий-пьяница взбежал на стрельную башню, взял свой лук разрывчатый и перяную стрелу и выстрелил в Калина-царя; в него не попал, попал в зятя его, Сартака, прямо в правый глаз, и ушиб его до смерти. Оскорбился Калин: как! еще первую беду враги его не свалили с плеч, а уже другую затеяли: убили его любимого зятя. Калин послал другого тата- рина к князю Владимиру, чтобы выдали виноватого.

    Но вот, спустя немного времени, с полуденной стороны,

    Что ясный сокол в перелет летит, Как белый кречет перепархивает,

    мчится на коне старый богатырь, Илья Муромец. Приехал на княженецкий двор,

    Не вяжет коня, не приказывает, Идет во гридню, во светлую;

    Он молится Спасу со Пречистою, Бьет челом князю со княгинею,

    И на все четыре стороны, А сам Илья усмехается:

    Гой еси, сударь Владимир-князь! Что у тебя за болван пришел,
    Что за дурак неотесанный!
    В ответ князь Владимир подал Илье ханские ярлыки. Илья прочел. «Пособи мне, Илья Муромец, – сказал Влади- мир, – думушку думать; сдать ли мне, не сдать ли Киев, без бою, без драки, без кровопролития напрасного?» – «Ни о чем не печалься, Владимир, князь киевский, – отвечает Илья, – Бог наш Спас оборонит нас, Пречистая и всех сохранит. Насыпай мису чистого серебра, другую красного золота, третью скат- ного жемчуга, и поедем со мной к Калину-царю со своими честными подарками. Этот татарин-дурак прямо нас доведет». Князь нарядился поваром, замарался котельной сажей и пое- хал с Ильею в стан татарский. Приехав, Илья соскочил с коня, кланяется царю и говорит: «Калин-царь, злодей Калинович! Прими дорогие подарки от великого князя Владимира,
    А дай ты нам сроку на три дня В Киеве нам приуправиться, Отслужить обедню с панихидами, Как-де служат по усопшим душам, Друг с дружкой проститися».

    Вот чего требует Илья; понятен смысл этого требова- ния. Царь отвечает: «Илья Муромец! Выдайте нам виновато- го, который застрелил моего любимого зятя». – «А ты слушай, Калин-царь, что велят, – говорит Илья, – прими подарки от великого князя Владимира; где нам искать этого человека и вам отдавать?» Калин принял подарки с бранью и срока не дал. Обидно стало Илье, что не дал Калин-царь сроку ни на три дня, ни на три часа, и сказал он ему:

    Собака, проклятый ты, Калин-царь! Отойди с татарами от Киева!

    Охота ли вам, собака, живым быть?

    Обидно стало и царю такое слово; он велел татарам схва- тить Илью. Схватили Илью,
    Связали ему руки белыя
    Во крепки чембуры шелковые20.
    Вновь оскорбился Илья, но еще терпит и повторяет толь- ко царю слова свои:
    Собака, проклятый ты, Калин-царь! Отойди с татарами от Киева!
    Охота ли вам, собака, живым быть?
    Вновь рассерженный, Калин-царь плюет Илье в ясные очи, говоря: «Всегда хвастливы русские люди. Весь опутан стоит пе- редо мною да еще хвастает». Сильно оскорбился Илья; за вели- кую досаду показалось ему, что плюет ему царь в ясные очи:
    Вскочил в полдрева стоячего,
    Изорвал чембуры на могучих плечах...

    Не допускают Илью до доброго коня и до его тяжелой палицы, до медной, литой в три тысячи пуд. Схватил Илья татарина за ноги, того самого, который ездил в Киев, и начал татарином помахивать:

    Куда ли махнет – тут и улицы лежат, Куды отвернет – с переулками;

    А сам татарину приговаривает: А и крепок татарин, не ломится,

    А и жиловат, собака, не изорвется.

    Видно, не тому дивится Илья, что вокруг него валятся та- тары, а тому, что татарин, который ему служит вместо палицы, не ломается и не рвется; это шутка силы, все вокруг себя превос- ходящей. Какое нужно спокойствие силы, чтобы заметить кре-

    пость татарина в такую минуту и чтобы пошутить так. Но только сказал Илья свои слова, как оторвалась татарская голова,

    Угодила та голова по силе вдоль

    и на полете бьет и ломит татар. Побежали татары, потонули в болотах и реках. Воротился Илья к Калину-царю, схватил его в белые руки,

    Согнет его корчагою,

    Воздымал выше буйной головы своей, Ударил его о горюч камень,

    Расшиб его в крохи пирожныя*. Бегут остальные татары и заклинаются:

    Не дай бог нам бывать ко Киеву,

    Не дай бог нам видеть русских людей, Неужто в Киеве все таковые?

    Один человек всех татар прибил.

    А Илья Муромец пошел искать товарища своего, Василия Игнатьева, пьяницу: он один в Киеве поднял руку на татар, и Илья идет искать его; скоро нашел он его на Петровском кру- жале и привел к князю Владимиру.
    А пьет Илья довольно зелена вина
    С тем Васильем со пьяницей,
    И называет Илья того пьяницу
    Василья братом названым.
    В этом рассказе также является нрав и обычай Ильи. Как он спокоен, как медлит он идти на бой, как он долготерпелив, и

    * Вместо «пирожныя» в издании Сборника К<ирши> Д<анилова> постав- лены точки21, это замечание сделано нами, ибо к крохам придается и этот эпитет. – Прим. К. С. Аксакова.

    только в крайнем случае, когда лопнуло наконец его терпение и вооружается он всею грозною своею силой, – как он необори- мо могуч и велик. В этом образе любимого русского богатыря как не узнать образа самого русского народа.

    Другой рассказ об Илье, находящийся в Сборнике Кир- ши Данилова, полон таких намеков, которых нет возможности разрешить без новых данных. Здесь является новое лицо: Збут Борис-королевич, сын или внук Задонского короля. Переска- жем и этот рассказ.

    Из славного города Киева выезжали два могучие бо- гатыря: Илья Муромец и брат его названый, Добрыня Ни- китич; они выехали на чистое поле, в верху реки Череги, и подъехали к Сафат-реке. Тогда Илья сказал: «Молодой До- брынюшка Никитич! поезжай ты за горы высокие, а я поеду подле Сафат-реки». Добрыня поехал за высокие горы, наехал на белый шатер, и подумалось ему, что в шатре сильный мо- гучий богатырь. Из белого полотняного шатра вышла баба Горынинка и завела ссору с Добрынею. Добрыня соскочил с коня и кинулся на бабу Горынинку; начался бой; бились они палицами тяжкими.

    У них тяжкие палицы разгоралися, И бросили они палицы тяжкие;
    Они стали уже драться рукопашным боем.
    Между тем Илья Муромец ездил подле Сафат-реки, нае- хал на бродучий след и поехал по следу; увидал он богатыря в чистом поле, Збута Бориса-королевича. В это время молодой Збут-королевич отвязывал от стремени вы-жлока22 и спускал с руки ясного сокола; он выжлоку наказывает:
    А теперь мне не до тебя пришло.
    А и ты бегай, выжлок, по темным лесам
    И корми свою буйну голову, – И ясну соколу он наказывает: Полети ты, сокол, на сине море
    И корми свою буйну голову;
    А мне, молодцу, не до тебя пришло.
    Замечательная минута, в которую является Збут- королевич; почему отпускает он и выжлока и сокола, почему молодому богатырю не до них пришло – неизвестно; но ми- нута эта необыкновенная, не незначительная в его жизни. Илья подъезжает к нему. Молодой Збут-королевич пустился на старого богатыря Илью Муромца и выстрелил ему в грудь из тугого лука; он попал ему в грудь, но, видно, это ничего Илье Муромцу. Он (Илья Муромец)
    Не бьет его палицей тяжкою,
    Не вымает из налушна тугой лук23, Из колчана калену стрелу,
    Не стреляет он Збута-королевича;
    он только схватил его в белые руки и бросил выше дерева; не взвидел свету кинутый на воздух королевич и назад летит к земле. Илья подхватил его на богатырские руки, положил на землю и стал спрашивать его дядину (дедину?!) отчину. «Если б я сидел у тебя на груди, – отвечает Збут-королевич, – я спо- рол бы тебе белую грудь». Илья дал ему почувствовать силу своей богатырской руки, и Збут сказал, что он – того короля Задонского. Заплакал тогда Илья Муромец,

    Глядючи на свое чадо милое.

    «Поезжай, – говорит он Збуту, – поезжай, Збут Борис- королевич, к своей матушке. Если б ты попал на наших русских богатырей, не отпустили бы они тебя живого от Киева». Збут поехал и приехал к царю Задонскому, к своей матушке и стал ей рассказывать: «Я ездил, матушка, на потешные луга князя Владимира; в поле наехал я на старого богатыря и выстрелил ему в грудь; схватил меня в руки старый богатырь среди чи- стого поля, чуть не забросил меня за облако, и опять подхватил

    на руки». Тогда мать Збута ударилась о землю и едва говорит в слезах: «О, Збут Борис-королевич! Зачем наезжал ты на старо- го богатыря? Не надо бы тебе с ним драться; надо бы съехаться в чистом поле и надо бы тебе ему поклониться о праву руку до сырой земли; по роду он тебе батюшка, старый богатырь Илья Муромец сын Иванович».
    В это время Илья поехал на высокие горы искать назва- ного брата Добрыню Никитича. Он нашел его, все бьющего- ся с бабой Горынинкой; чуть душа его в теле полуднует. «Ты не умеешь драться с бабой, Добрыня Никитич, – сказал ему Илья Муромец, – надо драться иначе». Услыхав слова Ильи, покорилась баба Горынинка и сказала: «Не ты меня побил, До- брыня Никитич, а побил меня старый богатырь Илья единым словом». Добрыня вскочил на грудь бабе Горынинке, выхва- тил чингалище и хотел спороть ей грудь; но она взмолилась Илье Муромцу: «Илья Муромец, не прикажи мне резать грудь; у меня много в земле злата и серебра». Илья схватил Добрыню за руки, и баба Горынинка повела их к своему глубокому по- гребцу. Стали Илья с Добрыней у глубокого погребца, и удив- ляются богатыри, что много золота и серебра и цветного, все русского, платья. Оглянулся Илья Муромец в широкое поле; в это время Добрыня Никитич срубил бабе голову.

    Эта песня замечательная в отношении художественном, в отношении характеристики богатырей и, наконец, своими на- меками. Как художественна в песне минута, когда отвязывает Збут выжлока от стремени и спускает сокола с руки; это мно- гозначительная минута в его жизни; но почему? но как? – не- известно; об этом можно только догадываться. Сама эта неиз- вестность составляет художественную прелесть. Это минута, выхваченная из жизни; она сама ярко освещена, но ее окружает туман неизвестности прошедших и настоящих обстоятельств. Это особенный, чисто художественный взгляд на жизнь, когда вырванное из нее явление, поставленное ярко перед нами, дает предчувствовать много других явлений, его окружающих и с ним связанных, теряющихся в бесконечном пространстве жиз- ни, когда при этом, чисто частном, явлении человек чувствует

    все многообразие и бесконечность жизни, его окружающей. Здесь частное явление выходит перед вами как будто с обрыв- ками, которые и сообщают ему такой характер. Далее: как хо- рошо, и художественно хорошо, это простое движение Ильи, когда нагляделся он на золото и серебро, и вдруг захотелось ему оглянуться в поле, движение, которым воспользовался До- брыня, на беду бабе Горынинке. Относительно характеристики богатырей эта песня тоже очень важна. Как благодушен Илья, который богатыря, пустившего ему в грудь стрелу, только хва- тает на руки, кидает на воздух, опять подхватывает и кладет невредимого на землю, дав ему почувствовать свою силу. Мно- го также высказывают его собственные слова, отличающие его от других витязей: если бы ты попался нашим русским бога- тырям, они бы не отпустили тебя живого от Киева. Наконец, он хватает за руку Добрыню, не давая ему резать грудь у бабы Горынинки; только пользуясь тем, что Илья загляделся в поле, Добрыня срубает голову бабе. Как всюду, здесь явственно вы- ступает Илья, этот могучий выше сравнения, благодушный бо- гатырь! В этой песне есть замечательный намек, необъяснимый при том виде и количестве песен, в каком они нам известны. Збут-королевич – сын Ильи. В своем ответе Илье он не называет себя сыном короля Задонского, а просто говорит: я того короля Задонского; по этому ответу он мог принадлежать к его семье или роду, быть его внуком, происходить от него. Не говорится, чтобы его мать была женою короля Задонского. Когда Збут рас- сказал своей матери о встрече с Ильею, в песне говорится:

    Еще втапоры его (королевича) матушка, Того короля Задонского.

    Здесь этот оборот вовсе не значит, чтобы она была мате- рью короля Задонского; она – мать королевича. Выражение: того короля Задонского имеет свой отдельный смысл. Мы не имеем причины заключить из этого выражения, чтоб мать Збута была женою короля Задонского; она могла быть его дочерью, принадлежать к его семье. По всему мы, кажется, должны, ско-

    рее, предположить, что она дочь Задонского короля; нам кажет- ся, что и неоконченный оборот самый с родительным падежом может, скорее, означать это, как и вообще нисходящую линию. Припомним, что в этом смысле говорилось: храброго Долгоруко- го; и пр., что таким образом явились прозвища: живого, белого и пр. Алеша Попович также говорит про себя: «Меня зовут Але- шею Поповичем, из города Ростова, старого попа соборного». Но если справедливо наше предположение и мать Збута – дочь или родственница Задонского короля, то тем не менее требует объяснения самое обстоятельство. Илья Муромец, не так же ли, как Рустем, был некогда в гостях у короля Задонского, женился на его дочери или родственнице и уехал, уступая требованиям своей богатырской жизни или даже обязанности? Будем ждать, чтобы какая-нибудь вновь узнанная песня объяснила нам эту загадку; во всяком случае, мы несомненно уверены, что объяс- нение может быть только такое, которое вполне согласуется с чистым, благим и великим образом первого русского богатыря.
    Есть еще песня, очень важная для характеристики Ильи
    Муромца, вот она:
    Далече, далече, в чистом поле, что ковыль-трава в чистом поле шатается, ездит в поле стар матер человек, старый бога- тырь, Илья Муромец; конь под ним как лютый зверь; он сам на коне как ясен сокол. На этот раз было с Ильею много денег. На богатыря нападают станишники или разбойники; окружили его со всех сторон,

    Хотят его, старого, ограбити,

    С душой, с животом разлучить хотят.

    «Братцы-станишники, – говорит им Илья Муромец, – Убить меня, старого, вам не за что,

    А взяти у старого нечего».

    Илья вынул из налушна крепкий лук, вынул каленую стрелу:

    Он стреляет не по станишникам, Стреляет он, старый, по сыру дубу.
    Вспела тетива у тугого лука, угодила стрела в крепкий дуб, изломала дуб в черенья ножевые. Станишники попадали с коней, лежат без памяти на земле. Опомнившись, они бьют челом Илье Муромцу и просят взять их в вечное холопство (службу), обещая дать рукописанье служить ему до веку. На это Илья отвечает им только:
    А и гой есть (есте) вы, братцы станишники! Поезжайте от меня во чисто поле,
    Скажите вы Чуриле сыну Пленковичу
    Про старого козака Илью Муромца.
    В этой краткой песне является Илья со всем своим харак- тером. На него нападают разбойники: он может их всех пере- бить, но он не хочет кровопролития; он показывает им свою силу, разбивает стрелою вдребезги дуб и тем удерживает их нападение. Величавое благодушие Ильи здесь все на виду. Песня оканчивается намеком на какие-то отношения к Чуриле Пленковичу, намеком, необъяснимым покуда.

    В «Московском сборнике» (т. 1) помещена песня об Илье Муромце и о других богатырях; она сохранилась в очень древ- нем виде (хотя, конечно, есть и позднейшие наросты) и чрезвы- чайно замечательна. В ней рассказан бой богатырей с богаты- рем из земли козарской. Там сказано: земли жидовской, но мы принимаем объяснение А.С. Хомякова24, который так разумеет землю жидовскую. Название земли козарской землею жидов- ской показывает, по нашему мнению, чрезвычайную древность самой песни; ибо, следовательно, в эту эпоху было в свежей памяти, что козаре исповедуют веру жидовскую. Расскажем, хотя вкратце, эту замечательную песню.

    Под Киевом стоит богатырская застава; на заставе ата- ман – Илья Муромец; податаманье – Добрыня Никитич, еса- ул – Алеша Попович. Кроме того, были у них Гришка, бояр-

    ский сын, и Васька долгополый. Все богатыри были в разъезде: Гришка жил кравчим25; Алеша Попович ездил в Киев; Илья Муромец был в чистом поле; Добрыня ездил за охотою к сине- му морю. Возвращаясь с охоты, увидал Добрыня ископыть ве- ликую. А.С. Хомяков говорит, что это означает глыбу, вырван- ную копытом из земли26. Мы, может быть, только определим его мысль, если скажем, что это не глыба, вырванная из земли, а из самого копыта выпавшая земля, прежде туда набившаяся. Увидав эту ископыть, а ископыть была величиною с полпечи, догадался Добрыня, что тут проехал сильный богатырь. При- ехав на богатырскую заставу, он собрал братию приборную (т.е где все один к другому прибраны и составляют братский союз, где есть и общая казна) и говорит: «Что устояли мы на заставе, братцы, что углядели? Мимо заставы нашей проехал богатырь». Стали думать, кого послать за дерзким богатырем. Хотели послать Ваську долгополого. «Это неладно, – говорит Илья Муромец, – запутается Васька в длинных полах и про- падет понапрасну». Решили послать Гришку, боярского сына.
    «Неладно, – говорит опять Илья Муромец, –

    Гришка рода боярского – Боярские роды хвастливы;

    призахвастается он на бою и пропадет понапрасну». Решились на Алешу Поповича. «Неладно, – говорит опять Илья, – Алеша увидит на богатыре много золота и серебра, засмотрится и про- падет понапрасну». Как верно опять выставляется здесь харак- тер Алеши, он же и заведывает общею казной: как видно, день- ги по его части, и можно положиться на него, что он копейки не пропустит. Решили послать Добрыню, и Добрыня поехал и на- гнал богатыря, но когда помчался на него огромный козарский богатырь, когда задрожала земля и вода в озерах из берегов вы- ступила – Добрыня рад был только, что мог ускакать от страш- ного противника. Приехал Добрыня на заставу и рассказал все, как было. «Больше замениться некем, – говорит Илья, – видно, ехать самому атаману». Поехал Илья и нагнал козарина; он так

    же помчался на Илью, так же задрожала земля и выступила вода из озера, но не испугался Илья, и начался страшный бой. Пали- цы, сабли и копья изломались и были брошены; идет рукопаш- ный бой; они бьются до вечера, до полуночи, до бела света. По- скользнулась нога у Ильи, и упал он на землю. Козарин сел ему на грудь, вынул чингалище, чтоб пороть белую грудь, и смеется над Ильею. Лежит Илья под богатырем, но помнит он, что
    Написано было у святых отцов, Удумано было у апостолов,
    Не бывать Илье в чистом поле побитому.
    На земле втрое силы прибыло у Ильи, он ударил в грудь ко- зарина и вскинул его на воздух. Вскочил Илья, отрубил ему голо- ву и едет на богатырскую заставу. Встречает его Добрыня со всей братьею. Илья сбрасывает голову с копья и говорит только:
    Ездил во поле тридцать лет, Экова чуда не наезживал.

    В этой прекрасной и многозначительной песне, в которой Илья Муромец так выпукло и ясно выдается, образ его все тот же: та же неодолимая сила и то же спокойствие, отсутствие вся- кого раздражения этой силы в бою и отсутствие всякого тщес- лавия и похвальбы в победе; приехавши, Илья не хвастает и не удивляется своей победе, – он говорит только, что тридцать лет не наезживал такого чуда. Постоянно и везде представляет Илья полное и великое сочетание силы духовной и телесной; духовная умеряет грубость и материальность телесной силы, которая без нее была бы бесправна и оскорбительна.

    Но, создав богатыря страшной силы, народная фантазия не остановилась на этом. Она создает еще богатыря: необъят- ную громаду и необъятную силу; его не держит земля; на всей земле нашел он одну только гору, которая может выносить его страшную тяжесть, и лежит на ней, неподвижный. Прослы- шал о богатыре Илья Муромец и идет с ним померить силы;

    он отыскивает его и видит, что на горе лежит другая гора: это богатырь. Илья Муромец, не робея, выступает на бой, выни- мает меч и вонзает в ногу богатырю. «Никак, я зацепился за камушек», – говорит богатырь. Илья Муромец наносит второй удар, сильнее первого. «Видно, я задел за прутик, – говорит бо- гатырь и, обернувшись, прибавляет: – Это ты, Илья Муромец; слышал я о тебе; ты всех сильнее между людьми, ступай и будь там силен. А со мною нечего тебе мерить силы; видишь, какой я урод; меня и земля не держит; я и сам своей силе не рад».

    Как бы в дополнение и объяснение к образу Ильи Му- ромца, как бы в ответ на сокровенный вопрос: почему не мог- ло быть силы, еще более громадной, чем у Ильи, – народная фантазия становит пределы силе богатырской и создает образ силы необъятной, чисто внешней, материальной, не нужной и бесполезной даже тому, кто ею обладает. Эта сила уже без воли. Здесь сила приближается уже к стихии, как сила воды, ветра, и не возбуждает ни зависти, ни соревнования. Грустен образ этого одинокого богатыря, лежащего на единственной подымающей его горе, о котором и не упоминается больше в рассказах, – и еще более выигрывает богатырь Илья Муромец, величайшая человеческая сила, соединенная и с силою духа.

    В рассказе о громадном богатыре Илья Муромец как бы на сей раз отступает от своего обычая и права. В самом деле, нигде и никогда Илья не испытывает силы, не выказывает ее, не тешится ею, как другие богатыри; она всегда у него полезное орудие для доброго дела только; не любит крови его мирная, во- все не воинственная душа. Здесь же, напротив, он идет мерить силу. Но нужно было народной фантазии такое соперничество, чтобы высказать мысль народную; к тому же чисто внешняя и громадная сила вызвала и в Илье эту сторону силы внешней, и на сей раз он является только как богатырь; но он меряет силу с богатырем-стихией, с воплощенным чудом, и здесь понятно и возможно такое желание в богатыре Илье Муромце.

    Мы старались сколько возможно яснее очертить образ Ильи Муромца, первого русского богатыря и крестьянина, образ, верно сохраненный во всех рассказах и песнях, как это

    можно было видеть из всех свидетельств, приведенных нами. Сила и кротость, внешние битвы вследствие случайных обсто- ятельств и мир внутренний вследствие высокого православно- го строя его души, непобедимость богатыря и смирение хри- стианина, одним словом, соединение силы и телесной и силы духовной – таков наш русский богатырь Илья Муромец.
    Мы должны сказать еще об одной весьма замечательной песне, о которой мы уже упоминали мельком в нашей статье. Это песня об Илье Муромце: она помещена в «Москвитянине» (1843, № 11). Образ Ильи Муромца в ней не тот, каков во всех остальных песнях и рассказах; но песня составляет совершен- ный особняк и, очевидно, по самому сочинению, древности позднейшей. Это можно видеть уже и потому, что она пред- ставляет целое, с началом и концом, тогда как древние песни дошли до нас только в отрывках одной великой эпопеи; к тому же в песне этой не говорится о многих обстоятельствах, извест- ных нам из других песен и преданий. Кроме того, отношения Владимира и богатырей между собой, как видно, не те; встре- чаются слова эпохи позднейшей, напр<имер>, ваша милость, как эпитет Владимира, слуги, все государевы вотчины, – сло- ва, не встречаемые (что очень замечательно) в песнях древних. Владимир называется даже однажды царем. Тем не менее песня эта – произведение чисто народное и древнее, но только эпохи позднейшей; сверх всего этого многие выражения, обстановка и вообще склад всей песни показывают, что это не древняя Влади- мирская песня с позднейшими наростами, но что она сочинена была в позднейшее время и в свою очередь имеет наросты по- следующего времени; язык чисто сохраняет свой древний склад и силу. Илья Муромец послужил здесь канвой, конечно, по каким-нибудь отношениям, для нового народного создания. И понятно, что какую-нибудь особую, небывалую прежде мысль народ воплотил в образе своего народного богатыря. Итак, при- знавая эту песню все же за произведение народное, мы призна- ем за нею важное и великое значение. Но ее не надобно сме- шивать с древними песнями об Илье Муромце, как не надобно смешивать древнего и живущего до сих пор в общем народном
    предании Ильи Муромца с Ильей этой исключительной, но все же чисто народной и недаром сложившейся песни. Песня эта рассказывает всю повесть об Илье Муромце и поэтому гово- рит и о многих известных уже обстоятельствах; встречаются и выражения целиком из древнейших песен, но всему придан особый, только здесь встречающийся отпечаток; расскажем эту замечательную песню. В этой песне так же Илья Муромец про- сит благословения у отца на дальнюю дорогу; едучи в Киев до- рогой, которая залегла тридцать лет, он так же сшибает стрелою Соловья с гнезда и везет его с собою.
    Илья Муромец приезжает к городу Кидашу и избивает облегшую город литовскую силу. Это прибавка. В песне из- менена несколько встреча Ильи Муромца с сыновьями Соло- вья, которым Соловей не велит драться с Ильей, а поднести ему золота и серебра, но Илья не прельщается на это. Есть рас- сказ о дочери Соловья, которая была на Дунае перевозчицей и не хотела перевезти Илью Муромца. Сошедши с лошади и взяв повод в левую руку, Илья нарвал правой рукой дубов с кореньями, сделал мост, перешел и убил дочь Соловья. Этот рассказ тоже прибавление. Но далее, опять, так же как в древ- них песнях, приезжает Илья Муромец на двор княженецкий с Соловьем-разбойником, так же входит на пир князя Владими- ра, так же кланяется ему на все четыре стороны... но не тот же прием встречает крестьянин Илья. Владимир говорит ему:

    Еще здравствуй ты, детина-шельшина (сельщина). Ты, детина-шельшина, да деревенщина!

    Ты откуль едешь, да откуль идешь? Ты каких родов, да каких городов?

    Илья Муромец отвечает: «Я – города Мурома, села Кара- чарова, Илья Муромец сын Иванович:

    Я приехал ко вашею (й) ко милости, Прочистил я дороженьку да прямохожую, Прямохожую да прямоезжую,

    А из Мурома да до Кидаша, А из Кидаша да до Киева
    Все до вашею (й) да до милости
    Я убил ( ушиб) Соловья вора-разбойничка, Вор-разбойничка да вор Ахматова,
    Да привез его к вам на показанье».
    «Врешь ты, детина-шельшина, полыгаешься, – отвечает ему Владимир, – издеваешься надо мною, князем». – «Иди на свой широкий двор, – говорит князю Илья, – изволь смотреть Соловья- разбойника». Князь надел богатую шубу, зарукавья и ожерелья, и повели его слуги под руки на его широкий двор. Там
    У Ильи конь стоит, как гора лежит;
    у стремени привязан Соловей-разбойник. Князь просит его по- свистать по-соловьиному. Соловей отказывается.
    Тогда князь просит Илью, чтоб он заставил Соловья по- свистать по-соловьиному. Илья исполняет просьбу князя; Со- ловей слушается Ильи, засвистал, забил в ладони, зашипел и заревел, тогда:

    Темны лесы к земле преклонилися,

    Мать-река Смородина со песком сомутилася. Потряслись все палаты белокаменны,

    Полетело из дымолок (труб) кирпичье заморское. Полетели из оконниц стекла аглицкия,

    Еще князь-от стоит да в худой душе (чуть жив).

    Князь просит Илью унять Соловья-разбойника. Илья стал унимать его по-своему, схватил за черные кудри, ударил о землю, кинул вверх выше наугольной башни и хлопнул его на- последок о сырой камень. Так погиб Соловей-разбойник. Илью повели слуги под руки, посадили его с краю стола и с краю скамьи (а не в большое место). Тогда сам Илья говорит: «Слав- ный князь киевский и владимирский! дай мне оберучную

    чашу зелена вина в полтора ведра!» Несут чашу Илье; он берет одной рукой и выпивает одним духом. Ему кажется еще мало.
    «Дай, – говорит Илья, – еще чашу оберучную зелена вина в два ведра». Илья взял одной рукой чашу и выпил одним духом. Тут Илью маленько ошабурило, он хотел поладиться, поправиться и поломал дубовые скамьи и погнул железные сваи; а у князя было много гостей, бояре, купцы, богатыри. Илья Муромец поприжал их всех в большой угол. Князь говорит Илье: «Илья Муромец сын Иванович!
    Помешал ты все места да ученыя, Погнул ты у нас сваи да все железныя. У меня промеж каждым богатырем Были сваи железныя,
    Чтоб они в пиру да напивалися, Напивалися да не столкалися».
    Князь, сверх того, просит Илью: «Изволь у нас попить, по- есть, изволь у нашей милости воеводой жить». Но Илья отвечает:

    Не хочу я у вас ни пить, ни есть, Не хочу я у вас воеводой жить.

    Он встал на ноги, он вынул шелковую плетку о семи хво- стах с проволокой, он стал гостей поколачивать да поворачи- вать, бьет и сам приговаривает:

    На приезде гостя не употчивали,

    А на поездинах да не учествовали, – Эта ваша мне честь не в честь.

    Всех до единого избил Илья, не оставил никого на семена.

    Еще царь-то в ту пору, да в то времечко

    Собольей шубкой закинулся, – Илья-то тут – и был, и нет, –

    Нет ни вести, ни повести, Ныне и до веку.
    Из последних слов видно, что Илья скрылся куда-то, и тем оканчивается о нем песня, напоминающая своим оконча- нием сказание о Марке-кралевиче и Фридрихе Барбаруссе.
    Кроме богатырей, о которых мы так подробно говорили, есть и другие богатыри того же Владимирова времени; о них говорится в Сборнике Кирши Данилова. Скажем и о них; но отдавать такой же подробный отчет об этих богатырях мы не считаем нужным, ибо особенности их не выдаются в тех, по крайней мере, песнях, которые дошли до нас; вероятно, все это нашли бы мы в тех песнях, которые нам неизвестны; намеки на другие песни или рассказы о богатырях встречаются и здесь. Из всех других песен Сборника К<ирши> Д<анилова> видно, как все витязи, все удалые молодцы съезжались со всех сторон
    «к городу Киеву, ко ласковому князю Владимиру», и не только витязи, но и бояре и купцы богатые, да и все, кого только ма- нил Киев и князь его, Владимир Красное Солнышко.
    К Владимиру едет богатый Дюк Степанович, в своем се- ребряном куяке и панцире, в золотой кольчуге, с своими стре- лами драгоценными, из которых трем стрелам цены нет.

    Потому тем стрелам цены не было: Колоты они были из трость-дерева, Строганы те стрелы во Новегороде, Клеены оне клеем осетра рыбы, Перены они перьецом сиза орла,

    А сиза орла, орла орловича, А того орла, птицы камския.

    В ушах у каждой стрелы вставлено по драгоценному кам- ню; подле ушей перевито аравийским золотом. Сам Дюк мо- лод и красавец; все гости Владимира дивились, глядя на него, когда явился он среди них на пиру княженецком. В рассказе о Дюке Степановиче виден также намек: ибо Владимир, оскор-

    бленный тем, что Дюк осудил его пировое угощенье, и приехав в его богатый дом с намерением (как можно догадываться) не- приязненным, говорит Дюку:
    Каково про тебя сказывали – Таков ты и есть.
    Ко Владимиру едет и Михайло-козарин, почти так же, как и Дюк, богато вооруженный:
    А и едет ко городу Киеву,
    Что ко ласковому князю Владимиру, Чудотворцам в Киеве молитися
    И Владимиру-князю поклонитися.
    У Владимира на пиру сидит и Поток Михайло Ивано- вич. Послал Потока Владимир настрелять ему гусей, белых лебедей, перелетных малых уточек. Поток не пьет ни пива, ни вина, молится Богу и идет вон из гридни. Скоро садится Поток на доброго коня; только его и видели, как он за ворота выехал, а там

    В чистом поле лишь дым столбом.

    Исполнил Поток просьбу Владимира, настрелял птиц и хочет уже ехать от синего моря, – вдруг видит белую лебедь; она была через перо вся золотая, головка увита красным золо- том и усажена скатным жемчугом. Взял Поток лук и стрелу, натянул лук,

    Заскрипели полосы булатныя, И завыли рога у туга лука.

    И только что спустить было ему калену стрелу, как заго- ворила белая лебедь: «Не стреляй меня, Поток Михайло Ива- нович; я, может быть, пригожусь тебе». Лебедь вышла на берег

    и вдруг обернулась красной девицей. Поток воткнул в землю копье, взял за белые руки девицу, целует ее в уста. Красная девица согласилась выйти за него замуж, опять обернулась ле- бедью и полетела к Киеву. Поток, не мешкая, поскакал туда же. Окончание этой песни напоминает известный рассказ из
    «Тысячи и одной ночи».
    На богатырской скамье, в светлой гридне Владимира, сидит и Иван, гостиный сын, хотя он, кажется, и не богатырь; он добрый и простой малый. На пиру княженецком и Иван Годинович, также не называемый богатырем; его сватает Владимир на дочери Дмитрия, богатого гостя в Чернигове. На пиру у князя и Ставр-боярин. На пиру же сидят и Авдо- тья, жена Блудова (Блуда), и Авдотья, жена Чесова (Чеса). Сын первой Горден Блудович тоже не в числе богатырей, но, может быть, это только по ранней молодости, потому что Гор- ден – могучий юноша. Он заступается за мать, оскорбленную на пиру Авдотьей, Чесовой женой, перебивает всех ее девять сыновей и потом женится на ее дочери, Авдотье Чесовичне. В Киев приходят и богомольцы, сорок калик со каликою, на пути в Ерусалим; это песня высокого достоинства и весь- ма замечательна. Наконец к Владимиру приезжает богатый гость, Соловей Будимирович. Мы не говорим о нем, как и о других лицах Владимирова времени, подробно; задача нашей статьи: богатыри князя Владимира, но не весь мир его. Со временем, может быть, мы скажем о всей этой праздничной эпохе, также и о последующих, как представляются они в на- ших песнях. Песня о Соловье Будимировиче прекрасна; она начинается этими многозначащими словами, которые могут быть эпиграфом к русской народной поэзии:

    Высота ли, высота поднебесная, Глубота, глубота – океан-море, Широко раздолье по всей земли!

    В этих стихах становит себе размеры русский человек, –

    и какие размеры!

    заметка о значении ильи Муромца27

    В детстве я не раз слыхал рассказы об Илье Муромце, и из того, что сохранила моя память, есть некоторые подроб- ности и особенности, которые, сколько мне известно, не на- ходятся вовсе, или, по крайней мере, не в том виде, в песнях и сказках и которые передать во всеобщее сведение, кажется мне, будет не лишним.
    Рассказ начинается, как обыкновенно, с того, что Илья Муромец сидел сиднем тридцать лет. Однажды, когда отец и вся семья его были на работе, приходят к нему двое старцев и говорят: «Илья Муромец, принеси нам напиться». Илья от- вечал, что он встать на ноги не может и вот тридцать лет си- дит сиднем. «Встань и принеси!» – говорят ему старцы. – Илья Муромец встал и принес ведро воды старцам. – «Выпей сам», – говорят они ему. – Илья выпил. – «Что ты в себе слышишь?» – спрашивают его. «Слышу богатырскую силу», – отвечает Илья.

    «Поди принеси еще ведро», – говорят старцы. – Илья прино- сит. – «Выпей!» – Илья выпивает. – «Что ты теперь слышишь в себе?» – спрашивают старцы. – «Если б ввернуть кольцо в зем- лю, – отвечает Илья, – то я бы всю землю перевернул»*. – «Это много, – говорят старцы, – поди принеси еще ведро». – Илья принес. – «Выпей». – Илья выпил, и силы в нем поубавилось**. –

    «Довольно тебе этой силы», – сказали старцы и ушли. – Илья встал и пошел к своим на работу. Как только увидали его, так

    закричали в изумлении: «Смотрите-ка: Илья идет!»***

    * Мне помнится, он определил эту силу тем, что он мог бы сделать, – но чем, я наверное не помню; как будто тем, что он вырвет дерево с корнем. –

    Прим. К. С. Аксакова.

    ** Не помню, на сколько: в половину ли или до той силы, какая послышалась после первого ведра. – Прим. К. С. Аксакова.

    *** Я не помню ясно, на какой работе была семья Ильи; но помню, что он принял в этой работе участие и изумил необычайною силою. Чуть ли это не была рубка леса, и Илья, принявшись помогать, стал с корнем рвать дере- вья. – Прим. К. С. Аксакова.

    Когда Илья, взяв благословение у отца и матери, пустил- ся в путь по направлению к Киеву, то, следуя берегом Оки, встретил он в узком месте богатыря (помнится, Зюзю по име- ни), который один тащил расшиву. «С дороги!» – кричал бо- гатырь. Обидно показалось Илье; он не дал дороги, схватил богатыря в руки и кинул вверх, и потом опять подхватил его на руки и поставил на землю. Богатырь, пока летел вверх и падал вниз, успел сказать сто раз: «Виноват, Илья Муромец, вперед не буду». Здесь нельзя не заметить приема Ильи, к которому он не раз прибегает в схватках богатырских: прием этот – схва- тить на руки и кинуть вверх, а потом подхватить и безвредно опустить на землю. Илья бьет неохотно, только в крайних слу- чаях; а где нет этой неприятной для него необходимости, он только показывает, безвредно, свою богатырскую силу, чтобы заставить уступить себе, чтоб заставить смириться своего вра- га; так мечет он вверх своих противников; так, когда нападает на него толпа разбойников, он стреляет не в них, а в дуб, кото- рый разлетается вдребезги, – и разбойники падают на землю.
    Я слышал еще следующий рассказ. Илья Муромец, после многих совершенных им богатырских подвигов, не найдя себе равного силою, заслышал, что есть один богатырь силы непо- мерной, которого и земля не держит и который на всей земле нашел одну только могущую выдержать гору и лежит на ней. Илье Муромцу захотелось с ним померяться. Пошел он искать этого богатыря и нашел гору, а на ней лежит огромный богатырь, сам как гора. Илья наносит ему удар. «Никак, я зацепился за су- чок», – говорит богатырь. – Илья, напрягши всю свою силу, по- вторяет удар. – «Верно, я за камешек задел», – говорит богатырь; оборотясь, он увидел Илью Муромца и сказал ему: «А, это ты, Илья Муромец! Ты силен между людьми, и будь между ними силен, а со мною нечего тебе мерять силы. Видишь, какой я урод; меня и земля не держит, нашел себе гору и лежу на ней».

    Образ этого громадного богатыря, которого обременила, одолела собственная сила, так что он стал неподвижен, – весьма замечателен. Очевидно, что он выходит вне разряда богатырей, к которым принадлежит Илья Муромец. Это богатырь-стихия.

