Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    · БЕЛЫЕ ДНИ · Я. АЛЕКСАНДРОВ ·


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • ВВЕДЕНИЕ
  • Об Учредительном собрании
  • О помощи союзников
  • I
  • II
  • III
  • IV
  • V
  • VI
  • VII
  • VIII
  • IX
  • X
  • XI
  • XII
  • XIII
  • XIV
  • XV
  • XVI
  • XVII
  • XVIII
  • XIX
  • XX
  • XXI
  • XXII
  • XXIII
  • XXIV
  • XXV
  • XXVI
  • XXVII
  • XXVIII
  • XXIX
  • XXX
  • XXXI
  • XXXII
  • XXXIII
  • XXXIV
  • XXXV
  • XXXVI
  • XXXVII
  • XXXVIII
  • XXXIX
  • XL

    ВВЕДЕНИЕ

    Книга посвящена событиям Гражданской войны на Ставрополье, от Февральской революции и прихода к власти большевиков, далее оставлению ими города без боя, защите Ставрополя добровольцами и партизанами полк.Шкуро, его временному оставлению осенью 1918 и до повторного очищения города от большевиков. Описание начинается с создания Добровольческой армии и 1-м Кубанского похода, заканчивается -- вступлением ген.Деникина в должность Главнокомандующего Воруженными Силами Юга России.

    Цитата:
    Главы казачьих государств отдали Деникину свою боевую силу, а Глава будущего обще российского Государства отдал им часть своей государственной власти, при чем в отношении даже полученной им силы быль поставлен в положение начальника почти времен «керенщины», т. е. юридически полноправного лишь в отношении «боевых» распоряжений.

    Такое единоначалие в годы лихолетья, конечно не обещало ничего прочного и устойчивого.

    Продолжал спасение России под русским флагом, Деникин принужден был базироваться на «мозаичный» тыл, над которым развивались флаги всевозможных «самоопределенцев».

    Еще цитаты:

    Об Учредительном собрании

    Те, кто привык витать в области отвлеченных теорий, которые, как и всякое произведение человеческой мысли, могут быть доведены до высокого совершенства и захватывать воспринимающее их умы своею стройностью, — конечно, могут быть захвачены и теорией об Учредительном Собрании. Но всякий, знакомый с суровой практикой жизни, ясно понимает ту простую вещь, что создавать в трясущейся от непрерывных бунтовщических толчков России сложнейшее по конструкции учреждение так же безнадежно, как строить дом во время землетрясения.

    Предусмотренная теорией система о выборах в Учредительное Собрание на основах всеобщего, прямого, равного и тайного голосования, то есть на принципах, наиболее отвечающих свободе избрания, — на самом деле была грубо нарушена. Предшествовавшая избранию агитация уже сама по себе (чего упорно не желают признать многие политиканы) умаляла провозглашенные принципы, вводя элементы духовного, а очень часто и физического воздействия на свободу избирателя.

    Избрание по «спискам», являясь одной из неизбежных уступок нежизненной теории, обесцвечивало ее многовещательные заголовки и окутывало «свободного» гражданина сетями навязываемой ему партийности. Сама же партийность и подготовлявшая ее «свободная» печать находились под беспощадной цензурой мартовских бунтовщиков, закрывшись и даже попросту ограбивших ряд неугодных им органов печати, начиная с «Нового Времени».

    Сквозь атмосферу лжи и наглого обмана в Учредительное Собрание пролезли преимущественно жадные до власти проходимцы, избранные одуревшей чернью, отдавшей свои звериные голоса в обмен на право безнаказанного разбоя, предоставленного ей ее избранниками.

    О помощи союзников

    ...в этом вопросе русский юг ожидало сильнейшее разочарование.

    Прибытие представителей союзников произвело крайне несерьезное впечатление. Их поведение ясно показало, что «союзные» правительства совершенно и не собирались считать юг России, как «политическую державу». A явившиеся в Екатеринодар иностранцы смотрели на добровольческое дело тем особым взглядом, который выработался у «культурных» европейцев по отношению к африканским и другим колониям.

    Великая трагедия русского народа была им чужда и непонятна и вызывала в лучшем случае простое любопытство. Действия «союзников», начиная от гнусных и наглых предложений, сделанных французским капитаном Фуке Донскому Атаману и кончая Одесской эпопеей, ясно показали, что юг России одинок.

    Если французы и англичане сплавили в Новороссийск немного военных запасов, ненужных самим, то это была, конечно, не помощь, а лишь коммерческое предприятие, диктуемое финансовыми соображениями. (Гл. XL) По некотрым признакам, автор был начальником штаба полковника ГЛАЗЕНАПА, военного губернатора Ставрополья летом 1918 г.

    I

    В ноябре 1917-го года, в то самое время, когда в Могилеве вор и проходимец Крыленко с толпой всякой мрази и продавшимся ему Генералом Бонч-Бруевичем убил последнего Верховного Главнокомандующего Генерала Н. Н. Духонина и, сделавшись сам «главковерхом», торопился доканчивать развал российских войск, — на далеком Дону честный русский патриот, Генерал-Адъютант M. В. Алексеев старческой, но еще твердой рукой поднял русский трехцветный стяг и положил основание Добровольческой Армии.

    Преодолевая затруднения и опасности, пробираясь через толпы осатаневшего «революционного» народа, — потянулись на призыв старого вождя офицеры, юнкера, кадеты, солдаты, казаки и просто молодежь,— словом все то, что не мирилось с вакханалией надвинувшейся смуты и что имело возможность узнать о зарождении Армии и добраться до Дона.

    Но Армии на Дону не суждено было даже устроиться.

    Как часто бывает, что заразная болезнь в силу каких-то причин особенно сильно поражает наиболее, казалось бы, здоровые организмы, — так и Дон, с его в корне здоровым казачеством, заразился в острой степени большевизмом. Через сравнительно короткое время этот богатый, привольный и своеобразный по своему жизненному, крепко-хозяйственному укладу край сделался ареной кровавого бунтарства, воскресившего в памяти недобрые и позабытые времена Разина, Пугачева и прочих прообразов большевизма, прозрачно прикрывшего свой разбой красным флагом свобод и социалистической идеологии.

    Необыкновенная по крепости духа личного состава, но малочисленная, не успевшая сформироваться, бедная и неустроенная Добровольческая Армия не могла оставаться в пределах взбаламученного «тихого» Дона, грозившего захлестнуть ее своими закрасневшимися волнами. Пришлось покинуть Новочеркасск, a вскоре и Ростов, где отбросы Земли Войска Донского, не имевшие к настоящему казачеству никакого отношения, с пылом углубляли «завоевания революции», расчищая дорогу идущему с севера красному хаму.

    II

    9-го февраля Армия начала свой крестный путь, совершив затем в течение семидесяти дней беспримерный поход, по своей исключительной трудности превосходящий все то, что когда либо имело место в военной истории.

    Во главе Армии, как Командующий ею, стоял Корнилов, которому Алексеев, высоко ценивший выдающийся талант и обаяние Корнилова и умевший приносить самого себя без остатка в жертву делу, — передал всю полноту военной власти.

    Нередко приходится слышать, что в Армии все же чувствовалось двоевластие и даже разделение добровольцев на Корниловцев и Алексеевцев. Едва ли это было на самом деле, a тем более в заметной форме. Высокая порядочность Алексеева и властность Корнилова сами по себе взаимно исключали возможность резких отношений между двумя этими различными по характеру людьми, одинаково отдавшими свои жизни общему русскому делу.

    Если же что и происходило на этой почве, то делалось не Алексеевым и не Корниловыми a теми, кто ставил ставку своей карьеры на главенство того или другого генерала.

    Как революция, являясь разрушительным началом, породила слабовольных говорунов или предателей, продающих Россию за призрак временной власти и золото, так добровольческое движение, будучи началом патриотизма и государственности, — создало стойких и самоотверженных людей.

    Из рядов маленькой армии уже в короткое время, не считая, конечно, Алексеева, Корнилова и Деникина, чьи имена были созданы годами выдающейся службы и доблестью на полях сражения,—выдвинулись Марков, Глазенап, Кутепов, Улагай, Нежинцев, Писарев и целый ряд других неустрашимых борцов за спасение России. Все эти люди, охваченные, или, быть может, грубо выражаясь, отравленные навсегда ядом служения Родине, — претерпевали и претерпевают в своем подвижничестве невероятные препятствия.

    Но рано или поздно они сами или их духовные наследники — заместители сделают великое дело освобождения России из грязных лап красного зверя и явят миру правоту своих начинаний и избранных путей.

    III

    Армия, выходя из Ростова, не имела перед собой никакой цели, кроме самой ближайшей, то есть оставления Ростова, где ей уже нельзя было оставаться.

    Одновременно с ней должны были покинуть родной Дон части Донской Армии, не признавшие большевиков и выступившие из Новочеркасска под начальством Походного Атамана Генерал-Майора Попова.

    Из Ростова добровольцы двинулись на Аксай, казачье население которого их встретило крайне враждебно. 10-го февраля, переправившись по трещавшему льду через Дон, Армия вошла в станицу Ольгинскую.

    Обстановка, при которой начался поход, была сложна, необычна и крайне неопределенна. О центральной России, где положение менялось с каждым днем, не было никаких, даже приблизительных, данных. Сведения о Кубани носили самый неясный характер: там должна была формироваться Кубанская Армия, но в каком она находилась состоянии и что делала, никто толком не знал. С находившимся на Кубани Генералом И. Г. Эрдели связь утратилась.

    В Ольгинской Армия подсчитала свои наличные силы и была несколько переформирована.

    Три пехотных полка (Офицерский, Партизанский и Ударный Корниловский) общей численностью около двух с половиной тысяч, два конных отряда (полковников Гершельмана и Глазенапа), всего до двухсот коней, восемь легких орудий, очень мало патронов и снарядов и колоссальный обоз для будущих больных и раненых, — вот все, чем была тогда Армия.

    По масштабу настоящей воины это равнялось двум батальонам пехоты, полутора эскадронам и двум батареям.

    14-го февраля Армия выступила из Ольгинской в станицу Хомутовскую и остановилась в ней на ночлег.

    В эти дни Алексеев и Корнилов еще не приняли окончательного решения относительно своих дальнейших планов.

    Велись переговоры с Донским Походным Атаманом, склонявшимся к тому, чтобы уйти в Задонские степи, где суровая природа, высокий дух добровольцев и искусство начальников, — давали преимущество над многочисленными полчищами большевиков, трудно переносивших лишения, неохотно воевавших и неспособных к маневрированию.

    Численность казаков Попова достигала двух тысяч человек, и было, конечно, важно, чтобы эта сила вошла также в состав Армии. Но у донцов было свое тяготение к Дону и к близким пустынным степям Сальского округа, а еще большее тяготение к самостоятельности.

    Поэтому замечалось еще и другое, как бы примиряющее, решение совместных действий, при чем Попов предполагал уйти в Сальский округ в глухие «Зимовники», а добровольцы в степи, несколько южнее. Мотивом к такому плану служило еще и то соображение, что большевизма на Дону и вблизи Дона не будет затяжным, Армия успеет отсидеться, кочуя в далеких и бездорожных степях, пополнится конским составом и, в благоприятный момент, сможет вернуться на Дон, чтобы продолжать свою борьбу в более лучших условиях.

    В предвидении такого плана в Задонье был отправлен и отряд Гершельмана в 180 человек с целью ремонтирования. С уходом Гершельмана, вся наличная конница представлялась в виде конного «отряда» Глазенапа в составе тринадцати персон разного возраста, чина и даже пола.

    IV

    Большевики, занявши Ростов, давно манивший их социалистические аппетиты, принялись со всем пылом за «гражданские дела», потроша «буржуев», которые ругательски ругали Корнилова за то, что он «их бросил», и смиренно платили дань свирепым красным завоевателями

    Только через несколько дней, отойдя от разбойного угара, большевики спохватились о преследовании добровольцев.

    Армия также пока не опасалась такого преследования. Во время стоянки в Ольгинской находившийся при штабе «без определенных занятий» Деникин указывал на необходимость выставить к северу охранение: но охранения не было как в Ольгинской, так и в Хомутовской.

    В ночь ночлега Армии в Хомутовской Глазенап получил от Генерала А. П. Богаевского записку с просьбой привезти из Ольгинской оставленное им там пальто, а через некоторое время, как бы в подтверждение мирных намерений почтенного А. П., было получено приказание Корнилова: «коннице пройти в Ольгинскую и узнать, есть ли там большевики».

    Еще до рассвета отряд Глазенапа выступил из Хомутовской. Впереди двигался «авангард» под командой Войскового Старшины А., в составе четырех коней. Перед рассветом, пройдя от Хомутовской версты две, отряд наткнулся на густые цепи большевиков, встретивших глазенаповский «авангард» частым огнем. «Авангард» не выдержал, понесся и исчез в просторе степного приволья. «Главные силы» свернули в сторону, чтобы зайти с тыла и выяснить противника. Между тем часть большевиков уже подходила к окраине Хомутовской и открыла огонь по обозу. Большевистская артиллерия также начала бить по станице. В обозе поднялась паника, быстро остановленная крепкими словами Алексеева и Корнилова. Немедленно вышедшая пехота дала большевикам должный отпор, и они отошли обратно.

    «Конница» Глазенапа, уменьшенная оторвавшимся «авангардом», — пройдя к Ольгинской с фланга, обнаружила значительные силы спешенной большевистской конницы с двумя-тремя орудиями.

    Как оказалось, это была перешедшая на сторону большевиков бригада 4-ой кавалерийской дивизии, в то время — цвет их военной силы, так как являлась не случайным сбродом, а организованной воинской частью.

    В этот же день Армия двинулась на Кагальницкую.

    Отряд Глазенапа, усилившийся подошедшими еще добровольцами и казаками, а также увеличенный Корниловым, подчинившим Глазенапу конных чинов Корниловского полка, сотню подъесаула Бокова и сотню имени Бакланова, возрос до трехсот коней. Этот отряд был оставлен Корниловым в Хомутовской в качестве арьергарда и для прикрытия некоторого имущества, еще не вывезенного добровольцами из Хомутовской.

    Через сутки Глазенап вышел из Хомутовской, которую вскоре заняли большевики.

    Между тем Армия, благополучно перейдя днем железную дорогу, двигалась через Кагальницкую и Мечетинскую к Егорлыцкой, где была назначена дневка.

    Когда Армия выходила из Кагальницкой, то находившийся в прикрыли отряд Глазенапа задержался и выступил спустя два часа. Преследовавшие большевики, не видя серьезного сопротивления, обнаглели, вошли в Кагальницкую и продолжали двигаться дальше.

    Между Кагальницкой и Мечетинской Глазенап, оставив впереди жидкую лаву, быстро отошел и, заняв спешенными людьми с четырьмя пулеметами поросшие кустами холмики по сторонам широкой балки, — устроил засаду.

    Большевики, видя перед собой ничтожную отступающую лаву, шли на нее нахально, без дозоров и, увлеченные своим преследованием, беспечно втянулись в лощину балки. Открытый одновременно ружейный и пулеметный огонь произвел сумятицу в коннице красных.

    На месте боя осталось около двухсот большевиков, прочие повернули вспять и уже больше не совались.

    V

    В Егорлыцкой армию ждало неприятное известие.

    39-я пех. дивизия, некогда доблестно сражавшаяся на Кавказском фронте, перебив и разогнав офицеров, примкнула к большевикам и составила их главнейшую, наиболее прочную силу, на северном Кавказе.

    Часть этой дивизии, посланная против добровольцев, сосредоточилась в районе ставропольского селения Лежанки, где усилилась мобилизованной молодежью из распропагандированных солдат и угрожала Добровольческой Армии.

    Некоторые старшие начальники докладывали Корнилову о нежелательности встречи с таким серьезным противником.

    К тому же, прибывшая из Лежанки депутация просила Корнилова не идти в это селение, ссылаясь на решение большевиков и мобилизованных ими крестьян не пропустить добровольцев.

    Но Корнилов, учитывая, что встреча с этой группой красных все равно неизбежна и может произойти впоследствии еще при более худших условиях, решил сам разбить большевиков!..

    22-го февраля армия выступила из Егорлыцкой на Лежанку.

    Впереди шел отряд Глазенапа, получивший задачу сделать глубокий обход с юга и зайти в тыл противнику.

    Когда головная часть пехоты достигла холмов, закрывавших гладкую равнину с пересекающей ее речкой, за которой находилась Лежанка, большевики открыли яростный огонь.

    Быстро развернувшись, Корниловский и Офицерский полки, без перебежек, идя в полный рост, непосредственно сопровождаемые несколькими орудиями, ринулись на Лежанку.