    Нельзя не заметить в наших песнях следов предшествующей эпохи, эпохи титанической или космогонической, где сила, по- лучая очертание человеческого образа, еще остается силою ми- ровою, где являются богатыри-стихии. Вочеловечение этих сил имеет свои степени; не все богатыри этой первозданной эпохи одинаково носят на себе стихийный характер; но один более, другой менее, один дальше, другой ближе к людям. К таким богатырям принадлежат, кажется, те, которых вдруг одного за другим, по именам только и при случае, исчисляет песня Влади- мировой эпохи, которые Бог знает откуда появляются толпою и о которых в ней ничего не повествуется. Таковы Полкан, Свято- гор и др.; с течением времени, при повторении песенном, значе- ние их могло забыться и образ утратить свой отпечаток. Не их ли должно разуметь под «старшими богатырями», которые не- известно откуда, как бы с облаков, смотрят на Илью и взор кото- рых сопровождает его во всю его поездку? Недавно найденная одним просвещенным любителем старины превосходная древ- няя песня о Святогоре говорит в пользу нашего мнения. Песня рассказывает именно, как Святогор хотел найти вес или тягу земли, т.е. такую тяжесть, которая бы равнялась тяжести земли, хотел найти и поднять эту тяжесть: дело чисто титаническое. Такая же, выступившая за обыкновенные пределы, титаниче- ская мировая сила обняла Илью, когда он после второго ведра сказал: «Поверну всю землю». Но старцы умерили эту силу и возвратили ее в пределы силы человеческой. Илья Муромец не принадлежит к титанической, но к богатырской эпохе; он есть величайшая, первая человеческая сила.

    о русском воззрении

    Недавно одно выражение, употребленное в объявлении о

    «Русской Беседе», подало повод к нападениям и толкам. Вы- ражение это: русское воззрение. Оно точно не было объясне- но, потому что это казалось излишним, и предполагалось, что оно не затруднит ничьего понимания. Однако послышались

    возражения такого рода: «Воззрение должно быть общечело- веческое! Какой смысл может иметь русское воззрение?» Но неужели можно было думать, что в программе «Русской Бесе- ды» предполагалось такое русское воззрение, которое не будет в то же время общечеловеческим. Подобного мнения, конечно, нельзя допустить, особенно со стороны тех людей, которым придают название славянофилов, которые обвиняются в при- страстии будто бы к России и которые, конечно, не захотят ли- шить ее высшего достоинства, т.е. человеческого.
    Теперь скажем о самом выражении, так странном для не- которых. Разве воззрение народное исключает воззрение общече- ловеческое? Напротив. Ведь мы говорим, например: английская литература, французская литература, германская философия, гре- ческая философия. Отчего же это никого не смущает? А ведь в литературе, в философии, если она английская, немецкая и т.д., выражается и воззрение народное. Все это признают. А если при- знают за другими народами, то почему не признать и за русским? Если народность не мешает другим народам быть общечеловече- скими, то почему же должна она мешать русскому народу? Дело человечества совершается народностями, которые не только от- того не исчезают и не теряются, но, проникаясь общим содержа- нием, возвышаются и светлеют и оправдываются как народности. Отнимать у русского народа право иметь свое русское воззрение – значит лишить его участия в общем деле человечества.

    Мало того: тогда только и является произведение литерату- ры или другое какое, вполне общечеловеческим, когда оно в то же время совершенно народно. «Илиада» Гомера есть достояние всемирное и в то же время есть явление чисто греческое. Шек- спир есть поэт, принадлежащий всему человечеству и в то же время совершенно народный, английский. А именно этой-то на- родности, этого-то самобытного воззрения и недостает нашей ум- ственной деятельности; а оттого, что в ней нет народности, нет в ней и общечеловеческого. Мы уже полтораста лет стоим на почве исключительной национальности европейской, в жертву которой приносится наша народность; оттого именно мы еще ничем и не обогатили науки. Мы, русские, ничего не сделали для человече-

    ства именно потому, что у нас нет, не явилось, по крайней мере, русского воззрения. Странно было бы нападать из любви к народ- ности на общечеловеческое: это значило бы отказывать своему народу в имени человеческом. И конечно, таких нападений нель- зя ожидать от «Русской Беседы», считающей, по смыслу своей программы, общечеловеческое – народным русским достоянием. В чем же спор? Постараемся представить его в настоящем свете.

    Русский народ имеет прямое право, как народ, на обще- человеческое, а не чрез посредство и не с позволения Западной Европы. К Европе относится он критически и свободно, при- нимая от нее лишь то, что может быть общим достоянием, а на- циональность европейскую откидывая. Он относится точно так же к Европе, как ко всем другим, древним и современным, наро- дам и странам: так думают люди, называемые славянофилами. Европеизм, имея человеческое значение, имеет свою, и очень сильную, национальность: вот чего не видят противники наших мнений, не отделяющие в Европе человеческого от националь- ного. Итак, спор, понятый настоящим образом, совершенно пе- ременяет свое значение. С одной стороны, т<ак> н<азываемые> славянофилы стоят за общечеловеческое и за прямое на него право русского народа. С другой стороны, поборники Западной Европы стоят за исключительную европейскую националь- ность, которой придают всемирное значение и ради которой они отнимают у русского народа его прямое право на общечеловече- ское. Итак, наоборот, т<ак> н<азываемые> славянофилы стоят за общечеловеческое, а противники их за исключительную на- циональность. С одной стороны, чувство свободы и любви; с другой, чувство зависимости и преданности авторитету.

    Вот настоящее положение вопроса. Но противники наши едва ли и перед собой захотят с этим согласиться.

    еще несколько слов о русском воззрении

    Русское воззрение! Мы уже говорили, что это выражение, сказанное «Русскою Беседою», выражение мысли столь про-
    стой и истинной, возбудило недоразумения и толки; они про- должаются и теперь. Вследствие этих недоразумений и толков
    «Русская Беседа» пыталась объяснить своим противникам это выражение и эту мысль; но, несмотря на ее старания, мысль остается как будто непонятною, и само выражение не перестает казаться непонятным. «Русский вестник»*, в своих заметках от- зываясь о «Русской Беседе», поднимает тот же вопрос о русском или, лучше, вообще о народном воззрении, придает этому во- просу важность, какую он точно имеет, и хотя и соглашается со статьею одного из сотрудников «Русской Беседы», но статью другого отвергает, между тем как обе статьи между собою со- вершенно согласны. В то же время, выражая свое мнение о зна- чении народности в деле всечеловеческом, «Русский вестник» противоречит статье, с которой соглашается, и, быть может, противоречит себе самому. «Русский вестник» называет, между прочим, народность сосудом и местом, чем весьма умаляет ее значение: сосуд не участвует в том содержании, которым его на- полняют; в него можно влить что угодно; он равнодушен к тому, что в нем находится. Место точно так же не участвует деятельно в том, что на нем выстроено; оно равнодушно к тому, что на нем становит зиждущая рука. Эти выражения, освещая мнение «Рус- ского вестника», показывают, что оно совершенно не согласно с мнением «Русской Беседы», выраженным в двух упомянутых статьях. Неужели, на основании слов «Русского вестника», мож- но применить к народности одну русскую пословицу и сказать так: народность что мешок**: что положишь, то несет?

    В 12 кн. «Р<усски>й в<естник>», разбирая статью Ю.Ф.

    Самарина2, пространнее говорит о народности, высказывает

    * Статья наша не есть антикритика; ибо не таково на сей раз наше наме- рение. Но с «Русским вестником» (мы говорим о заметках) можно вести се- рьезный и приличный спор и беседу. Позволим себе маленькую нескром- ность: по благородному тону «заметок», по желанию представить вопрос в настоящем свете, по достоинству изложения и серьезности взгляда мы узнали главного редактора «Русского вестника» и бывшего редактора

    «М<осковских>ведомостей», знакомого всей России их прекрасным изда-

    нием1. – Прим. К. С. Аксакова.

    ** То есть: то же, что мешок. – Прим. К. С. Аксакова.

    по этому поводу странные или ошибочные мысли и, кажется, ложно понимает мысль своих противников. Какая-то темнота и неопределенность заметны в словах его. Видно, что вопрос о народности далеко не представляется у нас в той ясности, которая, кажется, должна бы быть его принадлежностью, ибо вопрос этот так прост.
    Да, мы не думали, чтобы пришлось доказывать закон- ность и необходимость русского воззрения или вообще воз- зрения народного. Но, видно, еще не пришло время, когда это будет ясно само собою. Самое непонимание даже мысли о необходимости русского воззрения есть доказательство, что мы еще не так близки к самобытной эпохе и что наше под- ражательное направление еще не прошло. Скажем, кстати, что этот спор о народности воззрения был бы непонятен ни для француза, ни для немца, ни для англичанина (для англи- чанина всего менее). У этих народов народность действует постоянно, чувство ее живо, мысль вытекает прямо из нее и стремится к общечеловеческому. Народность их лишь только возвышается и светлеет на общечеловеческом деле (как ска- зали мы в № 1 «Р<усской> Беседы»); странно было бы дока- зывать этим народам необходимость их народного воззрения, когда оно у них есть и неотъемлемо слито со всею их жизнью, со всеми их подвигами. Именно они-то, народы западные и западная мысль, никогда не стали бы отказывать русскому на- роду в праве на самостоятельное воззрение. Мир славянский настолько для них и важен, насколько он самобытен и своео- бразен. Но у нас другое дело: у нас этот вопрос не странен или, лучше, кажется странным для иных с противоположной совершенно стороны. Англичанин, француз, немец отвечали бы: да как же может быть общечеловеческое без народного в то же время воззрения? А у нас говорят: да как же при народ- ном воззрении может быть общечеловеческое?

    Но, быть может, спор заключается в словах. Хорошо бы, если бы так! Но нет. Это не в словах спор. Постараемся еще раз высказать со всею возможною ясностью наши мысли о народ- ном воззрении.

    Прибегнем к сравнению. Сравнение не доказательство, скажут нам. Положим, так, но сравнение есть объяснение во- проса, а это едва ли не всего нужнее. Главною причиною спо- ров, по большей части, служит то, что вопрос не объяснен. Итак, постараемся объяснить вопрос; тогда, может быть, и до- казательств не нужно будет. Впрочем, сравнение, к которому мы намерены прибегнуть, почти и не сравнение, а совершенно однородное дело.

    Случается нередко, что человек (очень умный даже) на- ходится под влиянием другого, который для него то же, что безусловный наставник или непогрешимый учитель. Такой человек на все смотрит глазами своего учителя, повторяет его мысли, даже выражения, повторяет с толком, объясняет их хо- рошо, но постоянно живет чужим умом. Такой человек не име- ет самостоятельного взгляда на вещи, не имеет своего мнения, а между тем поприще знания и понимания так бесконечно, как бесчисленны стороны неисчерпаемой истины! Было бы и ему над чем потрудиться, принести и от себя что-нибудь в общую сокровищницу человечества, была бы и для него своя доля ра- боты, сообразная с его талантами, с его личностью. Учитель его беспрестанно приходит к новым мыслям, беспрестанно де- лает открытия, а он, вечный покорный ученик, принимает их, повторяет... и довольствуется этою служебною деятельностью. При виде такого человека очень естественно возникает совет, который дают ему одни: «Перестань повторять только чужие мысли, взгляни на вещи сам, имей свое мнение, мнение само- стоятельное. Ты удивляешься своему учителю; но учитель твой потому и открывает новые идеи, что самостоятелен. Будь же самостоятелен и ты; тогда и ты что-нибудь сделаешь на пользу общую». Совет, кажется, очень законный, не правда ли? Совет, который дадим мы всякому человеку. Но гораздо легче принимать и повторять, хотя и с толком, чужие мысли, чем ду- мать самому; гораздо удобнее роль смиренного последователя и ученика, безусловно восхищающегося учителем, чем роль самобытного деятеля, все подвергающего собственной кри- тике; гораздо приятнее призрак умственной деятельности, не

    нами совершаемой, но нами отражаемой в себе; гораздо мень- ше труда быть несамостоятельным и гордо светиться чужим, заемным, дешево добытым блеском... И вдруг раздается про- тивоположный совет: разве может быть свое мнение, свое воз- зрение? Воззрение должно быть общечеловеческое. «Должно иметь воззрение не свое, а общечеловеческое». Громкая фраза, но ложная в самом построении своем. Общечеловеческое само по себе не существует; оно существует в личном разумении отдельного человека. Чтобы понять общечеловеческое, нужно быть собою, надо иметь свое мнение, надо мыслить самому. Но что же поймет тот, кто своего мнения не имеет, а живет чужими мнениями? Что же сделает, что же придумает он сам? Ничего: за него думают другие; а он живет под умственным авторитетом других и сам ничего не может сделать для обще- го дела. Только самостоятельные умы служат великому делу человеческой мысли. Скажите, спрашиваю я наконец: хорошо ли, если человек не имеет своего мнения! Надеюсь, что мне от- ветят: нет. Ведь только Молчалины говорят:
    В мои лета не должно сметь

    Свое суждение иметь3.

    Смейте, скажем мы, вопреки Молчалину, смейте иметь свое суждение всегда, несмотря ни на какой возраст, ни на ка- кой авторитет. Как скоро уже только вопрос возбудился о суж- дении, то на это отвечаем мы, что оно должно быть, и право на него всякий имеет.

    В этом весь вопрос. Народ не менее отдельного человека имеет право быть собою и иметь свою деятельность. Деятель- ность народа, как деятельность человека, должна быть само- стоятельна. Законное ли это требование? Должен ли народ быть самостоятельным и иметь, как каждый человек, свое мне- ние в деле науки и жизни или свое воззрение? Неужели это не ясно? Думаем, что с нами согласятся, по крайней мере, многие.

    Итак, под русским воззрением разумеется самостоя-

    тельное воззрение русского народа. Мы спрашиваем наших

    противников: отвергают ли они нужду и необходимость само- стоятельного воззрения в русском народе?

    Уяснивши по возможности самый вопрос, мы должны при- бавить еще несколько слов для дополнительного объяснения.

    Спросят: но как же может возникнуть свое или народное мнение? На это мы отвечаем, как уже и сказал Ю.Ф. Самарин в 1 № «Беседы», что народного мнения сочинять, составлять или выдумывать нечего и нельзя. Только освободитесь из-под чуждого умственного авторитета, только станьте самостоя- тельными, и вы без всякого труда и хлопот взглянете на вещи сами. Только перестаньте глядеть чужими глазами, и вы уже невольно в ту же минуту посмотрите своими глазами. Вовсе не нужно, чтоб вы все отвергали и всему противоречили, что было сделано до вас; этого быть не может, ибо тогда не было бы между народами единства человеческой жизни. Было бы крайне ложно, если б вы себе заранее задали такую задачу и искусственно усиливались бы ее исполнить. Это показало бы, напротив, что вы не самостоятельны, не свободны, хотя тут ваша несамостоятельность и несвобода являются отрица- тельно. Страх противоречить авторитету, страх согласиться с авторитетом – равно ложен, ибо все это – страх. Напротив, взглянувши сами, вы, вероятно, в иных предметах, в отдель- ных вопросах науки самостоятельно согласитесь с мнением других. Когда вы согласитесь с другими самостоятельно, вы не подчиняетесь им и не перестаете быть самостоятельны.

    Странно было бы, если б народ говорил: я хочу смотреть по-народному! Давай мне народное воззрение! Он сам – народ; народность – в нем; ему искать ее нечего; нужно только, чтоб он от нее не отказывался; тогда воззрение народное при нем, подобно как при человеке – его глаза, лишь бы он их не за- вешивал. Народ, в своем нормальном состоянии, не хлопочет о народности, он хлопочет об истине; он говорит: я хочу смо- треть справедливо вообще, следовательно, общечеловечески, я хочу безусловно истинного воззрения; но народность, которая есть его самостоятельность, присутствует тут же непременно; без самостоятельности истина не дается уму и истинное воз-

    зрение народа есть в то же время воззрение народное. В тех же случаях, где народу истина не дается, раскрывает он самого себя с своей исключительной стороны и делает опять великую услугу общечеловеческому делу, ибо он и в своей исключи- тельности является двигателем человеческого хода; тут объ- ясняет он себя как одного из всемирных деятелей истории. Для вящего уяснения того, что истина может быть народна в то же время, скажем: истина в проявлении своем многостороння; на- род постигает или открывает известную сторону истины, при- ходящуюся на его долю, доступную его народной личности, его народности. Сравнение с отдельным лицом здесь вполне у места. Возьмем какой-нибудь предмет постижения, например
    «Илиаду» Гомера. Один, согласно с своей философской при- родой, определит ее теоретически; другой, филолог, определит ее с филологической стороны, третий – с этнографической, четвертый – с исторической. Каждый из этих вопросов допу- скает множество толкований, споров, ошибок, из которых ре- зультат – все же истина; кроме того, каждый из вопросов имеет множество сторон истинных, которые могут быть определены, каждая особым лицом, согласно с нравственною или умствен- ною природою и личностью каждого. То же самое видим и в деятельности народов: каждый имеет свою долю самостоя- тельной народной деятельности, постигает истину с известной стороны или являет ее в себе, в силу и только в силу своей народности и самостоятельности, без которой он немощен и бесцветен; истина, постигнутая народом с известной ему свой- ственной стороны, делается общим достоянием человечества.

    Итак, у народа может быть только: или воззрение народ- ное (самостоятельное, свое), или никакого (ибо чужое воззре- ние не ему принадлежит).

    Мы сказали выше, что народ в своем нормальном состоя- нии не хлопочет о народности. Справедливо. Странно было бы и говорить ему о народном воззрении или о необходимости на- родности. Но мы, русские, не в таком положении. Уже полто- раста лет мы состоим под безусловным авторитетом Западной Европы. Конечно, уже много времени прошло с той поры, когда

    это произошло; конечно, в настоящее время ослабели эти по- стыдные нравственные узы; но крепко еще они нас опутывают. Мода царствует у нас, ибо полное покорствование без вопросов и критики явлениям, вне нас возникающим, есть мода. Мода в одежде, в языке, в литературе, в науке, в самых негодованиях, в наших восторгах. Многим весьма по сердцу такая деятель- ность. Глядя на нашу образованность, невольно припоминаешь то, что Гоголь говорит в своем «Разъезде»4 об одном господине:
    «У него есть ум, но сейчас по выходе книжки журнала; а запо- здала выходом книжка и в голове ничего». Слова эти, разуме- ется, в широком смысле, идут как раз к нашей просвещенной деятельности в отношении к Западной Европе. Отношение то же самое, но здесь нет недостатка в образцах, с одной стороны, а с другой – нет, может быть, такой яркости и откровенности в снабжении себя чужими мыслями. Нам надобно напомнить о народности, нам надобно дохнуть ее крепким, здоровым воз- духом, надобно исцелить в себе крайнюю расслабленность и избалованность духа, привыкшего ходить на помочах, надобно стать в самобытное положение всякого нормального народа, и именно даже тех, кому мы подражаем...

    Многие спрашивают еще: но где же оно, наше народное воззрение? Покажите его! Какое же оно будет? Но для этого на- добно сперва освободиться от чужого умственного авторитета, от чужих глаз. Ни к чему и никогда не надобно относиться раб- ски. Рабское чувство, как бы ни было гениально и высоко лицо или предмет, к которому оно направлено, даже если б это был народ, – непременно унижает человека и помрачает его умствен- ное и нравственное понимание. Итак, нам надобно освободить сперва нашу мысль из плена, в который отдались мы Западной Европе. Надобно сперва решиться, вопреки Молчалину,

    сметь

    Свое суждение иметь.

    А в том-то и весь вопрос; в необходимости этого-то и нужно убедиться.

    Одно убеждение в необходимости самостоятельного на- родного взгляда, одно возникшее сознание нравственной и ум- ственной независимости, как скоро оно проникнет нас, – тем самым уже освободит и воздвигнет наше самостоятельное на- родное русское воззрение, и тогда только начнется самобыт- ный, наш общечеловеческий подвиг, подвиг, невозможный без силы народности.
    А в чем состоит наше народное воззрение, – это уже дру- гой вопрос, и вопрос преждевременный. Надобно сперва, чтоб оно возникло, – и тогда будет ясно, в чем оно состоит.
    Для большей очевидности изложим мнение наше в виде положений (тезисов) в ответ на поднятые вопросы.
    I. Что такое народное воззрение?
    Народное воззрение есть самостоятельное воззрение на- рода, при котором только и возможно постижение общей все- человеческой истины. Как человек, не имеющий своего мнения или воззрения, не имеет никакого; так народ, не имеющий сво- его мнения или воззрения, не имеет никакого (следовательно, бесплоден и бесполезен).
    II. В чем выразится и какое будет русское народное воз- зрение?

    Это вопрос другой, о котором здесь нет еще речи. Отве- том на то могут служить самые дела или факты: т.е. труды, подвиги, мысли и издания умственные и жизненные народа. Но как скоро будет наконец самостоятельное русское воззре- ние, то оно и выразится. Впрочем, предварительно можно ска- зать, что во всех тех сферах и обнаружениях, где является сам русский народ, – это воззрение может, хотя отчасти, быть ука- зано (напр., общественный быт народа, язык, обычаи, песни). Но и к нему вы должны относиться свободно; воззрение народ- ное тогда только ваше самостоятельное воззрение, когда вы его свободно или разумно (что все одно) примете.

    III. Каким образом может возникнуть народное воззрение? Через освобождение себя от чужого умственного авто-

    ритета, через убеждение в необходимости и праве своей са- мостоятельности. Как скоро вы (обращаемся ко всем т<ак>

    н<азываемым> образованным людям, принадлежащим к рус- скому народу) откинете воззрение заемное, то возникает свое, если вы не лишены возможности иметь его, – чего допустить было бы невозможно. Как скоро вы поглядите сами, то и уви- дите сами, если вы не лишены зрения, чего опять нельзя до- пустить.
    IV. Великим вспоможением к освобождению от умствен- ного плена, от подражательности и к очищению нашего само- стоятельного воззрения, – служит древняя русская история, до известной подражательной эпохи, и современный быт народа, так называемого простого народа.
    Скажем в заключение: мы вовсе не думаем, чтоб народ- ное воззрение дичилось и отворачивалось от чужого. Напро- тив, совершенно напротив! Народность или самостоятель- ность не в предмете содержания, а в самом содержании. Нет! Народность смотрит на весь мир. Все предлагайте разумению, ничего не отвергайте без критики, не бойтесь знания, вся ис- пытуйте, как говорит Апостол.
    Вот наше мнение. Просим судить о нем не по отдельной всякой фразе, а по целому изложению всего мнения.

    Мне кажется, что далее вести этот спор было бы уже едва ли небесплодно и неутомительно. Я здесь его прекращаю. Мы можем встретиться с противоположным нам образом мыслей в областях знания более определенных: в истории, в этнологии, в эстетике и пр.

    обозрение современной литературы

    Полтораста лет тому назад, когда в России тяжелый труд самобытного дела заменялся легким и веселым трудом подра- жания, тогда и литература возникла у нас на тех же условиях, то есть на покорном перенесении на русскую почву, без вопроса и критики, иностранной литературной деятельности. Подражать легко, но для самостоятельного духа тяжело отказаться от само- стоятельности и осудить себя на эту легкость, тяжело обречь все

    свои силы и таланты на наиболее удачное перенимание чужой наружности, чужих нравов и обычаев. Несмотря на то, дело, хотя и не вполне, удалось. Вольность нравов европейского За- пада, новые средства к удовлетворению личного эгоизма, нако- нец блестящая сторона европейского просвещения и уже гото- вая, чужими руками изготовленная, умственная пища, которую, казалось, оставалось только глотать, – все это подействовало, и от самостоятельности в России отказались, впрочем, только верхние классы. У них-то явилась и новая наша литература.
    Возникшая в эпоху западноевропейского классицизма, заемная литература наша служила ему верным отражением. Европейский классицизм был в свою очередь безжизненное поклонение Древнему миру, который Европа поняла по-своему и который мы поняли по-европейски. Эта классическая лите- ратура Европы, подражая Древнему миру, уже лишенному жизни, была неподвижна: переменялись только авторы, разли- чие являлось только в их личных талантах. Наша послушная литература, вдвойне подражательная, была в ту эпоху тоже не- подвижна. В таком положении оставалось дело до Карамзина. Между тем в европейской литературе произошел переворот: призрак классицизма, хранимый преимущественно во Фран- ции, разлетелся, литература европейская двинулась своим пу- тем. В это время в русской литературе явился Карамзин. Ка- рамзин уничтожил это двойственное подражание и предложил лучше подражать самой Европе. Тяжесть двойных оков была крайне неудобна, и с радостью вняла наша литература гласу нового деятеля, нового подражателя. С этой эпохи, с Карамзи- на, литература наша, наоборот, сделалась подвижна в высшей степени, ибо элемент подражания был не классицизм европей- ский, а сама Западная Европа, в совокупности всех своих на- родов. Подражать было здесь гораздо легче, приятнее и инте- реснее, – и вот дело пошло живее. Переимчивость составила с этих пор характеристику нашей литературы. Достаточно этой быстроты перемен для того, чтобы оценить и понять смысл и достоинство нашей словесной деятельности. Мы знаем, что се- рьезный и самобытный ход иначе движется, что, при глубине
    общего основания, нелегко отделываются от одного убеждения и принимают другое. Но литература наша – собрание чужих форм, разных отголосков, и только. Вот почему так быстро ме- няются формы, не утвержденные на прочной мысли; вот поче- му беспрестанно переливаются отсветы и отблески, лишенные собственного света и блеска. Таланты, разумеется, у нас есть; но мы говорим не об отдельных талантах, а об общем ходе ли- тературы, которого не изменяют и таланты.
    Много переменилась наша литература в последнее двад- цатипятилетие с той поры, когда еще издавался «Телеграф»,

    «Телескоп», «Московский вестник» и др. В течение 10–12 по- следних лет она перепробовала несколько направлений. Не- вольно с улыбкою смотришь на все эти кратковременные вос- торги. Давно ли гордо возвышалась «натуральная школа»? Но скоро она затихла и присмирела, как будто ей стало совестно, – и всем стало ясно, что она призрак. Почти не стоит нападать на произведения того или другого литературного направления или школы; не имея поддержки внутри, они падают собствен- ным бессилием, собственным истощением. Наконец литера- тура наша пришла к современному состоянию. Думаем, что и современная ложь ее не замедлит обнаружиться и исчезнуть, и если погодить критиковать, то как раз и критиковать опозда- ешь, ибо все падает само собою. Но дело, освещенное мыслию, получает свой смысл, и самое освобождение от лжи становится полезным тогда, когда сопровождается сознанием. Итак, впол- не уверенные в хилости и недолговечности современного со- стояния нашей литературы, не нуждающейся для своего паде- ния в посторонней помощи, мы считаем в то же время нужным сказать о ней наше мнение и определить, как мы понимаем ее значение. Просим не забывать, что статья наша не есть критика литературных произведений и их авторов, а только обозрение современной литературы*.

    * Сочинения С.Т. Аксакова стоят совершенным особняком в литературе на- шей. Мы не говорим о них по очень понятной причине. Все, что высказываем мы в статье нашей о литературе, не имеет никакого отношения к сочинениям С.Т. Аксакова, которые требуют особого определения, особой оценки и имеют свое особое значение среди нашей литературы. – Прим. К. С. Аксакова.

    Теперь скажем прежде о том отделе литературы, в кото- ром самое слово, по форме своей уже принадлежит поэзии, т.е. о стихах, о языке богов, как называли их в старину.
    Для поэта необходима полнота жизни, гармония в нем са- мом, некоторое, так сказать, самодовольство. Это не значит, чтобы поэт не гремел иногда проклятиями на целый мир, чтоб сам он не мучился разными внутренними муками; напротив, поэт часто страдает и терзается, плачет и проклинает; но в нем есть полное наслаждение художественностью своего прокля- тия и своих слез. Стих гармонически разрешает его муку; перед ним не стоит нерешенный вопрос, неотступный, не дающий ему покоя, мешающий писать стихи. Поэт верит в искусство, поэт знает, что ему сказать, будет ли это слово утверждения, сомнения или отрицания: везде для него находится неизменная художественная красота и наслаждение поэзии. Все это мож- но назвать внутренним чувством гармонии, проходящей тайно сквозь всякий разлад, или чувством самодовольства, если не дико покажется это слово.
    Такова по-своему была прежде и русская поэзия. Поэты верили в поэзию, благоприобретенную ими от Западной Евро- пы, писали искренно на чужой лад, и стихи писались звучно, весело, а публика с наслаждением слушала и повторяла их. Все

    эти условия необходимы для того

    чтоб писать было можно.

    Общая отвлеченность и неправда всей заемной жизни не была понимаема, а разве только смутно чувствовалась немногими; напротив того, все казалось ясно; так было весело, и сладко, и легко служить постоянным и достойным отзывом великим поэтам Европы: Байрону, Шиллеру, Гете. Долго неумолчная гармония стихов не переставала раздаваться в России.

    Но в настоящее время зашевелились вопросы. Появилось сомнение, хорошо ли то подражательное направление, кото- рому так долго и беззаботно мы следовали? Отвлеченность, неестественность всего строя общественной иностранно по- ставленной жизни нашей более или менее почувствовалась; пробудилась мысль о русской самостоятельности, и все, что мыслит в России, задумалось. С наших глаз стала спадать одна

    пелена за другою. Мы стали замечать, что вся умственная и литературная деятельность наша есть только повторение дея- тельности чуждой, лишена самобытности и... бесплодна. Мы стали понимать, что нам необходимо, конечно, принимать от соседей наших дельные сведения и науки, как необходимо при- обретать все новейшие открытия и изобретения (так было и встарь на Руси), но что это заимствование может быть полезно только при своей самостоятельной умственной жизни; а до- гадливое перенимание чужих мыслей не есть еще самобытная деятельность ума. Мы заметили, что мы все перенимали, даже то, чего не следует, чего нельзя перенимать без совершенной утраты самостоятельности: перенимали мы образ мыслей, вос- торги, негодования, самую жизнь. Мы заметили, что жили чу- жим заемным умом, и догадались, что это не жизнь.
    Где же жизнь?

    Этот вопрос, эта потребность, а следовательно, и возмож- ность жизни, жизни настоящей, самобытной, в нас пробуди- лась. Вместе с тем, как бы в ответ на вопрос, внимание наше обратилось ко всем самобытным проявлениям русской жизни, к древней истории, к обычаям народным, к устройству народ- ной общественности, к языку, ко всему, в чем выказывается Русь. Хотя и здесь различны точки зрения, хотя подражатель- ный взгляд и здесь еще думает удержаться, но уже образова- лось целое направление, в сущности очень простое, направ- ление, основанное на том, что русским надо быть русскими, другими словами, что без самостоятельности умственной и жизненной все ложно. Если самостоятельности в нас нет и быть не может, то подобная истина для нас бесполезна, и нас не восстановить духовно. Если же у нас есть самостоятельность и только лишь подавлена или спит, то достаточно сознания в ее необходимости, чтоб она пробудилась сама. Поднят огромный вопрос для русских людей, вопрос: быть или не быть? Быть же не собою – для человека не значит быть.

    При таком огромном, поднятом, но еще не решенном вопросе могут ли иметь место стихи и другие поэтические произведения? Мы сказали, что для поэтического творчества

    необходима известная степень самодовольства, внутренняя гармония. Но есть ли ей теперь место в человеке, означенном высоким талантом, следовательно, высокой степенью понима- ния? Исчезла прежняя вера в свое поэтическое направление, исчезла прежняя авторская беззаботность. Самая почва ли- тературы колеблется под нами. Недоумение или разрешение вопроса – вот что занимает мысль и душу русского человека. Последний русский поэт отвлеченной подражательной эпо- хи, Лермонтов, уже касался раздумья, но он нашел убежище в странном самодовольстве, в самодовольстве сухого, холод- ного эгоизма, в котором окончательно выступило наружу все сокровенное зло прежнего отвлеченного направления. Нам скажут, пожалуй, что и теперь можно найти самодовольство в светском обществе, но это не то самодовольство, которое мы разумеем в настоящем случае; мы выражаем здесь этим словом личное чувство внутренней душевной гармонии, удо- влетворяющееся собою, чувство возвышенное, в котором в то же время есть некоторый свой утонченный эгоизм. Тупое светское самодовольство, бывающее именно тогда, когда в душе пусто, не имеет с этой гармонией ничего общего; о тех, кто удовлетворяется светскою жизнию, конечно, говорить не стоит; на почве светской жизни, на этой бесплодной почве, ничто не родится. Кроме состояния, которое испытывает че- ловек перед лицом еще решаемых великих жизненных вопро- сов, состояния, не допускающего самодовольства и гармонии, является теперь сомнение в самой основе поэзии нашей и в способах ее выражения. При таких условиях поэзия, как жи- вая современная сфера, как законное, соразмерное явление мысли, жизни, – невозможна.

    И точно, мы видим мало поэтов (говорим теперь собствен- но о стихах как о полнейшем выражении поэзии). Сочувствия они почти не возбуждают и кажутся какими-то анахронизма- ми. Стихотворения служат теперь, скорее, развлечением, не захватывая внутреннего существа человека. Прошедшая эпоха стихотворства также одиноко и уныло напоминает о себе. Лира Жуковского еще недавно звучала гармонически с берегов Рей-

    на1, иногда раздадутся замысловатые и подчас полные чувства стихи Вяземского, умные и колкие стихи М. Дмитриева или по-своему некогда мелодические стихи Ф. Глинки. Грустно- приятное впечатление былой, простодушно-счастливой эпохи производят эти стихотворения. Но как ни обеднело наше сти- хотворство, как ни ослабло к нему сочувствие, тем не менее есть поэты, о которых сказать необходимо как по личному да- рованию, так и по содержанию.

    Принадлежа по времени к прошедшей эпохе стихотворства, г. Тютчев не теряет нисколько современности, по крайней мере в иных стихах своих. Недавно вышло Собрание его стихотворе- ний2, из которых многие написаны давно, но, вновь изданные и перечтенные, они доставили новое наслаждение. Г. Тютчев – это поэт, имеющий свою особенность. В его стихах замечаем мы не- сколько главных мотивов, которым подчиняются все или почти все его стихотворения, по крайней мере все те, которые имеют положительное достоинство. С одной стороны, сочувствие по- эта направлено к природе, к этому вечно стройному миру, к его прекрасным явлениям, исполненным такого бесконечного спо- койствия, как бы ни были они бурны и грозны; в особенности весна отражается со своею вечною прелестью в стихотворениях нашего поэта. С другой стороны, сочувствие поэта направлено к внутреннему миру человека, к тем таинственным глубинам и безднам души, где возникают призраки, где родятся мечты, где носятся видения, откуда исходит безумие, к миру не мысли ясной и не фантазии головы, но к миру снов, ощущений, пред- чувствий, какого-то таинственного осязания бесконечности, какого-то смутного чуяния беспредельности, невместимости, чуяния, граничащего с безумием, предощущающего хаос. Тако- вы прекрасные стихотворения «О чем ты воешь, ветр ночной»,

    «День и ночь», «Сон на море», «Вечер мглистый и ненастный»

    и др. Выпишем первое стихотворение:

    О чем ты воешь, ветр ночной, О чем так сетуешь безумно?

    Что значит странный голос твой,

    То глухо-жалобный, то шумной? Понятным сердцу языком Твердишь о непонятной муке,
    И ноешь, и взрываешь в нем
    Порой неистовые звуки!
    О, страшных песен сих не пой Про древний хаос, про родимой, Как жадно мир души ночной Внимает повести любимой!
    Из смертной рвется он груди
    И с беспредельным жаждет слиться... О, бурь заснувших не буди:
    Под ними хаос шевелится!..

    Никто, сколько мы знаем, не касался так выразительно этой психической стороны человека. Понятно, что поэт, для которого доступна эта тревожная сторона души, этот страш- ный разлад, этот внутренний ужас бесконечного, понятно, что такой поэт с увлечением бросается к природе и отдыхает на ее стройном, вечно неизменном и вечно разнообразном про- сторе. Ничто так не способно устроить возмущенную душу, как природа; в ней бьется ровный и мерный каданс3, внося- щий лад в тревожный личный мир, распутывающий путаницу ощущений. Но кроме этих двух стремлений нашего поэта, ука- занных нами, в нем есть иное. Он сочувствует историческому ходу человечества, он сочувствует народу, своему народу, его современным и грядущим судьбам, его назначению и призва- нию. Г. Тютчев понимает, что Россия должна быть Россиею, т.е. землею славянскою по своему происхождению и по своим духовным началам, понимает, что высшее неотъемлемое ду- ховное начало России есть православная вера, что в качестве земли славянской, в качестве единой независимой славянской и православной державы, Россия составляет опору всего пра- вославного и славянского мира и соединена неразрывным со- чувствием со всеми единоверцами и со всеми своими славян-

    скими братьями, что это сочувствие есть жизненное условие ее бытия. С полным убеждением пишем мы эти строки, зная, что в исполнении православного и славянского призвания России лежит для нее вопрос ее собственной самостоятельности.
    Вот наше мнение о г. Тютчеве как о поэте. Мы распро- странились более, нежели нужно это в общем обозрении, но г. Тютчев вполне этого заслуживает.
    Есть еще поэт, принадлежащий по времени также к про- шедшей эпохе, но поэт, для которого нет того или другого вре- мени, которого дух и деятельность выше преходящих опреде- лений. Это Хомяков. Отношения г. Хомякова к «Беседе» не позволяют нам о нем распространяться и отдать полную ему справедливость. Но пусть говорят сами за себя его вдохновен- ные стихи, которые, кажется, наконец начинает общество це- нить по достоинству.
    Впрочем, нет причины не сказать нам о характере сти- хотворений Хомякова. Содержание, мысль у Хомякова боль- шею частью не укладывается в стихотворение, переходит его пределы; содержание так широко, так стремится воплотиться в жизни, в действительности, в деле, что часто после прочтения стихов Хомякова бываешь преимущественно полон мыслию, в них высказанною.

    Теперь переходим к современным поэтам.

    Здесь опять отношения, весьма понятные, удерживают нас высказать наше мнение об одном из современных поэтов, отличающемся в стихотворениях своих строгостью содержа- ния и особенно скорбью о дрянности современного человека. Мы говорим об И. Аксакове.

    Современные поэты, наиболее замечательные: это Некра- сов, Полонский, Фет, Майков, Щербина, Стахович, гр. Толстой.

    Стихотворения Некрасова означены какою-то сдержан- ною силою выражения, каким-то своеобразным стихом. Не- которые из прежних его стихотворений пропитаны едким ци- низмом картин и чувств, цинизмом, принимаемым иными в их простодушии за энергию. Но справедливость требует сказать, что в последних его стихотворениях он имел силу освободить-

    ся от этой, вовсе не мудреной, грязи, которая въедается глубо- ко в того, кто ею не брезгует, и от которой трудно освободить- ся. В стихотворении его «Саша» и других является также сила выражения и сила чувства, но очищенная и движимая иными, лучшими стремлениями.
    Г. Полонский обладает редким достоинством: стихом ори- гинальным и свежим; этот стих не всегда встречается в его сти- хотворениях, но там, где он встречается, он исполнен благоуха- ния жизни, он исполнен такой простой выразительности, что передаваемое им явление всею тайною, всею правдою и поэзи- ею своей жизни дышит перед вами; и иногда это два-три-четыре стиха, и содержание их не важно само по себе; но важно здесь это поэтическое изображение, это передавание непередаваемого. Трудно определить именно, в чем достоинство такого стиха, но он есть у г. Полонского и, из пишущих, только у него одного; это, если можем сколько-нибудь так объяснить, поэтическая просто- та. Возьмем для примера его «Аспазию», вот два стиха:
    Площадь отсюда видна мне, покрытая
    Тенью сквозных галерей.