    Не ожидавшие такой атаки и не представлявшие себе ее возможности, красные дрогнули и начали отходить. Ободренные успехом добровольцы бросились в стремительное преследование и ворвались в селение, на ходу избивая ошеломленных большевиков. Бой был настолько скоротечен, пехота атаковала так стремительно, что вышедшая в тыл конница лишь успела ударить по хвостам бегущих. Большевистские же комиссары и начальники в полной панике унеслись верхами и на повозках, увлекая за собой одуревших от страха красноармейцев.

    Этот бой, произведя потрясающее впечатление на лучшие большевистские части, невероятно поднял дух добровольцев, понесших к тому же и ничтожные потери: трое убитых и семнадцать раненых.

    Большевики оставили в Лежанке добычу и около шестисот трупов.

    VI

    Очень часто некоторые люди сравнивают военное искусство с искусством шахматной игры.

    Но между ними есть существенное различие, а именно то, что при шахматной игре оба противника не только знают заранее определенное число участвующих фигур, но и видят их передвижение, тогда как на войне силы противника трудно уловимы. Кроме того, шахматные фигуры обладают только определенными способностями движения и в узких пределах шахматной доски. В передвижении же войск число комбинаций неисчислимо, а сами передвижения совершаются в условиях обстановки, т. е. в сочетании огромнейшего количества данных, на которых строится решение. Эти данные могут быть известны, и тогда решение принимается просто и легко, но они или часть их, могут быть и неизвестны, и тогда приходится принимать решение на основании каких-то «неизвестных». И вот в таком последнем положении находилось командование Добровольческой Армии по занятии Лежанки. Это положение еще усугублялось тем, что у Армии не было основной цели. И, следовательно, не решение должно было вытекать из цели и создавшейся обстановки, а, наоборот, сама будущая цель зависла от создавшихся условий, бывших неясными и сбивчивыми.

    Двигаться на север считалось невозможными так как на пути стояли Дон и нижнее Поволжье, охваченные большевизмом: идти в степи с целью отсидеться было рискованно, потому что такое сиденье, в случае затяжки большевизма, могло быть продолжительным и отрезывало Армию от всего мира: на Кубани было смутно, но в этом смутном чудилась надежда. Слабые слухи о готовности кубанских казаков сбросить большевизм и наличии Кубанской Правительственной Армии эту надежду увеличивали.

    В общем плохо было всюду, и в то же время нужно было решиться.

    И Корнилов решился — идти на Кубань.

    Добровольцы смело шли за своим вождем, вверив ему свою судьбу и не спрашивая, куда он их поведет.

    Фактически Армия, уйдя от большевиков с Дона, шла на большевиков, засевших на Кубани.

    От похода на Кубань донцы Генерала Попова отказались и остались в Задонье, оторвавшись навсегда от Корнилова.

    Из Лежанки Армия повернула на юго-запад и вошла в Кубанскую область.

    В то время главным врагом Армии были железные дороги, находившиеся во власти большевиков. Пользуясь ими, красные имели возможность быстро перебрасывать свои части, подвозить все необходимое, a кроме того, владея значительным количеством броневых поездов с дальнобойной артиллерией, они легко могли наносить поражение добровольцам при переходе последних через железнодорожные линии.

    Это вынуждало Армию сторониться железных дорог, а, в случае необходимости перехода через них, делать такие переходы скрытно, по большей части ночью, обезопасив себя еще перерывом пути по обе стороны перехода.

    Перед выступлением Армии из Лежанки Корнилов, чтобы ввести большевиков в заблуждение относительно направления своего движения, выслал под видом авангарда на юг, на село Белую Глину, конницу Глазенапа.

    Вся же Армия свернула на юго-запад на станицу Плоскую и затем двинулась к железной дороге с тем, чтобы перейти ее между Тихорецкой и Сосыкой. При этом движении, чтобы обмануть большевиков, среди местных жителей, бывших в постоянной связи с большевиками, распространялись слухи о движении Армии на Тихорецкую.

    С этой же целью Армия, перейдя из Плоской в Незамаевскую, двинулась из последней станицы по Тихорецкой дороге и уже с пути, ночью, повернула и миновала железную дорогу вблизи Новолеушковской.

    Перед самым переходом путь к северу и к югу от места перехода был взорван.

    Дальнейшее движение Армия совершила через Старолеушковскую, Ираклиевскую, Березанскую и Журавскую. Это расстояние было пройдено сравнительно спокойно. С одной стороны большевики не разгадали маневра Корнилова от Лежанки, а с другой сосредоточивались сами к Екатеринодару, где во второй половине февраля им пришлось драться с Кубанской Правительственной Армией.

    VII

    Кубанская область встретила добровольцев, если и не враждебно, то во всяком случае только «нейтрально».

    Волны революции еще не уходились, и на их поверхности носилась всякая поднятая со дна нечисть, мутившая казаков. Некоторые казаки, особенно из стариков, не прочь были посочувствовать добровольцам, оказать им радушие, но не больше. К Армии присоединялись единичные люди, да и то с большой опаской.

    О поднятии «войска» нечего было и думать.

    Теплилась лишь надежда на соединение с Кубанской Армией и совместное с нею взятие Екатеринодара. Только еще захват центра области мог бы показать казакам воочию силу добровольцев и отрезвить отравленные революцией умы.

    В первым, числах марта, когда Корнилов находился в районе Журавской, было получено сведение, что Кубанская Армия, потерпев поражение от большевиков, отошла к югу от Екатеринодара.

    На самом же деле было то, что, как добровольцы, теснимые большевиками, должны были, оставить Ростов и двинуться на Кубань, рассчитывая встретиться с кубанскими казаками, так и кубанцы, выгнанные большевиками из Екатеринодара, пошли в те же степи, надеясь в них найти добровольцев.

    В районе же Журавской выяснилось, что в последних числах февраля, т. е. незадолго до прихода добровольцев в Журавскую, вблизи ее, около ст. Выселки, части Кубанской Армии вели бой с большевиками и, потерпев неудачу, отошли к югу.

    В то же время разведка обнаружила, что район ст. Выселки занят красными.

    Посланный Корниловым Нежинцев занял со своими Корниловцами ст. Выселки, выгнав оттуда большевиков. В тот же день Корниловский полк от Выселок отошел, а его сменил конный дивизион Гершельмана, к тому времени уже вернувшийся из Задонских степей и присоединившийся к Армии.

    Ночью большевики обстреляли Выселки. Дивизион, не разобравшись в ночной обстановке, очистил Выселки и отошел на хутора в районе Журавской.

    На другой день выселки были заняты снова Марковым: в бою этом Партизанский полк понес серьезные потери.

    Корнилов, узнав об отходе из Выселок дивизиона без напора противника, жестоко обрушился на Гершельмана, которому пришлось выслушать и даже прочесть в приказе, весьма энергичные замечания Командующего.

    Обстановка для добровольцев сложилась крайне неблагоприятно. Боевые запасы были уже на исходе. Соединение с Кубанской Армией отдалилось на неопределенное время, даже возможность такого соединения становилась гадательной.

    В ближайшем же будущем предстояла встреча с сильным отрядом большевиков численностью до 12-16 тысяч, сосредоточившихся в районе станицы Кореновской.

    Не видя другого исхода, Корнилов решился продвигаться далее, все же на соединение с кубанцами, и 3-го марта отдал приказ о наступлении на Кореновскую.

    На другой день Армия снова двинулась вперед.

    Не дойдя до Кореновской, авангард, столкнулся с передовыми частями противника, и добровольцы с боем продолжали наступать на станицу.

    Станица оказалась сильно укрепленной. Окопы были вырыты в несколько линий.

    Корниловский полк повел, как всегда, энергичное наступление, но, встреченный сильным ружейным огнем и густыми цепями перешедших в контратаку большевиков, не выдержал и остановился. Ободренные большевики, поддерживаемые своей многочисленной артиллерией, яростно обрушились на правый фланг добровольцев, где Партизанский полк с трудом отбивал их атаки.

    Бой принял ожесточенный характер. Положение добровольцев было особенно тяжело вследствие недостатка боевых припасов. В то время как артиллерия красных бросала снаряды без счета, добровольческие орудия отвечали лишь одиночными выстрелами.

    Пока на фронте шел упорный бой, Марков находившийся с Офицерским полком на левом фланге, двинулся в обход, стараясь охватить станицу с северо-восточной стороны. Офицерскому полку пришлось наступать вдоль железной дороги. Едва его части достигли окопов красных, как показался броневой поезд. Положение могло сделаться катастрофическим: если бы броневой поезд продвинулся вперед, то он стал бы простреливать во фланг и даже с тыла почти весь фронт добровольцев. Марковцы испортили наскоро путь и затем с близкого расстояния обстреляли поезд. Через несколько минут поезд отошел назад. Офицерский полк снова бросился вперед, сбил большевиков и ворвался в станицу. С фронта нажали Корниловцы и Партизаны, и Кореновская была взята.

    Вышедший в тыл дивизион Глазенапа произвел окончательную панику в рядах большевиков.

    Успех под Кореновской, помимо морального значения, как для большевиков, не ожидавших такого натиска со стороны Армии, так и для последней, сломившей огромный силы противника, — имел еще значение и по захваченной добыче: добровольцам досталось много военного имущества, а главное — склад снарядов и патронов.

    Потери большевиков были значительны, но не малыми они были и у добровольцев.

    Базируясь на железную дорогу Екатеринодар-Тихорецкая, большевики отошли после боя у Кореновской вдоль железнодорожной линии к станице Платнировской.

    После дневки Корнилов выслал для демонстрации конницу Глазенапа в направлении на Платнировскую. Остальная же Армия ночью быстро перешла железную дорогу и через Раздольную ускоренным маршем направилась на Усть-Лабинскую.

    Ведя в течение целого дня бои с охватывающим со всех сторон противником, Армия к вечеру, перейдя железнодорожную линию Екатеринодар-Кавказская и взяв после упорного боя Усть-Лабинскую, переправилась через Кубань и сосредоточилась в Некрасовской.

    Прикрываясь с тыла Кубанью, Армия простояла здесь два дня: непрерывные бои и переходы требовали дать отдых.

    VIII

    Во время боя у Усть-Лабинской и затем на стоянке в Некрасовской слышалась отдаленная орудийная стрельба. Отблески и гул выстрелов указывали, что в юго-западном направлении шел бой. Опять пахнуло надеждой на скорое соединение с кубанцами.

    В течение всего похода штаб Корнилова делал неоднократный попытки войти в связь с Кубанской Армией. С этой целью посылались отдельные люди и даже группы переодетых офицеров. Но все пока было безрезультатно. Ни один из посланных не вернулся обратно и не прислал донесения.

    Вскоре по приходе Армии в Некрасовскую Корнилов вновь приказал выслать к кубанцам связь. На этот раз были высланы два сильных разъезда, по одному от дивизионов Гершельмана и Глазенапа.

    От дивизиона Глазенапа отправился разъезд в пятнадцать коней под начальством штабс-ротмистра Баугиса.

    После некоторых скитаний между большевистским расположением I разъезду удалось найти Кубанскую Армию.

    Кубанцы восторженно встретили добровольческого офицера.

    Но вдруг произошло совершенно неожиданное недоразумение. Отсутствие у Баугиса документов, не совсем щеголеватый вид «обмундирования» и еще в добавок нерусский акцент, вызвали сомнение в некоторых чинах штаба и особенно в членах «правительства», заподозривших в Баугисе подосланного большевика. Особенно заволновались «общественные деятели», к хору которых присоединилась и громовая октава М. В. Родзянко, путешествовавшего совместно с Кубанской Армией.

    В результате храброго штабс-ротмистра посадили под крепкий караул. Более же ретивые даже настаивали на его расстреле.

    После ряда просьб попавшего в такую глупую историю Баугиса, штаб Армии послал по указанному им направлению нескольких разведчиков. Один из них и наткнулся на добровольцев, недалеко от станицы Рязанской.

    Наконец-то связь была установлена.

    От прибывшего разведчика узнали, что части кубанцев находятся в районе станицы Калужской.

    Армия пережила минуты нового подъема духа и, казалось, забыла о всех перенесенных невзгодах.

    Но главные испытания были впереди.

    После тяжелого перехода по горной местности, через ряд черкесских аулов, продолжая отбиваться от сыпавшихся отовсюду, как из мешка, большевиков, Армия 13-го марта достигла аула Шенжи.

    14-го марта в Шенжи состоялось свидание Корнилова с Покровским, командовавшим Кубанской Армией.

    Вместе с Покровским прибыл и Эрдели.

    Кубанская Армия вошла в подчинение к Корнилову; общий ее состав доходил до двух тысяч человек.

    Решив на следующий день перейти в наступление, Корнилов приказал кубанцам наступать от Калужской, а добровольцам от Шенжи на Новодмитриевскую, с целью охватить ее с двух сторон.

    Добровольческие обозы получили распоряжение перейти в Калужскую.

    IX

    15-го марта начался так называемый «ледяной поход».

    С утра при резком порывистом ветре шел сильный дождь. Вскоре похолодело, дождь сменился мокрым снегом. К полудню поднялась настоящая метель, и вся местность потонула в белом вихре разыгравшейся зимней вьюги.

    Чтобы ввести противника в заблуждение, Корнилов выслал с рассветом дивизион Глазенапа в направлении на ст. Энем, Армия же двинулась на Новодмитриевскую.

    Шедший в авангарде Офицерский полк перед Новодмитриевской был обстрелян большевистской артиллерией. Полк развернулся и повел наступление. Находившаяся перед станицей горная речка разлилась. Быстрое течение снесло все мосты, и перед добровольцами выросло неожиданное препятствие, находившееся под огнем красных, занявших противоположный крутой берег разбушевавшейся реки.

    Офицерский полк под командой Маркова, не долго раздумывая, бросился в воду и по горло в воде перешел бушующую, реку с плывущими по ней льдинами.

    Большевики, совершенно потрясенные такой сверхъестественной атакой, в панике побежали к станице. На их плечах ворвались Марковцы и врасплох захватили бывшие в станице резервы красноармейцев, сидевших в хатах и менее всего думавших о возможности наступления в такую погоду. Стрельба же у реки не была ИМИ услышана за шумом бури.

    Вслед за Офицерским полком подошли и другие части пехоты.

    Опомнившиеся от страха большевики собрались на противоположной окраине станицы и открыли стрельбу. Но после небольшого боя, они очистили Новодмитриевскую и отошли к западу на ближайшие хутора.

    Дивизион Глазенапа, дойдя до Энем, вступил в бой, с большевиками. Продемонстрировав нужное время, Глазенап, пользуясь метелью, сталь незаметно для красных отходить к Новодмитриевской. На несчастье проводник сбежал, головная застава сбилась с пути, и только к вечеру, наткнувшись на брошенные повозки обоза, дивизион ориентировался на какую-то занесенную снегом дорогу и по ней дошел до Калужской. Дав коням короткий отдых, Глазенап к ночи добрался к Новодмитриевской.

    Только что измученные, насквозь промокшие и обледенелые добровольцы разошлись по квартирам и заснули, как станица начала обстреливаться. Усталость, ночь, стужа с провизывающим ветром и ночная стрельба, — все смешалось в какой-то ад.

    Оказалось, что большевики, окружившие Новодмитриевскую с юга и с запада, снова повели наступление. Но и на этот раз добровольцы отбили красных и силою оружия отвоевали себе ночлег. Большевики отошли.

    Пока происходила эта боевая трагедия, Кубанская Армия сидела по хатам в станице Калужской и очень неохотно уступала часть своих квартир для пришедшего туда обоза с ранеными добровольцами.

    Как выяснилось, кубанцы выступили согласно приказа Корнилова из Калужской, подошли к какой-то разлившейся реке и даже попробовали перейти ее в брод. Но видя, что их кони не желают идти в ледяную воду, — сочли лошадиную волю достаточным поводом к избавлению себя от дальнейших искушении судьбы и вернулись обратно. Когда же вечером и ночью до Калужской доносилась со стороны Новодмитриевской непрерывная стрельба, то и тут осторожные кубанцы решили выждать.

    В военной практике Корнилова это был, вероятно, первый случай неисполнения боевого приказа.

    На другой день Корнилов вытащил в Новодмитровскую кубанские части.

    X

    С присоединением кубанцев, последние вошли в состав Добровольческой Армии, которая была переформирована.

    Пехота составила две бригады, 1-ю — из Офицерского и Кубанского стрелковых полков под командой Маркова, и 2-ю— из Партизанского и Корниловского — под командой Богаевского. Обе бригады получили также и свою артиллерию.