    Явление передано вполне со всею поэзиею и простотою; вы видите, вы чувствуете эту тень, лежащую на площади, и в то же время вы наслаждаетесь ею не в действительности (тогда бы надо было просто, ничего не говоря, привести вас на эту площадь), а в поэзии, в новой действительности, даруемой словом человеческим. Таких стихов довольно у г. Полонско- го, и они всегда дают истинно поэтическое наслаждение. Мы сожалеем, что он выкинул из собрания своих стихотворений одну небольшую вещицу, помещенную в «Гаммах»4, в которой именно встречается тот стих, о котором мы сейчас говорили. У нас нет «Гамм», но мы, если не ошибаемся, помним следую- щие стихи; описывается ночь:

    Лишь только ветер, под окном

    Листы крапивы шевеля,

    Густое облако с дождем
    Несет на сонные поля.
    Желаем, чтоб г. Полонский в новом издании своих сти- хотворений поместил все, какие ни писал он, без выбора, представляем читателям судить о них. Желаем также, чтобы он воздержался от поправок. В новом издании стихотворений
    «Бэда» исправлен, – и хуже!
    Г. Фет и г. Майков, имеющие оба бесспорное дарование, не отличаются глубиною содержания. Хотя г. Майков затра- гивает иногда глубокую тему, но тема и после написанного на нее стихотворения остается у него все только темою для стихотворений. Г. Фет и не касается глубокого содержания; любовь, любовь, любовь; милая, милая и милая: вот что на все лады, не уставая, воспевает г. Фет. Кроме этого воспева- ет он и природу. Говоря собственно о стихе того и другого поэта, мы должны сказать, что он очень хорош, очень звучен и у г. Майкова подчас силен; но такие стихи не новость и не диковинка и очень большой цены не имеют. Простоты нет ни у того, ни у другого; у г. Фета есть искусственная простота, которая, впрочем, не обманет верного эстетического чувства, как, напр<имер>:

    Я пришел к тебе с приветом Рассказать, что солнце встало, Что оно горячим светом

    По листам затрепетало и пр.

    Или, наконец, стихи, где искусственная верность доходит до крайности:

    Стоит красавица степная

    С румянцем сизым на щеках5.

    Но г. Фету и его средствами удается иногда удачно схва- тить картину природы, напр. в стихотворениях: «Уснуло озе-

    ро», «Еще весны душистой нега», «Жди ясного на завтра дня»;

    это стихотворение стоит выписать:

    Жди ясного на завтра дня... Стрижи мелькают и звенят, Пурпурной полосой огня Прозрачный озарен закат.

    В заливе дремлют корабли, Едва трепещут вымпела, Далеко небеса ушли –

    И к ним морская даль ушла.

    Так робко набегает тень,

    Так тайно свет уходит прочь, Что ты не скажешь: минул день, Но говоришь: настала ночь.

    Стихотворения г. Жемчужникова, при очень свободном легком стихе, исполнены подчас значения и даже мысли вер- ной и благой, останавливающей внимание читателя.

    Звучный прекрасный стих, лишенный, впрочем, всякой особенности и показывающий только, до какой степени выра- боталось у нас стихотворное искусство, – вот все, что можно сказать о г. Мее.

    Стихотворения Щербины – это тоже прекрасные стихи, сде- лавшиеся доступным достоинством для многих. Сочувствие его преимущественно, и кажется до излишества, устремлено к Древ- нему миру. Больше не имеем мы ничего сказать о г. Щербине.

    Стихотворения г. Стаховича имеют свою особенность. Стих его запечатлен чистосердечностью и задушевностью; он вырывается у него, как песня, – и, как все искреннее, он про- буждает живое сочувствие в читателе, запоминается и не раз повторяется потом охотно.

    В заключение скажем еще об одном поэте, который недав- но довольно резко отделился от других: это гр. А.К. Толстой.
    Еще и прежде в прекрасных стихах его слышна была русская струна и русское сочувствие; но в прошлом году было напеча- тано несколько его стихотворений, чрезвычайно замечатель- ных. Всего замечательнее по своему особому какому-то строю стиха баллада «Волки», также «Ой, кабы Волга-матушка да вспять побежала» и «Колокол». Хороши и стихи «Дождя от- шумевшего капли», в них слышно раздумье о прошлых годах и какою-то искренностию звучат слова:
    Не знаю, была ли в то время
    Душа непорочна моя, –
    Но многому б я не поверил, Не сделал бы многого я.
    Все это прекрасные стихотворения, полные мысли, мыс- ли, которая рвется за пределы стиха, а в наше переходное время только такие стихотворения и могут иметь настоящее живое достоинство. Но особенно хорошо стихотворение, или, лучше, русская песня «Спесь». Она так хороша, что уже кажет- ся не подражанием песне народной, но самою этою народною песнею. Чувствуешь, что вдохновение поэта само облеклось в эту народную форму, которая одела его, как собственная одеж- да, а не как заемный костюм. Одна эта возможность, чуть ли не впервые явившаяся, есть уже чрезвычайно важная заслуга; в этой песне уже не слышен автор: ее как будто народ спел. Хотя слишком дерзко отдельному лицу решать дело за народ, но осмеливаемся сказать, что, кажется, сам народ принял бы песню «Спесь» за свою. Приведем эту песню:

    Ходит Спесь надуваючись,

    С боку на бок переваливаясь.

    Ростом-то Спесь аршин с четвертью, Шапка-то на нем во целу сажень. Пузо-то у него все в жемчуге;

    Сзади-то у него раззолочено. Зашел бы Спесь к отцу, к матери:

    Да ворота некрашены;
    Помолился бы Спесь в церкви Божией: Да пол не метен.
    Идет Спесь, видит: на небе радуга; Повернул Спесь в другую сторону: Не пригоже-де мне нагибатися.
    Вот что думаем мы о наиболее замечательных современ- ных стихотворцах. Вообще же должно сознаться, что стихот- ворство современное потеряло прежнюю веру само в себя: стихи пишутся вяло, пишут их без убеждения, по какому-то преданию. Эта эпоха упадка стихотворной поэзии обозначи- лась появлением женщин-поэтов. Но и те пишут реже, однако пишут. Одна из них одарена истинным поэтическим талантом: это К.К. Павлова.
    Кроме поэтов-стихотворцев, которых число, как и число их произведений, очень ограниченно, есть писатели-прозаики, тоже поэты, ибо сочиняют изящные произведения. Скажем здесь вообще об этой современной литературе, предоставляя себе ниже сказать особо о писателях, значительных по таланту.

    Повести, романы и комедии в прозе читаются больше сти- хотворений, ибо тут есть описание вседневной жизни да еще анекдотический интерес, который так любезен праздному лю- бопытству. Эта лукавая изящная проза продержится долее, чем откровенный стих. Впрочем, дурных повестей не найдешь те- перь ни за какие деньги; все повести не дурны: в том-то и беда. Читаешь: есть как будто и занимательность, и как будто что-то вроде характеров, и слог не дурен, и даже как будто есть мысль; но все это одни призраки. Прочтешь: никакого впечатления не осталось: повесть или комедия забывается, как ничего не при- несшая: ни мысли, ни образа, достойного утвердиться в душе после чтения; если же и встречаются кой-какие исключения, то они редки и отличаются от прочих повестей тем, что впечатле- ние остается несколько дольше. Эти недурные повести не могут занять ни мысли, ни чувства. Представьте себе человека, кото- рый и не глуп и не умен, который обо всем имеет поверхностное

    понятие, говорит гладко – ничего не скажет, кажется умным по наружности, не будучи таким на самом деле, между тем имеет весь лоск приличия, так что даже никаким нечаянным ориги- нальным движением не выкажет себя самого и не отличится от других; согласитесь, что такой господин невыносимо скучен; всякая положительная глупость интереснее. Наши современные недурные повести, романы и комедии сильно похожи на озна- ченного господина. Один из современных писателей (г. Авдеев) задал себе как-то очень искренний вопрос, на который он сам не нашел что отвечать: «Для чего мы все пишем6 В самом деле, господа, для чего вы пишете? Для чего пишут многочисленные авторы недурных повестей и романов? Немолчной потребности творческой в них не видно. Мысли, которой в жертву прино- сится вся жизнь и которая стремится высказаться везде, повесть ли это, или драма, или другое сочинение, – такой мысли в них неприметно. Что заставляет их писать? А Бог их знает. Настоя- щей побудительной причины, кажется, нет. Мы не спросили бы, конечно, Гоголя, для чего он пишет. Великий художественный гений, попавший в наше нехудожественное время и болезненно несший тяжесть его бремени, он, окруженный толпой микро- скопических последователей, все свое литературное поприще проживающих одной какой-нибудь его фразой, одним оборотом его речи, – он стремился сказать нам многое, что нужно в это время вопросов и сомнений. Мы не спросим людей ученых: за- чем они пишут? Они трудятся над решением великого вопроса русской жизни, как бы ни решали его розно. Но не можем не по- вторить вопроса многим, выступившим наружу, современным литераторам: для чего они пишут?

    Как бы то ни было, как бы ни хлопотали г-да писатели, они бессилием своим создать что-нибудь – доказывают, что миновала их эпоха. Чаша прежней поэзии выпита; на дне те- перь остается один отсед. Будем же иметь мужество правды и скажем: да, минула эпоха отвлеченной литературы, во всем обширном смысле этого слова; минула она еще ощутитель- нее в смысле более частном, в смысле литературы изящной, и минула она всего явственнее в том отделе изящной литера-

    туры (как и должно быть), который наиболее, самою формою своею, принадлежит художественным произведениям: то есть в отделе собственно так называемой поэзии, в отделе стихов. Что касается до произведений изящных в прозе, то здесь ки- пит еще целый рой немощных писателей, набежавших со всех сторон на опустевшее поприще. В области же стихотворства, даже и во внешнем смысле, становится пусто; стихотворения редки, в них нет поэтической искренней веры; бывают в них и мысль высока и стих силен, но стих и мысль не сливаются в одно цельное звучное созданье, и они не останавливают на себе общего внимания, по крайней мере надолго. Хоть и жест- ка правда, а сказать ее надо. Отвлеченный стихотворный пе- риод, начавшийся с Кантемира и в особенности с Ломоносова, давший много прекрасных, поэтических, хотя отвлеченных, ненародных созданий и продолжавшийся до сих пор, – стихот- ворный период в России окончился.
    Бог с ним, с этим временем, временем отвлеченной и за- емной умственной деятельности! Хорошо, что мы уже понима- ем его ложность. Лучше былых самообольщений, лучше заем- ной неискренней, чуждой родной почве поэзии – наше строгое непоэтическое время. Когда и как явится опять поэзия, какой образ примет она, будет ли она чем-то невиданным, вновь ли поэтическое произведение будет принадлежать, как песня, все- му народу – это связано с жизнью, и этого решить мы пока не беремся. Во всяком случае, прежняя отвлеченная поэзия про- шла; новой, действительной и народной, – еще нет.

    В наше время поэтическое произведение, хотя написанное с талантом (ибо таланты всегда возможны), может быть только средством, одним из способов для выражения той или другой мысли. Известен анекдот о математике, который, выслушав изящное произведение, спросил: что этим доказывается? Как ни странен этот вопрос в приведенном случае, но есть эпохи в жизни народной, когда при всяком, даже поэтическом, про- изведении является вопрос: что этим доказывается? Таковы эпохи исканий, исследований, трудовые эпохи постижения и решения общих вопросов. Такова наша эпоха.

    Все ли понимают великий вопрос, предстоящий теперь русскому человеку? Не все его понимают, но все испытывают его присутствие; одни сознательно идут к разрешению вопро- са или стоят перед ним в недоумении; на других отразился он отсутствием прежней деятельности, скукою, апатиею.
    В области науки именно заметно у нас много полезной деятельности, которая должна дать богатые и живые плоды. Наука первая пробует свои силы и старается выйти из отвле- ченности и подражательности, старается встать на свои ноги. Всего более чести в наше время ученым занятиям, предмет которых Россия со всех сторон. Изыскания, исследования, преимущественно по части русской истории и русского быта, должны по-настоящему быть делом всякого русского, неравно- душного к вопросу мысленной и жизненной самобытности в России; это личный вопрос каждого из нас. Общее дело России должно быть частным делом каждого русского.
    Мы уже сказали о стихах и выразились вообще о прозаиче- ской изящной словесности. Но теперь надобно поговорить под- робнее о тех писателях-прозаиках, которые выдаются из толпы. На поприще литературы имеется у нас много писателей с талан- том, которые пишут, действуют, как будто защищая права лите- ратуры в современной эпохе, но которые не в силах остановить хода истории и всею массою вместе с самою ареною увлекаются потоком времени. Кроме того, в них самих как в писателях (мы говорим о писателях с талантом), в их произведениях обознача- ется, однако, ход, направление времени, историческая задача.

    Просим не забывать, что мы пишем обозрение совре- менной литературы, а не критику современных ее писателей; поэтому в нашей статье мы не намерены ни давать подробного отчета о всех отдельных произведениях того или другого писа- теля, ни составлять полной его литературной характеристики.

    Находясь под влиянием чуждым, долго литература наша в повестях своих занималась преимущественно обществом, так называемым высшим или образованным, именно тем обще- ством, которое, отделяясь от народа и лишаясь живительных корней родной почвы, всплыло на поверхность, отражая на сво-

    ей плоскости все иностранные направления и интересы. Долго балы с соответственными княжнами и графами изображались пером наших писателей. Потом, после того как гениальный художник указал с горьким смехом на действительность рус- ской жизни, возникла так называемая натуральная школа, за- давшая себе задачею быть естественною, натуральною и оттого принявшая это наименование. Иные говорят, что она создана Гоголем; нет, она возникла вследствие ложного понимания ху- дожественного гения, вследствие усвоения себе внешних его приемов, но не идеи и, конечно, не таланта великого худож- ника. Искусственность и неестественность отношения к жиз- ни еще более здесь выразились; ибо здесь было притязание на жизнь, и притязание совершенно отвлеченное. Механическое отражение жизни, со всеми ее мелочами, но без ее смысла, про- изводило обратное впечатление, и вся эта наружная верность жизни была клеветою на жизнь. Но всякое явление, не имеющее состоятельности внутренней, недолго держится и падает само собою: так пала и натуральная школа, и название ее перестало употребляться. Недолговечна наша литература в своих явлени- ях! Натуральная школа, ища натуральной пищи, спускалась в так называемые низменные слои общества и в силу этого до- ходила и до крестьян. Но и здесь она брала сперва лишь то, что ярче бросалось в глаза ее мелочному взгляду, лишь те случай- ные резкости, которые окружают жизнь, лишь одни родинки и бородавки. И как доволен был натуральный писатель, когда подслушивал у народа оборот или слово или даже произно- шение особенное; с какою гордостью писал он: тоись вместо: то есть. Но так как эти подвиги были не трудны, то вскоре появилось множество писателей, без труда усвоивших себе на- туральные приемы, и образовалась целая фабрика повестей и романов: ее изделия скоро наполнили все журналы. Повести писались вдвоем и чуть ли не втроем. Но люди с талантом не могли долго удовлетворяться этой сухой, дешевой фабричной деятельностью. Прикосновение к крестьянину и, в лице его, к земле русской подействовало освежительно на писателей с та- лантом, – и крестьянин, взятый сперва как самый натуральный

    субъект, невольно представился им, хотя далеко еще не вполне, с другой, высшей своей стороны. Эта честь прежде всего при- надлежит г. Тургеневу, за ним г. Григоровичу (в его «Деревне» крестьянин выставлен еще в духе натуральной школы), а за ним и другим более или менее талантливым писателям. Цель и самое название натуральной школы исчезли сами собою; но приемы ее остались; остался ее мелкий взгляд, ее пустое ще- голянье ненужными подробностями: от всего этого доселе не могут избавиться почти все, даже наиболее даровитые, наши писатели. Как бы то ни было, писатели наши догадались или смутно почувствовали, что для литературы есть поважнее за- дачи и вопросы, чем удачное списывание того, что видит глаз и слышит ухо, и что достоинство их произведений есть дело, приобретаемое довольно легко, лишь только надо вооружиться терпением и откинуть от себя все серьезные требования мыс- ли и искусства. И вот произведения писателей приняли иной, более степенный вид, но с прежними натуральными приемами и прежнею мелкостью взгляда. Справедливо заметил А.С. Хо- мяков, что в литературе нашей, хотя и заемной и искусствен- ной, но все же производящейся в России, составляет главную задачу – вопрос общественный. В особенности видим мы это в комедии. В самом деле, предмет русской комедии – не отдель- ная личность, но общество, общественное зло, общественная ложь – таковы «Недоросль» и «Бригадир», «Ябеда», «Горе от ума», «Ревизор», «Игроки»7. Это – чисто аристофановское свой- ство комедии. То же стремление к общественному значению ви- дим мы теперь и в изящной литературе нашей. Но это направ- ление получило особенный вид. Предметом повестей наших и драм стали сословия. Сперва сословие крестьянское, которое глубоким содержанием и значением своим, все-таки непонят- ным, смутило беззаботных наших писателей и столкнуло их с пошлой дороги натуральной школы на более важную дорогу. Крестьяне стали предметом повестей, романов, даже драм. По- том явились купцы, сделавшиеся предметом преимущественно драматической литературы, но зато как-то особенно показав- шиеся заманчивыми для наших комиков. Мы надеемся иметь

    случай сказать подробнее об этой литературе, когда будем го- ворить о сочинителях, почти исключительно посвятивших себя крестьянам или купцам. Обозначив общее значение нашей ли- тературы, переходим к нашим писателям.
    Прежде всего скажем о г. Тургеневе. Деятельность этого писателя с несомненным талантом пережила много изменений и представляет сама в себе ход нашей современной литературы, вполне ему соответствуя. Г. Тургенев начал со стихов. В первых его стихотворных произведениях сильно отзывалось лермонтов- ское направление, это странное хвастовство бездушного эгоизма, эта самодовольная насмешка надо всем, обличающая пустоту внутреннюю. Недавно вышли повести и рассказы г. Тургенева8; в них не вошли ни «Записки охотника», ни стихотворные его пьесы, ни драматические сочинения. Тем не менее в них, бла- годаря хронологическому (самому лучшему) порядку издания, виден весь ход нашего автора, а вместе и литературы нашей, которой он был и есть одним из соответственных представите- лей. Повести первого тома до того слабы, до того лишены вся- кого достоинства, что о них не следовало бы вовсе и упоминать. Но в них выражается то ложное настроение, которое довольно явственно выступило в нашей литературе, и потому скажем не- сколько слов и о них. «Андрей Колосов» еще весь проникнут тем лермонтовским направлением, которое под ложным видом будто бы силы скрывает только совершенное бездушие, самый сухой эгоизм и крайнее бесстыдство; эта сила – вещь весьма де- шевая, как скоро бороться не с чем. Повесть «Три портрета» са- мым возмутительным и оскорбительным образом выражает то же направление. Из уважения к г. Тургеневу мы бы не желали видеть этой повести в печати. В своей повести «Андрей Коло- сов» автор называет мелкими хорошими чувствами раскаянье и сожаленье!.. Кажется, то же самое автор сказал как-то стихами:

    Но, слабых душ мученья,

    Не знал раскаянья и сожаленья.

    Это отголосок известных стихов Лермонтова:

    Я понял, что душа ее была
    Из тех, которым рано все понятно; Для мук и счастья, для добра и зла
    В них пищи много; только невозвратно
    Они идут, куда их повела Случайность, – без раскаянья, упреков И жалобы: им в жизни нет уроков9.
    Была же возможность так думать и говорить! Могли же до такой степени искажаться понятия. Раскаянье, сожаленье – это лучшее достояние души человеческой. Лучшее, неотъем- лемое свойство человека – возможность сознать свою ошибку, откинуть ложный путь, осудить самого себя; только бездуш- ная природа не знает раскаянья и вечно готова, но человек вечно не готов, человек есть постоянный зиждитель самого себя. И вдруг является воззрение, где проповедуется постоян- ное себя оправдание, отсутствие суда над собою, отсутствие сожаленья и раскаянья... Что это, как не бездушный эгоизм? Но зачем тревожить прах отжившего учения?! Оно превос- ходно заключило себя Тамариным и исчезло. Воспоминание о нем вызывает сожаление и смех.

    Итак, вот с чего начал наш автор. Скоро остался он без опоры, ибо направление лермонтовское он бросил, а куда идти – еще не знал. Такую совершенно бесцветную деятельность, та- кое состояние автора, не знающего, куда преклонить голову, выражают его повести «Жид», «Бретер». Смысла их и понять нельзя. Но вот, наконец, сквозь самодовольную толпу разновид- ных господ с бритыми подбородками в немецких костюмах про- теснился и стал перед автором образ русского крестьянина, и автор изобразил его с сочувствием. В 1847 году появились впер- вые «Записки охотника». Они начинались с рассказа «Хорь и Калиныч». «Московский сборник», написавший резкую статью о г. Тургеневе, поспешил изъявить сочувствие новому виду его авторской деятельности, признать замечательное достоинство

    «Записок охотника» и от души пожелать успехов автору на но- вом пути; это доброе желание было недаром. Г. Тургенев точ-

    но пошел по новому пути; появился ряд рассказов под общим названием: «Записки охотника», из которых многие истинно прекрасны; та живая струя России, струя народная, до которой коснулся г. Тургенев в первом рассказе, не раз блещет в них и освежительно действует на читателя, приближая его к той вели- кой тайне жизни, которая лежит в русском народе, и давая ему ее предчувствовать: это уже заслуга. Замечательно, что рассказы из другого быта в «Записках охотника», а также и отдельно на- писанные в то время, тоже получили достоинство, которого они не имели прежде, и выразили собою направление, совершенно противоположное прежнему. Нет, уже не хвастовство эгоизма явилось в них, а, напротив, сознание дрянности человеческой! В них выражается большею частью то бессилие, та мелкая ложь, которые у нас сопровождают и проникают часто и ум и чувство и составляют болезнь нашего века. Какая перемена, какая раз- ница, и разница спасительная, с предыдущим содержанием по- вестей и рассказов. Долой маску и геройский костюм! Вот оно, изнуренное лицо современного человека, не отмеченное ни вла- стительною мыслию, ни глубокою любовью братскою. Это на- правление выражается даже в «Петушкове», особенно в «Днев- нике лишнего человека», также в «Гамлете Щигровского уезда» (в этой повести, сверх того, еще затронута важная мысль о де- спотическом, страшном значении кружка) и, наконец, в «Пере- писке». Мы должны, однако, сказать, что в «Записках охотника» у г. Тургенева, собственно в рассказах, не касающихся крестьян- ского быта, развилась чрезмерная подробность в описаниях: так и видно, как автор не прямо смотрит на предмет и на человека, а наблюдает и списывает; он чуть не сосчитывает жилки на щеках, волоски на бровях. Если автор думает этим средством схватить физиономию и жизнь явления, то это очень ошибочно; подобная подробность налагается, как рамка, на представление читателя, ибо ему ничего не остается дополнять, ибо свобода его собственного представления, которую необходимо должно воз- буждать в нем чтение изящного произведения, стеснена, и явле- ние утрачивает свою живость. Напротив того, схватите основ- ные черты предмета и оставьте все остальное дополнить самому

    читателю; не связывайте свободы его представления. В каждом произведении деятельно участвует и читатель; породите в нем целый ряд таких ощущений, о которых вы не говорите, но кото- рые возникают, ибо вы сумели тронуть то, что их производит. В истинно изящных произведениях сказано много того, о чем и не говорит автор; а наши авторы-статистики, кажется, добиваются, чтоб читателю ничего не оставалось желать и думать более. Они очень ошибаются, ибо они ограничивают впечатление и вме- сто полноты дают неполное (ибо ограниченное) представление, вместо богатства дают бедность, вместо силы слабость. В таких мелких, ничтожных описаниях заметно усилие, а усилие всегда отнимает силу. Жажда быть верным действительности доходит часто до цинизма у г. Тургенева. Но наш автор снова коснул- ся народа в двух превосходных своих рассказах – «Муму» и
    «Постоялый двор». Это решительный шаг вперед. Эти повести выше «Записок охотника» как по более трезвому, более зрелому и более полновесному слову, так и по глубине содержания, осо- бенно вторая. Здесь г. Тургенев относится к народу несравненно с большим сочувствием и пониманием, чем прежде; глубже за- черпнул сочинитель этой живой воды народной. Лицо Герасима в «Муму», лицо Акима в «Постоялом дворе»: это уже типиче- ские, глубоко значительные лица, в особенности второе. Мы не пишем здесь критики сочинений г. Тургенева, не даем полного отчета о каждом авторе, а пишем только обозрение современной литературы, потому и не распространяемся об этих двух пре- красных повестях, которые сами по себе заслуживают полного разбора. Кроме повестей из народного быта г. Тургенев написал еще и другие повести, из которых также видно, что он не стоит на одном месте, а идет вперед. Повесть «Два приятеля» пока- зывает, что г. Тургенев не останавливается на картине одного бессилия прекрасной души, но ищет выхода. Этот выход нахо- дит он здесь в цельности и простоте жизни, которую выражают Верочка и Петр Васильевич. Весь рассказ прост и выразителен и уже изъят от подробной описи выводимых лиц. Справедли- вость требует сказать, что этой литературной статистики, если можно так выразиться, вообще меньше теперь у г. Тургенева. То
    же побуждение (стремление к простоте и искренности) видим отчасти и в «Якове Пасынкове», где с сочувствием выставлен человек, вовсе не разочарованный, вовсе не гордый, а, напро- тив, кроткий и любящий. Недавно было у нас в моде смеять- ся над такими лицами; эта недостойная насмешка выходила из собственной бедности душевной насмехающихся, и потому тем с большим удовольствием встретили мы сочувствие автора к такому лицу, как Пасынков, – сочувствие, к какому способна лишь добросовестная, любящая душа. Нам остается сказать о двух повестях: «Рудин» и «Фауст». «Рудин» – едва ли не самое обработанное и глубоко задуманное сочинение г. Тургенева; здесь выставлен человек замечательный: с умом сильным, инте- ресом высоким, но отвлеченный и путающийся в жизни вслед- ствие желания строить ее отвлеченно, вследствие попытки все определять, объяснять, возводить в теорию. Лицо Рудина, изо- браженное автором, несмотря на недостатки свои, возбуждает в то же время сочувствие. «Фауст» есть последнее произведение г. Тургенева. Здесь противополагает он дрянности человеческой уже не только простую цельную естественную природу души, но цельность духовного начала, нравственную истину, вечную и крепкую, – опору, прибежище и силу человека. Эта повесть есть новый шаг вперед, есть уже верное и высокое созерцание; дай Бог г. Тургеневу продолжать по этому пути.

    Мы сказали о г. Тургеневе гораздо подробнее, нежели сколько допускали это пределы литературного обозрения; но г. Тургенев имеет понятное право на такое внимание как пи- сатель, деятельность которого представляет переходы самой литературы нашей, как писатель, не каменеющий в ошибочно избранной форме, но имеющий силы отделаться от ложного определения, постоянно идущий вперед в созерцании жизни и, наконец, зреющий и мужающий в самом таланте своем.

    Г. Григорович не примыкает к лермонтовской эпохе ли- тературы. Он прямо начинает с крестьянского быта. Описание крестьянского быта составляет его специальность, так сказать. Описание это очень верно (речь крестьянская изумительно подслушана в ее оттенках), но это достоинство было бы еще

    не велико. Нет, у г. Григоровича есть уважение к крестьянину, есть любовь, и вот почему его талант передает иногда живо об- раз крестьянина, иногда угадывает внутренний смысл его жиз- ни, т.е. русской жизни. «Антон-Горемыка», «Четыре времени года», «Мать и дочь», «Смедовская долина» – все это прекрас- ные, живые рассказы. «Рыбаки» есть уже целый роман из кре- стьянского быта; верности описания здесь очень много, даже слишком много, как и во всем, что пишет г. Григорович; но та- лант выбивается даже из-под этой наружной верности описа- ний; видно подчас одушевление и теплое чувство. С повестей г. Григоровича возник у нас особый отдел литературы, предме- том которой – простой народ. Это направление утешительно, хотя изображение крестьянина почти всегда поверхностно и постоянно является ниже подлинника. Скажем несколько слов вообще об этом народном отделе нашей литературы.
    Не так давно еще время, когда наша литература была со- бранием бледных копий с западного общества, изображением доморощенных героев и героинь a la Balzac, a la George Sand, наделенных столь богато подражательными страданиями и страстями. Вся эта область жизни, согретая искусственным жа- ром теплицы, может быть предметом для созерцания художника только с точки зрения высококомической, только в силу обличе- ния ее лжи, элемента ее существования. Юмористический рас- сказ, комедия – вот где настоящее место для Печориных, для светских страстей и страданий. Попытки такого изображения этой сферы были, но попытки эти не были вполне искренни и падали только на некоторых представителей этой сферы, а не на самую сферу. Между тем мысль уже давно указывала на ложь всей этой области жизни, оторванной от жизни народной, ука- зывала на простой народ как на хранителя русских начал, ука- зывала на его быт как на быт самостоятельно русский, в котором лежит для нас опора, наставление и надежда, из которого, как из зерна, разовьется самостоятельная жизнь для России, обо- гащенная опытом, укрепленная сознательною мыслию, про- шедшая сквозь соблазн подражательности, сквозь искушение отрицания. Литература наша, относившись доселе с чувством
    какой-то гордости к крестьянам и вообще ко всему своебытному, приветствуя народ насмешкою, наконец иначе обратилась к рус- ской народности, сперва с некоторым почтением, которого как будто стыдилась; как будто совестилась, что с русским мужиком она входит в сношения серьезные; но мало-помалу сила правды подействовала на наших писателей, и в них заговорило, может быть, родное чувство и родилось желание изобразить русско- го крестьянина во всем его великом человеческом достоинстве. Таким путем образовалось целое направление литературы, име- ющее целью изображение простого народа, преимущественно крестьянина. Самые замечательные на этом поприще писатели: гг. Григорович, Писемский, Потехин и Стахович.
    Стремление прекрасное, и за доброе желание нельзя не благодарить, но осуществляется ли оно на деле?
    Предмет наших авторов другой: это правда; но произо- шла ли нужная перемена в них самих? Они изображают народ- ность, но пробудилась ли она в самих писателях, поняли ли они русский народ, исполнились ли хотя отвлеченно, хотя в разу- мении, его духа? Одним словом, писатели наши, обратившись к народу, перестали ли сами быть иностранцами? Вот важные вопросы. На них ответ дают произведения писателей, и ответ этот не совсем благоприятен. Правда, мы должны сказать, что есть искреннее стремление понять народ и быть народным, а искреннее стремление не бывает бесплодным, что писатели смутно чуют народ и тайну его жизни, что они угадывают кой- что и сколько-нибудь приближаются к нему. Но столетнее ве- рование не исчезает вдруг, и отделаться от него легко нельзя. В произведениях писателей наших мы это видим. Когда писа- тель обращается к такому народу, которому он чужд внутрен- не, и хочет изобразить его, то на что прежде всего обратит он внимание? Разумеется, на наружность: на то, что поразит его зрение, слух; он старается наблюдать и подмечать, он в наро- де видит ухватки: их может он уловить верно; точно так же с внешней стороны схватывается и речь народа. Такое явление представляет нам наша литература в своих народных повестях и рассказах. Писатели наши жадно кидаются на все внешние

    признаки народности, на родинки, бородавки и пятнышки на- родного образа, народной речи, и не видят, что истинная на- родность и быта и слова ускользает от них за этими внешними признаками, которые в жизни незаметны, а перенесенные в ис- кусство, становятся ярки и значат более, чем на деле. Все, что переносится на бумагу, получает особое значение, особенную выпуклость; все эти мелочи наружности и речей, поглощаемые в жизни общим значением, – записанные на бумагу, закрепля- ются, так сказать, получают выпуклость и значительность, ка- кой они не могут иметь в жизни, и таким образом эта верность становится неверностью. Уловить так, по приметам, народный быт – не трудно. Доказательством тому служит изобилие на- ших изобразителей народного быта. А между тем народный быт точно может быть изображен. Должен быть схвачен общий тон жизни, все существенное, а не одни наружные приметы, они выразятся сами собою, во сколько это нужно. Народная речь не заключается в евто, тоись и т.п. Народная речь есть такая же общая человеческая речь и отличается внутренним складом, оборотом слова. Наша же русская народная речь от- личается от нашей отвлеченной тем, что она богаче, сильнее, слова употребляет в живом и точном значении, обороты ее живы и сильны, самая последовательность слов разнообразнее и гибче, одним словом, – это настоящая живая русская речь.

    Чисто внешних признаков одних не существует, а поэто-
    му писатель хотя и употребляет талант свой и внимание на изо- бражение этих одних внешностей, не может при них остаться. Тут наблюдение идет далее и старается подметить выражение физиономии; подмеченное передается, и портрет становится похожим наружно или во столько, во сколько наружность, при- нятая за основание, передает внутреннее.

    Кроме г. Григоровича пишет народные повести и расска- зы г. Писемский. У г. Писемского есть, бесспорно, наблюда- тельность, также наружная, но мастерская. Замечательно, что желчное расположение, которое проникает все другие сочине- ния г. Писемского, исчезает, когда говорит он о крестьянине; но, однако, в его повестях менее, чем у других писателей, затро-

    нута душа народная. У него преобладает наружное сходство. Но о г. Писемском мы намерены сказать особо как о писателе ненародных повестей. Г. Стахович во всех народных произ- ведениях обладает тоже верностью, но верностью живою, и если он не схватил глубины духа народного, то часто схвачена у него его нравственная природа; в его произведениях много жизни и веселости. Г. Потехин, тоже писатель с талантом, не- сколько иначе относится к предмету своих произведений, по крайней мере он хочет относиться иначе, поглубже. С одной стороны, мелкая копировка, в особенности в речи народа, до- ходит у него до крайности, до неприятного списывания и со- вершенно закрывает народную речь. С другой, он идет дальше и старается вывести русского крестьянина со стороны нрав- ственной в важных событиях жизни, но, по нашему мнению, это ему решительно не удается: с одной стороны, наружной, – тут и одежда и ухватки крестьянина, но с другой стороны, со стороны духовной, – крестьянина нет, вся эта сторона навязана ему автором. Свои собственные понятия, с заданною мыслию, автор вложил в крестьянина, и понятия, вовсе не сродные кре- стьянину; окончательная цель была, кажется, представить кре- стьянина в выгодном свете, кажется, сочувствие водило пером автора, но надобно было найти в самом крестьянине его высо- кое, важное значение, а не навязывать ему разных страстей и подвигов, или отвлеченно общих, или ему чуждых. Крестьян- ский костюм, сделанный г. Потехиным, бесспорно отличный, но все же это костюм, и в него наряжен не крестьянин.

    Г. Писемский весьма замечателен в своих ненародных
    произведениях, талант его имеет особую оригинальность. В нем видно постоянно какое-то желчное отношение к лицам, им изображаемым. С удивительною верностью и цепкостью, так сказать, схватывает он характер изображаемого лица, застав- ляет читателя устремлять на него внимание и ждать раскры- тия полного, но вдруг останавливается; характер не раскрыт, не исчерпан до глубины, писатель остается при одном начале, едко издеваясь над выставляемым лицом – и только; характе- ры, выводимые г. Писемским, скорее, одни меткие заглавия

    характеров. Читателем, при дальнейшем чтении его произве- дений, овладевает неприятная скука. Верность тоже доходит у него до самой неприятной точности. Эта неприятная точность и эта странная желчность к людям в особенности выразились в комедии г. Писемского «Ипохондрик», о которой так много говорили до напечатания. Разберем ее подробно.

    Ипохондрия! Страшный бич нравственный! Страна при- зраков, примыкающая к ужасным вратам сумасшествия! Конеч- но, странно выводить болезнь на сцену, но много здесь можно было затронуть важного и таинственного, можно было заглянуть в глубины и пропасти духа, могли быть освещены темные без- дны души, откуда выходят призраки, можно было проникнуть в жилище того безграничного ужаса, объемлющего порою все существо человека. Художественность бы, может быть, потер- пела, но сама мысль произведения была бы важна. Впечатление могло быть тяжело и в свою очередь произвести ипохондрию.

    С таким опасением принялись мы за чтение комедии

    «Ипохондрик», но опасение наше было напрасно: ни до чего до этого дело не дошло. Предмет затронут уж вовсе не глубоко.

    Перед нами в комедии г. Писемского не ипохондрик, а то, что называется мнительный человек, вроде malade imaginaire10, который беспрестанно воображает, что у него то и то болит, – вот и вся ипохондрия. Но сила не в ней. Сам ипохондрик, Дурнопе- чин, – лицо бесцветное, не по своей вине, а по вине автора; но он окружен другими лицами, которых колорит довольно ярок: это отвратительное собрание нравственных уродов, один безоб- разнее и гаже другого. Главная пружина, заставляющая ходить все эти лица около так называемого ипохондрика, – корысть, же- лание от него поживиться деньгами. Самое нравственное лицо из всех – тетка Дурнопечина, Соломонида Платоновна, колотя- щая по щекам своего родственника и тянущая водку и вино! Что это за необыкновенное собрание и гадких лиц, и гадких дел! Какой интерес может связывать с таким обществом? Почему после этого не вывести на сцену и кабак со всем его пьянством и развратом? Впрочем, это сравнение для кабака оскорбительно; кабак много бы выиграл перед этим обществом.

    «Как, – спросят нас, – а сочинения, а лица Гоголя? Вы, конечно, восхищаетесь его произведениями; а разве хороши нравственно выставленные им лица?» Конечно, милостивые государи, мы восхищаемся гениальными произведениями Го- голя, величайшего русского художника, – и по этому случаю считаем нужным теперь объясниться.

    Предметом искусства часто бывают и низкие и страшные характеры, и грязные и оледеняющие ужасом сцены; одним словом, лица и дела такого рода, что в действительной жиз- ни вы бы отвернулись от них или с презрением, или с ужа- сом, а может быть, приняли бы и деятельное участие, чтобы воспрепятствовать ужасным или гадким явлениям: так в дей- ствительности, условия которой налагают на вас обязанности как на человека, ей же принадлежащего, в ней же живущего и действующего. Не так в искусстве: события и лица, возмути- тельные в жизни, в искусстве теряют грубую правду теперь происходящего или тогда-то бывшего факта; искусство, лишая их этой правды факта, очищает их и отрешает от случайности, и в то же время, открывая в них какое-нибудь общее значение, какой-нибудь внутренний смысл, оно связует их с духовной общей истиной, к которой постоянно обращен дух человече- ский. Отсюда источник чистого высокого наслаждения, даруе- мого произведениями искусства, даже когда бы предметом их было ужасное или низкое. Искусство есть истина не в силло- гизме, не в логическом выводе, а в образе. В жизни вы бы и часа не пробыли с лицами «Ревизора», если б ваше положение не открыло вам между ними полезной деятельности. В жиз- ни вас бы объяло отвращение ужаса при виде Ричарда III, вы бы бросились, может быть, спасать несчастную Дездемону из рук африканца, если б находились при страшном убийстве. Но отчего в мире искусства Хлестаков и Городничий дают вам наслаждение? Отчего еще выше чувствуете вы человека и достоинство его назначения среди этого мира мелочей, дрян- ностей и низостей? Отчего наслаждение же не покидает вас при виде ужасов Ричарда III, при судьбе Дездемоны? Оттого, что в области искусства с этих явлений снята правда частно-

    го случайно-действительного грубого факта и открывается в них общая истина, общее значение, а вместе, при изображе- нии, тайна красоты. Все это совершается высоким действом художественного творчества. Человек, созерцающий художе- ственное создание, видит яснее и становится лучше. Но если явления жизни, лица и события остаются в произведении пи- сателя со всею своею нагою, так сказать, действительностью, то они действуют на вас так же, как они действуют в жизни, т.е. возбуждают то же отвращение или ужас, с тою разницею, что чувство отвращения и ужаса не имеет у вас действительного живого своего назначения, ибо перед вами не действительная жизнь, а сочинение; верно списанные, скопированные с дей- ствительности, такие произведения, сохраняя всю случай- ность факта, не имеют, с одной стороны, общего значения (как в художественном произведении), дающего им цену истины и изящества, – с другой стороны, не имеют и правды факта, действительно, живо пред вами стоящего (ибо они не факт, а список), правды, дающей частное, случайное, но действитель- ное значение. Такого рода произведение – сочинение г. Писем- ского «Ипохондрик», художественного значения в нем нет и тени. Грязные лица в комедии являются со всею грязью дей- ствительности и случайности, не проникнутые художествен- ным смыслом произведения, оправдывающим их появление, и потому отвратительны до высшей степени: следовательно, вся комедия как сочинение не имеет никакого достоинства и даже никакого интереса. «Но все это верно», – скажут. Но эта вер- ность, отвечаем мы, вовсе не достоинство и не заслуга. Кто и что выигрывает от этой верности? Явление самое, жизнь сама? В копии жизнь не нуждается, да и копия всегда бледнее ориги- нала. Искусство? Копия с искусством не имеет ничего общего; она занимает лишь по внешности, так сказать, насильно, место в его области – место ворвавшейся грубой действительности в списке действительности, которая еще могла бы только быть предметом искусства; сверх того, в настоящем случае – это ко- пия отвратительной действительности: восковая, крашеная, да еще безобразная фигура в художнической мастерской ваятеля.

    Припомним здесь, кстати, многозначащие слова Шиллера, ко- торый так глубоко понимал искусство. Нападая на натянутость французских произведений, он в то же время говорит:

    Der Schein soll nie die Wirklichkeit erreichen,

    Und siegt Natur – so muss die Kunst entweichen11.

    Да, если бы верность была художественным достоин- ством, то первым художником был бы дагерротипер12 или сте- нограф. Задача и интерес искусства понятны, но их не отыщешь в копии. Поэтому, читая комедию г. Писемского, чувствуешь не художественное наслаждение, а, напротив, отвращение, когда перед вами, один за одним, являются безобразные нравствен- ные уроды, точно как будто вы входите в их действительное общество, чего, конечно, не желали бы, и отвращение не остав- ляет вас во все время чтения комедии. Еще если б какая-нибудь задача, мысль пьесы выходила наружу, но этой мысли нет, и спрашиваешь себя, зачем стоит перед вами это отвратительное собрание будто бы людей? Отношения ваши к произведению, их изображающему, еще хуже, противнее, чем к самой действи- тельности, чем если б все эти уроды были живые лица, вам встретившиеся в жизни: там, по крайней мере, вы сами лицо действительное, для вас разрешена возможность действовать, а здесь и этого нет. Чем потрясет, чем подвигнет такое произ- ведение вашу душу? Глубокою думою, негодованием или гру- стью? Но эти благородные ощущения даются только такими произведениями, которые художественны или в которых есть мысль, выдвигающаяся вперед. Желанием, порывом получить возможность потрясти эту мерзость?.. Но это дается действи- тельностью. В копии отвратительной действительности нет ни того, ни другого, – никакого благого внушения, ничего, кроме отвращения и скуки. Таково произведение г. Писемского, тако- во впечатление <от> его комедии. Мы не понимаем, не можем разрешить себе, какой интерес мог иметь автор, выводя свои отвратительные лица, тогда как между ним и этими лицами нет связи искусства, нет художественного отношения. Если б

    автор написал психологический трактат о мелочности и безоб- разии нравственном, до которых может дойти человек, и при- водил бы примеры: здесь интерес (уже без всякого притязания на художественное создание) был бы понятен, имел бы общее значение. Если бы автор собирал анекдотические данные, если бы писал хоть статистические заметки о том, сколько таких- то или таких-то людей на свете – во всем этом мы видели бы общий какой-нибудь интерес, какую-нибудь общую цель; но здесь – никакого, никакой, между тем перед нами притязание на сферу искусства: комедия... и выходит верная (в стенограф- ском смысле) копия, не имеющая ни достоинства искусства, ни достоинства действительности, следовательно, никакого.

    Особенность таланта г. Писемского, указанная нами, вы- ражается больше или меньше во всех его произведениях. В

    «Тюфяке», в «Батманове», в «Богатом женихе». Есть что-то особенно странное в этом романе «Богатый жених», не пой- мешь никак отношения писателя к своему произведению, и оттого никак не дашь себе отчета в лицах или в том свете, в котором они выставлены. Роман в первых главах еще не ду- рен, но далее идет вяло: лица повторяют себя с изменениями, и кажется, как будто всем им очень скучно в романе. Шамилов, по нашему мнению, не выдержан, он сперва является просто пустоголовым человеком, даже дрянью, и только; между тем он тут же обнаруживает подлость, которая едва ли в его ха- рактере, подлость и низость первой степени: он строит свои надежды и мечтает с удовольствием о том (хотя мечты имеют основание только в его голове), что девушка, им любимая, – побочная дочь богатого князя. Девушка не виновата, если б это было так, и препятствием для замужества это быть не должно, но строить свои надежды на ее незаконном рождении, на позо- ре ее отца и матери, но помышлять об этом с удовольствием – кто может, кроме самого низкого и подлого человека? Среди характеров и лиц незавидных в романе г. Писемского является покровительственный гений,

    С лучезарною звездой

    на фраке: это старый князь Сецкий. С такою же звездой и такой же покровительственный гений Томский в романе «Силуэт» г. Вонлярлярского, – «Томский, добродетельный и благородный Томский», посылающий (пусть и для доброй цели) своего чи- новника хлопотать и шпионить по своим частным делам, т.е. делам друзей своих, а это все равно. Аристократические особы, Томский, князья Сецкий, Чельский, Гремовицкий, начинали попадаться в наших романах и повестях, грозя заменить собою некогда славное поколение Греминых, Славиных и Брониных Марлинского, но, кажется, опять спрятались, и хорошо сде- лали. Впрочем, нет. В «Отечественных з<аписках>» явилась повесть г. Данковского13, достойного преемника Марлинского и г. Вонлярлярского; повесть, в которой является аристократ граф Карелин, который словечка в простоте не скажет, все с ужимкой, не по mauvais genre, a comme il faut14. Ведь светское comme il faut – та же ужимка, как простота кокетки есть выс- шая искусственность.

    Самое замечательное произведение г. Писемского, кото- рое содержанием своим и формою (это рассказ) пришлось по его таланту и в котором талант его поэтому мог выразиться и выразился сильно, – это «Фанфарон».

    Не так еще давно появился новый драматический писа-
    тель, произведший сильное впечатление. Первая пьеса его, которая имела такой успех, была «Свои люди – сочтемся». С тех пор он продолжал писать драматические сочинения. Не- обыкновенная меткость глаза, устремленная, однако, черес- чур на мелкие признаки речи, верный взгляд на современный вопрос русского общества ставят всякое произведение этого писателя явлением замечательным. Согласно с характерною чертою русской комедии, г. Островский берет содержанием своих сочинений вопрос общественный. Преимущественно он изображает целое сословие общественное, купечество. И в самом деле, на этом сословии современный вопрос русско- го общества обозначается с особенною яркостью и особенным своим складом. Купечество одною стороною примыкает к пре- даниям быта народного, но, впрочем, представителем этого
    быта оно быть не может; лишенное полного единства быта со всею Россиею, ибо быт верхних классов и примыкающего к ним чиновничества уже не тот, отделенное своим положени- ем, как особое сословие с правами, от простого народа, купе- чество является, в этом смысле, сословием замкнутым, древ- ний русский быт становится в нем неподвижен, каменеет и уже по этому самому перестает быть верен самому себе. Быт купечества столько же похож на древний русский быт, сколь- ко замерзшая река на текущую реку. Сверх того, внутри той стены, которой купечество ограждает свой быт от торжества иностранного общественного быта, – очень понятно, что оно старалось найти единство, кодекс приличий для своего быта, выработало себе его условия, также неподвижные. Купечество от нововведений спасалось – в оцепенении. Один простой на- род удержал быт Древней Руси в его жизни, в его живых ве- ликих началах, но о крестьянстве говорить здесь не место. Несмотря, однако, на эту недвижность быта, на искажение его внешней формы, высокие нравственные предания простоты, братства, христианской любви, семейного чувства живут в ку- печестве, но лишь скованные, лишь носящие на себе тяжесть внешних условий. На этот купеческий быт налетают соблазны иностранной, отрешенной от народа цивилизации, являющей- ся здесь в виде трактирных и театральных подвигов, в виде модных галстуков и шляпок, а главное – в виде понятия об- разованности, соединенной с этими гнилыми признаками образованности (разумеется, ложной), выражающейся в пре- зрении к своему и в перенимании благородных манер. Вместе с этими благородными манерами является извинение всякого порока, вместе с презрением к своему является презрение всех нравственных начал, лежащих в своем быте. В простом народе вторжение всех этих чуждых начал не так сильно, ибо им про- тивопоставляется быт живой, хотя и отброшенный далеко от прав и привилегий других классов, хотя и держимый в черном теле, – не так резко; ибо здесь нет той неподвижности, кото- рая вызывает отторжение и придает ему резкость. В купече- стве же эта борьба русского быта в его неподвижности (просим

    не забывать, что настоящего русского быта мы в купечестве не видим) с иностранным бытом в его распущенности имеет свою яркую определенность и важный смысл. Такое явление есть общественное и стоит изображения. На такое явление об- ратил внимание г. Островский, изобразил его сильно и верно. С одной стороны, видим мы у него этих старых купцов, старых по началам своим, хотя и ходящих в ограниченности быта, но берегущих в нем свои высокие нравственные начала; откинув неподвижность (но лишь одну неподвижность, не переставая быть собою), они дадут добрый плод, творя теперь, и в ограни- ченной своей сфере, много истинно добрых дел, подобно тому, как золото, лежащее в замкнутом сундуке, может когда-нибудь выйти на свет и приложить к добру свою вещественную силу. С другой, является цивилизованное купечество, видящее цивилизацию лишь в жалком презрении к старому быту и в усвоении себе трактирного благородства: при таком настрое- нии это души опустошенные, явления бесплодные, отпертые сундуки, из которых выброшены сокровища. Нам скажут, что истинное просвещение не таково. Это совершенно справедли- во, истинное просвещение не таково. Но ведь цивилизацию, о которой мы говорим, мы не называем истинным просвещени- ем. Истинное общечеловеческое просвещение народа – всегда народно, т.е. самостоятельно.

    Кроме сочинений, в которых изображается купеческий
    быт, г. Островский написал несколько таких, в которых изо- бражен быт чиновничий. Такова «Бедная невеста», произведе- ние не менее замечательное. Мы уже не говорим о верности речи (даже излишней), о мастерском изображении лиц – все это не составляет большой диковинки в наше время, – мы ука- жем на нравственный смысл комедии, выражающийся в лице бедной невесты, девушки, в которой слышится достоинство женщины, и поставленной среди грубого общества, среди ту- пой и пошлой жизни; но девушка не выставлена лицом идеаль- ным, она изображена без всякого излишества, с чрезвычайно тонким чувством меры, с полною истиною. Эта пьеса, как нам кажется, далеко не оценена по своему достоинству.

    Талант г. Островского, его верный взгляд на обществен- ную жизнь дают нам право надеяться от него дальнейшего хода вперед.

    В числе писателей самых молодых по времени вступле- ния своего на литературное поприще находится граф Толстой (Л. Н. Т.). Но уже первыми своими произведениями гр. Тол- стой сейчас стал заметен между другими писателями. Произ- ведения его «Набег», «Рубка леса», «Севастополь» отличаются наглядностью живою, прямым отношением к предмету, ува- жением жизни и стремлением восстановить ее в искусстве во всей правде. Его сочинения разделяются на два рода: в одних первое место занимает окружающий мир природы, люди, со- бытия; в других, напротив, на первом месте личный мир чело- века, внутренняя область его души. Из рассказов первого рода мы уже назвали лучшие. Слабее прочих «Записки маркера» и «Два гусара». Вообще рассказы гр. Толстого изобилуют из- лишними подробностями: глаз автора разбирает по частям ему представляющийся предмет, так что теряется общая линия, их связующая в одно целое; описание, освещая ярко какой-нибудь волосок на бороде, производит разлад в целом образе, и в во- ображении читателя неприятно торчит какая-нибудь частица, которую автор облил ярким светом. Рассказы другого рода, рассказы личные, имеют особое значение, больше психологи- ческое. Здесь идет рассказ о самом себе; это не значит, чтобы автор рассказывал именно о себе, мы это предполагать не име- ем права, и не в этом дело; довольно того, что здесь я говорит о самом себе, что здесь идет личный рассказ. К этим личным рассказам относятся «Детство», «Отрочество» и «Юность».
    Здесь с самого начала кроме прекрасных картин окружаю-
    щей жизни, – впрочем, описание окружающей жизни доходит иногда до невыносимой, до приторной мелочности и подроб- ности, – видим мы анализ самого себя. В «Детстве» и «Отроче- стве» анализ имеет несколько объективный характер, ибо автор рассматривает еще не совершенного человека, но в «Юности» этот анализ принимает характер исповеди, беспощадного обли- чения всего, что копошится в душе человека. Это самообличе-

    ние является бодрым и решительным, в нем нет ни колебания, ни невольной попытки извинить свои внутренние движения. Нет, автор строго относится к внутреннему миру души, обра- щается с собой беспощадно и твердо, и видишь, что он хочет одного – правды. Внутренний анализ г. Тургенева имеет в себе нечто болезненное и слабое, неопределенное, тогда как анализ гр. Толстого бодр и неумолим. Много верного подметил он в изгибах души человеческой, и это твердое желание обличения себя во имя правды само по себе уже есть заслуга и оставляет благое впечатление. Но мы, однако, сделаем здесь некоторые за- мечания. Анализ гр. Толстого часто подмечает мелочи, которые не стоят внимания, которые проносятся по душе, как легкое об- лако, без следа; замеченные, удержанные анализом, они полу- чают большее значение, нежели какое имеют на самом деле, и от этого становятся неверны. Анализ в этом случае становится микроскопом. Микроскопические явления в душе существу- ют, но если вы увеличите их в микроскоп и так оставите, а все остальное останется в своем естественном виде, то нарушит- ся мера отношения их ко всему окружающему, и, будучи верно увеличены, они делаются решительно неверны, ибо им придан неверный объем, ибо нарушена общая мера жизни, ее взаимное отношение, а эта мера и составляет действительную правду. Пе- ред вами стакан чистой воды, вы увеличиваете ее в микроскоп, перед вами море, наполненное инфузориями, целый особый мир; но если вы усвоите себе это созерцание, то впадете в со- вершенную ошибку, и перед вами исчезнет вид настоящей воды, тот вид, который имеет всю действительность и все права на нее и находится в мире со всем миром: т.е. стакан чистой воды. Итак, вот опасность анализа; он, увеличивая микроскопом со всею верностью мелочи душевного мира, представляет их, по тому самому, в ложном виде, ибо в несоразмерной величине. Кроме того: ощущениям минутным, проходящим по душе как дым, иногда вследствие того, что они-то именно совершенно не согласны с характером человека, может придать он состоятель- ность, которой они не имеют. Наконец, анализ может найти и то в человеке, чего в нем вовсе нет; устремленный тревожно взор

    в самого себя часто видит призраки и искажает свою собствен- ную душу. Надо меньше заниматься собою, обратиться к Божье- му миру, яркому и светлому, думать о братьях и любить их, – и тогда, не теряя самосознания, станешь и себя видеть и чувство- вать в настоящей мере и настоящем свете. Вот опасности ду- шевного анализа, и в рассказах гр. Толстого, которые мы высоко ценим, есть многие признаки этих свойств анализа. Талант его очевиден, и мы надеемся, что он освободится от этой мелочно- сти и, можем сказать, микроскопичности взгляда, и талант его окрепнет и созреет.

    Недавно явился на литературное поприще один молодой писатель, Щедрин. Он привлек всеобщее внимание своими

    «Губернскими очерками». Сочинения его имеют обществен- ный интерес, и вот главная причина их успеха; мы говорили уже, как важен общественный элемент в России и что это су- щественный элемент литературы нашей. Законное негодова- ние, с которым представлены все общественные искажения, слышное даже там, где автор, по-видимому, в стороне, не мо- жет не находить сочувствия во всех хороших людях и в целом обществе, и успех «Губернских очерков» есть утешительное явление. Но, сколько нам кажется, несмотря на драматические и другие формы изящной литературы, которые принимают эти «Очерки», – это не произведение искусства, а ораторская речь, – и в час добрый! нам нужны такие речи. Но мы сдела- ем некоторые замечания почтенному автору. 1) В его расска- зе есть карикатурность, а она вредит делу, ибо дает неправде возможность сказать: это карикатура. 2) В его рассказах есть ненужный цинизм, который тоже вредит делу, ибо производит сам по себе отталкивающее впечатление и тем нарушает цель- ность внимания читателя. Кроме того, его рассказ – иногда уже чистый список действительности случайной, и потому ничего не дающий человеку, как анекдот. Интерес чисто анекдотиче- ский – не художественный, не гражданский, не общий. Вообще там, где рассказ его теряет общественный интерес, он теряет большею частию и достоинство: такова «Княжна». Наконец, в «Очерках» есть эта подробность, которою страдают почти

    все наши писатели. У г. Щедрина не все, впрочем, рассказы отрицательные, есть и положительные. Лучше всего в «Очер- ках» – это «Старец», потом «Скука», «Христово воскресенье»15,

    «Озорники». Будем ждать новых произведений г. Щедрина, бо- дрому таланту которого от всей души желаем успеха.

    Было бы крайне несправедливо не упомянуть о г. Крестов- ском (псевдоним). «Еще год» – это, кажется, первая его повесть, она была помещена несколько лет назад в «О<течественных> з<аписках>»16. С удовольствием и удивлением прочли мы тогда эту повесть. Правда, уже прошло время Печорина, этого героя бесстыдства и гнилого эгоизма; прошло время и маленьких Пе- чориных, заключившихся Тамариным, от которого сам автор поспешил отказаться; но все оставался в произведениях на- шей изящной литературы пошлый стыд искренних, душевных движений, совершенно противоположный мужеству быть тем, что есть. Поэтому повесть Крестовского странно и приятно по- радовала нас среди обширной вялой скуки, налегшей на всю нашу литературу. Чистое, свежее и нежное чувство проникает всю повесть, оно не побоялось выйти в наш печатный свет, где редко оно ценится, где скалозубство давно занимает почетное место, скрывая под собою нравственное бессилие. После того появилось довольно повестей г. Крестовского; они имеют уже совершенно иной характер; они представляют нам обыденную жизнь с разными ее неправильными уклонениями от правды. Не всегда выдержана в них идея, но идея в них всегда есть. Есть много ума и верности в самом задумывании характеров и по- ложений; в особенности не раз схвачен хорошо тип любезных и сладких женщин-мучительниц. В одной повести удачно обрисо- вана женщина, вечно играющая сама в себя, в представление са- мой себя, в которой и ненависть и сочувствие Бог знает почему возникают, развиваются, слабеют и опять крепнут. Говоря о г. Крестовском, мы оставляем в стороне вопрос о значении худо- жественном; да на него в повестях нет, кажется, ни малейшего притязания. В самом деле, разве кроме произведений творчески художественных не может, не должно быть никаких других? Ко- нечно, могут быть произведения нехудожественные, без всякого

    притязания на художественное значение, без творческих зама- шек, произведения, полные искренности, полные мысли, истин- ного чувства, душевной красоты и потому благотворные. Пусть пишутся такие произведения, они не изменят состояния нашей литературы, не оживят ее прежнего, не внесут нового, но пока, до новой литературной эпохи, они недаром занимают наше вни- мание; много доброго будет от них.

    В этом роде большая часть произведений английской ли- тературы, произведений истинно прекрасных, в каждом из них краеугольным камнем – чувство веры, семейное и вообще нрав- ственное чувство; в каждом из них сохранено человеческое до- стоинство и вместе необходимая трезвость души. Слава Богу! Литература наша теперь полна переводами произведений лите- ратуры английской, столько отличных от опьянелых произведе- ний французской литературы, в особенности от произведений Ж. Санд, в которых нет ни внешней, ни внутренней правды, в которых развратное смешение нравственных понятий, в кото- рых самое добро злотворно и является каким-то соблазном, в которых дышит и действует какая-то чувственная душа.

    Мы упомянули о переводах с английского и должны при- бавить, что переводы наши часто неверны: теперь, кажется, стали они лучше. Скажем общее замечание о переводах. В каждом народе и в каждом языке есть общее человеческое до- стояние и есть оттенок собственной национальности. Не будь первого – не было бы взаимного понимания народов, не будь второго – не было бы жизни и действительности и общее оста- валось бы отвлеченным. При переводах общая сторона пере- дается в том же духе и на другой язык, но национальность ни- когда не может и не должна передаваться национальностью. Национальностями различаются народы между собою. Что же выйдет, если эти разницы смешаются, если, передавая особен- ность народа, вы уничтожите ее, заменив особенностью дру- гого народа? Выйдет совершенная бессмыслица; это будет уж не перевод, а беззаконная и бессмысленная замена одной осо- бенности другою; все равно как если бы вы вздумали одеть Джонбулля русским крестьянином или русского крестьянина

    Джонбуллем. Сходясь в общечеловеческом значении, они рас- ходятся в образе национальном.

    В нашей литературе переводы занимают такое важное место, что мы сочли не лишним сказать о них несколько слов.

    Что же скажем мы в заключение нашего обозрения со- временной литературы? У нас речь идет о литературе вообще, о направлении литературы. Что же скажем мы о ней?

    Она многоплодна, это не подлежит сомнению. Перед нами множество писателей и множество произведений, но нет основ- ной мысли, которая бы двигала эту массу повестей, романов, комедий и пр. В самом этом отсутствии общей мысли есть свой смысл. Это отсутствие общей мысли, эта бесполезность талан- тов выражают, по нашему мнению, прекращение литературы, начавшейся с Кантемира, дух которой в основании был – под- ражательность. Эта литература давала нам поэтические произ- ведения, более или менее отвлеченные, произведения истинных талантов, попавших на общий ложный путь; она давала нам их, пока не замкнула своего круга, пока не истощила своих сил, пока не поколебалась вера в ее направление. Но теперь наступила эта минута, и прежняя литература после полутораста лет своей дея- тельности, впала в совершенное бессилие. На рубеже ее стоит Гоголь, величайший писатель русский, не договоривший своего слова, которое рвалось уже в новую область. Когда решится за- дача, чем станет русская мысль и поэзия – это дело будущего. В настоящее время перед нами толпа писателей, покинутых ду- хом прежней эпохи, свидетельствующих собою о прекращении целого направления. У нас есть несколько авторов с замечатель- ным талантом, которые, хотя ничего не изменяют в общем со- стоянии нашей литературы, не дают иного направления ее ходу, но в них светится какая-то, чуть видная, заря литературного бу- дущего дня; она исчезнет, как скоро появится солнце.

    Такова наша современная литература. Но унывать мы не
    будем. Пусть темнеет ночь прожитого наконец нами дня, пока не займется заря желанного утра! Мы знаем, что жизнь жива; не станем же жалеть о ее выражении, ее брошенном и потеряв- шем свой смысл выражения, в котором было столько ложного.

    Дела нам много, и, конечно, первое место в наше время принадлежит мысли и ее справедливой и светлой деятельно- сти; ученые занятия, исследования имеют в наше время важ- ное значение. Самобытное мышление, сознание самих себя, сознание русского начала жизни, выразившееся в народности, в общественности, в истории, в языке и т.д., сознание, дости- гаемое изучением нашего прошедшего вообще и настоящего в простом народе, – вот наше дело; оно пробуждает в нас вновь русского человека, так долго спавшего.

    [Передовые статьи газеты «Молва»]

    * * *

    Москва, 12 апреля1

    Свободная воля, данная Богом, – вот отличие человека от бездушной природы, вот что образует из него существо нрав- ственное. Для природы нет нравственного вопроса, но для человека он существует вследствие свободной воли, которая может сделать его и добрым, и злым, и уронить, и возвысить. Отсюда бесконечная деятельность духа человеческого, вечное стремление вперед, вечное созидание себя. Отсюда эта смесь светлых и темных сторон в человечестве и человеке. Для че- ловека, как бы низко ни пал он, всегда есть возможность под- няться, лишь бы воля в нем не переставала действовать. Всего хуже апатия, усыпление, уныние, отсутствие воли; тогда теря- ет человек свое значение и достоинство.

    Нравственный подвиг жизни предлежит не только человеку,
    но и народам, – и каждый человек, и каждый народ совершают его непременно самостоятельно; в противном случае не совершают вовсе. Самостоятельность каждого не исключает возможности взаимного согласия, но, разумеется, согласия свободного, незави- симого. Где же нет самостоятельности духа, там рабство духа и подражательность; там нет деятельности, а одна суетливость.

    Нравственное дело должно и совершаться нравственным путем, без помощи внешней принудительной силы. Ничего не может быть вреднее, как вторжение грубой силы в нравствен- ные вопросы. Там, где грубая сила думает подкрепить исти- ну, она подрывает ее, ибо вносит сомнение в ее собственной, внутренней силе; так что лучше для истины иметь грубую силу себе врагом, чем сподвижницей. Одно есть оружие нрав- ственной истины – это свободное убеждение, это – слово. Вот единственный меч духа. Вспомним прекрасные стихи поэта, обращенные к человеку:

    И ты, когда на битву с ложью Идешь за правду дум твоих. Не налагай на правду Божью Гнилую тяжесть лат земных. Доспех Саула – ей окова, Саулов тягостен шелом;

    Ее оружье – Божье слово,

    А Божье слово – Божий гром2.

    Слово – это знамя человека на земле. Созданное из зву- ка самим человеком, все проникнутое сознанием, оно одухот- воряет мир видимый, воплощает мир невидимый. Здесь-то, в этой области слова, достойно совершается или совокупное стремление человечества, или борьба мысли в тех случаях, когда искатели истины спорят и разноречат между собою.
    Спор и борьба – это неотъемлемая принадлежность са- мостроящегося человечества. Люди ищут истины, и ищут ее розно. Не всякий взор одинаково ясен; не всякий взор устрем- лен в одну сторону; много есть добросовестных заблуждений, ложных толкований и разных искажений. Самый свет Боже- ственной истины Христианской иногда смутно и неверно от- ражается в туманах неясного понимания, в уме, возмущенном страстями. Отсюда идет в человечестве борьба, но эта борьба мыслей, повторяем, должна совершаться лишь в области сво- бодного убеждения, в области слова.

    В нашем отечестве также идет умственная борьба, также сталкиваются убеждения.

    Выходя на поприще общественного слова, мы тем самым уже берем на себя долг высказывать наши убеждения откро- венно и прямо и стремиться к их возможно полному и ясному проявлению.

    У нас в литературе еще не довольно ценят достоинство сло- ва, и встречаются примеры не совсем приличного с ним обраще- ния. У нас не все понимают, что добросовестное глубокое убеж- дение уже по одним этим качествам заслуживает уважения. Как скоро оно ошибочно, оно требует добросовестного опровержения, требует спора дельного, а не выходок, отличающихся неприлич- ным тоном, дешевыми грубыми насмешками и, сверх того, часто наполненных разными искажениями и клеветами, взводимыми на противника. Преследование и негодование могут возбуждать лишь неправда, недобросовестность и всякие лживые притязания.

    Пожелаем же, чтобы наша общественная борьба, совер- шающаяся в слове, приняла везде приличный вид, достойный нравственного значения человеческой мысли.

    Мы не отвергаем шутки, не отвергаем даже насмешек, эпиграмм, сарказмов; но все это может быть в пределах прили- чия, а главное: везде должна быть добросовестность; мнения противников не должны быть искажаемы.

    В нашем общественном сознании есть воззрения, есть на-
    правления, есть, следовательно, знамена, есть борьба. Странно было бы отвергать это. Странно также было бы желать какого- то сближения между противоположными сторонами. Когда сойдутся в мыслях совершенно свободно, тогда сблизятся; не сойдутся – не сблизятся. Но никаких уступок в своих убежде- ниях, ради сближения, быть не должно. Это было бы смеше- ние и взаимное ослабление в пользу какого-то нравственного комфорта и умственной лени. Нет, пусть каждая сторона, без всякой насильственной уступки и без всякого насильственного упорства, исчерпает все силы свои, всю глубину своей мысли; тогда может явиться полная и окончательная победа, тогда и борьба может дойти до ясного и плодотворного результата.

    Благословим же борьбу! Пусть будет она крепка, беспо- щадна, честна и добросовестна.

    * * *

    Москва, 19 апреля3

    Народ есть та великая сила, та живая связь людей, без ко- торой и вне которой отдельный человек был бы бесполезным эгоистом, а все человечество – бесплодною отвлеченностью. Разъединяющий эгоистический элемент личности умеряется высшим началом живого союза народного, другими словами – великодушием общинного элемента. В общинном союзе не уничтожаются личности, но отрекаются лишь от своей исклю- чительности, дабы составить согласное целое, дабы явить же- ланное сочетание всех. Они звучат в общине не как отдельные голоса, но как хор.

    Община, этот высший нравственный образ человечества, является в несовершенном виде на земле. Христианство освя- тило и просветило общину, дотоле неясно сознаваемую или предчувствуемую народами. И община стала идеалом недося- гаемым, к которому предстоит вечно стремиться. Уже великая заслуга в том, как скоро поставлен такой идеал и к нему стре- мятся. Невозможность достигнуть полного осуществления общины на этой земле не должна останавливать. Нельзя быть совершенным христианином, но дело человека – вечно стре- миться к этому идеалу.

    Начало общины есть по преимуществу начало славян-
    ского племени и в особенности русского народа, давшего ему кроме слова община (вполне русского, но несколько книжного) иное, жизненное наименование: мир.
    В народе необходима самодеятельность. Нравственный подвиг народа совершается всем народом. Странно было бы в этом случае разделение народа на ведущих и ведомых. Точно: иным дается сила вразумления, а другим сила внимания; но это не люди распределяют, а Провидение. К тому же внимаю-

    щий не есть белая бумага, которая не знает и не судит о том, что на ней пишут. Внимающий много дает вразумляющему; он нередко вдохновляет его. И говорящий, и слушающий де- лают одно общее дело, один – разумно передавая, а другой – разумно принимая; их связует одна общая идея, переходящая от одного к другому и уравнивающая их. Та же связь в более частном виде существует между писателем и читателем, как было это высказано печатно в одном русском журнале в на- чале прошедшего года. Лишь дары Провидения не передаются, а истина – достояние общее. Но дары, скрытые некоторое вре- мя, могут раскрыться. Внимающий, как скоро пробуждается в нем дар слова, становится вразумляющим. Из этого взаимного беспрепятственного обмена мыслей, из переменного деяния и принимания слагается общий нравственный подвиг народа.

    * * *

    Москва, 26 апреля4

    Просвещение – вот цель человека. Самое слово просве- щение объясняет его смысл. Это озарение, проникновение све- том. Возвышенное стремление к свету из мрака есть свойство нравственной природы человеческой, есть жажда бессмертной души. Кто захочет незнания, кто захочет тьмы!.. Точно так же, как солнце есть общее достояние, так точно просвещение есть достояние всех людей.

    Непонятен страх просвещения. Это то же, что страх све- та. Но света истина не боится: только ложь ищет тьмы. Тот слабо верит, кто думает, что вера крепка невежеством. Шат- ко то убеждение, которое боится гласности, ищет опоры для себя в устранении противоречий. Истина сама есть свет; она, как солнце, не требует для себя света. Пусть рассеются толь- ко туманы, ее облегающие, и солнце истины засияет всеми лучами своими.
    Но что же значит озариться светом? Что значит просве- щение?

    Просвещение не есть лишь одно приобретение добытых другими сведений и знаний. Можно ли назвать человека, на- полнившего свою голову одними сведениями, человеком про- свещенным? Нет, этого еще мало; это еще не просвещение. Че- ловек похож тогда на шкап с книгами; но какая польза шкапу от того, что в нем стоят ученые, исполненные истин книги? Можно ли назвать шкап – просвещенным?

    Итак, мало одного простого приобретения знаний. Нуж- но, чтобы от того произошла перемена в самом человеке; необ- ходима его собственная деятельность, приемлющая, ценящая и владеющая этими знаниями; нужна производительная сила ума; нужно, чтоб знания лежали не как зерна на песке, но при- вели бы в движение почву и дали плод.

    Эта производительная сила ума есть его главная сила; без нее ум – одно вместилище знаний, неподвижно лежащих в нем, знаний, которые можно показывать как библиотеку, но не более. Такое просвещение бессильно. Рядом с таким просвеще- нием невежество (не по убеждению, но по случайным обстоя- тельствам), исполненное производительной самородной силы и только ждущее, чтоб плодотворно ороситься благодатным

    дождем духовного посева, – радует более душу.

    * * *

    Москва, 3 мая5

    Россия!.. Какие разные ощущения пробуждает это имя в целом мире. Россия в понятии Европейского Запада – это варварская страна, это страшная, только материальная, сила, грозящая подавить свободу мысли, просвещение, преуспея- ние (прогресс) народов. Для Азиатского Востока Россия – это символ грозного величия, возбуждающего благоговение и не- вольно привлекающего к себе азиатские народы. Для Америки имя России знаменует крайнюю ей противоположность, но в то же время самобытное, юное государство, которому, вместе с нею, принадлежит будущность мира. Еще иначе отзывается

    это великое имя в сердцах и греческого, и славянских народов. Оно возбуждает в них ничем не победимое сочувствие едино- верия и единоплеменности и надежду на ее могущественную помощь, на то, что в России или через Россию рано или поздно прославит Бог перед лицом всего света истину веры право- славной и утвердит права племен славянских на жизнь обще- человеческую.

    Но как отзывается это драгоценное имя в нас самих? Рос- сия... это имя отзывается разно и в сердцах русских людей. Ис- ключаем простой народ; он и Россия – одно, он есть разумная стихия России. Мы говорим о себе, о так называемых образо- ванных или переобразованных русских. Разно звучит имя Рос- сии и в их сердцах... Одни говорят, что Россия создана Петром, что она начала жить человеческою жизнию только полтораста лет, что до Петра это была какая-то грубая, дикая масса, пред- ставлявшая одно брожение без мысли, не имевшая в себе своих задатков жизни, своих начал, своего пути и стремления, ша- тавшаяся из стороны в сторону; что над этим хаосом раздалось повелительное слово Петра: «Да будет!» – что по мановению державного Преобразователя Россия восприняла жизнь, заим- ствованную им от Западной Европы. Вся история допетров- ская является в глазах их чем-то ненужным, годным лишь для возвеличения дел Петровых. Другие, напротив, думают, что Россия допетровская имела (не могла не иметь) свои начала, свой путь, свое стремление, что эти древние начала суть залог ее преуспеяния в будущем, что живая связь с стариною, с пре- данием необходима; что лишенное корня дерево не приносит плодов, а может только походить на те детские игрушечные деревья, на ветвях которых натыканы плоды, созревшие на иных живых ветвях; что такие наружные украшения не проч- ны и могут веселить только детские взоры; что для своего про- свещения, для оживления и преуспеяния (прогресса) Россия должна обратиться не к формам, конечно, но к своим древним основным началам, к жизненным сокам корней своих. Это уже невозможно для срубленного дерева, но для человека и, следо- вательно, народа, к счастию, это возможно.

    Вследствие такого двойного понимания являются и два направления, оба желающие блага России, но разно ее пони- мающие, – направления, между которыми идет борьба мысли в той или другой умственной сфере, широко обхватывая собою и быт, и язык, и историю, и все области разумной жизни чело- века. Одно направление известно под неточным именем Запад- ного, другое – под неточным именем Славянофильского.

    Всем сердцем отвергая первое направление, всем серд-

    цем следуем второму.

    * * *

    Москва, 10 мая6

    Народность есть личность народа. Точно так же, как чело- век не может быть без личности, так и народ без народности. Если же и может встретиться человек без личности, народ без народности, то это явление жалкое, несчастное, бесполезное и себе, и другим. Личность не только не мешает, но она одна и дает возможность понять вполне и свободно другого человека, другие личности. Так точно и народность одна дает возможность народу понять другие народности. Где исчезает она, там исчезает, мате- риально или нравственно, сам народ. Народность – это есть жи- вая, цельная сила, имеющая в себе нечто неуловимое, как жизнь. И дух, и творчество художественное, и природа человеческая, и даже природа местная – все принимает участие в этой силе.

    Народная песня, как бы ни была она доступна всему
    остальному человечеству, все-таки отзовется чем-то особенным в душе того человека, для которого она своя, народная песня.
    Иные скажут: народность ограниченна, в ней может быть исключительность. Но исключительность есть уже злоупотре- бление. Для того чтоб избавиться от народной исключительно- сти, не нужно уничтожать свою народность, а нужно признать всякую народность.
    Да, нужно признать всякую народность: из совокупности их слагается общечеловеческий хор. Народ, теряющий свою

    народность, умолкает и исчезает из этого хора. Поэтому нет ничего грустнее видеть, когда падает и никнет народность под гнетом тяжелых обстоятельств, под давлением другого народа. Но в то же время какое странное и жалкое зрелище, если люди сами не знают и не хотят знать своей народности, заменяя ее подражанием народностям чуждым, в которых мечтается им только общечеловеческое значение!

    Каждый народ пусть сохраняет свой народный облик (физиономию): только тогда будет иметь он и человеческое вы- ражение. Неужели же захотят сделать из человечества какое-то отвлеченное явление, где бы не было живых, личных, народ- ных черт? Но если отнять у человечества личные и народные краски, то это будет бесцветное явление, до которого можно дойти только чрез отвлеченное представление о безразличном человечестве, чрез искусственное собрание правил, под кото- рые народ должен подводить себя, стирая притом свою народ- ность. Это будет уже своего рода официальное, форменное, казенное человечество. По счастию, оно невозможно, и идея его может явиться только как крайняя и притом нелогическая отвлеченность в уме человеческом.

    Нет, пусть свободно и ярко цветут все народности в чело-
    веческом мире: только они дают действительность и энергию общему труду народов.
    Да здравствует каждая народность!

    * * *

    Москва, 17 мая7

    Вперед! Стремитесь, не слабея, не останавливаясь, все далее и далее вперед!

    С полным убеждением произносим слова эти, слова стремления и деятельности. Но одного чувства, убеждения мало для человека, ему нужно ясное понимание, отчет мысли.

    Что значит вперед? Есть ли это только движение далее и далее, не разбирая пути, на котором стоит человек? В таком

    случае человек был бы как бы метательным орудием какой-то им владеющей силы, которая мчит его куда-то; человек не был бы свободен, не имел бы суда над собою, не владел бы своим направлением. Если путь ложен и ведет его к заблуждениям, должен ли он стремиться вперед? Не должен ли он стать на иной путь, как скоро ясно ему стало, что он не туда идет?

    Итак, человеческое вперед! не значит все далее и далее, куда бы то ни было, по одной черте, раз (хотя и ошибочно) из- бранной. Вперед к истине! – прибавим мы, и это прибавление освобождает нас от тесного, путевого понимания вперед! Здесь уже нет рабского следования пути, раз избранному. Здесь одна цель – истина. Один путь хорош, который ведет не от нее, а к ней. Если путь ложен, то человек не затруднится его бросить и вступить на иной путь.

    Очень часто стремление вперед к истине может не cxодиться с стремлением вперед по одной дороге, ибо дорога может быть ложна.