    Конница была сведена в конную бригаду в составе 1-го (Гершельмана) и 2-го (Глазенапа) дивизионов, 1-го Кубанского казачьего и 1-го Черкесского конного полков. Командиром бригады был назначен Эрдели.

    Командовавший Кубанской Армией Покровский, произведенный Кубанским правительством из штабс-капитанов в полковники, а затем в генерал-майоры, командной должности не получил.

    Кубанская Рада и правительство пристроились к обозу Армии.

    В этот же день вечером Корнилов выслал бригаду Богаевского с приданным ей дивизионом Глазенапа очистить от противника район хуторов к западу от Новодмитриевской.

    Этот район представлял из себя пересеченную местность, покрытую местами кустарником, местами болотистыми проплешинами, среди которых в беспорядке были густо насажены хутора. Запутанные и при том лишь слегка обозначенные дороги еще более усложняли ориентировку.

    В соответствии с местностью было и население, состоявшее из всяких народов до греков включительно.

    Вся эта полоса хуторов кишмя кишела красной нечистью, появлявшейся отовсюду, как черти из болота.

    В течение целой ночи и всего следующего дня при отвратительной погоде Богаевский исполнял данную ему задачу, дерясь на все четыре стороны с наседающими большевиками. К вечеру пехота выбила красных из Григорьевской и оставалась в ней до 26 го марта.

    На этот день Корнилов назначил атаку Георгие-Афипской.

    Богаевскому было приказано атаковать станицу со стороны Григорьевской, а Маркову, — со стороны Новодимитриевской.

    Обеим бригадам предстояло пересечь железную дорогу. Для обеспечения перехода через железнодорожную линию Корнилов приказал взорвать мосты: Гершельману — у ст. Энем, а Глазенапу к западу от Георгие-Афипской.

    Дивизион Глазенапа, двинувшись к мостам, нарвался на значительные силы большевиков. Видя невозможность добраться до моста, Глазенап, выставив заслон в сторону противника, быстро испортил путь в нескольких местах и, когда встревоженные этим большевики выслали броневой поезд, то последний не смог продвинуться по изуродованному полотну и повернул обратно.

    Дивизион же присоединился к спокойно перешедшей дорогу бригаде Богаевского и продолжал наступать вместе с ней, прикрывая ее левый фланг.

    В бригаде Маркова дело обстояло хуже. Гершельман наскочил также на большевиков и сделал попытку овладеть с боем ст. Энем. Ничтожные силы дивизиона не выдержали огня и отступили. Большевики же немедленно пустили броневой поезд и, когда еще Гершельман, оттесненный от насыпи, не успел сообщить о происшедшем Маркову, — бригаду последнего начал настигать броневик. Понеся серьезный потери, Марковцы разобрали путь в ручную и с большим трудом совершили переход.

    Георгие-Афипская была взята, и весь день 26-го марта Армия провела в ней.

    Узнав о ходе боя, Корнилов хотел предать Гершельмана суду, но затем ограничился отрешением его от должности. Его конный дивизион был присоединен к дивизиону Глазенапа, и оба дивизиона составили 1-й Конный полк.

    Нельзя не упомянуть, что Гершельман принадлежал к числу, так называемых, «несчастливых» начальников. Ему фатально не везло. Но это был честный и храбрый офицер, окончивший свое земное поприще в бою. Он был убит весной 1919-го года под с. Аскания-Нова, Таврической губернии, в должности командира кавалерийского полка.

    В тот же день, крайне скупой на похвалу, Корнилов отдал приказ с объявлением благодарности Глазенапу за неизменную его твердость, доблесть и мужество.

    Такими словами охарактеризовал действия Глазенапа суровый Командующий, ни до, ни после этого не объявивший открыто никому своей благодарности.

    XI

    В последних числах марта Армия подошла к Екатеринодару.

    С большим трудом совершалась переправа на маленьких паромах. Глубокая и быстрая Кубань не допускала возможности переправы даже для конницы.

    В первую очередь переправились Корниловцы и Партизаны.

    Вслед за ними начали переправу полки — 1-п Конный и 1-й Кубанский.

    Овладев почти без боя ст. Елизаветинской, пехота начала продвигаться к Екатеринодару, обеспечивая Кубанью свой правый фланг. Левее их наступала конница.

    Часть бригады Маркова и Черкесский конный полк остались в арьергарде, прикрывая обозы.

    Высланные Глазенапом разъезды донесли, что между Елизаветинской и Екатеринодаром они значительных сил противника не обнаружили.

    Начало наступления было удачно. Добровольцы, оттеснив передовые части красных, подошли к окраинам города. Здесь уже начался упорный бой. Однако, сломив упорство большевиков стремительным натиском, пехота ворвалась в предместье города. Левее и конница после жаркого боя, то в конном, то в пешем строю продвинулась в город, и части 1-го Конного полка достигли Черноморского вокзала.

    Исходя из создавшейся обстановки, Богаевский решил продолжать наступление, дабы, не давая большевикам передышки, ворваться на их плечах в Екатеринодар.

    О своем соображении Богаевский послал донесение Корнилову, прося вместе с тем поддержать его успешно развивавшееся наступление какой либо свежей пехотной частью.

    От Корнилова последовало категорическое распоряжение закрепиться на занимаемых местах и начать общий штурм Екатеринодара по особому приказу.

    В это время к Екатеринодару подходили все новые и новые подкрепления большевиков. Силы красных доходили до шестидесяти тысяч. Их многочисленная артиллерия осыпала добровольцев дождем снарядов. В ответ же раздавались одиночные выстрелы добровольческих батарей, экономивших жалкие остатки своих боевых запасов.

    Пехота, тоже с несколькими патронами на стрелка, с трудом удерживалась под бешеным ружейным огнем противника.

    Бой затянулся. Введенная уже позже в дело бригада Маркова, не смотря на весь героизм ее состава, едва держалась.

    Ряды добровольцев редели. 30-го марта погиб один из героев Армии, командир Корниловцев подполковник Неженцев. Корниловский полк принял полковник Кутепов, не занимавшей в это время никакой должности.

    Положение становилось тягостным.

    Утром 31-го марта общий штурм должен был решить дело.

    Но Бог судил иначе. На рассвете 31-го большевистская граната пресекла жизнь Корнилова

    XII

    Растянутые в нитку части Эрдели (1-й Конный и 1-й Кубанский казачьи полки) к утру 31 марта, потесненные свежими войсками большевиков, несколько отступили.

    В предвидении назначенного штурма конница вся была собрана в кулак и стояла в виду Екатеринодара, ожидая приказа о наступлении.

    Но вместо ожидаемого приказа Эрдели получил известие о смерти Корнилова.

    После полудня Деникин, сообщая Эрдели о создавшейся обстановке, передавал ему свое решение отойти от Екатеринодара. Указывая при этом задачу, возлагаемую на конницу, Деникин писал: «Конница должна пожертвовать собой для спасения Армии.»

    В то время, когда части пехоты были еще далеко, как бы на дне образовавшаяся мешка, в котором очутилась Армия, и оставшийся узкий выход с минуты на минуту мог затянуться, — на конницу выпала задача оттеснить большевиков и дать возможность Армии выйти из давившего ее окружения.

    Раздумывать долго не приходилось, так как каждый момент приближал к неминуемой катастрофе.

    По вязкому болоту и тяжелой пахоте конница двинулась в атаку на густые цепи красных пластунов. Впереди шел Кубанский казачий полк, развернувшийся в одну шеренгу, за ним в двухшереножном строю — 1-й Конный. Большевики встретили атаку выдержанным огнем, а их батарея стреляла по скачущей коннице очередями.

    Глазенап, скакавший впереди своего Конного полка, вдруг увидел, что ряды кубанцев редеют и что их лава замедляет ход. Чувствуя весь ужас происходящего, Глазенап вынесся вперед во весь мах коня, рассчитывая на то, что за ним дойдет до противника и полк.

    Проскочив с частью эскадронов сквозь опрокинутые бешеной атакой цепи большевиков, Глазенап устремился прямо на батарею. Но в это время под ним пала раненая лошадь.

    Подскочивший к нему сотник Чурюкин снешился и подсадил командира на своего коня. Оба они были далеко впереди.

    Позади же происходило нечто невероятное. Кучки большевиков бежали по всем направлениям, стреляя на ходу из винтовок. Среди них носились конные и метались лошади без всадников. За линией бывших цепей стояла брошенная большевиками батарея. Кругом шла отчаянная стрельба. Едва Глазенап немного отъехал, как был ранен в руку. Одновременно был тяжело ранен в обе ноги и сотник Чурюкин, наскоро подсаженный Глазенапом на пойманную им лошадь.

    С большим трудом среди этой сумятицы Глазенап, таща тяжело раненного Чурюкина, выбрался к месту атаки.

    По всему пространству маячили всадники и небольшие их группы. На месте красных цепей лежали трупы большевиков, а недалеко от них убитые в атаке всадники.

    Большевики, понесшие значительный потери и потрясенные атакой, в беспорядке отходили.

    Конница исполнила повеление своего нового Командующего: из семисот человек 1-го Конного полка к полковому значку собралось всего двести: прочие остались на месте боя, пожертвовав собою для спасения Армии.

    В числе погибших была и доброволец 1-го Корниловского полка Баронесса Боде, известная своей сказочной храбростью.

    Готовое зажаться кольцо разжалось. Армия была спасена.

    XIII

    Когда был убит Корнилов, то положение Деникина представлялось настолько трудным, что нужно удивляться, как он из него вышел.

    При жизни Корнилова Деникин не имел в глазах Армии никакого внешнего значения и по создавшимся условиям не мог ничем проявить себя перед войсками. Войска же видели всегда и во всем лишь одного Корнилова, и огромное большинство также не думало о заместителе своего Командующего, как не думает человек о замене собственной головы, потеря которой для него равносильна смерти.

    И потому, когда Корнилова не стало, тело Армии было охвачено предсмертной тоской.

    Если теория военного искусства считает, что успех на войне на три четверти зависит от морального состояния войск, то для Добровольческой Армии ее дух имел все сто процентов значения, так как ее материальные силы равнялись почти нулю.

    Деникину пришлось принять Армию в момент минимума ее моральных сил и даже при отрицательном количестве сил материальных, ибо последние, слагаясь главным образом из боеспособных человеческих элементов, перевешивались огромным числом раненых, т. е. небоеспособных, составлявших в данном случае именно отрицательную величину.

    Истомленные, потерявшие веру в успех и в свое личное спасение, окруженные превосходными силами красных, угрожавших зажать Армию в крепкие, уже сжимающиеся клещи, — войска пали духом.

    Затихшая среди непрерывного ратного подвига, взращенная революцией склонность к критике, вспыхнула на мгновение вновь и отравила своим ядом смятенные сердца. По рядам добровольцев пронесся шепот отчаяния.

    Большевики, по их официальным сведениям, понесли под Екатеринодаром колоссальные потери, всего до пятнадцати тысяч человек, то есть четверть своего состава. Но остающиеся их силы, хотя и потрепанные, были все же слишком велики и своей массой могли вновь охватить и раздавить добровольцев.

    От Деникина требовалось немедленно какое-то действие; и этим действием был отход от Екатеринодара в мрачную неизвестность, не сулившую впереди ничего хорошего и ничего определенного.

    Опять перед Армией была степь, в которой вой непогоды смешивался с воем людей, правивших кровавый бал в честь красного дьявола.

    Чтобы вывести Армию из новых готовящихся ей тисков, прежде всего требовалась быстрота маршей.

    Но Армия, возившая за собою раненых, т.-е. ту свою отрицательную силу, какая не могла ни в какую войну быть ее обузой, — не обладала способностью к быстроте передвижения, a следовательно, не имела шансов на свое дальнейшее спасение.

    Поэтому при отходе от Екатеринодара пришлось оставить часть раненых, преимущественно с тяжелыми ранениями. Это произвело тягостное впечатление. Люди, небоявшиеся смерти в ежеминутной боевой опасности, тоскливо пугались возможности быть брошенными на растерзание большевиков.

    И в Армии, и впоследствии в печати часто слышались жестокие нападки на Деникина. Те, кто писали и говорили, очевидно не хотели понять неизбежной необходимости такой меры, стоившей Деникину больших душевных переживаний.

    При этом очень часто, сравнивая Деникина с Корниловым, заявляли, что Корнилов никогда бы не бросил своих раненых. Если Деникину и пришлось решиться на такое тяжкое мероприятие, то почем знать, чтобы в данном случае сделала бы железная рука Корнилова, не останавливавшегося вообще ни перед чем.

    А тот же неумолимый рок заставил Корнилова, при выходе в феврале из Ростова, оставить многих раненых на Дону.

    Единственно, можно было еще упрекнуть Деникина в том, что он не отнял, для вывоза хотя бы части раненых, перевозочных средств у некоторых «общественных деятелей» вроде Рябовола, братьев Макаренко, Быча и им подобных.

    Эти господа, бывшие также отрицательной величиной Армии во всех отношениях, смело могли быть тогда же оставлены у большевиков, в родственные объятия которых они впоследствии и бросились, погубив, за короткий период своей деятельности и Русское дело, и казаков «вольной» Кубани.

    На это у Деникина не хватило духу. Им только был изгнан небезызвестный «матрос» Федор Баткин, препровожденный в расположение большевиков.

    С оставленными ранеными остались и некоторые самоотверженные люди из медицинского персонала. В обеспечение их безопасности были взяты в качестве заложников какие-то большевики.

    Большинство раненых и бывших при них сестер погибло мученической смертью. Интернациональная красная звезда не считалась с международным Красным Крестом.

    Выгнанный же к большевикам Федор Баткин благополучно уцелел и весною 1920 года, чуя слабость Деникина, — красовался на митинговых подмостках волновавшаяся Новороссийска.

    Кстати сказать, что «матрос» Баткин никогда не был матросом. Еврей или караим по происхождению, он явился в первые же дни революции на Черноморское побережье и устроился во флоте на должность «штатного оратора», по каковой должности и носил матросскую форму. На такое же амплуа он поступил и к Корнилову, непонятно по каким причинам терпевшему темного проходимца, далеко не чуждого большевистским правительственным сферам.

    XIV

    Двигаясь с возможной быстротой, огрызаясь то здесь, то там от наседающих большевиков, Армия кружными, сбивающими расчеты красных, путями вырвалась наконец из района железных дорог и достигла станицы Ильинской.

    Быстро пройденный ею путь через Гнабчау, Медведовскую, Дядьковскую и Журавскую вписал еще несколько блестящих страниц в ее славную историю.

    В пути доходили туманные слухи о восстании Дона. Слухи эти усиливались, окрыляя добровольцев снова надеждой на счастливый исход. Из станицы Ильинской на Дон был послан разъезд под начальством Генерального Штаба Подполковника Барцевича.

    Армия продолжала свой путь на Успенскую. Храбрый Барцевич, проскочивший через большевистское расположение, в ближайшие Донские станицы, быстро вернулся обратно и, когда Армия находилась в Успенской, он, сопровождаемый конвоем донских казаков, принес радостную весть о поднятии Дона.

    На Дону не только восстали против большевиков, но по словам прибывших донских казаков, ждали Добровольческую Армию.

    Как у каждого человека есть своя «синяя птица», так и у добровольцев «синей птицей» была Кубань, теперь ею стал Дон.

    Туман разъяснялся. Вождям снова рисовалось осуществление их широких планов. Добровольцам грезился скорый отдых.

    После Успенской, перейдя близ Белой Глины через железную дорогу, Армия двинулась на Лежанку.

    Еще один суточный переход, и уже начиналась Донская Область.

    Оставалась последняя железная дорога — страшный враг добровольцев; но при Армии был Марков, доходивший до виртуозности в борьбе с броневыми поездами.

    «Синяя птица» была уже близко.

    Все средние люди похожи один на другого, а каждый исключительный человек исключителен по своему.

    Если Корнилов на своем жизненном пути совершил героические подвиги, пресеченные не менее героической смертью, то и Деникин сотворил подвиг прямо-таки сверхчеловеческий, взяв на себя в безнадежный минуты тяжесть ответственности и вырвав Армию из когтей смерти.

    А за этими людьми стоял умудренный жизнью зоркий старик,*) спокойно и незаметно делавший «свое последнее дело».

    *) Так называли в Армии Алексеева. Алексеев же говорил, что Добровольческая Армия есть его "последнее дело на земле".

    XV

    Во второй половине апреля, Армия достигла донских станиц Егорлыкской и Мечетинской.

    Здесь войска пережили незабываемый праздник Св. Пасхи, бывший для них праздником и их чудесного воскресения.

    Как охотник после бесплодной охоты измученный и усталый, найдя зверя, забывает и про утомление, и про прежние неудачи и охватывается новой энергией, — так и добровольцы, выйдя из смертельной опасности и тем самым одержав победу над врагом, — забыли ужас минувших переживаний и набирались снова боевой силы.

    Сытые и отдохнувшие, находившиеся к тому же среди бодро настроенных донцев, они были в том душевном, хорошо знакомом лишь много воевавшим людям состоянии, когда все окружающее кажется легким, приятным и радостным.

    Наслаждаясь временным покоем, никто особенно не задумывался о завтрашнем дне. Это являлось тяжелым уделом старших, чувствовавших сложность всего положения и вытекающих из него еще более сложных последствий.

    От них уже ждалось очередное решение, должное направить Армию к очередным целям.

    В те дни на исторической мировой сцене первую роль играла императорская Германия, которая закончив войну на русском фронте заключенным ею с большевиками Брест-Литовским миром, — занимала весь юг России, где помогала Скоропадскому и Краснову в их борьбе с большевизмом.

    Это было то время политических искушений, когда не мало присяжных дипломатов и политиков из числа большой публики Европы подвергались соблазну разрешить на немецких боевых успехах будущий ход истории. В воздухе носились заманчивые перспективы, и только ясный ум Алексеева, умевшего, как никто другой, разбираться в запутанном лабиринте политических комбинаций, — правильно оценил обстановку и прозорливо уловил в ее волнующихся далях едва заметные очертания грядущих событий, несущих военный крах Германии. Он принял свое решение и остался на стороне союзников.

    Такое решение было трудно в его первоначальном приложении к жизни. Открывая в будущем широкие горизонты, оно в настоящем сулило лишь новые испытания.

    A вслед за этим решением требовалось и второе, уже чисто военное, находившееся в связи с первым.

    Армия не могла оставаться на месте, она не могла также найти приемлемую для нее поддержку на Дону, оккупированном немцами, равно как не могла по своему состоянию самостоятельно двинуться и на север. Для ее последующего развития требовалась база, зарождалась необходимость будущей связи с союзниками, и вся совокупность создавшихся условий указывала путь на Кубань и к берегам Черного моря.

    Начинался второй Кубанский поход.

    XVI

    Вопросы внутренней политики тогда еще не поднимались. Отдельные лозунги порхали, как однодневные мотыльки, не оставляя следов.

    Единственным несколько взволновавшим событием было выпущенное объявление о том, что Армия борется за Учредительное Собрание. Это неожиданное напоминание о безвозвратно погребенном учреждении, увенчавшем рухнувшую башню российской революции, вызвало известный шум, вскоре заглушенный более ощутительным шумом новой боевой страды.

    После того крылатое слово об Учредительному» Собрании не срывалось с уст ни Деникина, ни Алексеева, и только единственный раз, в печальные дни 1920-го года, оно было вырвано почти силой у Деникина, готового принести в жертву все, лишь бы образумить и очеловечить неподдающихся к несчастью такому излечению злобных кубанских самостийников.

    Левые круги и их пресса всегда называла добровольцев и, главным образом, старших чинов армии—черносотенцами.

    Этот хлесткий ярлык, одинаково приклеиваемый разрушителями России и к действительно, быть может, темным личностям, и к величайшим русским патриотам, в чьем выдающемся служении Родине нельзя было и сомневаться, — сам по себе весьма туманен. Если же левые «черносотенство» отожествляли с ненавидимой ими государственностью, державшейся исторически сложившихся и незаменимых русских путей, — они были, конечно, правы. Такой государственностью были проникнуты все более значительные начальники в Армии, понимавшие и воочию увидевшие в кровавую эпопею «бескровной» мартовской резни и последующей смуты всю действительную жуть «великих потрясений», нужных тем, кому была ненужна или ненавистна «Великая Россия».

    Те, кто привык витать в области отвлеченных теорий, которые, как и всякое произведение человеческой мысли, могут быть доведены до высокого совершенства и захватывать воспринимающее их умы своею стройностью, — конечно, могут быть захвачены и теорией об Учредительном Собрании. Но всякий, знакомый с суровой практикой жизни, ясно понимает ту простую вещь, что создавать в трясущейся от непрерывных бунтовщических толчков России сложнейшее по конструкции учреждение так же безнадежно, как строить дом во время землетрясения.

    Предусмотренная теорией система о выборах в Учредительное Собрание на основах всеобщего, прямого, равного и тайного голосования, то есть на принципах, наиболее отвечающих свободе избрания, — на самом деле была грубо нарушена. Предшествовавшая избранию агитация уже сама по себе (чего упорно не желают признать многие политиканы) умаляла провозглашенные принципы, вводя элементы духовного, а очень часто и физического воздействия на свободу избирателя.

    Избрание по «спискам», являясь одной из неизбежных уступок нежизненной теории, обесцвечивало ее многовещательные заголовки и окутывало «свободного» гражданина сетями навязываемой ему партийности. Сама же партийность и подготовлявшая ее «свободная» печать находились под беспощадной цензурой мартовских бунтовщиков, закрывшись и даже попросту ограбивших ряд неугодных им органов печати, начиная с «Нового Времени».

    Сквозь атмосферу лжи и наглого обмана в Учредительное Собрание пролезли преимущественно жадные до власти проходимцы, избранные одуревшей чернью, отдавшей свои звериные голоса в обмен на право безнаказанного разбоя, предоставленного ей ее избранниками.

    Хотя в него и попали порядочные люди, — но это было жалкое и бессильное по числу голосов меньшинство. Их слабость не могла противостоять избранию в председатели замечательнейшего, казалось бы, в русской истории народного представительства, ничтожнейшего человека и гнуснейшего предателя Родины, Виктора Чернова. Главный же состав собрания представляли большевики и родственные им «товарищи», всю свою жизнь толкавшие Россию с ее исторического пути в придорожную канаву, наполненную зловонной жижей, стекающей из революционного подполья.

    Учредительное Собрание было разогнано большевиками, т. е. рухнуло от одного из очередных бунтовщических толчков. Но если бы даже такого (как тогда представлялось — внешнего) толчка и не было, то Учредительное Собрание, состоявшее в большинстве из охваченных безумием революции людей, было обречено на неизбежное самоубийство.

    XVII

    Всякое начинание должно иметь перед собой определенную цель. Начинание без цели или замирает или приводить к другим целям, часто совершенно противоположным тем, достижение которых было бы желательно.

    И перед Учредительным Собранием стояли определенные цели, указанные Манифестом ВЕЛИКАГО КНЯЗЯ МИХАИЛА АЛЕКСАНДРОВИЧА, то есть государственным актом, узаконившим само это установление.

    Эти цели были просты и ясны. Действуя в строго логической и, конечно, государственной последовательности, Учредительное Собрание должно было: 1) установить образ правления, 2) создать основные законы и 3) передать немедленно власть тому, кто по новым основным законам должен был получить полноту власти.

    Проще говоря, Учредительному Собранию нужно было издать новый первый том свода законов, из которого постепенно исходили бы новые положения будущего устройства России.

    Между тем, Учредительное Собрание, вопреки заветам почтенного философа Кузьмы Пруткова, провозгласившего свою неопровержимую формулу о невозможности объять необъятное, решило сразу охватить и перерешить все стороны русской жизни. Обещая путем агитации, через своих будущих членов, кому разрешение аграрной реформы, кому всеобщее обучение, различные социализации, разоружение народов, а кто попроще, тому сахар, ситец и подошвенную кожу, — Учредительное Собрание, разменявшись на мелочи и рекламируясь мелочами, само еще в своем зародыше измельчало и опошлилось. Отказавшись от поставленных целей и от задач того государственного установленiя, которое преднамечалось, оно было заранее сведено на незавидную степень очередной митинговой говорильни.

    Могли ли идти за ними те, кто шел за Россию?!

    И потому, напоминание о нем среди добровольческих начальников было встречено с болью в сердце и с боязнью за будущее.

    Остатки Учредительного Собрания из его членов небольшевитского толка всегда указывают на свои заслуги в борьбе против большевиков на созданном ими заволжском фронте.

    История организации Армии Учредительного Собрания довольно любопытна и когда-нибудь дождется своего юмориста, сумеющего развлечь читателя забавными сценками из быта развоевавшихся общественных деятелей. Правда, и в этой армии были геройские подвиги, но совершались то они людьми, шедшими на смерть не за Учредительное Собрание, не за «завоевания революции», а за Россию и только за Россию.

    Если же кто с прямой, рыцарской честностью, не взирая ни на что, решился в свое время бороться с охватившим Россию бунтом и довести ее до Учредительного Собрания, — это был единственно Корнилов. Только его несокрушимая воля могла остудить пылающие страсти и, обуздав преступных демагогов, дать народу возможность избрать мужей совета и разума.

    Но Корнилов уже спал вечным сном на берегах Кубани к великой радости большевиков и их духовных. братьев, готовивших новый гроб другому русскому патриоту Адмиралу А. Р. Колчаку.

    XVIII

    В июне месяце, после удачных боев под Торговой, Армия, усиленная прибывающими пополнениями, а главное — вошедшим в ее состав отрядом Полковника М. Г. Дроздовского, совершившего свой сказочный поход с Румынского фронта на Дон, — продолжала движение к Кубани.

    В районе Торговой добровольцы понесли невознаградимую утрату. Случайно гранатой, выпущенной с отступавшего большевистского бронепоезда, был убить генерал Марков, незабвенный герой и один из наиболее ярких военных людей России.

    Вскоре Армия заняла еще несколько селений Ставропольской губернии. По занятии села Песчанокопского, было образовано Ставропольское военное губернаторство, явившееся первой русской территорией, безусловно подчиненной добровольческому командованию во всех отношениях.

    Военным губернатором Деникин избрал Глазенапа, бывшего в это время командиром 3 бригады 1 конной дивизии. Как ни отказывался Глазенап от этого назначения, не желая покидать сроднившихся с ним частей конницы, — Деникин быль непреклонен. Привыкший исполнять всякое приказание начальства, Глазенап, скрепя сердце, взялся за неблагодарный и неприятный труд. Уйдя от любимого им и всегда определенного и ясного военного дела, он впрягся в расхлябанную революцией административную телегу и потащил ее по бездорожью лихолетья, заранее предчувствуя тяжесть от насевшей в нее «общественности».

    Вскоре Армия овладела Тихорецкой, a затем, разгромив в ряде боев значительные большевистские силы, сосредоточенные в Кубанской области, —достигла к концу июля Екатеринодара.

    На этот раз Екатеринодар был взят, и его население ликующе встречало Деникина и добровольцев, празднуя вместе с ними победу над общим русским врагом.

    Но в торжестве светлого дня уже чудился зловещий лик будущих поражений! В Екатеринодар вступил неограниченный, могущий повелевать диктатор, a оцелованный иудиным лобзанием кубанских парламентариев, тотчас же стал «белым» генералом, потерявшим в объятиях кубанской самостийности свою независимость и силу.

    XIX

    Ставропольская губерния, не смотря на свою близость от Ростова, Царицына, Кавказа и Новороссийска, была еще недавно совершенным захолустьем.

    Богатая по плодородию земля, имевшаяся в крестьянских и землевладельческих хозяйствах, давала из года в год отличный урожай, избыток которого в десятках миллионов пудов увозился на Кавказ, на Волгу и в прекрасные элеваторы Новороссийска.

    Население губернии было в общем русское и весьма демократическое, так как состояло из бывших казаков, русских крестьян, выходцев из Таврической губернии и прочего люда разного звания и довольно туманного происхождения. Во всяком случае, губерния была не дворянская и не помещичья. Это была просто губерния, населенная землевладельцами, различавшимися, как и везде, на богатых и небогатых; бедных в губернии не замечалось.

    В северо-восточной ее части еще находились кочевья калмыков, нагайцев и трухменов, живших почти первобытной жизнью.

    Земская аристократии представлялась пятью или шестью безземельными приписными дворянами из отставных генералов и бессменным предводителем Бурсаком, отставным офицером Л.-Гв. Кирассирского Е. В. полка, убитым в 1918 году на Кубани большевиками.

    И вот, в первых числах марта 1917 года в такую, почти первобытную глушь телеграф, а за ним и вездесущие газетчики, принесли весть о свержении «кровавого царизма» и явлении «великой, бескровной революции».

    Событие это застало Ставрополь врасплох.

    Сначала власти попридержали полученные известия. Но через день туземные «выразители общественного мнения», состоявшие из выгнанного семинариста, адвоката без практики, зубного врача и истерической телеграфистки. — людей, имевших за собой общее и политическое невежество и некоторый тюремный стаж за бунтарство в 1905 и других годах, — «выявили волю народа», то есть арестовали губернатора и прочих властей. Вслед за тем «старый партийный работник», приезжий аптекарский ученик, расхлябанный мальчишка лет 19, сформировав «совдеп», a нежелавшие учиться гимназисты — милицию. Зa неимением не только сознательного, но и вообще какого-нибудь пролетариата (ставрополец испокон веков был собственником), его революционные обязанности пока исполняли учащиеся всех учебных заведений, с радостью принявшие новый порядок, уничтоживший навсегда букву «ять» и заменивший все науки хождением по городу с пением марсельезы.

    Народный учитель Старлычанов, он же кадет, он же социалист, изрядно пекущийся при всяких режимах о приумножении своей движимой и недвижимой собственности, — был посажен на должность Губернского Комиссара.

    Местный же безработный адвокат В. М. Краснов, домовладелец и лидер социал-демократов по всемилостивейшему указу Генерал-Прокурора и проказника Керенского стал Прокурором Окружного Суда.

    Обыватель, в течение веков думавший об урожаях, мельницах, базарах и прочей хозяйственной домашности, читавший в губернских ведомостях объявления о торгах и удовлетворявший эстетические запросы своей степной души рассматриванием благонамеренных иллюстраций «Нивы», — сначала ошалел, а потом, подхваченный волной разбушевавшегося российского словоблудия, — заговорил и в продолжение девяти месяцев нес такую околесицу, что самого жуть брала.

    А за эти девять месяцев от гнуснейшего и противоестественного сожительства свободы с социализмом родился хам-большевик, сделавшийся владыкой великие, малые и белые России и прочих земель наследником и обладателем.

    Тут-то Ставропольский обыватель слегка очухался.

    Очухался он, конечно, главным образом потому, что любезные его черноземному пузу поросята и гуси, стоившие до весны 1917-го года полтинник, вскочили в десятки рублей. Хлеб вместо двух копеек возрос до рубля; сахар, реквизированный «трудящимися», продавался на базаре «буржуйным гадам» по пять рублей за фунт. Мануфактура, объявленная предрассудком старого режима, стала музейной редкостью.

    Выпущенные из тюрьмы жулики получили звание «сознательных пролетариев» и в соответствии с сим высоким положением бродили по улицам и городскому саду, игриво осыпая прохожих пережеванной шелухой семечек, пахнущей тонким ароматом выпитого одеколона.

    С уничтожением «проклятого милитаризма» в казармах жили «защитники революции». Это почетное сословие, несшее тяжелую ночную службу по борьбе со ставропольскими капиталистами, днем лежало на подоконниках или занималось спортом. Среди них процветала охота на серого зверя, в изобилии водившегося, как в девственных сильвасах демократических грив, так и в приволье нестиранного со дня «падения царизма» белья. Более отважные, вооружившись шашкой и ручной гранатой, ходили один на один на домашних кабанов и крупную птицу. Были, наконец, любители садочной стрельбы, просиживавшие по целым дням у окна с ружьем, а иногда и с пулеметом, стараясь попасть в хитрого и осторожного буржуя, приобревшего за несколько месяцев чуткость и сноровки степной дрофы.

    А по городу шмыгали юркие и нервные брюнеты и тянули воздух крючковатыми носами, как гончие, учуявшие свежий след.

    Словом, все было в Ставрополе, как в самых первых городах.

    XX

    В конце ноября Губернский Комиссар Старлычанов, памятуя о смертном часе и о спасении своей социалистической души, заключенной к тому же в хорошо прожированную за время «народоправства» оболочку, — счел за благо скрыться. Надь губернией приял власть туземец Пономарев, домовладелец (все ставропольцы исстари были домовладельцами) и лидер партии большевиков, человек с университетским образованием, служивший ранее по статистике, неизвестно почему бывшей всегда рассадником всяческой крамолы.

    Новая власть засела очень тихо, почти без борьбы. Эс-деки и эс-еры, издававшие но бедности одну общую газетишку, немного поскулили о спасении революции (спасение России в расчет не входило) от большевиков и от банд Каледина и Алексеева, грозящих освобожденному народу возвратом к свергнутому царизму. Находчивый Пономарев, как опытный статистик, взял на учет всю находящуюся в городе бумагу и для пущей верности запер ее на замок, чем и покорил воинствующее против него печатное слово.