    Не раз слышалось обвинение на славянофилов, что они хотят возвратиться назад, не хотят идти вперед. Но это обвине- ние несправедливо, и оно разрешается отчасти тем, что сейчас нами сказано. Если понимать вперед и назад без отношения к истине, тогда и то и другое стремление обращается уже в силу, становится динамическим, невольным и для разумного суще- ства недостойным. Но такого понимания никто, конечно, не примет. А если нет, то и вопрос становится совершенно иначе.
    Разве славянофилы думают идти назад, желают отсту-
    пательного движения? Нет, славянофилы желают идти, но не просто вперед, а вперед к истине и, конечно, никогда назад от истины. Их антагонисты, думаем, желают тоже идти не просто вперед, а вперед к истине. И та и другая сторона не ставит себя в зависимость от избранного ею пути.

    Славянофилы утверждают только то, что самый путь ошибочен и что к истине должно идти другим путем. Значит ли это возвращение назад? Вопрос и спор может быть о том, чей путь истинен, но не может быть и речи о желании возвра- титься назад.

    Но славянофилы думают, что истинен тот путь, которым

    Россия шла прежде.

    Да, они думают, что истинен этот путь, но не забудьте: путь. Разве путь есть неподвижное состояние? Разве на пути можно остановиться? Путь непременно идет куда-нибудь впе- ред, путь есть бесконечное движение; и воротиться на преж- ний путь не значит отказаться от стремления вперед, а значит идти вперед лишь по иному направлению.

    Итак, славянофилы думают, что должно воротиться не к состоянию Древней России (это значило бы окаменение, за- стой), а к пути Древней России (это значит движение). Где есть движение, где есть путь, там есть вперед! Там слово назад не имеет смысла.

    Славянофилы желают не возвратиться назад, но вновь идти вперед прежним путем, не потому, что он прежний, а по- тому, что он истинный.

    Итак, опять не может быть речи о возвращении назад. Этот упрек сам собою снимается со славянофилов. Спор мо- жет быть лишь об истине путей, лишь о том, какое вперед есть

    вперед к истине.

    * * *

    Москва, 24 мая8

    Древняя Русь для нас есть не только предмет изучения или исторического воспоминания. Древняя Русь неразрывно соединена с нашим настоящим и будущим, соединена тою жи- вою связью, какою соединен корень с ветвями дерева.
    Иные скажут: «Древняя Русь отжила свой век, прошла». Нет, если б это было так, то это значило бы, что Россия от- жила свой век. Последующее только тогда живо, когда оно вытекает из живого предыдущего и утверждается на нем как плод его жизни.

    «Но Россия отбросила свой прежний путь, путь Древней

    Руси. Итак, Древняя Русь прошла», – повторят нам.

    Нет, не прошла Древняя Русь, и путь прежний не брошен. Точно, была минута в исторической жизни России, когда про- изошел переворот, когда Россия отказалась от пути своего и от своей нравственной самостоятельности, когда захотела она оторваться от всей своей предыдущей жизни. Да, была такая минута полтораста лет тому назад, и точно, разрыв совершил- ся. Но не вся Россия оторвалась от своего прошедшего, и, сле- довательно, связь с прошедшим, связь с Древней Русью все же не утрачена. Верхняя часть России, точно, бросила прежний путь и пошла иным, не своим путем; но другая часть России стоит на прежнем пути, лишь остановленная в своем движе- нии. Для верхних слоев, точно, прошла Древняя Русь, для них только, но не для всей России.

    Сорванный с стебля цветок увядает, оторванные от дере- ва ветви сохнут. Люди верхних слоев России в полтораста лет не произвели ничего самобытного в общем деле человечества и представляют бледное явление без корня, без опоры. Они от- стали от своих и не пристали к чужим; они доселе повторяют с голоса только речи других народов. Никакое солнце истины и просвещения не даст жизни, не согреет этих, разлученных с родным деревом ветвей; бесполезно обливает их оно лучами своими! Простой народ, по разным условиям, по своему поло- жению находящийся доселе в тени, в стороне от просвещения, тем не менее хранит в себе силу жизни, ибо не оторвался от родного дерева.

    Человек – не природа органическая. Ветви не могут само-
    вольно оторваться от своего ствола; зато, раз оторванные посто- роннею силою, они не могут возвратиться к родному дереву и вновь процветать на нем. Человек может сам оторваться от сво- ей самобытной жизни, но зато он может и воротиться к ней.

    Для той части России, которая отказалась от Древней Руси, возможен возврат. Было уже объяснено, что это не зна- чит шаг назад, что это есть возвращение к пути, что это зна- чит идти вперед прежним путем не потому, что он прежний, а потому, что он истинный. Твердо держаться своих основных коренных начал – это не только не мешает, но это только и дает

    возможность идти вперед. Уходя высоко в небо ветвями, дуб уходит глубже и глубже корнями в землю.

    Вот почему говорим мы, что предмет и цель наших жела- ний – не состояние Древней России, не известный ее возраст в ту или другую эпоху, но путь Древней России, но свободное ее возрастание из себя самой. Приведем здесь, кстати, прекрас- ные слова поэта, обращенные к России:

    О, вспомни твой удел высокой, Былое в сердце воскреси,

    И в нем сокрытого глубоко

    Ты духа жизни допроси!9

    Верхняя часть России, оторвавшись от жизни, попала на путь отвлеченной мысли; только может она вернуться к Рос- сии. Мысль, по своей разумной логической силе, всегда спо- собна исправить ошибки, делаемые в ее области, и выйти на прямую дорогу. Это возможно и в настоящем случае. Совер- шив свой косвенный путь и сознав Россию, эта отвлеченная часть русского народа, вернувшись, сознанную мысль России принесет к цельности жизни, хранимой простым народом, и вновь соединится с ним. Великое дело жизни и мысли должно быть общим делом не одних верхних слоев, а всей России.
    Тогда лишь будет возможно в России истинное, то есть
    самостоятельное, просвещение.

    * * *

    Москва, 31 мая10

    Москва, наша древняя столица, есть и теперь истинная столица всей России.

    Москва явилась на свет в период Киевской Руси; она пом- нит еще времена усобиц. Укрепившись в последствии времени, она переломала все государственные перегородки, выстроен- ные князьями на Русской земле и делившие всю Русь на уде-

    лы. Она освободила Россию от татар. В Москву созывали рус- ские цари выборных от всей земли Русской на земские соборы или земские думы. B 1612 году, когда Россия была разорвана на части врагами, когда Москва была в руках поляков и все государственное устройство России было разбито вдребезги, когда, казалось, все было потеряно, – тогда народ сам поднял- ся на защиту Русской земли. В Нижнем Новгороде заговорил мясник, Козьма Минин, что надо отдать последнюю копейку и идти всем под Москву, стать крепко за Православную веру и Русскую землю. На уме и в душе у всего народа было то же, – и вот по голосу Минина началось великое дело. Выбрали кня- зя Пожарского воеводою и пошли под Москву. В эти тяжелые времена 1612 года не раз выражается в речах народных любовь к Москве, и признается она от всего народа столицею всей Рос- сии. Бог благословил Русское дело победою. Народ освободил свою столицу и выбрал себе нового царя. Россия вновь восста- ла из праха и стала сильнее и обширнее прежнего. Земские со- боры продолжали созываться царями в Москве.

    Наконец наступил известный переворот. В 1703 году был основан Санкт-Петербург, который и был провозглашен от Пе- тра царствующим градом.

    Но Москва не перестала быть столицею России. Полтора-
    ста с лишком лет прошло с основания Петербурга. В течение этих лет было народное событие, был новый 12-й год. Замеча- тельно, что в эту минуту выдвинулась вперед, вместе с народом, и древняя столица; Москва вновь пострадала за Россию, вновь занята была врагами, сгорела и вновь отнята была у врагов.
    Славное воспоминание 1812 года неразрывно связано с
    Москвою.
    Москва есть древний русский город, имеющий в то же время всю силу и живость современности. Москва! Это такое имя, на которое отзовутся со всех далеких концов России. Сла- ва Богу, что у нас есть такой город, есть такое имя.

    Москва имеет важное, существенное значение и для той части России, которая отделилась от древних народных на- чал. Эта отвлеченная часть России соединена с Москвою бла-

    городнейшею стороною своей деятельности. В Москве пре- имущественно идет умственная работа; в ней – древнейший русский университет. В ней силен интерес мысли и науки. И если в настоящее время следует нам освободиться от умствен- ного плена и возвратиться к духовной самостоятельности, то попытки к этому освобождению возникают в Москве; здесь пытается мысль выйти на самостоятельную дорогу, и если вновь станет наконец русский ум на свой настоящий путь, и мы, оторвавшаяся часть от русской народности, вновь придем к ней, и просвещение будет народным, – то этою нравствен- ною победою Россия будет обязана деятельности мысли, воз- никшей в Москве.

    Столице прилично страдать за страну, для которой она столица; на столицу естественно падать самым тяжелым уда- рам врагов.

    Прошедшая чрез столько испытаний, чрез столько опас- ностей, вытерпевшая столько вражеских ударов, начавшая десять лет тому назад VIII столетие своего существования, Москва, исполненная русских сил, есть истинная наша русская столица. Права ее на это титло скреплены ее многими тяжелы-

    ми страданиями за Россию и всенародным признанием.

    * * *

    Москва, 7 июня11

    Простой народ есть основание всего общественного зда- ния страны. И источник вещественного благосостояния, и ис- точник внешнего могущества, источник внутренней силы и жизни, и, наконец, мысль всей страны – пребывают в простом народе. Отдельные личности, возникая над ним, могут на по- прище личной деятельности, личного сознания служить с раз- ных сторон делу просвещения и человеческого преуспеяния; но тогда только могут они что-нибудь сделать, когда коренятся в простом народе, когда между личностями и простым наро- дом есть непрерывная живая связь и взаимное понимание.

    Находясь на низшей ступени лестницы житейской, вне всяких почестей и наружных отличий, простой народ имеет зато великие блага человеческие: братство, цельность жизни и (так как мы, говоря о простом народе, разумеем русский) – быт общинный.

    Напрасно думают, что простой народ есть бессознатель- ная масса людей. Если бы это было так, то он был бы то же, что неразумная стихия, которую можно направить и в ту, и в другую сторону. Нет, простой народ имеет глубокие, основ- ные убеждения – условие существования для всей страны. За- щищая эти убеждения, он, точно, в силе своей равняется сти- хии; но это стихия разумная, имеющая нравственную волю; это стихия – только по дружному, цельному своему составу и действию. Есть прекрасное выражение на Руси для такого про- явления народной силы: стали все, как один человек. Русская история показывает нам, как глубока и тверда основа Веры в русском народе, как отстаивал он святость своих православ- ных убеждений.

    Напрасно также думают, что простой народ есть какой- то слепой поклонник обычая, что он перед чем бы то ни было рабствует духом. Правда, он не представляет легкого подвиж- ного явления, то в ту, то в другую сторону направляемого ве- тром; как все истинное и действительное, он крепок на ногах и не шатается из стороны в сторону; он понимает, что преда- ние, что преемство жизни есть необходимое условие жизни; он связует, поддерживает, а не рвет нить жизни, идущую из прошедшего в будущее. Простой народ есть страж предания и блюститель старины; но в то же время он не есть слепой раб ее. Да и было же время, когда старина была новизною. Про- стой народ принимает новое, но не скоро, не легкомысленно, не из презрения к старине, не из благоговения к новизне. То, что он примет, – примет он самобытно, усвоит прочно и пере- несет в свою жизнь. Легкомысленные личности, для которых жизнь есть непрерывный маскарад или убеждения которых, если и постоянные, не имеют корня в стране самой и плава- ют в какой-то отвлеченной атмосфере, – как ошибаются они,

    принимая обдуманность народа, его мерный и верный шаг, среди прыгающих и бегущих около него отдельных лично- стей, за какую-то неподвижность или по крайней мере за кос- ность. Это показывает только, что народа не понимают. У нас же, в России, неохота, недоверчивость, с какою народ при- нимает новое, имеет свою историческую законную причину, свое законное оправдание.

    Но начавши говорить: «простой народ», мы потом стали говорить: «народ». Это не случайно и не без причины, ибо про- стой народ, точно, есть просто народ, или народ собственно.

    Слово «народ» употребляется в двояком смысле: или оно означает всех, в союзе народном живущих, без различия со- словий, и в таком случае соответствует более слову «нация»; или же оно означает простой народ, низшее сословие, которое есть народ собственно. Понятно и законно употребление это- го слова и во втором случае. Простой народ не имеет никаких отличий, никакого другого звания, кроме звания человека и христианина, а потому и зовется или человеком, – во множе- стве людьми (в летописи: людие; впоследствии слово «люди» получило свое особое значение), или крестьянином, то есть христианином, или же, наконец, народом, что также есть имя кровного, но еще более духовного союза человеческого. Вот причина, по которой название народа остается преимуще- ственно за низким сословием.

    Итак, у простого народа нет никаких отличий или титулов,
    кроме звания человеческого или христианского. О, как богата эта бедность! И, стоя на низшей степени, как высоко стоит он!
    Нося звание только человека, только христианина, он с этой стороны есть идеал для всего человеческого и христиан- ского общества.

    Как скоро верхние классы смотрят на свои отличия и пре- имущества (хотя и не во зло употребляемые) не как на причину гордости и превосходства над другими, но как на требуемые временем, порожденные несовершенством мира сего явления, как скоро, забывая о них, чувствуют в себе только человека и христианина, – тогда становятся и они народом.

    У нас значение простого народа имеет свою особую сто- рону, ибо он только и сохраняет в себе народные, истинные основы России; он только и не разорвал связи с прошедшим, с Древнею Русью. Часто гордо смотрят на него люди так на- зываемого образованного, или светского, русского общества, пренебрегают им, называют его мужиками, обратив это слово в брань. Красуясь над ним и высоко на него посматривая, они забывают, что только простой народ составляет условие и их существования. Известно прекрасное (сделанное русским пи- сателем) сравнение простого народа с корнями дерева, на ко- тором шумят и величаются листья, меняющиеся каждый год, тогда как корни – все одни и те же.

    Красуйтесь в добрый час, –

    говорят корни листьям:

    Но помните ту разницу меж нас,

    Что с новою весной лист новый народится; А если корень иссушится –

    Не станет дерева, ни вас12.

    * * *

    Москва, 14 июня13

    Наука постигает предмет в его внутренней целости; стройность системы непременно присутствует в науке, ибо эта стройность лежит уже в предмете самом. Как идея, как раз- умное явление, предмет становится собственностию разума человеческого.

    Наука есть то оружие, с которым человек ведет благо- родную войну с природою, покоряя ее своему знанию. Наука освобождает в то же время его собственный дух от тесноты и темноты. «Невежда – несвободен», – сказал великий мысли- тель Германии.

    Много сделал старый сосед наш, Запад, на поприще нау- ки. Изумительные, титанические работы уже свершены им. Но жар его не остывает: с удвоенною силою напрягает он свои мышцы. Взрывая горы, пролагая новые пути водам, луч сол- нечный обращая в кисть живописца, он вооружился против времени и пространства, и эти древние силы отступают перед ним. Пар мчит человека с необычайною быстротою по желез- ному пути; в одно мгновение слово, как электрическая искра, пробегает тысячеверстное пространство. То волшебство, кото- рое в сказках тешило детское воображение, становится теперь действительностью. Уж не выражалось ли в этих сказках пред- чувствие будущих дел человека?

    И все это совершается силою науки... Не закопал Запад в землю талантов, данных ему от Бога! Россия признает это, как и всегда признавала. И сохрани нас Боже от умаления заслуг другого! Это – худое чувство; в нем выражается внутреннее сознание собственной несостоятельности.

    Россия чужда этому чувству и свободно отдает всю спра- ведливость Западу.

    Но она не истощится в одном бесплодном удивлении, не обоготворит никого и ничего, кроме Бога. Отдавая справедли- вость Западу, она не отказывается от собственного взгляда, от собственного подвига. Искренно сочувствуя всему хорошему, она не закроет подобострастно глаз своих на то, что дурно. Она не отдает никому свободы своего суждения.

    Кто более уважает науку? Тот ли, кто принимает ее от друго- го, – в известную эпоху и в известной форме, как закон к точному исполнению, – или тот, кто в мыслях о науке вообще подвергает науку (сообщаемую ему в известную эпоху и в известной форме) испытующему взгляду, ничего в области разума не хочет принять без поверки разума и надеется сам сделать что-нибудь? Собствен- ная деятельность должна возбуждаться в человеке при виде дея- тельности другого человека. Вот что сказал русский поэт:

    Так гений радостно трепещет, Свое величье познает,

    Когда пред ним гремит и блещет

    Иного гения полет14.

    Что скажут западным народам их покорные подражате- ли? Западные народы не имеют никакой нужды в собственном бледном списке. Им нужен народ, который скажет им свое сло- во, для них новое.

    Запад и самостоятельная Россия могут спорить, согла- шаться, беседовать друг с другом. Но о чем будет Запад гово- рить с Россиею подражательной? Даже удивление ее не имеет для него цены.

    Россия уже полтораста лет исполняла относительно За- пада роль переписчика и рабского переводчика на свой язык. Но это списыванье прописей, надеюсь, должно было наконец надоесть русскому уму, не лишенному самостоятельности.

    Думаем, что у России есть что сказать человечеству в

    свой черед, что у нее есть свое слово.

    * * *

    Москва, 21 июня15

    Изящное искусство есть деятельность духа человеческо- го, представляющая истину в образе; или, другими словами, – деятельность художественная. В искусстве мысль является не как мысль, постигаемая лишь умом (принимаем это слово в смысле формы), но как образ, видимый очами, доступный слуху, наружно или внутренно: в поэзии, например, мы видим описываемые предметы и звуки в воображении. Задача искус- ства состоит в том, чтобы образ, в котором выражается мысль, был вполне достоин этого высокого содержания: не настоль- ко веществен, что присутствие заключающейся в нем мысли не чувствуется, и не настолько прозрачен, что мысль сквозит сквозь него как мысль и образ самый почти исчезает из глаз. А если исчезнет образ, то исчезнет и искусство. Только тогда, когда соблюдена середина между тусклою вещественностью

    и прозрачною тонкостью формы, создание искусства может быть художественным.

    Итак, искусство имеет дело с образами, с внешним ми- ром. Обращаясь к миру внешнему, оно встречает в нем яркие краски, в которых отпечатываются и природа, и народность.

    Если и в науке элемент народный неизбежен и составляет необходимое условие для того, чтоб сделать что-нибудь в области общей истины, то в искусстве, имеющем дело с внешним миром, с наружными красками, элемент народный есть часть самой за- дачи, необходимо входит в каждое истинное его создание.

    Художественная деятельность человека выражается в раз- ных видах. Архитектура, скульптура, живопись, музыка и, на- конец, поэзия – вот известные виды искусства. Поэзия есть ис- кусство в слове и, конечно, самое высшее из всех искусств, ибо здесь материал самый есть создание духа человеческого. Слово всегда и везде у человека под рукою, не требует никаких тяже- лых наружных усилий и, уже по существу своему, всегда готово стать соразмерным художественным образом для истины, лишь бы художник коснулся его. Слово простирается над всеми ве- ками и народами, и поэзия, или искусство в слове, не исчезнет, пока не исчезнет в человечестве художественная сила.

    Но слово, при всей своей духовной природе, есть тоже
    внешний мир; оно носит на себе выражение времени, места и, наконец, всего более – народа. Человечество говорит не од- ним языком: состоя из народов, оно говорит языками народов. Слово есть по преимуществу народное явление. Народ говорит одним языком. Единство языка есть связь народная; по языку узнается, к какому народу принадлежит человек. Язык и народ так тесно связаны между собою, что язык есть синоним народа и собственно в церковнославянской речи язык употребляется в смысле народа. Каждому из нас знакомо выражение «наше- ствие дванадесяти язык».
    В слове всего более выражается необходимое соединение общечеловеческого с народным. Общечеловеческого слова нет, а есть слово народное; но слово народное может быть понятным всякому человеку в силу общечеловеческого своего значения.

    Итак, слово непременно народно; а следовательно, и выс- шее искусство, искусство в слове, поэзия, для которого слово не есть средство, но часть самого его творческого создания, не- обходимо соединено с народностью.

    Так оно и есть. Все бессмертные создания поэзии, до- ступные всему человечеству, носят на себе живую печать на- родности. Великая, ни с чем не сравнимая «Илиада» Гомера, три тысячи лет дающая наслаждение всему роду человеческо- му, есть вполне народное создание, носящее на себе все живые краски народности, и эпохи тех времен, и природы тех мест.

    Истинная поэзия (как и всякое изящное искусство) на- родна, но это не значит, чтоб предметом поэзии должно быть только народное. Напротив: предметом поэзии может быть весь мир, все человечество. Народность заключается в самом созерцании, в самом создании поэзии. Народность поэзии распределяется, конечно, не по предметам. Все произведения Шекспира вполне народны, хотя предметы его поэзии разноо- бразны в высшей степени; никто не скажет, например, что тра- гедия «Отелло» есть произведение африканской народности,

    «Гамлет» – датской и т.д. Все они суть создания Шекспира и английской народной поэзии, созерцающей весь Божий мир. На все смотрит и должен смотреть человек, но пусть не пере- стает он быть самим собою: иначе он ничего не увидит.

    Народна ли наша поэзия? Мы говорим здесь о поэзии,
    явившейся после Петровского переворота. Народна ли она? К сожалению, мы должны отвечать: нет. Она представляет такое же подражательное явление, такое же отражение чужих мыс- лей и образов, так же чужда народа своего, как и всякая наша деятельность. Личных талантов встречается у нас довольно, между ними есть великие таланты; но создания их народу чужды и суть большею частию пересоздания иных народных созданий, подогретые блюда, приготовленные чужими рука- ми. Народ не знает их и не признает, конечно, разве как в науке, в истории литературы.
    Истинное произведение поэзии, непременно народное, должно быть таково, чтоб оно могло нравиться не некоторым

    только, а всему народу, который чувствует, что он в нем вы- ражается.

    Теперь же, когда в духе русском проснулось стремление к самостоятельности, так удивляющее большинство нашего общества, которое стоит еще на подражательном пути, когда началась самостоятельная работа мысли (ибо ей, светлой по су- ществу, подобает первой начинать дело), работа, преследуемая бранью и всякими насмешками со стороны людей, стоящих еще на прежней дороге; теперь – почему не думать, что и поэзия наша ступит на дорогу народную, на которой вполне будет она истинною поэзиею и общечеловеческим достоянием?

    Повторяем: истинное, общечеловеческое создание поэ-

    зии, как и всякого искусства, необходимо народно.

    * * *

    Москва, 28 июня16

    Общественное мнение есть великое благо и великая сила; оно составляет нравственную свободную поверку всех действий человеческих, подлежащих суду общественному. У общественного мнения нет делопроизводства; оно не наказы- вает, не сажает в тюрьму, не принимает принудительных мер. Свободное, оно и относится ко всему свободно, вооруженное лишь нравственною силою.

    Естественно, что общественное мнение драгоценно для
    правительства, которому нужно знать, чего желает и как дума- ет страна, им управляемая.
    Но для того, чтоб общественное мнение могло существо- вать, нужны два условия. Первое состоит в том, чтоб обществен- ное мнение высказывалось непринужденно и без стеснения. Второе – в том, чтоб само общество представляло нравствен- ный союз, имеющий одни и те же общие начала и основания, ко- торые только и могут сообщить целость и единство; без единых нравственных начал общество существовать не может. Отсюда является необходимость общественной нравственности.

    Общественная нравственность состоит в соблюдении и ограждении нравственных начал общества. Всякий, нарушаю- щий эти начала, в обществе оставаться не должен. В против- ном случае, если в общество будут входить люди, не призна- ющие нравственных его начал или оскорбляющие их, тогда, стало быть, само общество, допуская в себя таких людей, не может сказать, что оно основано на нравственных началах; тогда оно должно сознаться, что равнодушно к ним, что оно, следовательно, лишено общественной нравственности, а с нею и общественного суда, и общественного мнения.

    К сожалению, должно признаться, что при многих отдель- ных нравственных личностях общественная нравственность у нас понимается и проявляется мало. Где те пороки, те наруше- ния нравственных начал, которые заставили бы наше общество произнести свой необходимый правдивый суд? И взяточник, и плантатор, и развратник, всеми признанные за таких, если только они богаты, или чиновны, или знатны и позовут общество к себе на пир, разве общество не поедет к ним и тем самым разве оно не одобряет разврата и неправды, не узаконивает их? Веселясь у презренного и развратного богача или важного человека, могуще- го оказать покровительство, разве не говорит оно ему: «Ты хорош для нас со всем твоим развратом и награбленными деньгами. Ты наш; ты принадлежишь к нашему обществу». Где же единство нравственных начал, если тот, кто отвергает их, остается в обще- стве? В чем же разница тогда между соблюдающими и нарушаю- щими нравственные начала? Разница эта исчезает. Следователь- но, общество не имеет нравственных начал, ни общественной нравственности, ни общественного суда, ни общественного мне- ния. Протягивая руку человеку безнравственному, принимая его в свою среду, общество одобряет его порок и поддерживает его на пути беззакония. Между тем как если бы оно отвергло его, оно произнесло бы над его делами во всеуслышание свой спаситель- ный суд и само в себе почувствовало бы крепость. Эта-то обще- ственная крепость необходима нашему обществу.

    Богато убранные залы порочного хозяина наполняются
    гостями, и в числе этих гостей встречаются люди честные и

    достойные, которым противны разврат и другие явные пороки хозяина. Отчего же очутились здесь эти честные люди, в го- стях у хозяина, ими презираемого? Оттого, что порочный хозя- ин богат и чиновен, оттого, что залы его хорошо убраны и ярко освещены и угощает он отлично, и оттого, что все общество туда едет. А поехали ли бы и эти честные люди, и все обще- ство в гости к таким порочным хозяевам, если б эти хозяева были люди небогатые, нечиновные, не со связями? Конечно, нет. Итак, золотом или покровительством приобретены эти го- сти, и в числе их многие честные люди, наполняющие залы порочного человека.

    Все это показывает недостаток общественной нравствен- ности. Иные говорят: я не перестаю быть честным человеком от того, что пойду в гости к бесчестному; но это своего рода эгоизм. Надобно помнить, что в каждом из нас кроме личного человека есть человек общественный и что личное мое досто- инство мне не извинение, если я еду на бал к человеку пороч- ному или развратному и своим присутствием поддерживаю его разврат и порок в обществе. Здесь я нарушаю общественную нравственность. Должно не только не быть «губителем», но и не «сидеть на седалище губителей».

    Повторяем: мало одной личной нравственности, необхо-
    дима нравственность общественная.

    * * *

    Москва, 5 июля17

    Европа – самая малая из пяти частей света, и в то же время она – повелительница всего остального земного шара. Ум, про- свещенный христианскою верою, поставил ее во главе челове- чества. И вот эти «белые люди» переплывают моря, переходят горы, проникают в пески африканские и полярные льды. Жажда знания – главный их двигатель. А чего поищешь, то и найдешь.
    Но во всем есть своя опасность. Гордость может привить- ся к успеху, к сознанию сил и достоинств своих. Европа стала

    символом просвещения, истины. Слово «европейский» есть уже похвала. Под Европою разумеется само человечество.

    Всем остальным народам, по мнению Европы, следует идти лишь европейским путем; своего пути у них быть не мо- жет. Северо-Американские штаты есть совершенное создание Европы; это те же англичане, несмотря на то, что находятся в Америке. И потому слова наши относятся и к ним.

    Мы думаем, что это исключительное присвоение Европою титла человечества несправедливо. У мира одно равносильное название – мир. Человечеству равно только человечество. Ко- нечно, недаром впадает Европа в эту гордость; она заявила свои права на почетное место, ею занимаемое, а другие страны их не заявляют; но они могут заявить их, и лишать их заранее этих прав жестоко и неправедно. Просвещение, распространяемое европейцами в других странах, часто соединялось с истребле- нием народностей, с дикими бесчеловечными мерами; народы чуждые обращались в рабов Европы во внешнем или во вну- треннем отношении. Грустно видеть, как целые племена гибнут от враждебного столкновения с европейскими народами. Обра- зованная Америка смотрит на негров как на животных.

    Есть возможность иного просвещения, соединенного с
    уважением к каждой народности. Есть нечто высшее Европы –
    это весь род человеческий.

    * * *

    Москва, 13 июля18

    Славяне имеют странную судьбу в истории человечества. Индоевропейское племя, древние жители земного шара, гово- рящие древним языком, многочисленные, наделенные и ум- ственными, и художественными дарами, и мужеством, – они доселе занимают место, далеко не соответствующее их назна- чению. Все славянские племена находятся под властию наро- дов чуждых, исключая лишь одно племя русское, которое как бы в вознаграждение за то создало самую огромную монархию

    мира, но которое, в свою очередь, находится в верхних сосло- виях своих под нравственным игом Западной Европы.

    Странная судьба!.. Но история не стоит; настоящая мину- та не есть приговор навсегда. Если теперь так, то нельзя ска- зать, что так и всегда будет.

    Несмотря на просвещенное господство германских пле- мен, славяне германские проникаются более и более пробудив- шимся чувством народности; они принялись за просвещенную деятельность, и на этом благородном поприще они утвержда- ют свою народность. Язык, это драгоценное знамя народа, пре- жде всего обращает на тебя их внимание и в живом употребле- нии, и в ученом исследовании; потом народная песня, наконец, история и вообще наука.

    Неся тяжкое иго Турции, славяне Дунайские едва только начинают вступать на поприще просвещенной деятельности. Такова Сербия. Но болгары еще просят у повелителей своих самых первых, насущных прав человека, права молиться по своей вере, права существовать безбоязненно.

    Надобно признаться, что непонятное явление представ- ляет Турция. Классическая земля, населенная благородными потомками древних греков, просвещение которых доселе вхо- дит как необходимая живая часть в просвещение образованной Европы, с другой стороны населенная трудолюбивым и умным племенем славянским, – эта классическая земля, и племена, на ней живущие, племена Христианские, находятся под властию Магометанского племени турецкого, дикого, невежественного и вдобавок бессильного.

    И это явление происходит в виду просвещенной и могу-
    щественной Европы, позволяющей существовать такому без- образному, беззаконному владычеству, каково владычество Турции над греками и славянами.

    Но такова сила эгоистического расчета, что греки и сла- вяне, братья по Христианской вере, не пробуждают даже и со- чувствия в западных народах Европы.

    Одна Россия смотрит с глубоким сочувствием и с ис- креннею любовию на своих страдающих и угнетенных бра-

    тьев по вере, и между ними на славян как, сверх того, на бра- тьев по крови.

    Благоденствие единоверных и единокровных племен для

    России должно быть всегдашнею заботою, священным долгом.

    Да, славяне живы, история жива, а потому жива и надежда на будущее. Мысль народности пробудилась сильно в России, освобождая ее от нравственного ига Западной Европы. Мысль народности пробудилась во всех племенах славянских и устрем- ляет их юные силы на славные дела духа человеческого.

    Дай Бог сил, дай Бог успеха на этом благом поприще!

    * * *

    Москва, 26 июля19

    Людское мнение имеет иное значение, чем мнение обще- ственное. Едва ли найдется человек, который бы сказал, что он пренебрегает мнением общественным; и очень много таких, которые с гордостию скажут, что презирают людское мнение.

    Разница заключается в том, что под общественным мне- нием разумеется мнение людей, связанных в одно целое; одним словом, мнение людей как общества, имеющего всегда прав- ду в основе своего существования. Под людским же мнением разумеется мнение людей, отдельно понимаемых, другими словами, мнение людей просто как множества или как толпы. С людским мнением нераздельно связано понятие о людских пересудах, толках, слухах.

    Понятно после этого, почему так розно уважается мнение общественное и мнение людское.
    Но справедливо ли полное пренебрежение к людскому мнению и, нераздельно с ним, к людским толкам?
    В тех случаях, когда мнение людское и толки становятся в противоположность с нравственным убеждением человека, тогда вступить в борьбу с людским мнением есть дело впол- не достойное. Но если такого столкновения нет, если мнение людское стоит на одной нравственной почве с действиями че-

    ловека и лишь по недоразумению обвиняет его напрасно, впа- дая в заблуждение, тогда совершенно несправедливо было бы сказать: что мне за дело до людского мнения! В первом случае, где безо всякого недоразумения происходило сознательное столкновение и борьба с людским мнением, – это было высо- кое мужество. Во втором случае, где является ошибка и недо- разумение, – это непростительное равнодушие.

    Прежде всего, ошибка сама по себе не должна оставаться неисправленною, и человек к ней равнодушен быть не должен, как к неправде или несправедливости, хотя бы и случайной.

    Далее: в ошибку вводятся здесь многие люди, и вследствие этой ошибки впадают в несправедливость, в ложные суждения.

    Наконец: всякая добрая о ком-нибудь слава в обществе есть общественное достояние и общественная польза. Честный человек одною частною жизнию своею кроме частной пользы, им приносимой, приносит общественную пользу. Наоборот, худая слава приносит общественный вред: более или менее па- дает она на общество, и как та очищает нравственную атмос- феру, так эта заражает.

    Поэтому честный человек, как скоро не вынужден нрав- ственными причинами вступить в открытое противоборство с людским мнением, не должен быть к нему равнодушен. Чело- век должен дорожить своею доброю славою и не только быть, но и слыть честным.

    Кроме равнодушия источником пренебрежения к людско- му мнению может служить ложно понятое смирение. Если б че- ловек, будучи честным и добрым, старался из смирения казать- ся в обществе бесчестным и злым, то это обнаружило бы только, что человек заботится более о себе, чем о других, ибо, решаясь на такую неправду из смирения, он вводит в заблуждение своих ближних и присоединяет еще одну худую славу ко многим по- добным в обществе, увеличивает этот вредный капитал.
    Кроме того, сколько пороков и низких презренных страстей укрываются за этим восклицанием: что мне до людского мнения!..
    Низок тот человек и виноват в отношении личном, кто, будучи порочным, надевает личину добродетели. Не братолю-

    бив тот человек и виноват в отношении общественном, если, будучи честным, равнодушно слышит или с умыслом распро- страняет о себе противоположные слухи.

    Важнее всего быть на деле человеком нравственным, – это обязанность личная человека. Потом, будучи честным, надоб- но и слыть таким, – это обязанность общественная человека.

    Итак, не должно никогда быть равнодушну к людскому мнению: должно или бороться с ним, или дорожить им и ни в каком случае не вводить оное в заблуждение.

    Добрая слава человека есть не только его личное, но и

    общественное достояние; поэтому он обязан дорожить ею.

    * * *

    Москва, 2 августа20

    Слава – высокий удел! В славе нет мелких житейских расчетов и выгод. Она идет нередко наперекор житейскому благополучию. Перешагнуть за пределы времени и простран- ства, невидимо присутствовать и действовать в разных концах мира, быть известным не по причине случайного личного зна- комства, по причине лучшей негибнувшей стороны своего су- щества, по причине своих подвигов, важных для людей, ощу- щать себя не личностию ограниченною, но силою общею – это высокое и великое наслаждение!

    Но тогда только это высокое наслаждение славы может быть
    законным и чистым, когда слава не составляет цели человека.
    Желать славы как славы, не имея в себе уже заранее ис- креннего стремления к тому или другому подвигу, есть мелкое самолюбивое чувство и верная порука, что нечем заслужить славы. Слава есть венец, награда, – как не хотеть награды как награды прежде самого дела? Стремление к славе только как к славе, без всякого стремления к какому-нибудь подвигу, про- извело Герострата.
    Первым стремлением человека должно быть стремление к благу, к высокому подвигу, который потом уже и дает славу.

    Подвиг твердой воли, творчество художественного гения, свет лучезарной мысли, всеувлекающая сила слова и другие талан- ты – все это дает славу и побеждает время и пространство.

    Чувство славы не есть только личное чувство; оно может быть чувством и целого народа. И если сладка человеку как лицу его слава, то несравненно слаще ему она как слава его народа. Эта слава падает на человека лишь как на единицу ве- ликого целого; но тем живее и чище наслаждается ею человек. Это ощущение себя не уничтоженным, но объятым всею сово- купностью народа, жить жизнию и радоваться радостию на- родною – есть высокое наслаждение, свободное уже от всякой эгоистической примеси.

    Слава России, настоящая слава настоящей России, долж- на быть для всякого русского дороже своей собственной.

    Древняя Русь не отвергала славы, она дорожила своею славою, ибо дорожила своею честью. Так говорит она устами доблестного князя Изяслава:

    Бог всегда русскыя земле и русских сынов в бесчестье не положил есть; на всех местах честь свою взимали суть. Ныне же, братье, ревнуимо тому вcu: у сих землях, и перед чюжими языки, дай ны Бог честь свою взяти!..21

    Повторяем теперь за Древнею Русью эти слова.

    * * *

    Москва, 9 августа22

    Война часто является необходимостью и даже долгом для государства. Вместе с тем, требуя от народа разнообразных и не- обычных усилий, она будит в нем и нравственные, и физические силы, и часто обновляет его существо. Припомним стихи поэта:
    Необходимая судьба
    Во всех народах положила, Дабы военная труба
    Унылых к бодрости будила;

    Чтоб в недрах мягкой тишины Не зацвели, – волам равны, Что вкруг обнесены горами, Дубровой, непробудно спят

    И под ленивыми листами

    Презренных производят гад23.

    Таково свойство войны как войны. Но какое важное зна- чение получает война тогда, когда ведется она за дорогое всему народу начало, или с тем, чтоб смыть с себя временное униже- ние, не подобающее великому народу, или чтоб наказать дру- гое государство за вероломство и обиду! Человек должен про- щать личные обиды свои, но государство прощать обид, ему нанесенных, не может, не должно; ибо оно не есть отдельная личность: оно есть защита и охрана множества личностей, оно есть щит и внешнее изображение народа.
    Как же может государство сносить обиды, нанесенные целой стране, которую оно охраняет?
    Конечно, война есть явление, основанное на силе и наси- лии; на войне не убеждают, а побеждают один другого. Война, взаимное истребление людей, есть явление, противное суще- ству духа человеческого, показывающее несовершенство его нравственного состояния. Но человечество еще далеко от сте- пени такого совершенства, и потому война еще нужна. Пусть, вырывая народы из обыденной колеи и становя их в необыкно- венное состояние и отношение друг к другу, – война заставля- ет их короче узнать и самих себя, и друг друга.

    Недавняя война важна была для России тем, что откры- ла ей глаза на многое, обличила ложных друзей и указала ис- тинных. Из всех держав самая древняя наша союзница была Австрия. «Старый друг лучше новых двух», – говорит народ. Но если оказывается, что старый друг этот никогда другом не бывал или был другом лживым и коварным, пословица при- нимает другой смысл.

    Наши верные друзья – это народы славянские и вообще
    народы угнетенные; они понимают, быть может неясно, что

    одно из внутренних коренных убеждений русской земли есть оправдание и признание всякой народности.

    С другой стороны, горячо встретясь на поле битвы, Рос- сия и Франция, в лице храбрых своих войск, полюбили друг друга и тесно, дружески сблизились взаимным уважением.

    Союзы государств тогда прочны, когда основываются на

    взаимном влечении управляемых этими государствами народов.

    * * *

    Москва, 16 августа24

    Железные дороги составляют одно из важнейших от- крытий нашего века. Быстрота сообщений, какую они с собой приносят, не только усиливает существенную деятельность, но возбуждает в ней много новых сторон и вместе с тем, из- меняя прежние условия сообщений, изменяет ход событий са- мих. Будь железная дорога от Москвы до Севастополя, высадка англо-французских войск была бы невозможна в Крыму.

    Железные дороги стали существенною необходимостью всякого образованного государства.

    Железные дороги, усиливая быстроту сообщений, кладут
    в то же время резкое разделение между собой и остальными путями и вместе с тем роняют эти пути. Шоссе, или, как вы- ражается народ, каменка, все же находится в разряде обыкно- венных путей и разнится от них лишь несравненно большим удобством для езды. По шоссе ездят те же экипажи и с той же упряжью, как и по остальным путям. Плохая тележонка бед- няка сворачивает с проселка, часто грязного и не ездовитого, на шоссе, и едет по нем свободно и легко, и бедняк рад бывает, когда выберется на каменную дорогу. К тому же самая быстро- та, проистекающая от удобства езды по шоссе, не представля- ет слишком большой разницы с обыкновенною ездою. Совсем иное железная дорога: на ней нет места иным экипажам, кроме паровоза, и частная езда по ней невозможна; несмотря на то, выгоды, представляемые железною дорогою, так велики, что

    где есть только какая-нибудь возможность, она предпочитает- ся остальным путям. Должно помнить, что железные дороги важны не только в промышленном и торговом отношении, но и как средство сближения и столкновения людей, способствую- щее обмену мыслей, чувств, духовной деятельности, – одним словом, они важны в умственном и нравственном отношении; а это отношение всегда будет главным и первым.

    Ясно, что железные дороги, усиленно привлекая к себе движение, ослабляют движение внутреннее, в стороне лежащее, или подчиняют его себе, так что все остальные пути принимают направление к железным дорогам и, теряя самостоятельное те- чение, впадают в них, как малые реки в реки большие.

    Таким образом, железные дороги представляют своего рода централизацию, хотя это слово не совсем верно, ибо они привлекают движение и деятельность не к центру, а к протяже- нию, к окраинам тех пространств, по которым проходят.

    Вот невыгодная, так сказать, деспотическая сторона желез- ных дорог. Эта невыгодная сторона может тогда только исчезнуть или по крайней мере ослабеть, когда железные дороги пролягут везде и всюду и частою, мелкою сетью переплетут всю страну.

    До тех пор очевидно, что при проведении железных дорог
    государство должно быть крайне внимательным, потому что ошибочное направление, неосторожно данное первым желез- ным дорогам, может принести великий вред стране.
    Чтобы устранить, по возможности, невыгоду, выше ука- занную, могущую произойти от железных дорог, надобно положить за правило, чтобы стараться не о соединении двух каких-нибудь отдаленных центров прямо и кратчайшею лини- ею, а о том, чтобы не обходить и не выбрасывать из протяже- ния железной дороги ни одного второстепенного и даже хотя сколько-нибудь замечательного центра, так, чтобы большая железная дорога составилась из соединения малых железных дорог. Держась такого правила, государство сильно оживит су- ществующую деятельность страны, поддерживая выработан- ные ею свободно и самобытно, в течение долгих лет, центры ее деятельности и движения, а не нанесет удара этим центрам и

    не заставит людей насильственно устремиться к пустым про- странствам, не возбудит искусственной деятельности, никогда не дающей здоровых и прочных плодов. В этом случае Запад- ная Европа может быть для нас полезным примером.

    Недостаток нашей большой железной дороги именно за- ключается в том, что она построена с целью соединить Москву с Петербургом и что многие по дороге лежащие города обойде- ны ею и, следовательно, устранены от ее движения и деятель- ности; ибо боковые железные дороги никогда не вознаградят прямого сообщения. А между тем путь из Москвы к Невским берегам, проложенный издавна народом и государством, не об- ходил эти города. Железные дороги должны быть применены к существующим путям, созданным жизнию и потребностями целой страны (как это было совершенно справедливо сказано в одной статье, посвященной вопросу о железных дорогах25), а не сочинены в кабинете отдельными лицами, хотя бы и учены- ми, но отвлеченные соображения которых не могут равняться со смыслом и догадкою целой страны.

    В настоящее время предполагается провести в России не- сколько железных дорог. Было рассуждаемо об их направлении. Мы уже говорили, что направление, даваемое железным доро- гам, очень важно и может принести столько вреда, сколько и пользы. В одном русском журнале, в статье о железных дорогах, было высказано много глубоко справедливого о том, что дорога из Одессы в Ригу должна идти через Москву; было обращено внимание на нравственное значение русской столицы, которое так понятно всякому русскому; но, кроме того, было указано на ее промышленное значение и приведены и с этой стороны оче- видные, несомненные доказательства. Стоит взглянуть на карту России, и всякий увидит, как из Москвы во все стороны тянутся дороги, какой законный центр и в жизненном, и в географиче- ском отношении представляет Москва; эти дороги прокладыва- лись в течение веков всем народом русским. Говорят, что нужнее всего соединить Северо-Западный край России с Южным краем и хлебными губерниями. Но столица России тоже не безделица; через нее стоит проложить железную дорогу, соединяющую вы-

    шеуказанные местности. Мы не говорим здесь о других причи- нах, высказанных в упомянутой статье о железных дорогах.

    Если же дорога из Одессы в Ригу будет проведена не через Москву и соединит Черное и Балтийское моря, то этот великий древний путь между Черным и Балтийским морем, путь, кото- рый привлечет к себе самую сильнейшую деятельность и дви- жение, будет обходить Москву, столицу России!..

    Государство должно улучшать и усиливать быстротою

    сообщений пути, проложенные целою страною.

    * * *

    Москва, 23 августа26

    Труд есть долг человека, есть его нормальное состояние на земле. Только труд дает право на наслаждение жизнию. Ка- ков бы ни был труд: вещественное ли это обрабатывание зем- ли, работа ли это напряженной мысли – все равно. В поте лица снести хлеб свой – вот удел и долг человека.

    Жизнь не есть удовольствие, как думают некоторые: жизнь есть подвиг, заданный каждому человеку, жизнь есть труд. Худо, если человек из талантов, ему Богом дарованных, делает себе легкое самоуслаждение, а не смотрит на них как на тяжелые долги, которые он обязан выплатить с лихвою.

    Все человечество трудится. Всюду кипит труд, разноо- бразно совершаемый народами, отдельными лицами. Худо тем, которые нарушают закон труда, данный человечеству, и праздно наслаждаются плодами чужих трудов.
    Благословен труд и да всякий совершает его всею свобод- ною совокупностью сил своих! Не всем, однако, людям дан удел вольного труда. Мы видим, например, в Америке негров, рабо- тающих скованными руками, совершающих тяжелый невольни- чий труд. Мы видим это, и сердце наше скорбит... Труд свят и волен по существу своему. Вольный труд спор и плодоносен; с ним мир и спокойствие. Твердо уповаем, что Господь благосло- вит и всех людей своих благословением вольного труда.

    * * *

    Москва, 30 августа27

    Одежда есть одно из выражений духа человеческого. Самый образ свой человек сделал изменчивым и подчинил владычеству идеи. Дух века, дух народности выражается в одежде, самом есте- ственном, простом и свободном проявлении смысла человеческого.

    Одежда есть в то же время дело народного и личного вку- са, дело эстетического чувства. Принуждение не должно иметь места в деле одежды: странно было бы насиловать вкус народа или человека. Очень естественно, что в одежде своей человек может быть волен, как в своей прическе, в походке, в манерах и т.п. Одежда должна только подлежать общественному мне- нию, не имеющему в себе ничего насильственного.

    Верхние классы России давно уже носят одежду ино- странную. Полтораста лет тому назад введена она была в Рос- сии; каким образом – об этом говорит история.

    Славянофилов упрекают в том, что они хотели бы воро- титься к русской одежде. Здесь, как и в других случаях, мнение их неясно понято. Славянофилы вовсе не желают, чтоб русская одежда была введена: в таком случае они предпочли бы лучше иностранное платье, чем русское, насильно вводимое. Славяно- филы желают лишь одного: чтоб всякий мог одеваться, как кто хочет и чтоб русское платье было дозволено в России, как дозво- лено в России платье иностранное. Таким образом была бы снята с русской одежды полуторастолетняя опала. Тогда для всякого, кто пожелает носить русскую одежду, можно будет надеть ее.
    Вот все, что желают славянофилы в вопросе об одежде.

    * * *

    Москва, 6 сентября28

    Англия есть лучший плод западной гражданственно- сти. Эта страна представляет нам сочетание спокойствия с

    свободным гражданским устройством; всякое дальнейшее усовершенствование происходит в ней мирным путем, в ум- ственной области убеждения, посредством публичных пре- ний, письменных или изустных. В Англии является нам пол- ная свобода слова, полная свобода всякого совещания. Там беспрепятственно собираются митинги (сходки) для рассу- ждения о каком угодно вопросе, митинги, состоящие из всех, кто только хочет и может принять в них участие. И нигде не уважается так закон, как в Англии.

    Англи я недаром п редставл яет такое величавое явле- ние. Вгл яд ясь в нее, у видим, что в ней си льное религи- озное и н равственное нача ло. Английск ие романы дают живое пон ятие об английском обществе; меж д у ними мы не вст речаем безу мных, горячечных и безн равственных романов франц узск их, в которых сама я д у ша явл яется какою-то ч у вственностью, самое добро становится со- бла зном. Семейное, общественное и религиозное нача ло слышится во всех английск их романах. В то же врем я эта Англи я, так быст ро ид у ща я вперед, есть чтительница ста- рины, хранительница п редани я. И пон ятно! Д л я того чтоб дереву расти, ра звиваться и подниматься вверх, ему не нужно от рываться от корней своих; напротив, чем крепче его корни, чем теснее связаны с ними ветви общим жиз- ненным соком, тем выше растет дерево, тем шире раски- дывает оно тень свою. Какая простая истина, но как мно- гие у нас ее не понимают!

    Итак, с одной стороны, нравственное начало, семейное,
    общественное, религиозное; с другой стороны, уважение к старине и к преданию – вот источник спокойной свободы Англии.

    Англия недавно вела с нами войну. Война прекратилась; тем не меньше отношения Англии к России едва ли могут быть названы искренно дружественными. Но ничто не помешает нам отдать ей справедливость. Ужели же нет в Англии недо- статков? Есть, и недостатки важные. Но нам полезно сперва узнать, что в ней есть истинного и доброго.

    два слова о народном обучении

    Человек, приобретая различные познания, не обнимает, однако же, всего круга знания со всеми его подробностями. Это невозможно вполне ни для кого; возможно приблизительно для очень немногих. Большею частию человек узнает основатель- но только какой-нибудь один предмет, много два или три; но он спасается от односторонности тем, что получает сведение о других предметах; случается еще чаще и так, что человек обо всем получает только сведение, энциклопедическое знание. Этих общих сведений человек сам оправдать и доказать не мо- жет; он принимает их на основании просвещенного доверия, соединяющего всех образованных людей. Это-то просвещен- ное доверие и составляет атмосферу просвещения, необходи- мую для совокупных трудов, для совокупного пользования в области знаний. Не всякий даже из ученых людей (разумеет- ся, не из математиков) может доказать, например, что Солнце больше Земли, отстоит от нее на такое-то пространство; между тем он нимало в том не сомневается.

    Слова, теперь сказанные мною, очень нужны для реше-
    ния вопроса о народном обучении, особенно в России. Посмо- трим же теперь на положение этого вопроса у нас. Наше об- разованное общество, каково бы оно ни было, имеет, однако же, внутри себя самого это просвещенное доверие. Здесь речь не о том, полезно или бесполезно нам наше современное про- свещение; но по крайней мере никто из нашего образованного общества не подумает, что его обманывают, когда заговорят ему о шарообразной фигуре Земли, хотя бы он понимал это столько же, сколько всякий необразованный крестьянин. Это просвещенное доверие – великая сила; только оно одно может давать полноту отдельному непременному частному труду, только оно одно может утолить ненасытную без того личную жажду знания, только оно одно дает целость и единство тру- ду человеческому. Теперь вспомним, что общество наше от

    народа оторвано, что желанного доверия в деле просвещения между нашим обществом и народом не имеется. Между тем общество наше, запивая трюфели шампанским, глотая устри- цы и вертясь в польке, несмотря на вихрь своих просвещенных забав и на кучу бескорыстных забот, вспомнило о народе (что показывает редкое великодушие!) и вздумало его чему-нибудь поучить. Здесь и задается задача. Как тут быть?

    Общество наше, при отсутствии доверия и живой связи между им и народом, может: 1) или передавать ему знания та- ким образом, чтобы они сами за себя отвечали и себя доказыва- ли, т.е. в наивозможнейшей полноте, как ученому: тогда толь- ко народ может принять их. Но это, очевидно, затруднительно, даже просто невозможно*. Или 2) знакомить народ в общих по- нятиях с результатами науки и т.д. Но отсутствие союза между обществом и народом уничтожит всякую пользу, всякий плод такого образования, ибо для того необходимо доверие, которое при настоящем положении невозможно. Мы предполагаем бес- полезность даже и в таком случае, когда бы народные учебни- ки были написаны удовлетворительно. Но мы полагаем, сверх того, невозможным, чтобы могли существовать такие учебники при современном состоянии нашего общества. Как бы мы ни были умны и образованны, мы для народа написать ничего не можем, ибо до сих пор сами мы неясно народ понимаем, и едва только начал в нас оживать и шевелиться русский человек. Но, как сказал я, главная причина невозможности – отсутствие до- верия; это делает бесполезным всякий подобный труд. Нужно ли упоминать здесь о «Сельском чтении» и других книгах для народа; народ всех этих книжек читать никогда не станет1. Во- обще мы, образованные люди, охотно идем в учители русского народа, тогда как мы недавно стали годиться в его ученики.

    Наконец, 3) народ может принимать от нас общие сведе- ния, может приобретать необходимое для того доверие: при-

    * Спешим оговориться, что отдельно тому или другому крестьянину можно передавать сведения, как ученому; но тогда он может пользоваться суще- ствующими учеными сочинениями. Здесь же речь идет о сочинениях для всего народа, имеющих в виду народное и вместе с тем популярное обуче- ние. – Прим. К. С. Аксакова.

    соединяясь в настоящее время к нам, т.е. отрываясь от себя самого, теряя свою самостоятельность, – этот путь соединения идет через трактиры, галстухи, жилеты, бритье бороды, через мещанство, в которое из народа идут, через лакейство, в кото- рое из народа берут. Но такой путь, вероятно, нежелателен и для тех, кто думает образовывать народ.

    Первый путь невозможен, по крайней мере в той степени, в какой нужно.

    Второй путь – бесполезен. Третий путь – дурен.

    Как же быть? – Вот на это наше мнение.

    Народ бы и сам, вероятно, учился (вспомним его прекрас- ную пословицу: ученье – свет, а неученье – тьма), но мы засло- нили от него просвещение даже тем, что мы себе оное взяли. Из наших рук, каковы они теперь, народ не примет просвеще- ния. Этому удивляться нельзя, да и жалеть об этом нечего. Наше дело теперь не в том, чтобы учить его, а в том, чтоб не препят- ствовать ему учиться, и мы должны об этом подумать. При на- стоящем положении наше дело может выразиться только одним: предложением народу средств просвещения, но не просвеще- ния самого, нами выбранного и обработанного для народа. Это средство есть единственное: грамотность церковнославянская и русская; о ней надобно заботиться и вместе о составлении де- ревенских библиотек, состоящих из книг, и без того требуемых народом, т.е. Евангелия, Апостола и вообще церковнославян- ских книг. К ним прибавил бы я «Собрание русских летописей», ибо я уверен, что народ сейчас признает свое сродство с ними, узнает себя в них и будет читать их охотнее. Сюда может при- соединиться арифметика в своих основаниях, как грамотность. Грамота и арифметика в своих основаниях предлагаются не в силу доверия, которого нет, а в наивозможнейшей полноте, в тех размерах, в которых предлагаются для всякого.

    Если же мы думаем сообщить просвещение народу и с дру- гих сторон его, просвещение вообще, то для этого должны мы об- ратиться не к народу, а к себе, себя переучить и восстановить союз с народом, без которого невозможно сообщение просвещения.

    замечание на «заметку» г. даля

    Г. Даль говорит о своей «Заметке о грамотности» (Санкт- Пет<ербургские> Вед<омости>, № 245), что он восстает не против грамотности, а против злоупотреблений ее. Злоупотре- блений, конечно, никто защищать не станет. Но для избежания злоупотреблений г. Даль советует не запрещать грамоты, нет, а советует не стараться о ее распространении. Он выражается так:

    «Грамотность по себе не есть просвещение, а только средство к достижению его; если же она употреблена будет не на это, то она вредна. Язык и руки, конечно, также первые злодеи наши и также могут послужить на худое; но из этого не следует, чтобы их должно было отнять или откинуть: они даны нам Богом и по- тому на своем месте, а грамота дается людьми и потому может быть и не всегда впору и кстати». Нельзя воздержаться от не- которого удивления. Если г. Даль опасается злоупотреблений от грамоты и в силу возможности этих злоупотреблений полагает, что грамота может быть не всегда в пору и кстати, то такие же точно злоупотребления может производить, по словам самого же г. Даля, язык (язык, то есть слово человеческое): отчего же язык (опять по словам г. Даля) всегда на своем месте? Отчего же такая разница? Ведь возможность вреда одинакова и там и здесь: и там и здесь возможно злоупотребление. Г. Даль говорит, что язык и руки даны Богом, а грамота – людьми. Это тоже как- то странно. Все доброе, прежде всего свет, от Бога; только зло и тьма не от Бога. Грамота есть благо, есть дело разума, дело света, Божье дело. Да и что же, наконец, грамота, как не то же слово, не тот же язык, лишь перенесенный на бумагу?.. Нет, мы не можем согласиться с г. Далем. Мы знаем, что дары духа – Бо- жьи дары. Мы за всякою обеднею слышим, что «всякое благое даяние и всякой совершенный дар исходит свыше от Отца све- тов». А грамота есть такой дар.

    Далее г. Даль говорит: «Не думаю, чтобы следовало принимать какие-либо меры для лишения народа грамотно-

    сти*; но, может быть, не для чего в настоящую пору слиш- ком старательно распространять ее, заботиться об ней почти исключительно, видеть в ней одно благо и спасение». Нам кажется, что г. Даль (невольно, конечно) усиливает мнение противников своих; без того возражать против них было бы трудно. Кто же думает, скажите, заботиться о грамотности почти исключительно? Без сомнения, многое есть и кроме грамотности, о чем должно заботиться относительно народа. Но речь теперь не о том. Вопрос должен быть поставлен про- сто: нужна ли грамотность народу или нет? Г. Даль думает, что в настоящее время не нужна. Но, боясь сколько-нибудь не так передать его мысли, выписываем опять его собственные сло- ва: «Итак, я утверждаю, что у нас есть заботы и обязанности относительно народа гораздо важнейшие и полезнейшие, чем указка и перо. Умственное и нравственное образование может достигнуть значительной степени без грамоты; напротив, гра- мота, без всякого умственного и нравственного образования и при самых негодных примерах, почти всегда доводит до худа. Сделав человека грамотеем, вы возбудили в нем потребности, коих не удовлетворяете ничем, а покидаете его на распутии. Два ближайшие к народу сословия, к сожалению, грамотные (?!), подают этот гибельный пример**. Наперед исправьте это, и тогда налегайте на грамотность. До того пусть грамота бредет насколько сама сможет: нам не до нее».

    «Что вы мне ответите на это, – продолжает г. Даль, – если
    я вам докажу именными списками, что из числа 500 человек, обучавшихся в 10 лет в девяти сельских училищах, 200 чело- век сделались известными негодяями?»
    Г. Даль заключает так:
    «Повторяю: не запрещайте никому учиться грамоте, помо- гайте даже в этом кому хотите; но не смешивайте грамоты с об-

    * Еще бы это! Об этом (даже и отрицательно) страшно подумать. Это все равно если бы г. Даль сказал: «Не думаю, чтобы следовало прини- мать какие-либо меры для лишения народа человеческих прав». – Прим.

    К. С. Аксакова.

    ** Не ошибка ли это? Туда ли поставлено «к сожалению»? Не хотел ли г. Даль сказать: «К сожалению, подают»! – Прим. К. С. Аксакова.

    разованием, средства с целию, не проповедуйте грамоты как спа- сения, не приносите никаких жертв для водворения ее: рано!»

    Итак, несмотря на странную неясность некоторых вы- ражений, мы можем заключить, на основании слов самого г. Даля, что г. Даль только что не запрещает грамотности, но не считает нужным что-нибудь делать для ее распространения в настоящую пору. Такого рода мнение проистекает у г. Даля, конечно, из того, что он видит злоупотребления грамотности. Справедливо на них негодуя, он несправедливо обвиняет за них самую грамотность, ибо не считает нужным теперь ее рас- пространение. Ответ на вопрос г. Даля нам не кажется труд- ным. Если из 500 выучившихся грамоте 200 стали негодяями, то это показывает только, что условия жизни, под которыми живут они, способствуют к такой порче. Это показывает толь- ко на легкую возможность злоупотребления грамотой. Так и нападайте на злоупотребления, на источник их, а не на то до- бро, которое во зло употребляется, которое в том нисколько не виновато и которое, напротив, всего скорее и может исправить злоупотребления, от него возникающие. Слово, божественный дар (а грамота – писаное слово), употребляется часто во зло; но неужели вы пожелаете немоты? Напротив: слово только и может исправить злоупотребления слова.

    А г. Даль если и не запрещает грамоты, то считает, что не
    нужно ничего делать для ее распространения. Ибо что значат эти слова: «не приносите никаких жертв для всеобщего водво- рения ее»? Это значит: не отымайте у себя для этой цели ни вре- мени, ни денег, то есть просто: не делайте ничего для всеобщего водворения грамоты. Нам кажется, что бояться для народа гра- мотности – это какое-то оскорбительное недоверие к народу.
    Грамотность есть средство просвещения, а не просвеще- ние самое. Именно поэтому-то, думаем мы, и должно распро- странять ее. И свет есть только средство, а не цель; но прежде всего мы желаем света, не справляясь о том, что он осветит. Грамотность так же бесстрастна, как свет, как Божий день. О самом просвещении еще может быть речь, ибо оно может быть ложное и истинное; но и здесь, веруя в силу истины вообще и

    в разум русского народа, мы не побоимся и ложного просве- щения, не говоря об истинном. О грамотности же и речи быть не может, как не может быть речи о свете. Нет того времени, нет той поры, когда бы не нужно было света. Злоупотребление ничего не доказывает. Чего не употребляет во зло человек? Ка- кое благо не делается предлогом к злу? Но из этого не следует нападать на самое благо.

    Недавно напечатал я статью «О народном обучении». Там говорю я, что мы можем предлагать народу только грамотность и вообще только средства просвещения. Я говорю, что народ не примет самого просвещения из наших рук, что мы, образован- ные люди, при оторванности нашей от народа, не пользуемся его доверием, что мы должны прежде всего обратиться к самим себе и постараться, поработавши над нашим собственным ис- тинным образованием и вышедши из отвлеченности и отчуж- денности от нашего народа, заслужить народное доверие. По- вторяю и теперь мои мысли, но считаю нужным прибавить: я говорил, что народ не примет от нас просвещения, что наши усилия будут бесполезны, жалки. В то же время, думаю я, очень естественно и понятно, что те, которые думают иначе, думают, при всей отвлеченности нашего общества, сделать пользу на- роду сообщением просвещения (с возможностию чего, при на- стоящих условиях, я совершенно не согласен, ибо я думаю, что не мы народу, а он нам может сделать пользу), естественно, что те будут стараться предлагать ему наше просвещение и даже писать для народа. Это ошибочно, но пусть так! Народ и будет судьею в этом деле. Но против одного мы решительно воору- жаемся: против того, чтоб не вздумали навязывать народу, как- нибудь насильно, своего просвещения, своих книжек, писанных для народа. Насилие, по существу своему, есть всегда зло.

    Возвращаемся к вопросу о грамотности. Мы думаем, что грамотность есть благо всегда и во всякую минуту, что, сле- довательно, распространение ее всегда должно быть желанно, должно быть предметом заботы всех тех, кто может содейство- вать этому распространению. Великое дело Кирилла и Мефо- дия, грамота наша, водворившаяся со времени Св. Владимира

    на Русской земле (к счастью, тогда не думали, что это: рано!..), для того и существует, чтоб распространяться как можно шире и обнять весь народ русский благодатным светом своим.
    Рано! – восклицает г. Даль. Всегда пора! – отвечаем мы ему.

    Москва, 1857. Декабря 4.

    опыт синонимов. Публика – народ

    Было время, когда у нас не было публики... Возможно ли это? – скажут мне. Очень возможно и совершенно верно: у нас не было публики, а был народ. Это было еще до построения Петербурга. Публика – явление чисто западное и была заведе- на у нас вместе с разными нововведениями. Она образовалась очень просто: часть народа отказалась от русской жизни, язы- ка и одежды и составила публику, которая и всплыла над по- верхностью. Она-то, публика, и составляет нашу постоянную связь с Западом: выписывает оттуда всякие, и материальные и духовные наряды, преклоняется пред ним как перед учите- лем, занимает у него мысли и чувства, платя за это огромною ценою: временем, связью с народом и самою истиною мысли. Публика является над народом как будто его привилегирован- ное выражение; в самом же деле публика есть искажение идеи народа. Разница между публикою и народом у нас очевидна (мы говорим вообще, исключения сюда нейдут).
    Публика подражает и не имеет самостоятельности: все, что она принимает чужое, принимает она наружно, становясь всякий раз сама чужою. Народ не подражает и совершенно са- мостоятелен; а если что примет чужое, то сделает это своим, усвоит. У публики свое обращается в чужое. У народа чужое обращается в свое. Часто, когда публика едет на бал, народ идет ко всенощной; когда публика танцует, народ молится. Средоточие публики в Москве – Кузнецкий мост. Средоточие народа – Кремль.
    Публика выписывает из-за моря мысли и чувства, мазурки и польки, народ черпает жизнь из родного источника. Публи-

    ка говорит по-французски, народ – по-русски. Публика ходит в немецком платье, народ – в русском. У публики – парижские моды. У народа – свои русские обычаи. Публика (большею ча- стью, по крайней мере) ест скоромное; народ ест доступное. Публика спит, народ давно уже встал и работает. Публика рабо- тает (большею частью ногами по паркету); народ спит или уже встает опять работать. Публика презирает народ; народ прощает публике. Публике всего полтораста лет, а народу годов не со- чтешь. Публика преходяща; народ вечен. И в публике есть золо- то и грязь, и в народе есть золото и грязь; но в публике грязь в золоте, в народе – золото в грязи. У публики – свет (monde, балы и пр.); у народа – мир (сходка). Публика и народ имеют эпитеты: публика у нас – почтеннейшая, народ – православный.

    «Публика, вперед! Народ, назад!» – так воскликнул мно- гозначительно один хожалый1.

    о современном человеке

    1

    Tempora quibus nес vita nostra, nес remedia pati possumuss.
    Tit Liv. I, 1 1
    Недаром привел я этот эпиграф, готовясь высказать свои мысли о современном состоянии человека. Это слова древне- го Римского историка, жившего во времена, обыкновенно на- зываемые золотыми, славнейшими временами Рима, такими, в которые находился он на высшей степени славы и силы, эти слова поразили меня невольным сходством с нашими просве- щенными, блестящими временами. Слова эти высказывают то, что таилось внутри, высказывают нравственное состояние, нравственное бессилие Рима. В наши времена, при стольких открытиях, при невероятных материальных усовершенство- ваниях, при необъятном богатстве способов и средств для

    жизни, чувствуется и слышится повсюду страшная бедность души, оскудение внутреннего родника жизни, для которого только и можно трудиться и работать, при котором только и имеют цену все открытия и успехи. К чему все эти богатства и удобства, если потеряет душу человек, одно, что дает всему цену? К чему, например, книгопечатание, если потерян разум? Современное человечество в подобном положении*. Конечно, не потеряна еще душа, не померк разум; но душа обеднела, и крайность выводов, добытых вследствие ложных начал и лож- ного пути, помутила разум. Заметьте, что вся деятельность человека, та, которая с успехом подвизается, устремилась на разработку средств, а не того, чему служат эти средства, что должно ими пользоваться. Человек усиливает, например, средства сообщения, прокладывает железные дороги, по кото- рым почти с баснословною быстротою является он то там, то здесь; но что привезет человек по железным дорогам с такою невероятною быстротою, – вот что должно быть (но что уже не есть) главным вопросом. А привозит он истощенную реф- лексиями и раздражительными умствованиями душу, фанта- зирующую мысль, отошедшую от своего чистого логического начала, полное отсутствие нравственной воли, страшное изо- билие фраз, иногда горячий ум и всегда холодное сердце: од- ним словом, ложь всего своего существа. Средства, добытые человеком, огромны, а сам он не лучше, но еще хуже прежнего. Что же станет он делать с этими средствами? Смешно, если на ковре-самолете будут перевозить устрицы, вновь выдуманные пирожки, булавочки и т.п. А между тем современное совер- шенство человека представляет почти эту картину. Он добыл средства, но, направив все внимание свое, всю деятельность своего духа, всю любовь свою на средства, он потерял то, для чего и добываются средства, – внутреннего себя. Современная эпоха невольно приводит на память священные слова: какая

    * Под человечеством разумеем мы здесь не совокупность всех людей на земле, но ту мыслящую, действующую и выражающую себя часть челове- чества, которая дает общее направление всей остальной части, имеет все- общее влияние. – Прим. К. С. Аксакова.

    есть польза человеку, аще весь мир приобрящет, душу же свою отщетит? – и другие священные слова, что весь мир не стоит единой души человеческой2 .

    Но в чем же главный недостаток современного человека, в чем общая основная причина грустного его состояния?

    В том, что исчезла искренность, и ложь, как ржавчина, проникла душу.

    Очень просто, кажется, говорить, что чувствуешь, и чув- ствовать, что говоришь. Но эта простота составляет величай- шее затруднение современного человека. Для этой простоты необходима цельность души, внутренняя правда, а современ- ный человек сам не может отвечать себе, что он чувствует и чувствует ли он? Самолюбие подъело в нем всякую правду движения; прежде нежели родится какой-нибудь порыв в че- ловеке, уже он заранее взвешен, заранее соображен, будет ли он к лицу или не будет. И нет в человеке искренности, и ложь овладела его существом, тонкая, хитрая, внутренняя, непри- метная ложь, раздвояющая всю его душу в самой глубине ее, втекающая во все ее первоначальные движения.

    Мы говорим, конечно, о Западной Европе; но это отсут- ствие искренности и бедность душевная повторяются и у нас (в так называемом образованном обществе) в карикатурном виде. У нас это – в чужом пиру похмелье. Зачем бы нам быть боль- ными, если мы не имеем на то причины?

    Но Петровское образование России, примкнувшее все наше общество к Западной Европе, поставило нас именно в та- кое отношение, что мы радуемся ее радостью, досадуем ее до- садою, больны ее болезнию, мыслим... но нет, не мыслим даже и подражательно, а вторим ее мыслям. И вот, не имея глуби- ны и серьезной стороны того недуга, который обнял западное человечество, мы портимся от двоякой причины: от того, что ничего не делаем своего (это во всяком случае вредно), и от того, наконец, что, перенимая чужое, мы, счастливые удобным способом жить чужим умом, малодушно обманываем себя, удовлетворяясь своею будто бы деятельностью и жизнью, и без сопротивления, без права, без причины и без смысла зара-

    жаемся чужими недугами. Таково у нас то общество, которое своротило с русской дороги. Народ наш, крестьяне, слава Богу, еще на своей дороге; не к нему относятся наши слова.

    Никогда, может быть, не кричали так об убеждениях, как в наше время, и никогда не было такого страшного в них не- достатка. Убеждение – громкое слово и великое дело; но боль- шею частью слово и дело находятся здесь в обратной сораз- мерности, и чем громче это слово, тем слабее это дело. Пусть не будет недоразумений. Хорошо, когда прямо и сильно вы- сказывается само убеждение: тогда оно становится делом или почти делом. Но худо, когда не только просто высказывают свое убеждение, а много говорят и кричат о своем убеждении, т.е. о том, что имеют его; худо, когда важничают обладанием убеждения, т.е. тем, чем важничать непонятно: нравственным своим достоинством. Самолюбие понятно человеческому серд- цу, но оно необходимо имеет границы, как скоро оно еще не развратно. Самолюбие может опереться на ум, на влияние в обществе, приобретенное силою воли и т.п.; но самолюбие, утешающееся своими добродетелями, есть явление или непо- нятное, или крайне искаженное. Человек самолюбивый в этом смысле, гордящийся тем, что имеет убеждение, едва ли имеет его, по крайней мере сильное. Мы не говорим здесь о людях, серьезно убежденных, которых число невелико, мы говорим о тех, которые хвастают своим убеждением в чувстве глубоко- го почтения к самим себе; а таких людей часто встречаешь. Это, можно сказать, щеголи убеждения. Оно не беспокоит их серьезно, не заставляет переменить своего образа жизни, од- ним словом, не женирует их3. Им завидуют в обществе, и про такого говорят с важностью: «О, это человек с убеждением!» Попросят его показать убеждение: человек с убеждением вы- нет оное из кармана, покажет, удивит всех и восхитит и опять спрячет в карман с гордостию и достоинством. Часто такой человек принимается вести самую пошлую жизнь, думая, что достаточно того уже, что при нем имеется убеждение: чего же больше? Невольно грустно улыбнешься, глядя на такого героя, героя вполне современного. Наш век есть век не великих ха-

    рактеров, не гигантских талантов, но гигантских самолюбий. Нашему времени принадлежит порода малых гениев, порода чрезвычайно плодущая; малых гениев развелось везде множе- ство. Эта порода гораздо хуже людей простых, вовсе не гениев. Главная пружина малого гения – самолюбие, при котором име- ются убеждение и обиходный запас дарованьица, состоящего больше в ловкости, примененной к нравственным и умствен- ным силам. Хорошо бы еще, если бы, наоборот, при убеждении имелось самолюбие, если б самолюбие бежало за убеждением или хоть рядом с ним и не забегало вперед; а то теперь выходит противное: самолюбие обыкновенно бежит впереди, а за ним уже кое-как плетется хромое убеждение. Как скоро самолюбие станет главною пружиною, точкою отправления и источником деятельности, оно может на несколько поднять способности человека, и только; но лишит его в то же время внутренней, на- стоящей силы, ослабит его истинную деятельность, подставя ему, для собственного лицезрения, увеличительное зеркало.

    Да, зеркало играет немаловажную роль в наше время. Кто в него не смотрится, кто забывает себя? Всякий запасся внутренним, душевным зеркальцем, гораздо опаснейшим, чем зеркало наружное, и беспрестанно в него смотрится. Смешно сказать, но кокетство овладело человечеством; все стали ко- кетками больше или меньше, все кокетничают друг перед дру- гом и думают лишь о своих успехах. Какая же правда может быть у кокетки, оболгавшей все душевные чувства и порывы – любви, участия, мысль самую, которую берет она только как наряд? Если как-нибудь удастся современному человеку раз- горячить себя или расчувствоваться, то в припадке гнева или нежного движения он посмотрится сейчас в зеркало и (благо как-то добился интересного состояния души, какого-то поры- ва) поспешит, пока не простыл его жар, как-нибудь показаться в авантажном виде4, чтобы не пропало даром душевное движе- ние. Увы! редки, очень редки цельное искреннее чувство, бес- корыстный восторг и прямое сочувствие.
    Вот почему говорю я, что все объяла ложь. Ложь бывает
    разная. Есть ложь грубая, прямо противоположная правде, не

    имеющая с нею ничего общего, чистая, неподдельная, то есть честная ложь. Эта ложь, именно потому, что в ней нет никакой примеси, ближе к правде, чем ложь другая, с хитрою приме- сью обманчивой правды. В первой лжи есть своего рода пря- мота; никого не приведет она в затруднение, как ее определить и назвать. Но ложь тонкая, внутренняя, иезуитская, похожая на истину, есть самый опасный, самый вредный враг истины; она хитра и вкрадчива, она искусно и понемногу овладевает душою. Не всякий решится солгать прямо, но почти всякий го- тов поддаться неприметной лжи, сходной с истиной. Обмануть другого, не обманывая себя, трудно для человека; но для него же легко обмануть наперед себя, часто почти сознательно, и потом уже обмануть другого. Эта хитрая и внутренняя ложь не вдруг врывается в душу; она входит постепенно и неслыш- но, она привязывается к ничтожным движениям, она опирает- ся вначале на прекрасные порывы и благородные чувства. Не слышит человек ее первого тихого приближения; еще весь он, кажется, полон глубоким сочувствием правды, пылкой любо- вью к добру; но ложь уже тут, если человек заметил и полюбо- вался в себе своим чувством правды, своею любовию к добру. Как ни будь искренно и прекрасно движение человека, но как скоро он в себе заметит его, оценит и будет любоваться всякий раз, как оно посетит его, – движение это уже потеряет свою цельность, свою девственную правду. Но это лишь первая сту- пень к потере искренности; здесь-то и надо быть осторожным, здесь-то и надо удержать себя от быстрого, часто чудовищного развития эгоистического начала личности. А не то мгновенно вырастет соблазн и могущественно обхватит душу. Человек скоро поймет, что все его прекрасные порывы и восторги, все глубокие чувства и мысли могут быть в то же время и пре- красным для него нарядом, очень блестящим, очень выгодным для его самолюбия... и, поняв это, все свое душевное богатство отдаст в употребление своему самолюбию, а самолюбие, как известно, редко довольствуется внутренним сознанием; оно не любит тайны для хороших дел, оно хочет рукоплесканий и признания от целого мира.

    Да и что же, кажется, тут худого? Почему не показать всем такого или другого своего благородного движения? Ведь оно тут, не выдумано, ведь испытывает же его в самом деле человек; где же тут неправда? А между тем человек уже солгал внутренне; движение в нем уже является не просто, не само только собою; у движения есть отчасти и цель, хотя вначале бессознательная, и эта цель – успех, эффект, похвала; оно уже не без примеси, возмутилась чистота его источника, искренность нарушена, человек уже раздвоил себя, для души выступил новый господин. Недолго существует даже эта по- ловинчатая искренность в человеке: является новый оттенок, новый неприметный шаг по пути неправды. Движений про- стых, настоящих уже нет в душе человека; уже он знает, что здесь надобен порыв негодования, а там – порыв восхищения; заранее предполагает эффект, который произведут его поры- вы и чувства; но и в этом случае он еще обманывает себя тем, что он в самом деле способен испытывать все эти ощущения и что он естественно должен приходить в негодование или восторг при таком или другом обстоятельстве, хотя бы на са- мом деле и не кипела, и не волновалась душа, что она свои- ми, не совсем уже искренними, движениями противоречит по крайней мере своим взглядам и убеждениям. А между тем втайне главная задача, главный вопрос для человека уже не явление жизни, не событие какое-нибудь само по себе, а то, какое движение и как выкажет он себя по случаю этого явле- ния. Наконец это становится положительно и прямо главною целью и задачею всех мыслей, чувств, всей жизни человека, и что же выходит? Человек не для себя пылок, не для себя благороден, не для себя кипит смелым негодованием; одним словом, он, если угодно, живет не для себя, а для других. Но эта жизнь для других, при своем сходстве в букве с высокою добродетелью, составляет ее крайнюю противоположность; это для других значит вдвойне для себя; для других, потому что другие – для меня: меня хвалят другие, мною восхища- ются и становятся моим пьедесталом. Разумеется, что здесь искренность всякого движения потеряна; разумеется, что

    всякий источник живого действия иссякает; остается сухое самолюбие, раздражительность и те отощавшие природные дары, с которыми так безжалостно поступлено. Так как не- искренно, не в самом деле чувствует человек, что говорит, то его собственные поступки, как скоро это безопасно для его самолюбия, нисколько не согласуются с его словами. На- конец даже и внутренняя ложь становится не нужна челове- ку; он перестает в себе возбуждать, даже по памяти, некогда жившие в нем чувства, перестает заботиться о том, как бы схитрить с собой, думает прямо лишь об одном своем успехе и становится почти лицемером, с тою разницею, что иной все еще скрывает это от себя, а другой не скрывает, да еще часто обращает свой разврат душевный в свою особую, житейскую, практическую теорию. Это уже крайняя степень начала лжи: здесь один шаг – и человек переходит в область обмана. Этот обман тем хуже, что вышел из внутреннего обмана, из лице- мерия перед самим собой. Он прибавляет немного к страш- ному злу, ибо внутри уже разрушено все живое, всякая воз- можность правды подъедена, одним словом, в душе страшная пустыня. Это не то, что обман цыгана, который надувает по- купщика из своих расчетов: поняв и почувствовав, что обман дело худое, цыган может стать самым честным и правдивым человеком. Но здесь не то: здесь зло глубже, здесь обман идет из самого родника человеческой души, здесь человек солгал прежде всего пред собой самим; он не отталкивал, не попи- рал своих прекрасных движений и убеждений, но их самих, но душу свою обратил он в ложь, делая из души своей наряд своему самолюбию. Человек подрывает, таким образом, в са- мом корне все свое душевное добро и мало-помалу доходит до страшного, почти отчаянного состояния. Способность вся- кого внутреннего движения вовсе пропадает; наступает со- вершенное нравственное бессилие; остается одно бесплодное сознание, у кого оно может возникнуть.