    В декабре изменился состав гарнизона. Более хозяйственные солдаты, распродав отнятое в пользу народа офицерское и казенное имущество, стали разъезжаться по домам, спеша привезти к празднику свалившиеся на них дары революции. Осталась лишь бездомная голытьба или неуспевшие дограбить особо жадные воры.

    Для непосредственной охраны власти народных комиссаров было создано нарочито пролетарское воинство из сапожников интендантской сапожной мастерской, то есть из окопавшихся в тылу дезертиров, посвятивших свою драгоценную жизнь работе «на оборону».

    В ночь на 1-ое января 1918-го года последние солдатишки, отпраздновав наступление нового года великолепными салютами из всех имевшихся у них ружей, пулеметов и ручных гранат, бросили окончательно свои до чиста ограбленные и провонявшие от нечистот и грязи казармы.

    Имея прирожденную склонность к мирному труду, они вскоре занялись частными делами, преимущественно обысками «буржуйных» квартир, что с первых же дней «бескровной» сделалось любимейшей свободной профессией «свободнейшего в мире народа».

    В течение января и февраля губерния жила сравнительно мирно. Близость Дона и Кубани с невыясненным там положением делала большевиков осторожными. Надо признать, что Пономарев, неизвестно из каких соображений, несильно преследовал буржуазию и даже офицеров. Но сознательные товарищи, нежелавшие вообще никому подчиняться и подстрекаемые невидимыми гнусами, с чисто обезьяньей жестокостью избивали офицерство, инстинктивно чувствуя в нем последний оплот мешающего их привольной жизни порядка.

    В деревнях мужички, а главное появившиеся отовсюду бродяги из числа бывших стипендиатов тюремного ведомства дрались из-за землишки с такими же мужиками, только побогаче. Хлеба, скота и птицы в губернии оставалось еще лет на пять запасу, и жизнь была сытая.

    Страдало преимущественно городское население и в первую голову та злосчастная интеллигенция, которая всю жизнь, не зная народа, подстрекала его к бунту и, разметав перед ним в мартовские дни бисер гуманитарных и социалистических утопий, — теперь удивленно ежилась под ударами копыт своего меньшего брата.

    XXI

    В конце февраля, когда над Доном и Кубанью зареяли вновь красные флаги, в Ставрополь прибыли какие-то темные личности. Эти, не лишенные организаторского таланта, люди раздобыли откуда-то значительное количество матросского обмундирования и, наняв за большие деньги около шестисот шлявшихся по городу и уездам головорезов, одели эту сволочь в матросскую форму и назвали ее морским батальоном. Вслед за этим приехал с особым полномочием из Москвы некто Коппе, человек крайне таинственный, который, опираясь на новое морское войско и не считаясь с другими властями, принялся за формирование красной армии.

    Ставропольские мужики из более хозяйственных, учуя в новоявленных мореплавателях грядущее опустошение своих амбаров и даже близость лишения живота, решили оказать сопротивление. Стакнувшись с Пономаревым, тоже с опаской поглядывавшим на лязгавших зубами морских волков, они устроили в городе съезд, должный решить окончательно, кому владеть землей Ставропольской.

    Когда съезд собрался в помещении мужской гимназии, то к ее зданию подошли неустрашимые моряки и открыли по высокому собранию редкий огонь. На случай затяжного боя или долговременной осады предусмотрительный Коппе выставил на площади в помощь матросам две пушки и пулеметную команду. Более благоразумные члены съезда, воспользовавшись черной лестницей и проходным двором, пробрались к своим тачанкам и понеслись в необозримые степи, соперничая между собой в резвости коней.

    Вызванная Пономаревым на поддержку сапожная мастерская, слегка помитинговав, заявила о своем нейтралитете и расположилась станом на площади. Но затем, оценив с чисто военным глазомером морские силы противника, решительно двинулась в здание гимназии, где, окружив Пономарева, отвела его в губернскую тюрьму, а сама немедленно присягнула на верность Коппе.

    Пономарев просидел два дня в прекрасном обществе прекрасно воспитанных людей, некогда им же помещенных в этот отель, любезно отведенный советской властью для г. г. контрреволюционеров, — был выпущен на допрос и переведен в свой наследственный дом, охраняемый почетным караулом, выставленным по приказу Коппе.

    Через день или два, опасаясь дальнейшей опалы и высылки в далекую родовую вотчину праотцев, «идеже несть болезни и воздыхания», Пономарев предпринял самостоятельный вояж в Кавказские горы, захватив с собой кой-какую толику денежных знаков и присвоенные ему но должности штемпеля и печати, приносившие в то время больший доход, чем нефтяные паи. Фактическим хозяином остался Коппе. Составленный по его указке совет народных комиссаров из выгнанного семинариста Морозова, какого-то Попова, полуармянки и полудевицы Вальяно и еще нескольких юнцов, не имел никакого значения.

    Эта милая молодежь, со свойственным ее возрасту задором развлекалась реквизициями, рубкой захваченных офицеров и прочими светскими играми, быстро вошедшими в моду среди пролетарского монда.

    В руках Коппе находилась вся вооруженная сила, ежедневно увеличивающаяся, как прибывающими новыми частями, так и формированиями из местного сброда.

    Ближайшим помощником Коппе был Правомендов.

    Окончив в свое время младший класс семинарии, он вскоре обратил на себя внимание своими блестящими работами по исследованию чужой собственности и еще при «старом режиме» при покровительстве одного прокурора был прикомандирован на некоторое время к министерству юстиции на правах уголовного. Отсидев положенный срок, Правомендов долго оставался в тени, и только «великая русская революция» выдвинула его на соответственный пост. Он вскоре составил себе громкое имя, как один из выдающихся криминалистов, впервые применивший повешение и расстрел в качестве меры пресечения способов к уклонению от суда и следствия.

    Третьим лицом в Ставрополе считался Ашихин. В молодости он много путешествовал и бывал за границей в качестве матроса русского военного корабля. Прослужив года два во флоте, он перешел в сухопутные войска и нес скромную службу штрафованного рядового в переменном составе дисциплинарного батальона. Увлеченный, как и Правомендов, юридическими науками, Ашихин тоже занимал должность арестанта, а затем в воздаяние отменной своей деятельности получил пожизненную аренду в сибирских рудниках, где долго занимался добыванием благородных металлов. Будучи к началу революции в зрелом возрасте, Ашихин вернулся из Сибири и облюбовал для своей жизни привольный Ставрополь. Здесь он особенно пристрастился к «судебной хирургии» и в короткое время достиг высокого совершенства в снятии кожи с живых людей и выкалывания глаз у офицеров.

    Господа революционеры, какой восторг!!

    XXII

    В это время Ставрополь не имел никакой связи с внешним миром. Кругом него расположилась густая цепь совдепов и трибуналов, хватавших и убивавших непонравившихся им путешественников.

    К весне потекли неясные слухи о Гетманщине, о немцах и об уничтожении «банд Деникина».

    Последнее особенно раздувалось большевиками, но огромное количество раневых красноармейцев с какого-то фронта, где они по их словам дрались против «кадетов», — сильно умаляло большевистские успехи.

    Такие слухи и разговоры вносили лишь сумятицу, не давая даже приблизительного представления о настоящей действительности.

    Где и в каком состоянии была Добровольческая Армия, никто толком не знал. Упоминание имени Генерала Деникина не только ничего не разъясняло, но, наоборот, еще больше запутывало даже посвященных в дело людей, знавших, что во главе Армии стояли Алексеев и Корнилов.

    Лишь в середине мая пробравшийся с Дона толковый человек сообщил, что Корнилов был убит под Екатеринодаром и что Армия под начальством Генерала Деникина отошла на Дон, где — немцы, изгнавшие большевиков.

    Между тем к тому времени в Ставропольской губернии собралось порядочное число офицеров, юнкеров, кадет и оторвавшихся случайно от Армии добровольцев, которые, при правильной их организации, могли бы свергнуть власть большевиков и тем оказать существенную помощь Деникину.

    Но из этой военной среды единственным элементом, готовым всегда и всюду воевать с черствой коркой хлеба в кармане и даже без таковой, — были кадеты и юнкера. Телами этих детей задержано в 1917 году падение Дона, создана Добровольческая Армия, и, в критические минуты Крыма, последняя пядь русской земли спасалась юнкерами-Константиновцами, бесстрашно и спокойно всегда глядевшими в лицо смерти.

    Офицерство, потрясенное пережитой революцией, истерзанное и заплеванное «демократическими» реформами водевильных военных министров, наконец, устрашенное беспощадным, тупым животным зверством большевиков и поголовно обобранное и замученное беспросветной нищетой, — было подавлено и осторожно-недоверчиво относилось ко всяким противобольшевистским предприятиям. Их недоверчивость до известной степени имела свои основания: мартовский бунт внес страшный политический разврат во все слои русского народа, и помимо болтунов, погубивших ни одно благое начинание, всякая среда кишела сознательными негодяями и предателями.

    Bce же часть военной молодежи составила тайную подпольную организацию, не имевшую перед собой ясной цели, но так или иначе положившую начало к объединению наиболее предприимчивых и смелых людей.

    Во главе организации сталь Генерал-Майор Руднев, георгиевский кавалер, храбрый офицер, человек своей прежней службой и возрастом в достаточной степени импонировавший составу Организации.

    Свойственная русским людям доверчивость и болтливость сделала то, что ищейки-агенты Коппе очень скоро узнали о существовании враждебной им организации.

    Руднева, после его ареста, при котором, не смотря на тщательный обыск, не нашли ничего, его компрометирующего, — сначала решили расстрелять. Но хитрый Коппе, совершенно неожиданно, призвал Руднева к себе и сразу же предложил ему самому разогнать организацию и поступить на службу в качестве военного специалиста в штаб красной армии. Руднев, после некоторого колебания, согласился.

    Собрав наиболее активных членов организации, он заявил им, что не считает для себя возможным быть во главе ее и что уходить сам на службу к большевикам.

    Только двум, особо доверенным лицам Руднев передал, чтобы они сохранили организацию, не бросали дела и всегда бы рассчитывали на его помощь и поддержку. Впоследствии Руднев все это доказал на деле и при первой возможности сам пробрался в Добровольческую Армию, где после следствия над ним был вполне реабилитирован и, командуя строевой частью, дрался на Кавказе против большевиков.

    Узнав о решении Руднева, члены организации сочли его предателем и, опасаясь возможности их выдачи, — на время притихли.

    В мае организация снова начала шевелиться, но в руководители ее был избран неопытной зеленой молодежью вместо ушедшего Руднева, некто Шимкевич, именовавший себя поручиком гвардии, а оказавшийся на самом деле выгнанным надзирателем из какой-то школы полицейских собак.

    К счастью Шимкевич, бывший к тому же горчайшим пьяницей, никакого значения не имел, а во главе дела стал Полковник П. Ф. Ртищев, типичный батальонный командир, очень храбрый, погибший впоследствии геройской смертью, но человек с узким кругозором и с необъятным честолюбием, мечтавший о крупной самостоятельной роли и неуживавшийся с неизбежной необходимостью подчиниться Командованию Добровольческой Армии.

    При всех своих недостатках, гибельно отразившихся на нем самом же, он был на редкость мужественный человек и офицер.

    В конце июня месяца организация произвела вооруженное выступление. Сделанное не во время, с самым грубым нарушением прежде выработанного плана, выступление потерпело наружное крушение, так как было задавлено превосходными по численности частями красной армии.

    Но, тем не менее, оно внесло серьезною панику, как в среду большевистских начальников, так и в толщу красноармейцев.

    Под влиянием крупных успехов Добровольческой Армии, которая нанесла значительные поражения красным под Торговой и в направлении на Тихорецкую, а также вследствие близости отряда Войскового Старшины Шкуро, большевики заволновались и начали митинговать. В результате двухдневного совещания совдепа, было решено оставить город. Произведя несколько особенно зверских убийств над членами офицерской организации и тремя стариками, отставными генералами, жившими давно на покое вдали от всякой политики, большевики учинили последние реквизиции и потащились на Невинномысскую, увозя несколько поездов с награбленным добром.

    Когда большевики очистили Ставрополь, то офицерская организация, потерявшая во время выступления Полковника Ртищева, его брата Поручика И. Ф. Ртищева и несколько весьма доблестных офицеров и принужденная временно распылиться, не успела собраться, и город остался фактически без всякой силы и власти.

    Последние красные части отошли от Ставрополя только верст на двадцать, но вернуться в город не решились.

    Кой-какие общественные деятели побойчее слегка прикоснулись к валявшимся без призора браздам правления и немедленно вооружили злосчастную сапожную мастерскую.

    Этот, единственный, кажется, на всем степном просторе Ставропольской губернии организованный пролетариат нехотя, скрепя сердце, взялся за оружие, от которого всячески отбрыкивался еще с начала войны. Анонимные правители (была какая-то таинственная коллегия или совет), опираясь на сапожное войско, объявили осадное положение. «Осада» заключалась всего на всего в запрещении выхода на улицы после 8 часов вечера, что было, впрочем, излишне, так как перепуганный окончательно обыватель, вообще никуда не вылезал, карауля свое добро и выжидая ни то освобождения, ни то нового разбоя.

    XXIII

    Через два дня, вечером 7 или 8 июля, в Ставрополь въехал грузовой автомобиль. На автомобиле стояли два пулемета и человек пятнадцать офицеров, юнкеров и солдат. Рядом же с шофером сидел почтенный генерал, в форменном генеральском пальто на алой подкладке и с генеральскими погонами.

    То был Генерал-Майор M. А. Уваров, бесстрашно отправившийся со своим, более чем легкомысленным конвоем, из района села Медвежьего по направлению к Ставрополю, о состоянии которого в Добровольческой Армии еще не было никаких точных сведений.

    Подъехав к гостинице Пахалова, Уваров объявил обалдевшей при его появлении прислуге, кто он такой, и приказал отвести себе помещение.

    В тот же день Уваров, вызвав заведывающего уцелевшей губернской типографией, написал приказ о своем вступлении во вр.

    исп. должности военного губернатора и отдал ряд первоначальных распоряжений.

    Слух о прибытии Уварова распространился по городу в тот же вечер.

    На утро местное чиновничество, выкопав из-под земли и вытащив из тайников своих домишек уцелевшее форменное платье, ордена и медали, — явилось представляться новому законному начальству.

    Немедленно же из всех щелей повылезли офицеры и потянулись на призыв об офицерской мобилизации.

    Прибытие представителя Добровольческой Армии, т. е. единственной, казалось бы, законной русской власти, — было встречено не одинаково.

    Офицерство, чиновничество и рядовой обыватель конечно ликовали, но часть местных, общественных деятелей из неисправимых социалистов, недорезанных во время большевистского правления, не только не обрадовалась, но, забыв мгновенно пережитые кровавые дни, впала в словоблудие и составила оппозицию.

    Эти люди понимали в глубине души, что их роль, как и их партий, уже кончена. Но в то же время, чувствуя, что ни их прошлое, ни их подготовка не даст им хода при твердой внепартийной власти, — упорно цеплялись за кажущиеся им все же возможности.

    Первым этапом своей политической борьбы они конечно избрали обычную игру в оппозицию.

    XXIV

    На другой день по прибытии в Ставрополь Уварова на площади был отслужен торжественный молебен. Во время молебна уже над окраинами города разорвалось несколько снарядов, пущенных снова наступавшими на город большевиками.

    Положение Уварова было очень тяжелое.

    В его распоряжении находилось не более 50-70 верных людей.

    Остальное офицерство и призванная военная молодежь еще не успели собраться и вооружиться.

    Части отряда Шкуро начали уже прибывать, но эти части имели тогда далеко не совершенное устройство; многие казаки как-то неохотно надевали погоны, вообще ко многому еще присматривались. В отряде было весьма странное учреждение, подозрительно смахивавшее на революционный комитет, о котором сам Шкуро уклончиво замалчивал, называя его «малым кругом». Вообще от всего его отряда слегка припахивало «керенщиной». С нею Шкуро видимо еще не успел справиться.

    Не лишен был отряд и известной порции политиканов.

    Некоторые из числа последних заявились к Уварову и дали ему понять, чтобы он на отряд не особенно рассчитывал, так как отряд не намерен действовать с ним заодно. Когда прямой Уваров, перевидавший за свою жизнь не мало всякого народа, спокойно спросил, чего же они хотят, то эти полупочтенные господа, ничтоже сумняшеся, заявили: «мы требуем передачи всей власти нам». — Уваров на это ответил: — «если Командующий Армией мне прикажет, я все сделаю, но... караула от винного склада не сниму».