    В таком положении находится не тот или другой чело-
    век, но вообще человечество (разумеется, западноевропейское и то, которое за ним следует); ибо эта раздвоенность, это сухое

    самолюбие обняло все действующие лица его народов, всякое его историческое движение.

    Разумеется, что кокетство и ложь душевная, обнимаю- щая человечество, являются в разных степенях. Но среди этой постоянной неискренности, среди этого исключитель- ного внимания и неколебимой преданности самому себе, при всеобщем созерцании своего собственного любезного образа есть люди, в которых это самосозерцание принимает другой, более серьезный характер, а именно характер болезненного анализа. Анатомирующий взор их постоянно устремлен на себя, и оттого всякая искренность их собственных движений исчезает при самом их начале; порыв их падает, встреченный этим испытующим, разлагающим взором; они отчаиваются во всяком внутреннем, цельном своем движении – и ошиба- ются, как ошибается анатом, вонзая скальпель в живое суще- ство, рассекая его на части и спрашивая: где же сама жизнь? Конечно, ее не отыщет ни анатомический скальпель, ни ана- томическое созерцание. Такие люди, сами того не замечая, – натуры искренние и только заражены болезненно этим ложно направленным и бесплодным самовидением, исследованием себя, исканием, которое не только не находит, но теряет. Во сколько бодр и приносит сил анализ мысли, во столько болез- нен и истощает силы душевный анализ. Огромная разница между людьми, которые мыслят, и людьми, которые думают. Всегда ясна мысль, когда туманна дума. Дума – это мыслящая мечта, если можно так выразиться. Люди, у которых силен ду- шевный анализ, часто преисполнены думами. Таким людям тяжело; им знакомы мучения Гамлета. Но таких людей немно- го. Гораздо больше таких, которые только лишь улыбаются, поглядываясь в зеркало, и без затруднения приносят в жертву красивой позе искренность своих движений. Посмотрите на современную историю Запада, на его общественную жизнь: всякое слово – фраза; всякий поступок – эффект. Настоящего слова, настоящего дела – нет. Сыны Запада любят изукрасить всякий свой подвиг; они любят подвиги с картинками, и часто картинка играет главную роль; для нее часто делается и са-

    мый подвиг. Поэтому такое значение получила форма: разные наружные знаки убеждений, цвета, кокарды и пр. Для чело- века облегчена возможность показать такое или другое убеж- дение, без особых хлопот иметь его на самом деле. Все упро- щено, на все есть краски и разные лоскутки; есть cote gauche, cote droit5; человеку стоит только пересесть с одной стороны на другую – и переход от убеждения к убеждению совершен. И вот публика очень занята тем, что такой-то сидел прежде на этой, а теперь сидит на другой скамье. О серьезной, глубо- кой причине перемены положения редко думают, да она редко и предполагается: все заняты самою переменою положения и тем, какие новые сцены от того выйдут*.

    До такой-то страшной глубокой внутренней неправды дошло человечество, до такого ужасного отсутствия искрен- ности. Если и возникает сознание, то оно бесплодно. Не на что принять целительного средства. Сердце одебелело.

    При таком ужасном состоянии общества что может по- мочь ему? Не знаю. Я недаром привел вначале слова Тита Ли- вия: и болезнь, и лекарство нам равно невыносимы.

    Какое же заключение? Так ли же точно, как на просве- щенный Рим, восстанут на просвещенное человеческое обще- ство наших времен новые дикие какие-нибудь народы, истре- бят растленное племя и дикою, грубою правдою жизни сменят блестящую просвещенную ложь? Или само это общество мо- жет воскреснуть нравственно и ожить для новой жизни? Но опять: что же ему поможет?

    Бог может помочь, но к Нему прибегают всего реже. Оставя в стороне больных, посмотрим, откуда бы могли
    явиться здоровые.
    На земном шаре есть много народов, не участвовавших в Европейской цивилизации. Четыре части света далеко превос- ходят пространством эту маленькую пятую частицу, особенно если отделить от нее Россию. Но деятельный дух, какова бы ни

    * В рукописи сбоку карандашом написано: «Типы лжи». Вероятно, этими словами автор наметил для себя тему нового сочинения». – Прим. И. С.

    Аксакова.

    была его деятельность, превышает ленивое бездействие. По- том: материальные выгоды просвещения (порох, пароходы и пр.) непременно упрочивают победу. Успех, блеск, выгода из- бранного пути является здесь сильным соблазном. Наконец, в самом деле, на своей дороге, какова бы она ни была, западное человечество совершило огромные, титанические подвиги. Европейцы побывали во всех частях света и познакомились со всеми народами при этих встречах, народами или дикими, или стоявшими на низшей степени образованности, но во- обще языческими. А каковы были встречи западных христиан с язычниками? Человеческими добродетелями, нравственны- ми качествами европейцы не превзошли языческих народов. Этой высокой, истинно человеческой победы они не стяжали. Напротив того, с помощью своего предприимчивого ума и от- важной деятельности они явились среди чужих народов про- свещенными зверями, употреблявшими преимущество своего просвещения на страшные дела; они явились свирепыми, бес- человечными проповедниками христианского учения любви. Туземные народы в лице своих завоевателей увидали просве- щение, но не умягчившее души, а лишь придавшее утончен- ность и победоносную силу насилию и коварству. Вспомните геройство Пизарра и Кортеца6, и потом обращение европей- ских колонистов с туземцами, наконец, современных демокра- тов американских, содержащих у себя целые заводы негров.
    Но кроме зла порабощения, мучений, унижений, руга-
    тельства европейцы внесли всюду другое зло, зло своего нрав- ственного влияния. Дикие и недикие туземные народы потеря- ли свой самобытный путь; подвигаясь вперед, они принимают европейские формы, им чуждые: они не сумели разделить то, что в успехах европейцев есть достояние человечества, и то, что составляет принадлежность только европейских народов, ибо связано с условиями происхождения, исторических со- бытий и множества обстоятельств, только европейцам при- надлежащих; другими словами, они не отделили в Европе до- стояния человеческого, чем всякий может воспользоваться, от достояния национального, чем другому народу пользоваться

    смешно и даже вредно, ибо тогда, лишась всякой искренности, он станет на чужие ходули и непременно будет смешон, непре- менно вступит в роль подражателя (попугая), при которой и то, что принадлежит всем вообще, потеряет свою настоящую пользу, станет делом перенятым и никогда не усвоится как соб- ственность; для этого нужен собственный труд и ход, а ничто собственное при подражательном (попугайном) развитии не- возможно. Ложны или не ложны формы европейские, они во всяком случае ложны для другого народа, потому что они ему чужды. А что же, если ложь лежит в самых началах Западной Европы, в самом пути ее? И что за грустно-комическое явление представляет подражательность? Посмотрите: вот негры, осво- бождаясь, прямо попадают в конституцию республиканскую на западный лад, лучшего, как видно, не быв в состоянии вы- думать. Вот греки из состояния полудикого опять-таки прямо попадают в конституцию монархическую. Наконец, вот вам и Сулук, император со всеми почестями европейскими, которые вдруг, ни с того ни с сего, были им приняты7.

    Удел такого пути цивилизации незавиден. Внутренние силы народов, которые облекались в свой образ, поддерживали свою жизнь, вдруг разрознены с своею целию и должны слу- жить целям чуждым, употребляясь в поддержку чуждых форм. Свои родные народные силы употреблены на питание чуждой жизни. Дальнейшее движение, успех (прогресс) все-таки в ру- ках не этих народов, а тех, у которых они заимствовали все, чем должен быть себе обязан человек. С самого начала отняв у себя духовную самостоятельность, как могут эти народы и целые племена сами стоять и сами подвигаться? Сверх того, Европа, может быть, уже начинает сознавать ложный путь свой, тогда как другие народы еще силятся по нем проходить. Европа уже кидает многие свои формы как ложные, а другие народы только еще берут их; кинут и они потом, но так же бес- правно и бесплодно, как приняли. Всякая европейская форма, как бы ложна она ни была, имеет для Европы ту истину, что там она своя, что там она результат предыдущих причин: тут есть истина историческая. Но даже и этой истины не имеют

    народы-прихвостни. Употреблять вечно свои жизненные силы на служение заемной жизни, всегда идти подражательным, бесплодным путем, ничего не сказать своего и быть бесполез- ным повторением, пародиею или карикатурой Европы – удел тяжкий и обидный, жалкий и презренный.

    Конечно, Азия, Африка, Америка и Австралия много еще заключают в себе диких, полудиких или своеобычных наро- дов; но все они – под опекою меча, а главное, под опекой нрав- ственного влияния Европы. Или они исчезнут, побежденные, и сольются с победителями, или же если и освободятся наружно, то внутренне будут рабами Европы и пойдут служить своими силами не своей, а ее жизни; перед нами в будущности печаль- ный удел нравственного плена.

    Теперь нет тех диких народов, которые бы могли ожи- вить человечество, как некогда оживили они его, разрушив Рим. Но теперь и не нужны они. Сказано вечное слово спа- сения. Оно всегда перед нами, всегда может вознести нас от рабства нравственного. Внешнее обновление материальное не нужно теперь человечеству. Духовное обновление – вот его подвиг. Но и сердца одебелели, и уши не слышат. Удобства мира, открытия средств, материальные успехи заняли умы всех. Там работает мысль, там сосредоточена деятельность духа. Все это могущество в руках Западной Европы*, и перед нею склонились все остальные народы, если даже и независи- мые наружно, то пленные внутренно.
    Да! Страшнее материального ига Европы, которое тя-
    готеет над всем, что не Европа, страшнее этого ига есть иго нравственное той же Европы, несравненно труднейшее к свер- жению. Впрочем, здесь ответ, по-видимому, очень легок. Если терпится нравственное иго Европы, то не есть ли это уже твер- дое ручательство в нравственном ее превосходстве?
    Много, кажется, справедливого в этом возражении; но, во-первых, дело не кончено, и мы не можем сказать, навсегда

    * Северо-Американские штаты – колония Западной Европы; мы их разуме-

    ем здесь тоже

    . – Прим. К. С. Аксакова.

    ли нравственный плен стал делом всего, что не Западная Евро- па. Во-вторых, есть в нравственном мире человека много сил гораздо низших, которые, однако, часто торжествуют на земле над высшими их тихими силами и могут покорять их себе, по- давлять их, если не всегда, но иногда надолго.

    Откуда же может явиться освобождение? Откуда может сказаться живительное слово, столь нужное для этой духовно расслабленной владычицы мира? Мы сказали уже, что в ди- ких обновителях нет надобности. С тех пор как открыт чело- вечеству путь спасения христианством, человечество всегда может обратиться к единому источнику истины. Но заблуж- дения католицизма и с ним суеверия, протестантизма и с ним безверия слишком обессилили Запад; слишком давно утратил он свежесть душевную, и если он и примет, то не он скажет живительное слово, которое так нужно ему и всему, что пред ним преклоняется. Итак, опять: откуда же может сказаться жи- вительное слово?

    Азия, Африка, Америка, Австралия не могут обнадежи- вать. В Америке процветает могущественное государство, но Северо-Американские штаты являют только крайнее ожесто- чение Европейского недуга, для которого в Америке уже нет смиряющей его родной почвы, ни чувства народности, ни исто- рического предания. Условное устройство взаимных политиче- ских отношений заменило здесь вполне чувство любви. Северо- Американские штаты – это великолепное общество-машина. Что же касается до других стран, то иные народы замкнули уже давно круг своего, некогда богатого, просвещения; другие на- ходятся в состоянии дикости, не высказывают никакой мысли и, следовательно, не дают никакого права сказать что-нибудь о них; к тому же, что всего важнее, живительный свет христиан- ства большею частью слабо лишь упадает на эти народы.

    Есть, однако, христианская страна. Государственное ее
    могущество превосходит все другие страны. У нее свои нача- ла; история ее не похожа на Западную Европу; народ ее славян- ского, следовательно, европейского, но не рома-но-германского племени; вера ее есть вера православная. Это Русь!

    Русская земля шла изначала своим самобытным путем, и вовсе не путем Западной Европы. Католицизм со всеми его последствиями, ставший уделом Запада, отделил навсегда и решительно от Западной Европы Русь, осененную истинным светом православного учения, Восточного христианства. Дру- гие, свои результаты должна была явить она, свое слово сказать человечеству. Все особенности, все ошибки Запада были ей чужды, и нравственный недуг (о котором говорили мы выше), постигающий теперь этот Запад, не должен был быть ее уде- лом. Вместо того что же случилось?.. Совершился странный переворот в пользу Запада. Кинут был свой самостоятельный путь, принята была чуждая жизнь с ее началами; принята была как предмет подражания, без убеждения, без права, путем кровавого ужаса и соблазнительного разврата. Великая стра- на явила тяжкое, горькое зрелище ветреной подражательницы Западной Европы. И ей, так долго одолевавшей врагов, отби- вавшейся от плена нравственного и материального, достался в удел тяжелый нравственный полуторастолетний плен. Так! Удел, о котором мы сейчас говорим, – это служение своими силами чуждой жизни, чуждым формам, этот жалкий удел те- перь наш удел. Мы должны признаться в этом. И хорошо еще, если мы можем и если хотим в том признаться; а многие и не замечают этого. Но, видя презренное положение, в которое мы себя поставили, мы, однако же, не должны приходить в отчая- ние: мы можем надеяться, скажу более, можем быть уверены, что выйдем из него. А между тем как тяжело оно! Петр силил- ся оторвать Россию от ее прошедшего, но он только разорвал ее надвое; в его руках остались только верхние классы, про- стой народ остался на корню. Прервалось в России свободное обращение сил, потерялось общее разумение страны. Преоб- разованные русские быстро забыли и прошедшую Русь, и со- временный русский народ, и между ними и народностью легла страшная бездна. Между тем народ, так называемый простой народ, отодвинутый от истории, лишенный всякого участия в общей жизни, один сберегший в себе нашу Русь, стал в тяже- лое положение, сделался как будто завоеванным в собствен-

    ной земле своей, и среди тысячи препятствий, искажений, насилий должен по частям, нередко в бледном виде, хранить свои древние основы быта и жизни. Перед народом постоянно стоит соблазнительный пример высших классов, мыслящих и живущих по-иностранному. Этот пример действует непре- станно и приносит свое зло; просвещение сделалось приви- легией людей, отдалившихся от русской народности и одев- шихся по-немецки. Страшно то, что от народа и от русских начал его быта отрываются целые толпы, начинающие свой прогресс с перемены одежды и бритья бороды (бритой бороде выгоднее на Руси) и примыкающие к преобразованным клас- сам. Порча соблазна и насилия делает свое гибельное дело, и ватаги, лишенные живой силы предания, дающего порядок и меру, растут нестройными, безобразными, грозными тучами. Но народ в массе все еще хранит свои начала и не переходит на сторону подражателей, сохраняя свою драгоценную участь русского страдальца. Общество, оторванное от народа, усев- шись и расположившись на народе, наслаждается беззаботно эгоистическим пользованием благ жизни, легким просвеще- нием, состоящим в повторении чужих мыслей; ум не может подняться выше остроумия.

    Но вот, слава Богу, среди нашего общества блеснула
    мысль, проснулось, хотя еще слабо, чувство стыда за свое обе- зьянство, пробудилось требование самостоятельного мыш- ления, требование нравственной обязанности и умственной свободы. Наука обратилась к судьбам России, устремилась понять ее из нее самой. Мы можем надеяться, что народ наш додержит свой самостоятельный быт до той минуты, когда сознание русской самобытности приведет нас, беглецов своей Родины, опять в свою родную землю. Это сознание и станет на ее страже неусыпным хранителем, непобедимым защит- ником: тогда не страшны будут для России ни явные враги, ни лукавые соблазнители Запада, и Россия скажет миру свое человеческое слово.
    Оставим теперь в стороне надежды и твердые убеждения в будущей победе правды: они не освобождают нас от всей

    силы живого современного сочувствия, от всей любви, не тер- пящей немоты и бездействия; напротив, они увеличивают это сочувствие и эту любовь. А потому не праздно утешаться за- ранее светлым будущим должны мы, но (даже хотя для ско- рейшего приближения этого желанного будущего) обратить испытующий взор на настоящее зло, на болезнь нашего вре- мени. Познание болезни необходимо для исцеления, и часто оно уже одно – верный шаг к исцелению. Да, нам необходимо теперь сознание, сознание своего недуга, своей лжи. Ложь эта так еще сильна, что способна привести даже в отчаяние чело- века, некрепкого духом.

    Мы сказали уже, что удел поставления жизненных сил своих на поддержку чуждых заемных форм, этот жалкий удел, о котором мы говорили, – наш удел. Он сам по себе есть уже зло. Теперь вопрос: чему служим мы раболепно нашими си- лами? Мы служим ими западноевропейскому духу, который сам идет ложным путем (о чем догадываются его передовые мыслители, например Прудон8). В этом новое зло. Итак, на нас лежит двойная скорбь: во-первых, мы не самостоятельны, мы рабствуем чужому уму, подражаем; во-вторых, то, чему мы рабствуем, чему подражаем, есть ложь.

    До сих пор мы рассматривали личную испорченность че-
    ловека; но эта личная испорченность, этот частный разврат есть в то же время общее состояние человека. Такой общий лич- ный разврат непременно отражается и в общественной жизни необходимым условием общественного быта. Скажем более: общественная жизнь есть главная основа человека, ибо в ней является уже не личная его слабость, но то, во что он верит, но его нравственный кодекс. Как лицо, человек может ошибаться, являясь тогда грешником; но как общество, человек, ошибаясь, является еретиком. Общество с своим образом жизни есть уче- ние, исповедание человека; исповедание есть главное основа- ние нравственное, за что может и должен быть судим человек; здесь уже нет вопроса о личной слабости. Огромная разница, например, между человеком, впадающим в порочное дело по слабости личной, и человеком, который думает и признает, что

    следует поступать порочно. Общество есть непременное выра- жение образа мыслей, есть исповедание человека. Ослабление истинно общественного начала в человеке разнуздало его лич- ность и довело его до страшной современной порчи. Поэтому обратим внимание наше на общественную жизнь.

    Будем говорить прямо о себе. Мы, русские, переносим в жизнь свою западноевропейское направление, и это самое дает нам возможность, говоря о себе, говорить о европейском, че- ловеческом вопросе. Приобщившись к Западной Европе, наше общество, разумеется, разделяет все состояние европейского общества, все его болезни, с тою только разницею, что они у нашего общества заемные и, следовательно, лишены даже цены и важности, какие имеет всякое самобытное явление, лишены исторического значения. Общественная деятельность наша лишена исторического значения. Общественная деятель- ность наша лишена, сверх того, борьбы и подвигов мысли и науки, которых не лишена Европа. Свет и жизнь светская, с подражательным повторением чужих мыслей, – вот печальная картина нашей образованной общественной жизни.

    2

    Неотъемлемое высокое стремление человека, связанное с его человеческим существом, есть общественность. Это стремление замечается на самых первых ступенях образова- ния. Не одна нужда взаимной помощи, не одна выгода и расчет соединяют людей в одно общество. Для них необходимо быть вместе уже по влечению их чувства и мысли: сообщить друг другу все, что их занимает, поделиться печалью и радостью, оказать и видеть участие для них необходимо. Но во всех этих потребностях, в этом стремлении сообщаться лежит высшая духовная причина, не для всех сознательно ясная. Эта причи- на – потребность согласия. Отсюда стремление каждой лич- ности уничтожить свою одинокость и возвыситься в общую жизнь, в которой, исчезая как одинокая личность, он возникает

    и слышит себя как общество, в согласии других таких же лич- ностей, также перешедших в общую жизнь. Как звук не про- падает в созвучии, так не пропадает и личность, подавая свой голос в общественном хоре, который есть высшее явление че- ловеческой жизни, если не вполне осуществимое, то высшее как мысль, как начало, в котором лежит предощущение царства Божия. Все мироздание носит на себе печать гармонии и согла- сия; но природа бессознательна и только намекает на высшее духовное согласие. Весь мир, по слову Божественной истины, не стоит одной души человеческой. Сознательному человеку предоставляется самому исполнить свободный и потому выс- ший подвиг: образовать духовный хор, где утоляется яд лично- го эгоизма и исцеляется ненасытная, всепоглощающая жажда личности, – эта жажда греха. Этот подвиг совершается силою и делом любви. И вот перед нами возникает новое явление – жи- вое единство, которое не имеет материального внешнего вида, как отдельная личность, которого образ самый существует в области мысли: общество. Общество принимаем мы здесь в его основном глубоком значении. Это не человек один, но это и не куча людей, случайно или по внешним причинам собранных вместе, причем каждая личность или сохраняет свою отдель- ность, как в каждой ассоциации, или совершенно уничтожается в одной массе, как в грубом обществе, похожем на стадо. Обще- ство же в истинном смысле совсем другое дело. Общество есть такой акт, в котором каждая личность отказывается от своего эгоистического обособления не из взаимной своей выгоды, как в ассоциации (где, соединяясь в совокупную силу с другими, она сохраняет и даже усиливает свою внутреннюю отдель- ность), а из того общего начала, которое лежит в душе человека, из той любви, из такого братского чувства, которое одно может созидать истинное общество. Общество дает возможность че- ловеку не утратить себя (тогда бы не было общества), но най- ти себя и слышать себя не в себе, а в общем союзе и согласии, в общей жизни и в общей любви. Для такого явления нужно, разумеется, чтоб не одна, но все личности известной совокуп- ности людей отказывались от своей внутренней одинокости и

    чувствовали себя в общем целом. Уже одно это, уже одно суще- ствование такого общества есть нравственный подвиг – подвиг любви и разумения духа, освобождающегося своею общею сто- роною. Повторяем: личность не уничтожается здесь, как уверя- ют защитники особничества; напротив, она отрешается лишь от своего эгоизма и, постоянно погружаясь в общее любовное согласие, постоянно слышит себя в этой общей согласной люб- ви и восходит, следовательно, в высшую область духа. Таково общество в настоящем своем смысле.

    Эта область так высока, что человеку достойно нельзя осуществить ее на земле. Но если достижение невозможно для человека на земле, то для него возможно стремление и посто- янное приближение к этой истине. По своему стремлению, по своим усилиям судится человек. Весь вопрос в том, во что он верит и куда стремится! Если бы только тот мог назваться христианином, кто осуществляет в себе это имя, то не было бы одного христианина на земле, ибо христианского совершен- ства человек не достигает; но тот человек достоин назваться христианином, кто верит во Христа и стремится быть христиа- нином. Так и общества, как мы его определили, нельзя найти на земле в совершенном виде, вполне осуществленным; но оно существует уже там, где оно лежит как начало – совершенное само по себе и несовершенное лишь в осуществлении, чему обыкновенно мешает греховная личность человека. Общество в своем истинном смысле и в своем всеобъемлющем размере есть церковь; но и церковь на земле есть церковь воинствую- щая. Сама церковь совершенна; христиане же грешны и, как люди, часто падают в борьбе.

    Общество, взятое со стороны своего осуществления в лю-
    дях, являясь часто в отдельных ограниченных видах, может только приближаться к тому, чем оно должно быть. Подобное общество, наиболее приближающееся к своему идеалу, пред- ставляют христиане первых веков.

    Но, как мы сказали, одно признание общества как начала, независимо от его осуществления, есть уже нравственная за- слуга. Такое признание общества как начала и стремление осу-

    ществить его в жизни становят высоко тех людей и тот народ, которые имеют такое начало и такое стремление. Такое обще- ство или, вернее, такое начало общества может быть встрече- но и у нехристиан, у язычников даже, у которых может быть предчувствие христианской истины. Есть такой народ, кото- рый еще до христианства имел общество как начало – начало, которое освятилось потом принятием христианства. Это народ русский, усвоивший себе издревле высокую идею общины. Оттого-то так глубоко принял он христианство в душу и весь им проникся. Так как общество (в своем высоком, настоящем смысле) не есть натуральное, прирожденное явление человека, то для понимания и признания общества как начала нужен уже подвиг духовный. По отношению человека к великому вопро- су общества можно судить о степени образования человека, принимая слово «образование» в смысле духовной высоты. Русский народ понял общество важно и строго; оно явилось у него с незапамятных времен во всей истине своего значения и получило свое русское многозначительное именование: мир. Вот почему так высоко стоит по образованию своему русский крестьянин, весь проникнутый доселе своим древним началом общества, мира*.

    3

    Предпослав эти строки, обратим теперь внимание на ход и проявление общественного начала в человеке.

    * Следующие затем страницы рукописи были несколько раз переделываемы и переписаны автором; наконец в исправленном виде были включены в позднейший список всей статьи, сделанный рукой самого Константина Сергеевича. Но видно, что он все еще был недоволен своим изложением: при новом просмотре (вероятно, в последний год жизни) он зачеркнул сно- ва несколько страниц, сделав надпись: «Отделить и переделать значение общественности». И действительно, нам удалось найти в его позднейших бумагах четыре листа, так сказать, первоначальный набросок, который, очевидно, предназначался для вставки. Хотя этот набросок не окончен и не связан с продолжением статьи, но мы все-таки включаем его здесь. – Прим.

    И. С. Аксакова.

    В человеке есть разумное, сознательное начало личности, отделяющее его от природы. Это начало может возвести его до небес и низвергнуть до ада. Личность дана человеку с тем, чтоб он сознательно и свободно победил ее в себе и нашел для нее центр не в ней самой, а в Боге. Начало личности есть грешное начало, как скоро личность служит себе, и становится высоким подвигом, как скоро личность отрекается от себя и служит не себе, а отказывается от себя, полагая центр не в себе, а в ис- тине и любви братской, и образует общество. В природе видим мы, с одной стороны, единицу, с другой – множество, и то и другое в численном, количественном отношении: ни единица, ни множество не имеют в природе самостоятельного значения, единица теряется во множестве, множество заслоняется еди- ницею. Нет личности – нет и общества. Человек же, который есть сознательная единица, собственным сознательным под- вигом должен образовать союз высокой любви, или общество. Этот подвиг, эта борьба личного греховного начала с началом благим, общественным, которое лишь при самоотвержении личности возможно и при котором просветляется себя побе- дившая личность, – эта борьба наполняет всю жизнь человека и человечества и начинается для человека с самых первых дней рода человеческого...

    Естественное стремление человека – быть вместе. Стрем-
    ление к общежитию встречается на самой первой ступени че- ловеческого быта: у самых диких народов есть общественный союз, союз натуральный, естественный, возникший из приро- ды человеческой. Основания общественной связи здесь чисто природные. Единство одного происхождения, одной мест- ности, одного климата и прочих естественных условий – вот первые основания общественности, общественной связи, осно- вания, не чуждые и животным, образующим стадо. Но чело- веческое общество и на самой первой ступени не есть стадо. К условиям природы благоразумной и бессловесной присое- диняются в человеке условия разумной, говорящей природы человеческой. Первое единство, связующее людей в одно це- лое, есть единство языка, следовательно, единство разумения.

    Здесь является общительный элемент, элемент бескорыстный, у которого нет цели, выгоды, нет расчета, элемент, в котором важна лишь радость взаимного общего разумения. Разумение (этот неотъемлемый труд существа человеческого) по природе своей бездейственно быть не может, и вслед за природными немедленно вступают в свои права собственно человеческие условия: предания, обычаи, верования, – и зиждется быт на- рода, вытекающий непосредственно из природы человеческой и народной особенности, составляющей основание естествен- ного народного общества.

    В быту естественном начало личности действует грубо, умеряясь чувством совокупности и глухо понимаемою обще- ственностью. Дикарь готов служить своему эгоизму, но в нем живет естественное чувство племени, только обуздывающее этот эгоизм, и то в тех случаях, где выступает честь, выгода целого племени; там же, где нет этой узды, эгоизм человека действует с животною жадностью.

    Первоначальный быт народа есть еще непосредственная человеческая природно-сознательная связь; в ней является це- лость непосредственной общественной жизни, хотя колеблемая бессознательно и случайно потребностью дальнейшего пути; все важные стороны жизни общественной здесь нераздельны с элементом общительным или общежительным, главная основа которого, как сказали мы, беседа, радость взаимного разуме- ния. Но эта непосредственная целость общественной жизни, оставаясь подолгу у иных необразованных народов, не может быть удержана навсегда; общественность человеческая долж- на перейти в высшую область духа. При этом дальнейшем дви- жении встречаются разные пути, смотря по тому, какое начало преобладает, общественное или личное.

    Общественное начало и начало личное – различны и раз- лично проявляются. Общественное начало предполагает лич- ность и заключает уже ее в себе. По этому самому это уже есть начало полное и высшее. Общество без личности существовать не может; оно есть гармония личностей. Личность отказывает- ся здесь от своего эгоизма и находит себя уже не как отдельная

    личность, а как любовная совокупность личностей; переставая быть центром, личность становится одним из лучей, согласно истекающих из общего любовного союза, невидимый центр которого в Боге. Он один, и только Он – один.

    Общественное начало, выразившееся естественно, пере- ходит в высшую область духа и является как общество. Мы уже определили значение общества. В общество (высшее явление человеческого духа) переходит естественная общественность. В обществе личность не подавляется, не исчезает (как дума- ют, пожалуй, иные); напротив, здесь получает она свое высшее значение, ибо только личность, чрез отрицание самой себя как я, как центра, доходит до согласия личностей, до нового явле- ния, где каждая личность является в любовной совокупности личностей; таким образом, акт общества есть акт совокупного самоотвержения. Только личность чрез высокий подвиг само- отвержения может образовать общество. Итак, личность в об- ществе не исчезает; она действует, но устремляясь не к себе, а к общему согласию; не теряясь, но находя себя, как согласная со- вокупность взаимно отрекшихся от своей особничности, вза- имно самоотверженных личностей, слышащих себя в общем дружном союзе всех.

    Таково общество в своем истинном смысле: здесь стано-
    вится оно общиной. Община является в человеке как начало, к которому он стремится. Народ, понявший высокий смысл об- щины и взявший ее как начало, есть народ славянский и пре- имущественно русско-славянский народ, образовавший у себя
    «мир» еще до христианства. Мы сказали, впрочем, что начало общины, проявляясь на земле отдельными общинами в народе, даже смыкая весь народ в одну общину, все же несовершенно. Высший, истинный образ общины есть церковь, община, объ- емлющая все человечество, переступающая конечные пределы и полагающая свое средоточение в Боге. Бог-Христос есть гла- ва церкви, вечной, вселенской общины. Итак, вот проявление в человеке начала общественного, начала божественного, в Боге имеющего свое средоточие. Это единственное начало любви и добра. Это начало принял славянский мир.

    Совершенно иное начало личности. Здесь личность явля- ется сама средоточием. При начале общественном средоточие лежит вне личности; при начале личном средоточие лежит в личности. Личность есть явление цельное, одно. Являясь в че- ловеке и вообще в духе конечном, личность, имеющая средото- чие в себе, привлекает к себе, как средоточие, все вне себя на- ходящееся; лишь к себе стремится, лишь себя любит. Любовь к себе (эгоизм) исключает любовь к другим: весь мир, все лично- сти служат ей питанием. Личность есть начало единого. И так как единый вне Бога есть явление конечное и ограниченное, то это конечное начало единого, не будучи в состоянии обнять весь мир, стремясь быть единым, все вне себя уничтожает. На- чало личное есть начало зла; отношение личного начала есть вражда и ненависть. Один только Бог, и Он один есть любовь, ибо он Бог и все объемлет. Он Один есть лицо, ибо Он один внеконечен, ибо Бог Один и Все. Один вне Бога есть сатана. Ко- нечная личность только чрез самоотвержение, чрез отрицание себя в Боге достигает до Бога и до добра; единица личности, лишь отвергаясь себя как единицы очищается и просветляет- ся. Лишь чрез любовь, чрез самоотвержение, чрез общину и чрез церковь досягает конечная личность до Бога. Бог Один. Бог – Лицо, таинственно являясь в трех ипостасях.

    Личное начало есть начало эгоизма, есть источник зла.
    Личность, находя в себе средоточие, все пожирает, все обраща- ет в снедь себе, жаждет и томится вечным голодом. Это жажда греха. Яд личности умеряется общественными условиями.
    Личное начало, являясь живущим как множество себе по- добных и вступая в общество, образует это общество иначе. Здесь, прежде всего, мы встречаемся с поклонением личности в одном человеческом лице, поклонением, выработавшимся в обществе азиатском: это устройство общества деспотическое. В этом обществе одно лицо живет в народе; народ же служит ему подножием и питанием. Все приносится в жертву этому Молоху, и весь народ, кроме одного этого лица, сливается в одну массу, в которой нет ни личности, ни общества. Все дру- гие лица в народе, им управляемые, суть отражения этого вер-

    ховного лица, отражения, постепенно бледнеющие. Дикие бун- ты, прорывающиеся от времени до времени, показывают всю неестественность такого общественного определения; но эти грозы, порожденные желанием вздохнуть свободно, не осве- жают воздуха, ибо не изменяют порядка. Такой деспотический порядок имеет свои видоизменения в истории, свои уклонения, вытекающие из лжи такого устройства. Такова Азия.

    В народах европейского Запада личное начало стало ис- ходным пунктом, основою их общественной жизни, как скоро эта жизнь вышла из целости непосредственной. Но в Европе это начало представляет совершенную противоположность таковому же началу в Азии. В Азии личность признается как начало в одном лице; в Европе в каждом. Такое признание по- родило явление противоположное, но равно чуждое общине. Скажем, что, вырываясь из непосредственного общественного быта, из-под исторических условий, устройство общественное Европы прошло много переходов. Мы не намерены рассма- тривать этот любопытный исторический ход, эти изменения западного общественного устройства. В сущности, оно одно. Личность, признаваемая в каждом, естественно разрывает общество на столько частей, сколько личностей, естественно делит оное на единицы. Разрозненные единицы не могут, од- нако же, жить порознь; их удерживает к тому породная сила, племенная естественная связь, из которой они произошли (об- щежительность никогда не оставляет человека). Но кроме этих естественных, прирожденных условий личность видит выгоду жить вместе и помогать друг другу; итак, для личности, даже не подлежащей естественным и историческим условиям, явля- ется просто расчет, вследствие которого необходимо жить вме- сте. Этот-то расчет и есть та связь, которая легла в основание европейского общества, кроме естественных условий, столь долго сохраняющих свою силу.

    При начале особничности человек видит, однако, поль- зу и выгоду союза с людьми, и этот союз, возникший сперва вследствие естественных причин, удерживается, сверх того, и сознательно. Но этот союз, вытекающий из расчета взаимной

    пользы, становится условным соединением людей: общества в настоящем смысле здесь не возникает, люди здесь также от- казываются от излишества своей личности или, лучше, огра- ничивают взаимно свои личности, но чисто внешним образом, вследствие простого расчета, что человек человеку нужен, а чтобы жить вместе и не рассориться, нельзя давать себе пол- ной воли. Итак, здесь люди отказываются от излишнего произ- вола только потому, что произвол вызовет произвол другого и выйдет драка. Желая, чтоб меня не тронули, я не трону другого. Вот единственный расчет такого общественного союза. Таким образом возникает союз людей, похожий на общество; но это не общество, это общественный контракт, общественная сделка. Средоточием здесь остается личность человека, личность, при- нужденная для своей личной выгоды явиться в совокупности с другими личностями, признает чужую личность для того, чтоб ее признали в свою очередь, и условно ограничивает себя, чтоб избежать ссоры. Любви нет в этом круге людей; она является совершенно лишнею при удержанном во всей силе эгоистиче- ском начале личности и при сделке, отсюда возникшей. Такая сделка при личности как средоточии (личности, все стремя- щейся поглотить в себя) необходима: что же иначе может удер- жать личность? Только сделкою достигается здесь наружный мир и наружное согласие; другой связи, связи любви, связи ис- тинно общественной между ними нет. Это сделка эгоизмов, со- вершенно возможная и между бездушными разбойниками, не терпящими друг друга или равнодушными друг к другу.

    Начало личности поднял Запад Европы, и потому в нем нет общества в истинном смысле, а на место того обществен- ная сделка. С другой стороны, это начало личности, призна- ваемой в каждом, пробуждает к деятельности личные силы и способности человека, и это эгоистическое начало облекается в блестящую одежду, сопровождается изумительною деятель- ностью, гордо и красиво. Понятое в каждом, оно представля- ет совершенно противоположную картину азиатскому началу личности, признанному в одном человеке. Коснение есть непре-

    менная принадлежность начала азиатского: целый безмолвный народ недвижно стоит подножием одного лица; все силы народ- ные лишены всякой самобытности и служат лишь средствами одному лицу, которое все-таки бессильно своей одинокостью. Движение есть элемент западноевропейского начала: всякий подает свой голос, всякий предъявляет свои права, всякий дает другим свое, чтобы получить от других; ум блещет, страсти кипят, таланты приносят плоды. Здесь начало личности, на- чало зла, не является бессильным, бездейственным, слабым и ничтожным. Нет, именно оно облечено в поражающий блеск, исполнено энергии, дышит красивой гордостью и обладает все- возможными эффектами. Разве самая корысть, зависть не на- прягают сил, не совершают великих, блестящих дел? Но это нисколько не изменяет их низкой природы и свидетельствует только о деятельности начала зла. Злодей, в котором мы можем удивляться энергии и уму, тем не менее, злодей. Существо чело- веческое, как бы ни был лжив путь его, не может быть само по себе положительно злым; но начало, им принятое, может быть злом положительным. Начало личности, принятое Западом, есть положительное зло, зло тем сильнейшее, тем опаснейшее, что оно пленительно и действует своею прелестью на ум, на чувства; но и на этой ложной дороге человек являет освобож- дающиеся от лживого покрова (частным образом, в том или в другом случае) добрые стороны своей души.

    Как ни блестящ, ни хитер, ни деятелен Запад с своим кра-
    сивым личным началом, но никогда не может он сравниться с тем высшим разумением, с тою мудростью, до которой может дойти лишь община. Как ни блестящ, ни разнообразен Запад извне, но он не может наполнить нравственной пустоты, лежа- щей внутри его, того иссушающего начала личности, которое выбрал он своею исходною точкою; как ни старается он обра- ботать свое общественное устройство, но оно остается тем же, тою же бездушною сделкою эгоистических личностей.