    Шкуринцы были люди не гордые и не конфузливые и начали бормотать какую-то дрянь о бедственном положении казаков. Узнав от Уварова, что он уже выдал отряду аванс в пятьдесят тысяч рублей, они просветлели и при свидетелях заявили о своей будущей верности.

    Так страдало революционной отрыжкой даже боевое казачество, не в меру объевшееся трудно перевариваемыми свободами.

    К вечеру большевики подошли совсем к городу, но казаки Шкуро дали им отпор. Сам Шкуро носился по фронту и подбадривал нагайкой тянувшихся к кухням пластунов.

    А в тот же день в городе послышалась словесная стрельба, и обозначилось наступление городского самоуправления, решившего взять Уварова внезапным штурмом.

    XXV

    Как и везде, русские города состояли из различных классов населения, и каждый жил своими различными интересами.

    Служилое сословие редко где было постоянно, так как служба и связанные с ней перемещения естественно не совмещались с постоянством местожительства.

    Рабочий класс, сравнительно малочисленный, жил своими повседневными заботами, и всякий город имел для него значение, лишь как место работы (очень часто временной), легко меняемое на другое.

    Главным же постоянным классом городского населения было купечество и домовладельцы, прочно привязанные к своему городу недвижимой собственностью и своими предприятиями, переходившими из рода в род.

    Будучи более обеспеченными и в то же время более самостоятельными в своей жизни и времени, а на ряду с этим заинтересованными в вопросах городского благоустройства, — они более других имели возможность и желание заниматься помимо своих дел еще и городскими.

    Поэтому понятно, что в городских самоуправлениях основой их являлись домовладельцы и купечество.

    Государственная власть также поддерживала эти два класса, закрывая доступ остальным.

    Мотивы, которых при этом держались законодатели, были совершенно ясны: государство, предоставляя горожанам самоуправляться, давало это право именно лишь горожанам, то есть жителям города, обладавшим ясными признаками долгой оседлости. Вместе с тем государство усматривало в собственниках элементы населения, наиболее заинтересованные в сохранении создаваемой веками собственности, а, следовательно, заинтересованные в государственном порядке.

    Может быть, это было и несовершенно, как может быть несовершенен и всякий закон, но во всяком случае это было умнее, чем то, что сделал во время свобод «цвет русской политической мысли».

    Различные экономисты, статистики и прочая ученая братия, весьма изощренная в выкладках и отвлеченных комбинациях, затемняющих будничную действительность, писала высокопочтенные прожекты об устройстве «мелкой земской единицы» и об отечественных муниципалитетах. Нередко авторы таких трудов изображали в увлекательных тонах желательную им организацию городов с участием в городской жизни всех классов населения.

    Об этом было хорошо подумав, пописать и еще приятнее поговорить с умными, вежливыми и опрятными людьми в уюте городского кабинета или дедовской усадьбы либеральная земца, особенно при твердой уверенности, что в городе на постах стоят внушительные городовые, а по «мелкой земской единице» неугомонно разъезжает конный стражник.

    Нельзя, конечно, отрицать того, что при старом купеческо-домовладельческом составе городских дум благоустройство городов было далеко не блестяще и что «севрюжники», (как либералы называли купечество), вели хозяйство хищнически и даже зачастую мошеннически.

    Но, тем не менее, эти самые «севрюжники» создали Москву, Петербург, Киев, Одессу, Харьков, Иркутск, настроили кое-каких домишек, перещеголявших западную Европу, и вообще что-то сделали.

    Последующие поколения «севрюжников», приумножая родительские капиталы, изменили свой облик, облекли свои телеса лондонскими смокингами, познали премудрости высших учебных заведений, а благодаря деньгам, и иностранные языки, ездили за границу и в то же время сохранили дедовскую сметку, размах и кряжистость.

    Наряду с тем, этот класс не носил характера буржуазии в ее европейском значении, так как прежде всего не имел влияния на другие классы и на ход государственных дел.

    Императорская власть стояла над всеми, не подпадая под классовое или партийное влияние.

    Постепенно и русские города меняли свою физиономию. Русская жизнь шла быстрыми шагами вперед, удивляя иностранцев и пугая их своей силой. Не замечали всего этого лишь русские и среди них особенно интеллигенция, воспитанная на хныкающей литературе неврастенических писателей.

    С изменением Городового Положения и допущением в городские самоуправления, кроме земельных цензовиков, представителей от ученых корпораций, различных обществ и прочих организаций, едва ли они стали значительно лучше. Новый закон, дав ряд образованных (и тоже не особливо бескорыстных) специалистов по вопросам благоустройства и сопряженной с ним техники, пустил в думы и специалистов по политике и даже прямо по систематическому разрушению России.

    В 1917 году воссевший на вершины власти Державы Российские «тишайший» князь Георгий Львов непротивленно выпустил веселенький указ о переизбранiи самоуправления на основах всеобщего, прямого, равного и тайного голосования.

    А когда чемпион российской демагогии Керенский с «всешутейшей» бабушкой Брешковской разъяснили освобожденному народу, как сие понимать духовно, то наряду с крушением всего прочего, рухнули и все российские муниципалитеты.

    Толковые и знающие дело люди, ужаленные ядовитой «четырехвосткой», ушли, a городские думы наполнились невежественными блудословами из беспочвенной интеллигенции, а главное разными проходимцами и политическими интриганами.

    Вся эта публика была выбрана не коренным населением, а бродячей рванью и бунтующей, невесть откуда пришедшей на временную стоянку солдатней, получившей, в числе прочих «прав солдата и гражданина», также и право вмешиваться в чужие дела.

    Часть из новых городских заправил впоследствии примкнула к большевикам, часть же, похитрее, попросту уцепилась за свалившиеся на них теплые местишки, рассчитывая прокормиться при всяком вращении отечественной истории, справедливо рассуждая, что режим дело преходящее, а мы, люди — вещь постоянная. Но была еще часть, и весьма значительная, из неисправимых политиканов социалистического толка, жадных до власти и общественного положения. Во времена большевиков, видя на ближних упрощенное судопроизводство своих духовных детей, — они спрятались, а с приходом нелюбезной их демократическим сердцам Добровольческой Армии, тотчас же высунулись из подполья и злобно залаяли.

    XXVI

    Заручившись обещанием поддержки со стороны сапожной мастерской, вновь соблазненной щедрыми посулами друзей народа, — ставропольская оппозиция пришла к Уварову и предъявила сему воеводе пункты.

    Оппозиция вопросила: какова политическая платформа Армии, гарантирует ли Армия неприкосновенность достигнутых революцией свобод и признает ли учредительное собрание, равноправие евреев и передачу земли трудящимся.

    Уваров невозмутимо выдержал нагловатый взгляд пришедшего «народа», который сильно сократился, когда в ту же комнату вошли кое-какие военные чины, а также М. М. Старосельский, бывший Ставропольский полициймейстер, и П. Н. Сычев, не менее значительный начальник сыскной полиции, оба уже восстановленные в своих должностях.

    В коротких, как всегда, словах Уваров заявил, что он не ясно понимает, почему это так сильно интересует г. г. отцов города. Затем Уваров разъяснил городским демократам, что, насколько ему известно, их многополезная деятельность должна развиваться в области, указанной законом, то есть в починке мостовых, в установке фонарей и прочих благонамеренных занятиях, которым он сам всячески будет содействовать.

    Только что витiи, весьма недовольные таким приемом, вышли за дверь, как Сычев, заглушая из почтения к начальству свой бас, спросил: «прикажете посадить Ваше Превосходительство?» — «Кого?» — удивился Уваров. «А вот тех, что сейчас были. Превредные, Ваше Превосходительство, люди; лучше бы их попридержать; сами увидите, что за смутьяны?.. — «Ну, что их сажать», — отмахнулся Уваров». — «Как прикажете, Ваше Превосходительство», — неодобрительно сказал Сычев, — «но только люди самые вредные, особенно который в клетчатых брюках».

    Через несколько времени проскользнул к Уварову какой-то вертлявый человек, довольно хорошо говорящий по-русски, и заявил, что он журналиста и иностранный поданный.

    Какой он был подданный, ни он не сказал, ни потом не дознались, но все обличье и юркие ухватки пришедшего намекали на принадлежность его к тому племени, которому еще при Императрице Елизавете Петровне было указом «воспрещено жить в Империи Нашей».

    Бойко приветствуя Уварова, как «представителя великой Антанты(?!)», стремящейся установить справедливость на всем земном шаре, наговорив чепухи о Вильсоне, зверствах большевиков и мировых проблемах человечества, журналист заявил, что он издает газету и сегодня выйдет ее первый номер.

    Поинтервьюировав Уварова относительно общих вопросов, а также и относительно пособия на газету и быстро расчухав, каким воздухом тянет от добровольческих начальников, — писатель испарился. В этот же день он носился по зданию городской думы, шушукался с группами оппозиции, собиравшимися на грязной лестнице, служившей кулуарами губернскому парламенту.

    На следующее утро Уваров получать свежеотпечатанный листок обещанной газетки. В передовой статье газета призывала демократию всего мира и в частности Ставрополя помогать всячески Добровольческой Армии постольку, поскольку она будет «стоять на страже завоеваны февральской революции».

    — «Если же», — восклицал патетически автор передовицы, — «Армия посмеет посягнуть на завоевания великой, бескровной, — то пусть она знает, что мы ей крикнем мощным голосом: руки прочь!»

    Узрев столь замечательную словесность, Уваров немедленно отправил в редакцию энергичного офицера, подкрепив его на всякий случай двумя пожарными. Но посланный никого не нашел, так как редактор (он же автор передовой и прочих статей), опасаясь генеральская гнева, заранее куда-то запропастился.

    Лишь через долгое время он был обнаружен в Екатеринодаре, где неизвестно почему оказался не то рассыльным, не то подметальщиком в одной из иностранных миссий и ходил по Екатеринодару, гордо подняв свой гнусный лик, прикрытый форменным кепи, построенным м за кошт союзников.

    XXVII

    Между тем боевые действия приняли серьезный характер. Большевики, потеснив части Шкуро, подошли вплотную к Ставрополю.

    Внутри города было также не совсем все гладко. Сапожная мастерская, подзуженная оппозицией, не сдавала спрятанное оружие, крайне необходимое для вооружения офицерских рот. Этому заразительному примеру последовали и какие-то неведомые самообороны, обосновавшиеся на Старом Форштадте. Все они при том действовали довольно хитро, говоря, что оружие им нужно, чтобы самим защищать город от большевиков в случае ухода «кадет». Воспользовавшись этим заявлением, решительный Уваров предложить сему вооруженному пролетариату составить его резерв. Те согласились. Как только они собрались, Уваров послал их при надежных офицерах на окраину города и ввел их в бой, поставив сзади полусотню казаков с двумя пулеметами. Испытав в течении нескольких часов прелесть сражения, сапожники начали скулить, ссылаясь на то, что они шли в резерв, а не на фронт. Когда же им сказали, что их сменят скоро, дней через пять, так как сейчас еще не вооружены офицерские роты, то сапожники мигом предложили все свои винтовки, a затем, решившись, видимо, раз на всегда покончить с военной карьерой, сдали и все спрятанное оружие с запасом патронов.

    Вслед за ними разоружились и старофорштадцы; последние все же провоевали целый день и помогли войскам, за что Уваров немедленно их поблагодарил в печатном приказе, широко расклеенном по городу. Результатом такой благодарности было то, что старофорштадцы, состоявшие из зажиточных мещан, возгордились своим геройством и стали третировать новофорштадцев, с коими были не в ладах от сотворения Нового Форштадта.

    Со дня же Уваровского приказа народы сии пребывали в особливо лютой вражде. При чем старофорштадцы искали защиты у власти и ей покорились: новофорштадцы же на власть огрызались и потому были в убытке.

    XXVIII

    Отбив большевиков под самым городом, утихомирив форштадты и засадив сапожников тачать сапоги, Уваров лихорадочно стягивал в Ставрополь войска.

    Утром 10 июля прибыл высланный Глазенапом c пути спешенный офицерский эскадрон, затем броневой автомобиль и, наконец, собрался весь 1-й Черноморский полк Кубанского казачьего войска.

    Последний был в большом порядке и находился в крепких руках своего командира, войскового старшины Н. И. Малышенко. Внешность полка была также внушительна и производила успокаивающее впечатление на нервных гласных думы, дантистов и помощников присяжных поверенных.

    Вечером 10 июля прибыл в Ставрополь через освобожденную от большевиков станцию Кавказскую и Глазенап.

    На другой день большевики, усилившись подошедшими к ним резервами, заняли часть Нового Форштадта, то есть окраину города. Почти у самой ст. Кавказской велись упорные бои. С юга от ст. Невинномысской также наступали на Ставрополь красные. Город обстреливался, как артиллерийским, так и ружейным огнем.

    Однако в течение 11 и 12 июля Глазенапу удалось разогнать большевиков и отбросить их от города верст на сорок.

    В эти дни губернаторский дом, превращенный в дни свобод в помойную яму, еще чистился, a управление военного губернатора помещалось в четырех номерах гостиницы Нахалова.

    В той же гостинице жили и некоторые советские сановники, влетевшие в Ставрополь, не зная, что он уже в руках добровольцев. Все они были люди весьма многоопытные по части фальшивых документов и проживали под чужими, явно буржуазными именами.

    Через короткое время их разъяснили и повесили, одновременно с палачом Ашихиным, застрявшим в городе для какого-то особо темного дела.

    Около 18 июля управление губернатора перешло в присвоенный ему дом.

    За эти несколько дней энергичный Глазенап сформировал из офицеров и ставропольской молодежи офицерский полк, названный сперва Ставропольским, a впоследствии переименованный в Кавказский Офицерский.

    Милиция была распущена, и создана «Городская Стража», составленная из уцелевших городовых и старых солдат, знавших и город и службу.

    Бывшего воинского начальника Полковника Навроцкого, сидевшего при большевиках в тюрьме, восстановили во всех правах, и под его опытной рукой немедленно заработала мобилизационная машина.

    Одно за другим открылись губернские учреждения. Город начал принимать человеческий вид.

    Распоряжение о свободной торговле возымело сразу свое действие: пустовавшие при большевиках лавки наполнились товарами, как подвозимыми, так и припрятанными при большевизме.

    В этот период, конечно, центр тяжести лежал не в устройстве губернии, где, в сущности говоря, с марта месяца не было ни власти, ни порядка, а в скорейшем создании вооруженной силы, необходимой для борьбы с большевиками. В это-то Глазенап по началу и вложил все свои силы.

    В течение ближайших же дней была приведена в порядок 1-я Кубанская казачья бригада (бывшая третья бригада 1-й конной дивизии), сформирована конная батарея и докончено формирование Кавказского Офицерского полка. Одновременно формировались 1-й и 2-й стрелковые полки, Запасный кавалерийский полк, Инородческий конный полк (из калмыков, нагайцев и трухменов), гаубичная батарея, инженерная рота и восемь запасных батальонов. Кроме того, при Инородческом полку было положено основание Сводному полку Кавказской кавалерийской дивизии (Тверцы, Нижегородцы и Северцы).

    Благодаря энергии и широкому размаху Военного Губернатора, все части обмундировывались, вооружались и размещались по казармам, быстро приводимым в жилой вид.

    Штаб Армии на все эти начинания не отпускал ни одной копейки и не мог отпустить за неимением свободной наличности.

    Поэтому приходилось изыскивать средства из местных источников, чтобы формируемые части обеспечить положенным довольствием.

    Такие средства преимущественно составлялись из денежных сумм, отнятых у захваченных большевистских комиссаров, «главковерхов» и прочих хитителей русской казны. Средства собирались и расходовались «гласно», то есть проводились по установленной отчетности.

    Из собранных денег, помимо расходов на войска, Глазенап представил в распоряжение Алексеева около двух миллионов рублей в купюрах Имперского образца, что составляло в 1918 году не малую сумму.

    Другой источник — пожертвования, был не особенно велик. Как пример, можно указать, что один из богатейших нефтепромышленников пожертвовал пять тысяч «думских».

    Значительная часть пожертвования до Глазенапа не доходила и попадала непосредственно в войсковые части, лечебные заведения и разные благотворительные общества, по своей деятельности ближе стоящие к жертвователям.

    XXIX

    Всякое формирование строевых воинских частей, кроме людского и конского состава, бесчисленного имущества, запасов и денежных средств, — требует еще и времени, необходимого для воспитания и обучения.