    Начало личности, выразившееся на Западе, имеет свой исторический ход. Оно выразилось в народах, сокрушивших Римскую империю. Свет христианства, упавший на эти на-

    роды, отразился искаженно. Оно не вошло в жизнь западного общества, которому христианские начала так противополож- ны, но образовалось там как особое общественное устройство на той же почве личного начала, в той же личной среде. Спер- ва выдвинулась одна духовная личность папы, под влиянием воспоминаний римского деспотизма (похожая на личность азиатского деспота), обобравшая совести у людей и лишившая их всякой свободной нравственной деятельности. Потом лич- ность каждого возмутилась против духовного деспотизма и сделала христианство личным достоянием каждого, не поняв его целости, не образовав общины, церкви.

    В жизни общественной, вне христианского обществен- ного устройства, были свои переходы. Дух народов и исто- рические условия содействовали образованию общественной сделки и определяли ее. Общественные формы на Западе сла- гались насильственно; явился ряд завоевателей и под ними ряд завоеванных. Завоеванные образовали чернь; завоеватели или высшие благородные классы – аристократию. Эти-то верхние классы составили между собою сделку, относясь к простому народу как одна целая гнетущая масса завоевателей к массе завоеванной; между этими двумя массами не было никаких соглашений: было одно право, право сильного; одна сделка – сделка меча. Сделка общественная принимала вид феодальной системы, потом монархической, как скоро ослабевала энергия личности, в высших классах. В подробности и оттенки исто- рии Запада мы не вдаемся; скажем об этом только несколько слов. Завоеванный класс, или чернь, впоследствии взбунтова- лась и добыла себе вольность, но не свободу, которая не добы- вается бунтом, которая может существовать только в общине*, и приняла участие в общественной государственной сделке. При революции народ не уничтожал сделки, мимо его соста- вившейся, а только хотел принять в ней участие; не свергал

    * В рукописи против этого места рукою автора написано, как бы для па- мяти: «Деспот и раб равно несвободны. В общине личность добровольно отрешается от себя, от деспотизма, произвола и, следовательно, от раб- ства и приобретает свободу. Свобода в духе и любви, в Боге». – Прим. И.

    С. Аксакова.

    ига завоевателей, а только хотел втесняться в их ряды, стать на их же место, пользоваться сам их же правами. Вот почему революция не изменяет порядка вещей; она есть тот же поря- док, только вывороченный наизнанку; она не вносит свободы. Таково свойство всякой революции, всякого насильственного переворота. Завоеванная, подавленная часть народа добыла себе участие в общей сделке, которая наконец определилась яснее как конституция и приняла самый вид контракта на бумаге. Как во всяком общественном союзе, основанном на сделке, лежит эгоизм, то всякий такой общественный союз, возникающий исторически внутри государства и являющийся как сословие, об остальных сословиях народа знать не хочет; только опасность с их стороны и потом расчет выгоды застав- ляют признать их право, но постоянная враждебность лежит между ними. Так, аристократия не хотела знать прав осталь- ного народа; так, мещанство, в свою очередь, не хотело знать низшего сословия, черни. И когда угнетенная сторона, к ко- торой примкнуло мещанство, приобрела права, то мещанство одно воспользовалось этими правами: самое право избирать представителей было отнято у бедных. Таким образом, Европа даже и в настоящее время исключает из своей общественной сделки самый бедный класс народа и, следовательно, общее начало свое, начало личности, признаваемой в каждом, не рас- пространяет еще на деле на каждого. Там, где начало личности принято за основание, тот, в ком оно не признано, является су- щественно униженным. Итак, начало личности еще не распро- странено в Европе на каждого; много исторических условий ограничивают это распространение, и хотя такое ограничение вытекает и из эгоизма, однако оно сопровождается благими последствиями и спасает Европу от конечного истребления в ней всего доброго и всего живого*.

    * Здесь сбоку рукою автора написано: «Условность есть следствие личного начала». Вероятно, автор хотел здесь выразить ту мысль, что в Европе еще сохраняются местами массы простого народа, не приявшие в душу начала государственного, не вкусившие от условности и формализма внешней го- сударственной правды и еще живущие под законом правды внутренней. –

    Прим. И. С. Аксакова.

    Но всего сильнее выразилось это начало в Соединенных Штатах Северной Америки. В Западной Европе много еще естественных племенных элементов, много даже противоре- чащих добрых побуждений, хотя подавленных началом, ко- торое она избрала, много преданий, много воспоминаний о первоначальных днях своих; все это более или менее умеряет жестокость эгоистического начала; но в Соединенных Штатах нет никаких подобных неудобств. Самая почва их – почва но- вая, чужая. Вся составленная из выходцев, свободная даже от племенных связей, не знающая даже первоначальных, даже не народ, Северная Америка вся насквозь проникнута эгои- стическим, холодным началом и вся представляет обширную общественную сделку людей между собою, лишенную всякой любви, сделку спокойную, крепкую, ибо основанную на себя- любивом расчете; разве только личные страсти могут на ми- нуту заставить забыть этот расчет; в пределах же сделки эти страсти действуют со всею своею пожирающею силою. Нигде нет такого полного признания этой личности в каждом, как в общественной сделке Северной Америки; нигде нет такой страшной деятельности, устремленной, главное, на выгоду, как в Северной Америке; и зато нигде нет такого страшного эгоизма, такого бездушного тиранства и унижения себе подоб- ных, как в Северной Америке, разводящей и продающей лю- дей, искалеченных общественною сделкою, людей, не призна- ваемых людьми, несчастных негров. Как бы широко ни была составлена общественная сделка, как бы в пределах своих не признавала она всякую личность, все же она эгоистична, как сделка относительно всего, вне ее находящегося; она признает существование других народов и человеческих обществ толь- ко из страха и из выгоды. Вражда лежит тайно в основе. Оже- сточенный бой возможен каждую минуту. Одно, по-видимому, могло бы отвратить эту опасность. Если бы все человечество на всем земном шаре отказалось от всех народных и других нравственных общественных условий, от высших связей веры, обратилось в разрозненные единицы, в эгоистические личности и составило одну всеобщую сделку, основанную на

    эгоистическом расчете каждого, – тогда это была бы всеобщая смерть жизни на земле. Механическое начало условности вос- торжествовало бы беспрепятственно, и все человеческое обще- ство обратилось бы тогда в машину. Ум в человеке обратился бы в смысл, служащий для материальных улучшений, изобре- тений, и органического живого осталось бы в человеке толь- ко его физическая грубая сторона. Человек стал бы не нужен миру, бесполезен на земле. Самое сильное проявление начала личности и условности, самую резкую противоположность началу общины и свободе жизни представляет в наше время Северная Америка. Это великолепное общество-машина.

    Не таково, конечно, призвание человека. Духовные по- требности живут в нем и не падут в борьбе с материальным смыслом. Но есть русский народ, верующий в высокое начало общины, народ, который должен сказать миру слово жизни и разума.

    Мы сказали, что самый первоначальный общественный элемент есть элемент общительный или общежительный, встречающийся на самых первых ступенях человечества, в не- посредственной целости общественного естественного быта. Какая судьба его при дальнейшем ходе общества?..

    4

    Общество в истинном смысле своем, или община, цельно выражает и заключает в себе все общественные стороны, всю общественную жизнь, со всем ее разнообразием, во всех ее зна- чениях и видах. Элемент собственно общительный, возвышен- ный обществом как братское общее веселие жизни, вмещается тут же. Такое общество в истинном смысле своем представляет мир, образовавшийся в русском народе и вообще в славянском племени. Тот же «мир» ходит на сходку и водит хоровод; ибо здесь все основано на внутреннем высшем единстве, образую- щем из людей общественное целое, в минуту ли строгой думы, в минуту ли светлого веселия.

    Чем же должен явиться этот общительный элемент при общественной сделке, ставшей основою общественного устройства на Западе? Общественная сделка, принимающая немедленно государственное значение, какие бы ни носила она там наименования, общественная сделка, откинув всякое внутреннее нравственное основание и вместе с тем обществен- ную целость и единство, взявши в основу один холодный рас- чет личных эгоизмов, отделилась и от общительного элемента, исключив его вовсе из себя. Сделка, по условности своей, ис- ключает из себя элемент общительный, имеющий в себе не- посредственный, естественный, следовательно, не условный характер. С другой стороны, эта сделка отняла у общежития всякий серьезный смысл. Общительный элемент, лишен- ный при общественной сделке всякого серьезного значения, остался один, опустевший, так сказать, совершенно. Вовсе ис- чезнуть он не мог, ибо естественное, врожденное от природы общительное стремление не могло уничтожиться; но он стал пуст и быстро развился своею легкою, пустою стороною. Он развился именно в тех классах, где сделка наиболее имела ме- сто, то есть в аристократии. Невежество и вообще первобыт- ное состояние оставлены были в удел черни; на нее смотрели с гордым и спокойным презрением, оставляя ее в пределах естественных потребностей, которые снисходительно за нею признавались. Образованность стала уделом высших классов. Общительный элемент в простом народе на Западе оставался долго на степени первобытной грубой связи, огрубевшей еще более от гнета завоевателей. В высших классах этот элемент, не переходя, в сущности, за пределы природной общительно- сти, но совершенно ставши пустым при сделке, отнявшей у него всякий серьезный смысл, развился со всею легкостью и быстротою пустоты. В черни была грубая, общая всем людям на этой ступени естественность; в высших классах была ис- кусственность отношений, далеко не общая всем, вследствие чего и самый естественный общительный элемент подвергся в высших классах искусственной переработке. Общительный естественный элемент, общий всем людям как природный,

    становится также общим в области духа, в обществе (в ис- тинном смысле этого слова); там возвышается он и делается свободным достоянием человека. Но здесь, при сделке, при аристократии, общительный элемент, не перейдя в свободную область духа, но отойдя от своей первобытной естественно- сти, ставши уделом высших, исключительных классов, должен был уже по этому самому стать исключительным. Притом так как сделка эта, эта образованность явилась в высших классах, отделенных от черни, то общественность, при сделке в этих классах возникшая, получила новый оттенок исключитель- ности. К нему присоединился характер аристократизма этих верхних классов и презрение к простому народу – и вот обра- зовалось то, что называется la société. Под влиянием всех этих условий эта новая общительность (société), в сущности только естественная и даже более естественная, чем грубая общитель- ность (ибо все серьезно-человеческое было отнято от нее и вы- ражено отдельно, в сделке), эта общительность выработалась в искусственное устройство, которое приняло и свое особое на- звание: свет (monde); название гордое, ибо вместо того, чтобы быть широким, всеобъемлющим, оно, напротив, стало исклю- чительным, тесным. Означая только известное собрание лю- дей и называясь в то же время светом (monde), это обществен- ное устройство уничтожает, следовательно, нравственно всех остальных людей. Известное наименование простого народа: la canaille – подтверждает такой смысл света. Когда впослед- ствии эта canaille взбунтовалась, добыла себе права и приняла участие в общественной государственной сделке или консти- туции – свет, сохраняя тем не менее свою аристократическую сомкнутость, распространил тогда от себя всю атмосферу над остальным народом, с тою же, только расширенною, исклю- чительностью, и в самом народе образовал народную аристо- кратическую массу, именно публику (la public), заслоняющую народ – массу, которая, всплывая на поверхность, собственно и соприкасается как с вопросами государственной сделки, так и с другими общественными или, лучше, публичными вопро- сами, а народ по-прежнему остается в стороне.

    Замечательно, что исключительная община на Западе (свет, monde) приняла название, сходное с тем, какое при- няло общество в русском народе: мир. Но русский язык раз- личил в самом слове эти два понятия: мир, свет – названия, по наружности сходные; но какая огромная разница, можно сказать, совершенная противоположность лежит между тем и другим. Мир, неизвестный Западной Европе, есть общество во всем своем великом истинном смысле, общество человече- ское и потому доступное для всякого человека, который при- мет нравственные начала мира. Наименование мир, означаю- щее, с одной стороны, единство, с другой – всеобъемлемость, вполне здесь законно. Мир открыт всякому, кто, разумеется, примет единство общественного основания. Вот почему мир в противоположность свету встречается на деле преимуще- ственно в том состоянии народа, которое не имеет никаких внешних отличий и привилегий, именно в так называемом простом народе; впрочем, конечно, и человек всякого состоя- ния может быть в мире, как скоро собственные отличия и при- вилегии не составляют для человека какого-то нравственного права, как скоро человеку выше всего его человеческое досто- инство. Но даже законное пользование преимуществами, не составляя препятствия, смущает человека, а потому затруд- нительно для него общество – мир, а потому и встречается оно преимущественно в простом народе. Свет, по названию своему, имея притязание на всеобъемлемость, исключителен, сомкнут, аристократичен, последовательно уничтожает нрав- ственно всех людей вне себя. Но свет должен быть рассмо- трен и определен точнее.

    И первобытное естественное общество, и общество в
    высшем смысле имеют непременно единство основания: или хранящееся в единстве естественной жизни, или в единстве духовного начала. Наконец, всякая общественная сделка или контракт, всякая ассоциация и конституция имеет единство основания, с тою разницею, что здесь это единство не вну- треннее, а внешнее; основа общественного единства здесь не в естественной жизни и не в свободе духа, а внешнее усло-

    вие – писаная бумага. Свет есть также общественное явление. Он, как было сказано, вытекая из естественной, общительной потребности, не удовлетворенной общественною сделкою, лишен всякого строгого значения общества, ибо вся поло- жительная и в этом смысле серьезная сторона общественной жизни выражается общественною сделкою, ассоциацией в разных государственных ее видах. Поэтому свет, даже в на- ружном виде, не представляет определенного союза, какой видим мы в ассоциации, носящей на себе внешнее условие единства. В сущности, свет не пошел далее естественной об- щительности, но удержал только пустую ее сторону; он раз- вил ее с этой стороны, подчинил ее особым условиям и, на- рушив ее простоту, сделал искусственною. Свет необходимо соединяется с понятием аристократическим. Название света, вместо того чтобы быть всеобъемлющим, стало исключи- тельным, и первое, что оно исключило, – это самого человека, ибо чтутся лишь внешние его преимущества и отличия. Но чтоб быть исключительным и в то же время носить название света, свет должен был нравственно уничтожить, презреть всех остальных людей вне света. Так и делается. Идея света, лишенная всякого строгого содержания, с одной стороны, с другой – лишенная естественной связи общенародного пре- дания, общенародных обычаев, стала пустою, легкою, внеш- нею. Свет не собирается на думу, не решает гражданских вопросов, не представляет даже мнений народных: он пред- ставляет в своих известных пределах одну общественность людей, без всего этого.

    Но если свет, как оно и есть, явление общественное, то
    какое же общее основание, какое же единство света? Что связу- ет в одно общественное целое всех его граждан? Общие нрав- ственные начала? Общие духовные убеждения? Совсем нет. Мы очень хорошо знаем, и свет знает лучше всех, что двус- мысленные и недвусмысленные люди, нечистые и даже просто черные в нравственном отношении, будучи известны за таких свету, занимают в нем место, да еще иногда и почетное. Мы знаем, и свет знает, что низость, разврат и порок вообще не

    служат нисколько препятствием для права гражданства в све- те, не мешают принадлежать к нему. Внутреннее достоинство не берется в расчет: следовательно, нравственного основания свет не имеет. Но будучи равнодушен к нравственному до- стоинству, допуская в себя и честных, и бесчестных, он, стало быть, всех допускает? Вовсе нет: он исключителен; мы видим, что многие не находятся или не принимаются в светском обще- стве, что иные люди высокого нравственного достоинства, а также иные и порочные, стоят вне света. Такое исключение и тех и других, без разбора их внутреннего достоинства, показы- вает в то же время, с другой стороны, равнодушие к нравствен- ному вопросу; но свет принимает и исключает, следовательно, руководится чем-нибудь? Чем же? Нравственного основания в нем нет, но все же есть, однако, какое-то другое. Какое же это общее основание света?

    Не приняв в основание нравственной, внутренней сторо- ны, свет, как отсюда само собою следует, принял в основание сторону внешнюю. Внешность, наружность – вот чему служит свет, вот что он возвел в закон, формулировал и обработал до мельчайших тонкостей, от наружности душевной до наружно- сти телесной, от светских условий и приличий до приемов и до последней пуговки на платье. Итак, общее начало, общее основание света есть внешность. Свет есть торжественное признание внешности, наружности, личины; ему нет дела до нравственного достоинства человека, лишь бы соблюдалось наружное приличие. Но внешность, признаваемая одна, без всякого вопроса о нравственном внутреннем содержании, но одна личина, принятая как принцип, есть уже сама по себе, по существу своему, сущая ложь, и ложь самая страшная. Таким образом, говоря более точными словами, ложь – вот основание светского общества. Поэтому свет есть торжественное испове- дание лжи, и светское общество есть общество, торжественно проповедующее ложь.

    Ложь, исповедуемая светом, есть самая пагубная ложь.
    В ней нет даже безнравственного, внутреннего начала. При- знание начал положительно безнравственных есть в то же

    время признание, хотя отрицательное, нравственных начал. Кто нападает прямо на нравственность, кто порок принима- ет открыто за начало, тот все-таки становит нравственный вопрос хотя бы для того, чтобы напасть на нравственность, признает ее, чтоб отвергнуть. Такое направление может изме- ниться и обратиться на противоположный ему путь. Но тот, кто равнодушен к нравственному вопросу, кто просто обхо- дит его, игнорирует, тот его не признает совсем и выкидыва- ет самый вопрос нравственный вон из жизни; такой человек требует одной наружности, благовидности, а внутри может лежать что угодно, до этого нужды нет: он удовлетворяется наружным приличием. Такое направление всего труднее мо- жет измениться и перейти на истинный путь, ибо нравствен- ная задача не трогает его ни дружески, ни враждебно, она не трогает его вовсе. Такое признание одной внешности есть на- чальная ложь в самом роднике ее, откуда бьет она и разли- вается, обхватывая целый мир, в разных проявлениях; такое верование есть целая религия лжи. Это не лицемерие даже, ибо лицемерие обманывает внутренним же достоинством, которого нет на самом деле. Внешность у лицемера должна отражать на себе внутреннее достоинство; в этом-то и обман лицемерия. Следовательно, внешность здесь подчинена вну- треннему началу, которое, обмана ради, ею принимается. Но свет принял чистую внешность без всякого отношения к вну- тренней стороне, внешность, которой он не придает нисколь- ко добродетельного вида: это было бы даже mauvais genre9; нет, он сам образовал свою благовидность, приличие, где ни- мало не намекается даже на какое-нибудь внутреннее добро, образовал свою бездушную наружность, не говорящую ни о каком внутреннем движении. Свет даже не лицемер; он не находит и нужды обманывать нравственным достоинством, ибо он просто к нему равнодушен, а берет одну внешность. Более полного отрицания нравственного начала, какое видим в свете, быть не может. Итак, светская ложь даже не обман, не лицемерие; обман и лицемерие – это только более или менее ограниченное применение лжи; это все мелко перед полным

    отрицанием даже начала нравственного или внутреннего, перед целым верованием в одну внешность.

    Свет обработал наружность во всем ее объеме, от наруж- ности душевной (ибо человек выражает мысли свои и ощуще- ния) до наружности телесной. Таким образом, обратив душу во внешность, научив душу человека приличию и хорошим ма- нерам и обеспечив себя с этой стороны, выбрав даже язык для приличного выражения, именно язык французский, свет обра- тил внимание на самую одежду и до бесконечности ее развил: внешность обхватила всего человека. Полное осуществление этого совершенства внешности имеет выражение на языке све- та, именно: сотте il faut10. Есть, впрочем, и другие подобные речения для выражения светских понятий: bon genre11, mauvais genre и т.д. Понятно, что, исповедуя одну внешность, свет не- обходимо должен был дать полный ход и выражению мелоч- ности, и пустоте, неразлучным с внешнею стороною человека, и точно: мелочность и пустота – необходимые условия свет- ской жизни; в ней они важное дело, и свет с важностью занялся ими. Манеры, наружность и в особенности одежда как самое внешнее проявление наружности получают в свете огромный смысл и решают судьбу человека. Внешность, разноличная уже сама по себе, становится непостоянною, легко переменчи- вою в своем виде, как скоро не управляет ею внутреннее со- держание. Эта переменчивость, прихотливость в выражении при внешности как постоянной основе, необходимое условие светской области, становится законом для света, или модой. Это закон без всякого содержания, следствие без причины, это безосновность, принятая как основание, это бессмысленность, поставленная на место смысла. Явись какие угодно нелепые светские обычаи, и если кто-нибудь из граждан света, увидав их в первый раз, будет удивлен, то ему ответят: c’est la mode à présent12 – и для светского гражданина довольно: он будет удо- влетворен вполне. Светская жизнь со всей своей пустотою по- няла себя как закон – в моде.

    Значение света огромно. Страшно и душеубийственно
    это царство одной внешности. Губительная сила его велика,

    и действие его обширно. Здесь самый надежный оплот, здесь твердое местопребывание лжи, лжи узаконенной, приличной, безопасной и властвующей. Она выступает из своих исключи- тельных светских пределов и разливается над всем народом, принимая только в этом случае вульгарные формы. Отделяя себя от своего разлива, свет именует себя, выражаясь на сво- ем языке, то есть на французском: grand monde, beau monde, или иначе: bon genre, называя все остальное, его окружающее: mauvais genre. Но разница здесь только видимая: общество, которое тянется к большому свету, все же свет; оно может быть mauvais genre и в этом уступать высшему свету, но на- чала его в нравственном, то есть безнравственном, отношении одни и те же. Разница в том, что при bon genre является гордое и спокойное достижение, а при mauvais genre подобострастное и неловкое стремление к той же цели. Когда же подумаешь, что великая нравственная задача человеческого общества об- ратилась в свет, то еще сильнее почувствуешь все зло этой душевной болезни, этой проказы, поразившей так называемое образованное человечество.

    Значение света для нас теперь ясно. Это общество, кото- рому до внутреннего, до нравственного нет дела, общество, которое религиозно поклоняется одной внешности: следова- тельно, общество безнравственное.

    Любопытно теперь, чем становятся в свете мысль, чувство
    и вообще внутренняя сторона, не признанная, но все-таки не уничтоженная, все-таки существующая как-нибудь в челове- ке. Все высокие пружины души человеческой: мысль, чувство, негодование, восторг – заходят в свет, но как и чем становятся они там? Они понимаются с внешней стороны и становятся ин- тересными. Если среди света раздается живая мысль, не под- чиняющаяся светским условиям, облеченная в громкое, будя- щее слово, то свет найдет, что это очень оригинально и потому интересно. Он даже нисколько не затруднится согласиться с нею, хотя бы мысль решительно противоречила самому суще- ству его. О, светское общество безопасно от всякого колебания: оно облечено непроницаемой бронею от всего нравственного и

    внутреннего; в душу светского общества не ложится мысль, не беспокоит, не вышибает людей из проложенной колеи. Может случиться, что слово подействует на отдельное лицо и вызо- вет его из светской среды, но сама среда, сама сфера остается неуязвимою. Освежить ее, исправить нельзя, как нельзя ложь сделать правдою. Свет, самое устройство, может быть только уничтожен; от него можно исцелить, но он исцелен быть не может, точно так же, как можно исправиться от порока, но са- мый порок исправить нельзя, можно выздороветь от болезни, но сама болезнь выздороветь не может. Светский человек мо- жет иметь в себе добро, но свет добра в себе иметь не может; светский человек может спастись, но свет спастись не может*. Что же делать живой мысли, которую обхватывает вся эта за- разительная светская атмосфера? Она удаляется, или же она подчиняется светским условиям, и тогда становится она только модным щегольским нарядом, который снимают, возвратясь с блестящего раута или бала. Если искреннее чувство, святыня которого так же мало понятна, зайдет как-нибудь в свет, оно также покажется оригинальным, понравится даже; на него даже накинутся с жадностью иссохшие души как на какой- то редкий, как бы освежающий напиток, но он не освежит их. Часто и чувство, зараженное светским дыханием, искаженное, переходящее уже в ложь и громкие фразы, поступает в число блестящих душевных костюмов, которыми иногда щеголяет и свет. Все внутренние движения, все порывы, весь внутренний мир – все светом понято с внешней их стороны, обращено в костюмы, следовательно, лишено искренности, правды и стало фразою, ложью. Нельзя, впрочем, сказать, чтоб эти душевные костюмы были одни и те же в постоянном обращении. Нет, на все это есть мода, ибо для мыслей и чувств в свете других причин нет. Поэтому в светском обществе много наружного движения, пестроты, все изменяется, все переливается из от- тенка в оттенок; эта обманчивая поверхностная деятельность, эта переменчивость происходит именно от того, что нет на вся-

    * Сбоку рукою автора приписана заметка карандашом: «Об отношении от-

    дельной личности к светскому устройству». – Прим. И. Аксакова.

    кое явление внутренней причины, что все – одна наружность. Свет в некоторых отношениях похож на меновой рынок, где обмениваются мнимыми мыслями и чувствами, где понижа- ется и возвращается курс на все явления человеческого мира, где председательствует мода, говоря, чего требуется и чего не требуется; там можно узнать справочные цены всему, всем ду- шевным и умственным движениям и произведениям. Конечно, человек независимый не на рынок пойдет справляться о до- стоинстве мысли или чувства; но тем не менее оглушающий гул этого светского рынка действует более или менее почти на всех, действует в особенности на огромную массу людей нере- шительных и неопределенных, для которых жизнь есть вечное распутие, которые всегда хромают на оба колена и постоянно уступают, вопреки себе, может быть, суете, которую и сами они одобрить не могут.

    Уже полтораста лет русское общество приняло (мы гово- рим об отделившихся от народа верхних классах) образ света со всеми принадлежностями и последствиями и со всем его гибельным вредом для каждого человека как лица и даже для всего народа; ибо действие света крайними своими пределами доходит отчасти даже и до крестьянина, и хотя простой народ как целое стоит непоколебимо на своих истинных основах, но по частям вред проникает и в него; слово мода уже известно и получает власть для многих и в нем. И потому еще с большею силою слова наши направлены к нашим так называемым об- разованным классам, оторвавшимся от народа. В них-то ходит зло, поражая болезнию души; в них-то гнездится страшная блестящая язва света.
    Вместе с появлением света в России началась обществен-
    ная приятная безнравственность. Поднялась общественная болтовня, салонные суждения и толки, образовалось само- властное мнение света. Пошла в ход насмешка, с своей гиб- кой совестью, насмешка – этот скипетр власти светской, это оружие, которое для многих (разумеется, не слишком твер- дых) кажется неодолимым. Но кроме этого грозного оружия, наводящего страх, есть у света другой магический жезл, кото-

    рым он отвратительное и гнусное по существу своему (в нрав- ственном отношении, разумеется) обращает в милое и прият- ное: это шутка. Шутка не дурна сама по себе, но она очень опасное орудие; ею надо пользоваться осторожно, утверждая ее на нравственном строгом основании; в противном случае это гибельный яд. Если насмешка действует страхом, то шут- ка – соблазном. В быстром вращении светского толка, среди шуток и насмешек, много исчезло нравственных истин, много выдвинуто безнравственных понятий, и нравственные осно- вы человека потрясены. При требовании внешности, при от- сутствии нравственных начал в свете дана полная воля всему порочному в душе человека, лишь бы соблюдалась благовид- ная наружность. Разврат оделся приличием и любезностью и свободно ходит в обществе, получив, при благовидной на- ружности, все право светского гражданства; он-то всего бо- лее и хлопочет о comme il faut. Черные движения души и все пороки являются не только в приличном, но в таком милом и любезном виде, о них говорится так шутливо и легко, что вся- кое отвращение исчезает в человеке и незаметно чувствуется к ним даже расположение. Например, в каком водевиле, в каком анекдоте, в каком светском рассказе беззаконное волокитство (а часто и хуже) за женщиной замужней не представляется как дело очень милое, вызывающее на одобрительную улыбку? По мнению света, в этом деле достойно смеха только одно лицо, именно то, которое обмануто и оскорблено, то есть муж; но обманувшие и оскорбившие пользуются полным сочувствием и одобрением света. И такие-то мнения читаем мы в романах, слышим со сцены; и об этом говорят так мило и легко, этому улыбаются так приветливо, тогда как здесь потрясается или вовсе разрушается великое таинство брака – святыня, на ко- торой основано все нравственное здание общества. Кто также не улыбается с удовольствием, слыша со сцены или читая, как какой-нибудь племянник приходит в отчаяние, что богатый его дядя пользуется завидным здоровьем, или как подобный племянник благодарит богов за то, что дядя его отправился в Елисейские, хотя бы в таких стихах:

    Мой дядя самых честных правил, Когда не в шутку занемог,

    Он уважать себя заставил

    И лучше выдумать не мог. – и прочее.

    Многие улыбнутся и не почувствуют, что улыбка их раз- вратна. Злое начало хитро. Оно понимает, что, представив вам гнусность в настоящем серьезном виде, оно испугало бы, может быть, вас. Но он облекает ее шуткою; вы смотрите не строго, вы улыбаетесь приятно и не чувствуете, что вы уже поддались злу, уже сделали уступку, и оно скользит в душу вашу потихоньку, расшатывая твердость ваших нравственных основ. Положим, сами вы еще далеки до поступков, которым так мило улыбаетесь; но они вам уже не отвратительны, не пробуждают в вас живого негодования, не мерзят вам. До чего дойдете вы сами со временем как отдельное лицо, это знает Бог; но общественный нравственный человек в вас уже потря- сен, и на вас падает вина если не прямого сочувствия, то допу- щения безнравственного поступка; вы его допускаете, ибо вы можете смотреть на него без протеста, без негодования, да еще с улыбкою: это вина Пилата, умывающего руки, но бьющего и предающего Христа13. Пилат – вот тип самого еще лучшего, самого еще нравственного светского человека, и тип все еще для него слишком высокий.
    Вообразите же теперь свет, построенный на вышеозна-
    ченных началах, продолжающий у нас без устали уже полто- раста лет свою легкую, приятную, душегубительную работу. Что должен он был сделать из общества? Впрочем, и вооб- ражать нечего. Плод такого хода общественной жизни перед нами. Перед нами эти растленные души, это смешение по- нятий добра и зла, эта благотворительная суета, эти богоу- годные балы, это благодетельное тщеславие и все эти грехи, возведенные в добродетели светским обществом. Une bonne idee14, – думает свет: с пороками расставаться нет никакой причины, а мы лучше дадим порокам, хотя они и без того у нас благообразны, еще благотворительную цель, сделаем их

    добродетельными, ma foi, que voulez vous encore!15 Светские люди очень довольны такою счастливою идеею; это с их сто- роны уже снисхождение к добру: ведь они могли бы обойтись и без этого; это значит поступать нравственно, по их понятию; тут высказался весь их нравственный взгляд. Они надеются, как видно, что будут и волки сыты, и овцы целы, и Богу свеча, и черту свеча, надеются послужить разом двум господам, во- преки евангельскому слову. Так думают светские люди и не захотят себе признаться, что разбойник с большой дороги, от- давая часть своей награбленной добычи на ризу к образу, что уличный вор, кладя часть украденного в церковную кружку, только откровеннее их. Впрочем, светские люди приняли бы в свое общество и разбойника с большой дороги, и уличного вора, да они mauvais genre – вот одно препятствие; а разбой- ники и воры bon genre, не совсем откровенные, – давно по- четные граждане света.

    Таково-то наше современное общество, таков-то свет. Но не так давно сделал он изумительный шаг вперед по свое- му направлению. Когда человек весь предается злу, в нем ро- дится неугасимое желание развратить другого, сделать его похожим на себя; вместе с тем его объемлет вдохновение зла. Это бывает даже более или менее сознательно у иных, у других бессознательно. На основании этого мелькнула свету поистине вдохновенно-злая мысль: завести детские балы и свое светское устройство внести в невинный мир детей. Не- винность детского возраста как бы оскорбляла свет, была не- сносным для него укором, в особенности для светских отцов и матерей, – и вот свет наносит удар этой невинности. Зараз- ительным дыханием своим веет он на детские чистые души, и мгновенно дети (дети, о которых Спаситель сказал: тако- вых есть Царствие Небесное) обращаются в светских людей и перенимают их пороки; в невинные души детей, прежде чем они окрепнут и выйдут из своего возраста, переходят страсти и греховные стремления совершеннолетнего человека; еще не созревши, заражаются дети гниением нравственным. Девоч- ка, разодетая по-бальному, кокетничает, мальчик-франт во-

    лочится, а большие люди смотрят и радуются. Все приемы, все понятия света передаются младенческим свежим душам, и, развращенные так рано, они почти теряют возможность со- противления соблазну: ибо даже детские их воспоминания нечисты, детский возраст их лишен невинности. Страшное дело Ирода, избиение младенцев16, повторяется в благооб- разном и ужаснейшем виде, ибо удар падает на душу. Свет стремится достигнуть того, чтобы вовсе не было детей, ни детского возраста, и разве одна колыбель бессловесного еще младенца остается для него неодолимою преградою*. Вот ка- кой смысл имеют, вот что производят детские балы, вечера и вообще детский свет. Детский свет! Это явление еще более безнравственно, еще более уродливо, чем известный, обык- новенный взрослый свет. Какое явление может быть отвра- тительнее развратного ребенка. Разврат детей имеет в себе что-то страшное, кажется делом самого дьявола. Каковы же те, которые развращают детей?.. Но мы знаем, чье это дело и чьи, следовательно, они слуги.

    Ужели все поглощено развратом и между людьми не на- ходится чистой совести, которая бы видела и осудила зло, честного голоса, который бы сказал это осуждение и обличил разврат? Нет, есть еще незапутанные понятия о добре, есть со- знание красивой неправды света, есть прямота души; все это есть даже у многих, но почти все это соединено с совершен- ным бессилием воли, и нет у них сил, чтоб противостать тому или даже удалиться от того, что они сами называют развратом. Они говорят иногда в свое оправдание: «Это меня самого не портит; я понимаю, что это гнусно». Но такое оправдание есть новая вина, ибо новая ложь. Человек уже непременно лично ис- порчен, если может участвовать в развратном, по его мнению, общественном образе жизни; но если б даже и возможно было сохранить личную чистоту, человек должен понимать, что он повинен в соблазне, который не только не уменьшается, но усиливается от личных качеств человека, в нем участвующего.

    * В подлиннике рукою автора здесь сбоку заметка: «Скоро вовсе не будет детей, ни детского возраста». – Прим. И. С. Аксакова.

    Здесь сталкиваемся мы с важным вопросом. Люди кое-как тол- куют еще о личной нравственности, о глубине своей души, дру- гим неведомой, ссылаются на свой внутренний мир, никому не известный; такое объяснение очень удобно, но они забывают, что кроме личной нравственности есть нравственность обще- ственная. Она-то и составляет камень преткновения почти для всех; смысла ее не понимают у нас доселе, по крайней мере, многие. Чтобы уразуметь и определить общественную нрав- ственность, мы должны ближе вникнуть в смысл общества.

    5

    Общество есть союз людей, основанный непременно на единстве верований, убеждений, на единстве нравственных на- чал. Это-то единство, общее для всех, и составляет общество, ту сферу, в которой все отдельные люди сливаются воедино, ту связь, которая держит всех вкупе и делает братьями. Если же люди во имя общей и единой нравственной основы образуют общество, то, следовательно, общество есть верование или ис- поведание такой общей и единой нравственной основы. Отсту- пить от общего исповедания, значит отступить от общества; поэтому такого отступничества в обществе допустить невоз- можно. Отсюда само собою рождается требование, чтобы все в обществе признавали и держались одной основы или, лучше, одного исповедания. Понятна теперь общественная нравствен- ность. Общественная нравственность есть соблюдение самого верования, есть хранение самой основы нравственной.

    Разница между личною нравственностью и обществен- ною очевидна. Открытое соблюдение человеком начала нрав- ственного, быть может, и не соответствует внутреннему со- стоянию человека как лица, не соответствует, следовательно, личной нравственности; открыто возвещаемое исповедание, быть может, и не проникает души человека: быть может, тай- но, в глубине души своей, человек не верит тому, что возве- щает как свое убеждение. Тогда это уже его личный грех. Кто

    знает душевную тайну? Общество не инквизитор и не берет на себя суда над самою душою человека, следовательно, за личную нравственность отвечает само лицо; но общество от- вечает за свое нравственное начало, за нравственность обще- ственную. Нарушение общественной нравственности состоит в отвержении самого исповедания или в открытом, наглом его несоблюдении. Общество во всей жизни своей, во всех своих проявлениях будучи воплощенным исповеданием нравствен- ного начала, требует от лица, к нему принадлежащего, только признания исповедания; как же осуществляется оно внутрен- не в каждом лице – это дело самого лица. Нарушение личной нравственности есть грех, а нарушение нравственности обще- ственной есть ересь.

    Из этого значения проистекают дальнейшие следствия. Суд над личным достоинством, над душою человека, не при- надлежит человеку. В этом смысле и сказано: не осуждайте17. Перед нами грешник; меру его отношения к греху измерить люди не могут. Поэтому человеческий суд над грешником есть суд над грехом; самый грешник не осуждается. Но и в этом случае, то есть когда нарушается только личная нрав- ственность, при неосуждении грешника все же осуждается грех: суд над грехом принадлежит вполне человеку. Осужде- ние самого греха столько же нравственная обязанность, или еще более, как и неосуждение грешника. Здесь уже является суд над самим началом зла, над тем, что отвергается общим нравственным началом и самим исповеданием. Осуждение греха есть его отвержение; в противном случае значило бы принимать и признавать грех как должное, как добро, а не как грех. Непризнание греха грехом или неосуждение греха есть нарушение самого исповедания, по которому это есть грех, а вместе и нарушение общественной нравственности. Итак, грешник самый не осуждается, как скоро он только грешник, то есть как скоро грех является в нем самом противоречием его верованию и нравственному убеждению, как скоро грех самому грешнику представляется как грех и потому необхо- димо сопровождается раскаянием. Такой грешник, осуждая

    сам себя, не нарушает исповедания общества и обществен- ной нравственности и, соединяясь с ним в этом исповедании, из общества и общественного союза не выходит. Греша как личный человек, он прав как человек общественный. Но как скоро человек не признает греха своего за грех, как скоро че- ловек или отвергает нравственное начало общества или на- рушает его открыто или постоянно, то отношения его к обще- ству изменяются. Находясь в обществе, человек является как общественное единомыслящее лицо; отвергающий же самую основу общества не может по этому самому быть в союзе общественном, воздвигнутом на этой основе. Здесь является нарушение самого исповедания и общественной нравствен- ности. Нарушающий исповедание не может быть в обществе, основанном непременно на общем единстве исповедания. Удерживать в общественном союзе человека, нарушающего его основу, значит соглашаться на нарушение самой основы и, следовательно, отказываться от нее, то есть от самого испове- дания. Итак, человек, нарушающий нравственную основу об- щества, не может быть терпим в этом обществе и должен быть из него исключен. Здесь вовсе нет суда над душою человека, над личным его достоинством даже, но только над ним как над лицом общественным, ибо он виноват как общественный человек. Общественный суд (вполне законный, ибо это суд не над лицом человека, а над его верованием) выражается исклю- чением человека из общества. Такое исключение не есть нака- зание, ни осуждение лица. Человеку говорят: мы все состав- ляем общество, потому что верим одному; это одно связывает нас всех в один союз; ты этому не веришь, следовательно, ты и в союзе быть не можешь: поди от нас, мы не хотим колебать основу нашего союза. Исключение такого человека из обще- ства, сам ли он удаляется или общество его удаляет, есть ло- гическое следствие самого дела: оно необходимо. И точно, как скоро общество есть собрание единомыслящих (в нравствен- ной основе), то перестающий быть единомыслящим перестает быть в этом собрании; в противном случае само общество или перестает быть союзом единомыслящих, согласных в общей

    нравственной основе, перестает быть обществом, или же само отказывается от своей нравствен