    Пускать в бой несбитые обучением и нескрепленные внутренней спайкой части, — значить заранее почти наверное обречь их на поражение. Особенно это относится к частям, составные элементы которых сами по себе не особенно стоики. Будущая судьба всякой новой части обыкновенно выясняется на ее первом боевом экзамене: успех, даже ничтожный, перерождает самых средних людей, вселяя в них уверенность в их силах: при неуспехе часть надолго теряет сердце, и тогда приходится начинать всю работу сызнова.

    Поэтому и Глазенап старался, насколько позволяла обстановка, урвать побольше времени для прочной организации формируемых кадров. Это тем более имело значение в отношении конных полков, где не только сложнее обучение, но требуется еще и от младших начальников приобретение известных сноровок, необходимых для управления в конном строю. Офицерская же молодежь, получившая очень поверхностную подготовку на ускоренных курсах военного времени сама требовала доработки и восстановления на спех приобретенных ею познаний, частью уже позабытых в хаосе революции.

    Таким образом, в конце первой половины июля у Глазенапа, совмещавшего с должностью Военного Губернатора и должность Начальника 1-й отдельной Кубанской казачьей бригады, было два кубанских конных полка, конная батарея, Кавказский Офицерский полк и 2-й стрелковый полк. Последние две части были только что созданы, но неумолимая обстановка вынудила выслать их на фронт. 1-й стрелковый полк, числясь в резерве, нес караульную службу в Ставрополе.

    Около 15 июля Командующий Армией подчинил Глазенапу и отряд Шкуро, переформировавшийся во 2-ю Кубанскую дивизию. Но это подчинение было недоговоренное и на самом деле не совсем исполнялось, как снизу, так и сверху: Шкуро зачастую посылал свои донесения непосредственно в Штаб Армии, а от последнего получал ответы и даже распоряжения, помимо Глазенапа. Затем, на правах кубанского начальника он непосредственно сносился с кубанским войсковым штабом и даже с правительством, хотя это никакой необходимостью и не вызывалось: тот же Глазенап, в качестве строевого начальника кубанских частей, все делал исключительно через Штаб Армии, обращаясь только к своему прямому начальству.

    Отдавая должное способностям Шкуро и его особенному уменью работать в условиях гражданской войны, нужно сказать, что Шкуро в начинающейся «государственности» был не у места. Молодость ли, экспансивность ли натуры или, наконец, его врожденное партизанство, совершенно не уживались с размеренно правильным и видимо скучным для него укладом жизни.

    Всякая система была ему совершенно чужда. Не ограничиваясь ролью строевого начальника, он занимался еще и «случайной политикой», если так можно было бы определить его побочные занятия. По всяким подходящим случаям устраивал обеды и ужины, произносил самые разнообразный речи, брал широкой рукой пожертвования на Армию и затем из этих сумм всемилостивейше сам жертвовал на школы, раздавал пособия и поил жертвователей. Нередко им налагались самостоятельный контрибуции, шедшие также на покрытие самых удивительных расходов.

    Не лишен был экзотических оттенков и его штаб, в котором сановная важность несоответственно высоких должностей (придуманных честолюбивыми, но не очень знакомыми с военной администрацией лицами) перемешивалась со станичными нравами.

    В общем Шкуро был гуляка-партизан, типичный герой «малой войны», по несчастью родившийся на сто лет позже.

    XXX

    Директивой Командующая Армией Глазенапу было указано удерживать в своих руках Ставрополь и прикрывать железную дорогу Тихорецкая - Торговая, дабы обеспечивать сообщение с Ростовом.

    Иначе говоря, если перейти на терминологии «внешних» войн, нужно было удерживать противника от Ставрополя до Маныча, то есть, «занимать фронт» протяжением около 250 верст. Такое пространство занимал в 1917 году весь русский «Северный фронт», состоявший из нескольких армий.

    Конечно, в гражданской войне сплошного фронта не было, а были отдельные боевые участки, a вернее даже не участки, а боевые места. Это вызвало необходимость непрерывного маневра. Каждое такое «боевое место» постоянно перемещалось, бродило, как блуждающая почка, ускользая от глаза начальника. Бездорожье и скудность средств связи еще более затрудняли управление на таких колоссальных расстояниях, и со стороны начальника требовалось внимание, точный расчет, a вместе с ним находчивость и смелость в операциях.

    Скоро большевики поняли, что они потеряли, оставив Ставрополь. Помимо известного военного значения, а также значения губернского центра с аппаратом управления, все более и более подчинявшим богатую губернию, могшую служить многолетней базой даже и для большой армии, — Ставрополь, вместе с тем, делался русским центром будущей русской жизни. К тому же этот центр во всех отношениях подчинялся Командованию Армии, которое, находясь на Кубани, в гостях у г. г. Бычей, Рябоволов и Макаренков и иже с ними, было на положенiи, если и не бедных, то во всяком случае нелюбимых родственников.

    В двадцатых числах июля, когда красная армия была прикована к весьма серьезным действиям, разгоревшимся в районе р. Урунь, большевистские «главковерхи» мобилизовали в восточной части Ставропольской губернии до пяти тысяч крестьян и стали продвигаться к Ставрополю с востока...

    Оттеснив наши слабые разведывательные части, они достигли д. Старомарьевки, бывшей всего в двадцати верстах от города.

    Высланный Глазенапом отряд, не вступая в затяжные бои, а действуя лишь маневром на тылы и особенно на ставки «главковерхов», заставил большевиков рассеяться и уцелевшие их «кадры» отойти обратно верст на пятьдесят.

    В первых числах августа, раскусив явную малочисленность добровольцев, большевики снова, путем жесточайшего террора, собрали новые банды мужиков, на этот раз тысяч до восьми, и двинулись вновь на Ставрополь.

    Одновременно с этим большевистские войска, состоящие из прибывших с Волги матросов и разных иных народов, повели наступление в направлении на Торговую и с. Медвежье. Южнее и ближе к Ставрополю у д. Терновки также наседали большевики: этот последний пункт, большевистски настроенный, постоянно переходил из рук в руки и находился в состоянии хронического боя.

    Рядом удачных и решительных маневров Глазенап разгромил большевиков к северу от Медвежьего, но перед Ставрополем их наступление продолжалось, и 6-го августа большевики заняли весьма значительными силами д. Надежду, находившуюся всего в 10 верстах восточнее города.

    Глазенап, никогда не беспокоивший Командующего Армией никакими просьбами, в первый раз, учитывая действительно критическое положение, просил у Деникина поддержки.

    В ночь на 8-е августа к Ставрополю стали подходить со ст. Кавказской эшелоны с перебрасываемыми частями 2-й дивизии, должной сосредоточиться у Ставрополя к 9-му августа.

    8-го же, с рассветом, большевики, опьяненные легким успехом предшествующих дней, перешли в наступление и с разбегу заняли окраину города с вокзалом Армавир-Туапсинской железной дороги. Положение становилось катастрофическим. Не смотря на то, что большевистские войска состояли из насильно мобилизованных мужиков и не отличались боеспособностью, — они грозили задавить своей превосходной численностью ничтожную горсточку добровольцев.

    Прибывший с головными частями 2-й дивизии Генерал-Майор Черепов, один из мужественнейших, неоднократно раненых генералов добровольческой армии, не надеялся на благоприятный исход боя.

    На главном, центральном участке, между Армавир-Туапсинским и Владикавказским вокзалами уже происходила сумятица, грозившая перейти в панику. Начальник участка генерал N..., обладавший нестерпимой храбростью и такой же бестолковостью, командовал сам чуть ли не звеньями своего боевого участка, совершенно забыв про резервы. Артиллерия, потеряв и без того свою неполную запряжку, была вывезена на руках и стояла обезлошаденная.

    Прибывший на место боя Глазенап успокоил разволновавшихся не в меру вояк и двинул резервы. Высланные пожарные лошади были впряжены в орудия и батарея выехала вперед. Одновременно с этим подошедший броневой поезд открыл огонь из своих крупнокалиберных орудий.

    Большевики, не ожидая неожиданного сопротивления и устрашенные громоподобными разрывами чудовищных снарядов, заколебались, начали отступать и вскоре беспорядочно докатились до д. Надежда.

    Выпущенная Глазенапом конница, в составе 10 или 12 сотен, двинулась в преследование. Окончательно потрясенные большевики уже в полной панике неслись, кто куда. Преследование продолжалось почти трое суток, и наша конница прошла в Александровский уезд и заняла село Александровское.

    Глазенап, пользуясь успехом, направил еще несколько маленьких отрядов в промежуток между Ставрополем и селом Благодарным и в течение нескольких дней очистил от большевиков еще часть губернии. В эти же дни удалось ликвидировать большевиков и в Терновке; деревня была занята, захваченные комиссары и «главковерхи» — повешены, а жители — разоружены, включительно до кухонных ножей.

    Таким образом с восточной стороны красные были не только отбиты, но и разгромлены.

    Теперь Ставрополю грозила опасность с юга.

    Теснимые добровольцами на Кубани, остатки красной Таманской армии в несколько десятков тысяч человек постепенно отходили на северо-восток. Часть их двигалась на Кавказ, часть же на Ставрополь, стремясь прорваться через Ставропольскую губернию к Волге.

    К этому времени изменился состав войск Ставропольского района. Шкуро получил новое назначение в Баталпашинский отдел, куда и отправился, сманив за собой из своей дивизии и из бригады Глазенапа несколько сотен казаков, соблазненных предвкушением богатой добычи, заманчиво обещанной нестеснявшимся на посулы партизаном. Дивизию принял Улагай, доблестный офицер и начальник, приведший ее скоро, не смотря на все трудности, в надлежащий вид. Части сосредоточившейся 9-го и 10-го августа 2-й дивизии Боровского были оставлены под Ставрополем. Усиленный Кавказским Офицерским полком и бригадой пластунов, они заняли фронт южнее Ставрополя, прикрывая город со стороны ст. Невинномысской. Дивизия Улагая вела операции в Александровском уезде.

    Нахождение в губернии Глазенапа, Боровского и Улагая, из которых Глазенап, соединявший строевую должность с военно-административной, пользовался по этой последней, как военный губернатор, правами командира отдельного корпуса и потому был старше других, — создавало известные трения. Эти трения не разрешились и штабом Армии, назначившим Боровского, как старшего в чине, командующим Ставропольской группой; Глазенап Боровскому подчинен не был, а Улагай, находившийся к тому же на отлете, подчинялся Глазенапу так же неопределенно, как и его предшественник Шкуро. Группа же Боровского была не что иное, как его 2-я дивизия, усиленная Кавказским Офицерским полком и бригадой пластунов.

    Таким образом было три боевых начальника с не совсем договоренным подчинением. В боевую задачу Глазенапа входило прикрытие железной дороги Тихорецкая — Торговая, т. е. фронт от Ставрополя до Маныча.

    Если даже и некоторые военные люди не вполне легко разбирались в распределении боевых задач и в последовательности подчиненности, — то гражданское население тем более не признавало разделения обязанностей и вытекающих из них прав и ответственности каждого и все свои претензии и жалобы изливало на военного губернатора.

    Этому усиленно помогала оппозиция, старавшаяся все невзгоды и несчастия приписать административной власти.

    Жалобы же населения были неизбежны. Добровольческие части, недостаточно устроенные, без определенной еще базы, без обозов, с невозможностью регулярного подвоза, обрекались на жизнь за счет местного населения и прибегали к постоянным реквизициям и поборам.

    Оборудование каждым начальником своего собственного тыла, с устройством постоянно меняющихся этапных линий и комендатур, а также наложение контрибуций, — все это естественно затрагивало интересы населения.

    То, что в «настоящей», внешней войне делалось по строго и систематично установленному распорядку, с однообразным, a следовательно, как казалось населению, одинаково тягостным, а потому и справедливым его применением, — в гражданской войне не укладывалось в рамки прежней законности и вносило постоянную неурядицу.

    При таких условиях Глазенапу приходилось восстанавливать и налаживать потрясенную революций жизнь губернии.

    XXXI

    Вскоре после взятия Екатеринодара была очищена и вторая русская губерния — Черноморская, где Военным Губернатором Командующей назначил А. П. Кутепова.

    Представленный Глазенапом на усмотрение Штаба Армии обширный проект положения о Ставропольском военном губернаторстве, обнимавший и чисто местные нужды, особенно в отношении калмыков, ногайцев, трухмен и прочих инородцев, живших обособленной жизнью, — рассмотрен не был. Штаб же Армии сам разработал короткое общее положение, к сожалению недостаточно определенное для тогдашнего исключительного времени. Других никаких руководящих указаний пока не давалось. При личных докладах Глазенапа, делаемых им Деникину, Романовскому и Лукомскому, — он обычно всегда получал одобрение своих проектов, но все это было в большинстве случаев на словах и редко сопровождалось письменными подтверждениями, столь необходимыми в переживаемой обстановке.

    В этот период управление самой Армии только еще зарождалось. Все административные распоряжения, по всем вопросам, обычно передавались записками или телеграммами Дежурного Генерала. Не было ни отделов, ни министров, ни прочей сложной машины.

    А самое главное, не было, или по крайней мере не чувствовалось определенных и ясных оснований для строительства новой жизни.

    Когда горит дом, то пожарные спасают обитателей горящего дома и тушат пожар теми шаблонными способами, которые выработались годами практики и изложены в соответственных инструкциях, в виде готовых рецептов.

    Но если загорится сумасшедший дом, то очевидно, что эти рецепты не будут пригодны в той же мере, ибо спасать умалишенных нельзя так, как спасают здоровых.

    Между тем вся Россия во времена большевизма представляла из себя именно горящий сумасшедший дом, и такой пожар нужно было тушить особыми средствами, чтобы спасти из красного пламени свихнувшихся от революции россиян.

    Вот это-то и мало кем понималось.

    Высшее командование, состоящее из людей, чуть ли не с раннего детства воспитанных в строгой дисциплине и уважении к закону, — естественно тянулось к законности, той привычной законности, какая была в русском законодательстве.

    Обстановка же требовала только тушения всероссийского пожара и спасения хотя бы части России какой угодно ценой и какими угодно жертвами, которые были бы во всяком случае меньшими, чем принесенные русским народом на кровавый алтарь коммунизма.

    Ни Алексеев, ни Деникин не предрешали будущего устройства России и ее территории и, как казалось со стороны, не брали на себя твердого проведения определенной программы, даже в ее ближайших стадиях.

    Армия шла под знаменем трехцветного национального флага, который был для нее необычен и бледен. Три его, разные по значению цвета полосы, лишенный объединяющей эмблемы, дразнили каждого различными надеждами, не обещая никому ничего. Начертанные на знамени слова «Единая, неделимая Россия» понимались различно.

    Практическое же их приложение к жизни, с постоянными и часто вынужденными уступками перед силой и нахальством политических сепаратистов, и слабая борьба с последними, подорвали очень скоро значение этого лозунга, превратившегося в мертвую вывеску.

    А между тем именно его практическое значение и должно было быть огромным.

    XXXII

    В литературе, появившейся в возникших после мировой войны государствах (Польше, Финляндии, Литве, Латвии и Эстонии), очень часто подчеркивается их отрицательное отношение к русскому добровольческому движению по той причине, что добровольцы, идя за «Единую, неделимую Россию» тем самым покушались на самостоятельность этих государств. При этом чаще всего указывают на Деникина, как на главная носителя и выполнителя этой идеи.

    «Период Деникина» продолжался с 31-го марта 1918 года по 21-ое марта 1920-го. В его время самостоятельным государством была Финляндия, получившая еще в первый день революции, при помощи своего неизменного ходатая Ф. Родичева, значительный политические права. Вопрос будущих отношений с Финляндией был вообще одним из самых деликатных вопросов, и едва ли Деникин, воюя в Кубанских степях, мог предпринять по нему какое либо решение. Что же касается Польши, то ее самостоятельность была предрешена еще в 1914 году, и на это указывал ряд актов Императорского Российского Правительства, объявленных в пределах допустимой гласности. Восстановление Польши предназначалось Высочайшей волей Государя Императора Николая II, о чем ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО еще осенью 1914 года высказался французскому послу М. Палеологу, подтвердившему это в своих, изданных уже мемуарах. Следовательно, добровольческие вожди, считавшие себя законными преемниками Российской Власти, тем самым являлись и преемниками главнейших предначертаний Императора. Это было тем более для них легко, так как совпадало с политикой союзников, которых неуклонно держалась Армия. Кроме того, и Деникин, и его преемники тесно связались с Польшей общностью военных интересов в борьбе против большевиков, и, если есть справедливость, история не сможет обойти молчанием тот факт, что добровольческое движение помогло полякам в их борьбе с большевиками, оттягивая на себя значительный большевистские силы с польского фронта.

    Поэтому нет никаких оснований говорить, что Алексеев или Деникин (Корнилову в «Ледяном походе» было вообще не до политики) были бы противниками самостоятельности Польши и Финляндии. Вопрос был лишь в определении государственных границ и будущих отношений, вероятно более приемлемых и, во всяком случае, более учтивых, чем отношения правительства Совдепии и ее пахнущих чесноком дипломатов.

    Вновь же созданных Литвы, Латвии и Эстонии во времена Деникина не было и в помине; их территория занималась, где немцами, где большевиками, при чем Латвия и Эстония обязаны своим спасением от красных поработителей тем же добровольцам Северо-Западной Армии Юденича.

    Европа в лице Лиги Наций признала независимость этих карликовых государству и то не совсем окончательно, лишь в конце 1921 года. И почем знать, что для них самих было бы лучше. Перебиваться, как теперь, с хлеба на квас, ради какой-то юмористической независимости, или же, под крылом сильного Русского Орла, жить спокойной жизнью, без боязни за завтрашний день и не тыркаясь ежеминутно носом в пограничные заборы своих курятников.

    Как «единые и неделимые» Польша, Финляндия, Эстония, Латвия и Литва никогда не дадут никакой самостоятельности ни Галиции, ни Виленщине, ни русским уездам Витебской губернии и не создадут на своей земле никаких автономных провинций, — ибо такие действия были бы равносильны государственному самоубийству, — так естественно и добровольческое командование не могло допустить на своей маленькой территории нарождения «удельной» системы, приведшей в конце концов «самоопределявшиеся» народы под общее иго Бронштейна.

    XXXIII

    Все рассуждения об общности использования земных благ, a тем более их осуществления в порядке ли несбыточных человеческих отношений, предлагавшихся наивным Фурье, в порядке ли казарменной государственности Аракчеева, или ныне в порядке наглого разбоя московских коммунистов, — всегда противны человеческой природе.

    И что бы ни говорили и ни делали проповедники социалистических учений, и как бы их ни старались воспринять массы, никогда и никому не удастся уничтожить в человеческой натуре животного чувства собственности и вытекающей из него жадности. И это менее всего доступно именно социалистам, потому что эти люди, противопоставляя культуре христианского духа материальные начала, — проповедуют перестроение жизни исключительно на основах материализма. Такое учение вносит соблазн в малоимущие классы, стремящиеся всегда сделаться в той или другой форме многоимущими; социалистическая же агитация, не будучи в состоянии направить примитивное мышление масс к усвоению теории в ее целом, — раскрывает лишь ближайшие практические возможности, и близостью их осуществления только дразнит и разжигает притаившийся инстинкт алчности.

    И потому ни в одну эпоху России не проявлялось так сильно чувство собственности и какое-то болезненное ее желание, как во время русской революции. Когда агитация социализма дошла до своего зенита, a крушение государственной власти дало свободу хищническим стремлениям равнодушного ко всяким теориям народа, — последний не замедлил использовать свои вековые мечты о приумножении своих личных благ.

    Стремление к собственности во всех ее видах охватило не только низшие слои, но охватило и другие классы; разница была в масштабе, сущность же оставалась неизменной.

    Если мужики тащили из барских усадьб всякое добро, бессмысленно разрушая при этом культуру ряда поколений, то г. г. интеллигентные деятели не менее усердно тащили министерские портфели и сановные места, разрушая культуру русской государственности. Когда же государственность стала дышать на ладан, то те же господа принялись растаскивать державу Российскую по кускам, со всеми живущими на них животами. Но так как они были люди с более развитыми чувствами, то и чувство собственности и жадность у них носили более утонченный характер.

    Ум простолюдина, направленный к непосредственному обогащению, ограничивался преимущественно захватом ясно видимых вещей, особенно тех, что были вблизи него и служили предметом его долгой зависти. Ум же интеллигента, привыкший к отвлеченности, естественно устремлялся к захвату отвлеченных и также соблазнявших его богатств, из которых самым заманчивым была власть.

    В то время, когда честное казачество Дона, Кубани, Терека и Астрахани лило потоки своей крови в действительно героической борьбе за жизнь своей родины, — тыловые политиканы, не подвергавшие свою драгоценную жизнь опасности, всячески укреплялись на отхваченных ими кусках России.

    На Кубани самостийники вели двусмысленную игру, посылали делегации в Европу, заключали враждебные договоры, хулили своих спасителей Алексеева и Деникина и требовали неприемлемой для России самостоятельности, нужной самозваным Кубанским министрам и не нужной обманутому ими коренному казачеству.

    Дон шел отдельно, не признавая союзников, ведя свою иностранную политику и опираясь на поддержку Германии. В таких же почти условиях создалась Украина. В этом государстве был даже изгнан русский язык, на котором говорили веками и Киев, и Чернигов и Полтава, и большинство малорусского населения, и заменен галицийской «мовой», далеко не схожей с малороссийским говором и лишь внесшей комический элемент в трагедию Малороссии.

    Крым, после очищения его немцами, жил также независимой жизнью, услаждаясь политическими мелодиями еврейско-татарских композиторов, исполнявших бравурные мотивы под режиссерством «кадетского» главаря Винавера и демократического С. С. Крыма, богатейшего таврического землевладельца.

    Толкавшие Россию в пропасть думские депутаты Чхеидзе и Церетелли, с компанией ишакоподобных «кинто» правили «независимой» Грузией.

    Далее шли Азербайджан, горские народы, южная армия и отдельный саратовский корпус, с походным губернаторством в двух уездах. В безлюдных Надонских степях, среди удивленных верблюдов, кочевало астраханское правительство с атаманом, министрами и прочими атрибутами заправского государства, кормившееся при помощи бумажных денег Российского Имперского образца, щедро отпечатанных Лейпцигскими типографиями. В калмыцких кочевьях Ротмистр Кн. Тундутов объявил себя калмыцким владыкой и хлопотал о покорении под нозе своя Атамана Астраханского.

    Все это шумело, галдело, заводило свои парламенты и конституции, формировало армии, производило в чины, печатало деньги и требовало все большей и большей независимости.

    Единственно еще государственную физиономию носил Дон, где опытная рука П. Н. Краснова сделала многое, чтобы ослабить вредное сепаратистское течение, сносившее, как речная вода, государственные начинания своего Атамана.

    При такой обстановке понятно, что принцип «единой и неделимой России» был нужен не как отправная данная для будущих территориальных споров с соседними государствами, а именно в отношении к уездному сепаратизму, пышно всходившему на добровольческом юге России.

    К сожалению этот принцип не проводился в жизнь: Командование Армии всегда слишком скромно оценивало свои силы, a бессовестную наглость безответственных самостийников принимало за их силу.

    Жизнь же еще вынесла все эти вопросы из области административного распорядка в область почти внешней политики, так как все разговоры с явочно возникшими «уделами» велись через представителей, уполномоченных и прочих дипломатических козявок, осаждавших ставку.

    Алексеев и Деникин иногда ходили, как в тенетах, в шумливой неразберихе междурусских отношений.

    Но если в этих отношениях не удавалось взять прямого и решительного курса, то еще сложнее были вопросы внутренней политики, разрешавшиеся к тому же в каждом «уделе» по своему.

    A такие колебания отражались и на добровольческой провинции.

    XXXIV

    В Ставропольской губернии было одно то хорошо, что это была губерния русская. Никаких сепаратистских стремлений в ней никто не проявлял, за исключением прокурора Краснова, лепетавшего по началу какую-то дрянь о «республике южно-русского союза».

    Но за то внутренняя политика и здесь обрела затхлый омут, где развивались губительные бациллы страстишек, вредно отзывавшихся на работе.

    Общественные деятели, вместо того, чтобы просто работать и налаживать хоть сколько-нибудь сносную человеческую жизнь, вложили весь запас своей энергии в мелкое интриганство, направленное против власти.

    Вредность же этого интриганства усиливалась неопределенностью верхов власти, с одной стороны стоявших на почве строгой законности, а с другой мирволивших беззаконности, учиняемой протестантами.

    В одном из первых же приказов Ставропольского Военного Губернатора был между прочим помещен пункт следующего содержания: «Ставропольская губерния управляется на основании Законов Российской Империи, со всеми дополнениями и продолжениями по 26 февраля 1917 года, и на основании приказов Командующего Добровольческой Армией».

    Такой приказ отдавался не случайно, а именно для того, чтобы дать известную отправную данную для губернской жизни.

    С точки зрения государственного права Добровольческая Армия являлась как бы «походным государством». Главнейший же признак государственности, т. е. территория, была неопределенна и изменчива. Но так или иначе, эта территория была, и ею считалась вся та местность, которая подчинялась Командованию или на которую Командование имело известное влияние.

    Ни основных, ни иных своих собственных новых законов у «государства» не было. Жить без законов было очевидно невозможно, и потому естественно возникал вопрос, какими законами следовало руководствоваться.

    Во главе Армии стоял ее Командующий, а над ним (практически же рядом с ним) еще и Верховный Руководитель Армии. (Алексеев считался Верховным Руководителем Добровольческой Армии).

    Безусловно разрешение столь важных вопросов долженствовало исходить от них. Но ни тот, ни другой, особенно в начале июля 1918 года никаких указании не давали и не могли об этом и думать, находясь на походе в непрерывных боях. Между тем часть Ставропольской губернии уже входила в состав добровольческой территории и, следовательно, нуждалась в законах.

    С какой бы точки зрения ни рассматривать законность власти Командующего, даже как возникшую явочным порядком, но такая власть существовала, и потому те, кто ее признавали, должны были и считаться с ее велениями. Власть же Командующего по своей природе была неограниченная, или даже диктаторская. Элемент неограниченности, a тем более диктатуры, давал ей широкий простор и, если и не право, то возможность вводить то или другое законодательство.

    Таким образом можно было бы прямо сказать, что территория Армии управляется распоряжениями, исходящими от Командующего. Но это было бы очень туманно и не давало бы основ для жизни прежде всего потому, что именно распоряжений от Командующего почти не исходило, а с другой стороны редкие его распоряжения подкреплялись постоянно ссылками на русские законы.

    Итак, приказ Ставропольская Военного Губернатора был во всяком случае законен и практически вполне приемлем. Им давались главные основы законности: законы Империи и распоряжения командования.

    Когда приказ выпускался, то его подписал не Глазенап, находившийся в то время на фронте, а его помощник Уваров, которого Ставропольская оппозиционная общественность сразу же почла за первейшего контр-революционера.

    И вот эта самая общественность, не смотря даже на некоторую опасность тогдашнего путешествия в сферу боевых действий, понеслась в штаб Армии с жалобой на губернатора. Жалоба заключалась в том, что губернатор якобы не признает законов Временного Правительства и даже их отрицает. Дело дошло до Командующего в крайне преувеличенном и раздутом виде, с заведомо даже ложным докладом, будто приказ настолько взволновал население губернии, что оно, ждавшее Армию, теперь поголовно восстает против нее, как явно реакционной силы. От штаба Армии по этому поводу Глазенап никаких указаний не получил, а один вернувшийся из поездки жалобщик сообщил обо всем Глазенапу и передал на словах, что Командующий приказал немедленно приказ отменить. Глазенап посоветовал чересчур энергичному деятелю не беспокоиться о вопросах не его компетенции и, конечно, на основании такой словесной передачи распоряжения Деникина, — приказа не отменил.

    Через некоторое время начальник штаба Глазенапа был с докладом у начальника штаба Армии генерала Романовского и просил окончательных указаний по данному делу. «Да, да, знаю», — сказал Романовский, — «отмените этот приказ, а то про нас говорят, что мы не хотим признать законов Временного Правительства».

    В том, что Ставропольская губерния, как и вся Россия, по мере ее освобождения от большевиков, должна была руководствоваться какими либо законами, вряд ли кто сомневался. Также казалось несомненным и то, что основой будущего нового русского законодательства, если бы такое появилось, должны были, вероятно, служить не кодексы племени Ням-Ням, а именно исторически сложившиеся законы Российской Империи.

    При Временном Правительстве вышло также не мало хороших законов, особенно из числа тех, что еще заранее были выработаны и, пройдя все стадии законодательного течения, получили обнародование после 28-го февраля.

    Но признать все законы, изданные болярином князем Львовым со товарищи и его преемниками не представлялось возможным. При огульном признании таких законов, нужно было бы признать и подписанные А. И. Гучковым в угоду петроградского явочно возникшего «совдепа» приказы Военному Ведомству о демократизации или, что вернее, разрушении армии, о комитетах, безумную декларацию прав солдата и прочую, явно агитационную литературу, брошенную в войска под видом нового демократического законодательства.

    Само командование их не признавало, и в широко распространенных правилах о приеме добровольцев, изданных за подписью Романовского, определенно указывалось, что Добровольческая Армия руководствуется русскими воинскими уставами, изданными до 28-го февраля 1917-го года.

    И, как не могла армия признать военных законов Временного Правительства, так не могла признать и многих других.

    Если же она бы их признала полностью, то тогда в порядке юридической последовательности пришлось бы признать, если не в качестве закона, то во всяком случае законного распоряжения и «действо» главы Временного Правительства Керенского о предании Корнилова, Деникина и их ближайших соратников суду, которого они избегли лишь путем явно незаконного с той же точки зрения бегства из Быховской тюрьмы.

    На все эти доводы Романовский усмехнулся своей обычной полуулыбкой и сказал: «Да, конечно, но все же лучше приказ отменить, мы даже это кому-то обещали».

    Когда же начальник штаба Глазенапа просил Романовского дать об «отмене приказа письменное распоряжение, то Романовский ответил: «Ну, что же, вы требуете от меня расписку?»

    По докладу начальника штаба Глазенап приказа не отменил, о чем при первом же своем докладе в присутствии Романовского доложил Деникину. Романовский усмехнулся, Деникин промолчал. Казалось, что верхи Армии не могли принять определенных решений. Жизнь ждала от власти ее повелевающего голоса, а власть ждала в свою очередь, что жизнь сама разрешит все вопросы.

    В таких слишком неопределенных условиях законодательство «походного государства» шло скачками, носившими случайный характер.

    В своих стремлениях Армия была правая, но, идя по правому пути, делала частые зигзаги влево, маневрируя и видимо уклоняясь от встречи с нарождающимися внутренними врагами.

    После некоторых обсуждении со штабом Армии, по настоянию последнего было восстановлено Ставропольское городское самоуправление в составе, избранном по законам Временного Правительства, с тем, однако, чтобы впоследствии произвести новые выборы на основании особых положений, подлежащих разработке Армией. Пока же оппозиции делалась явная уступка, и она не замедлила сказаться.

    Председателем городской думы восстановлен был прокурор суда В. М. Краснов. Этот удивительный, выдвинутый Керенским, юрист находил возможность совмещать должность председателя городской думы с должностью представителя «независимого» судебного ведомства, чем, конечно, умалял свое звание и значение, как прокурора.

    Мог ли такой прокурор блюсти законность и наблюдать за ней в том городском самоуправлении, которое он сам же и возглавлял?

    XXXV

    При безнадежности неисправимых демагогов и при невозможности от них избавиться, местной власти пришлось взять в свои руки все отрасли губернской жизни, не считаясь с неблагоприятной окружающей обстановкой.

    В это время Ставропольская губерния, помимо того, что она была сама по себе территорией Армии и, следовательно, нуждалась в скорейшем устроении, она еще и должна была явиться для той же Армии ее базой.

    Это последнее и учел Глазенап, стараясь как можно больше использовать все то, что могло облегчить Армию в ее боевых действиях.

    Были пущены в ход мельницы, собирались запасы продовольствия и отправлялись в войска. В быстро ремонтируемых казармах размещались воинские части и открывались один за другим лазареты.

    Интендантские склады, приведенные в известность, пополнялись захватываемой у большевиков добычей. Почином Глазенапа был открыть ряд мастерских для выделки и починки обоза, оборудована и пущена в ход фабрика сукна, и налажена выделка в большом количестве обуви.

    Разбежавшихся по губернии в начале революции несколько тысяч военно-пленных собрали в лагерь и их трудом обслуживали не только мастерские и лечебные заведения, но впоследствии и целый ряд армейских учреждений получал из тех же военно-пленных рабочие команды.

    В ближайшее же время открылись мастерские для починки оружия, ремонта автомобилей и прочих военно-технических надобностей. Все это долго обслуживало Армию, и некоторые из созданных в Ставрополе военно-вспомогательных заведений просуществовали до конца Крыма.

    Значительное количество приходивших временно в Ставрополь войск снабжались самыми разнообразными предметами воинского снаряжения и обмундирования, не говоря уже об обильно отпускаемом продовольствии.

    На ряду с этим установилась местная жизнь. Были выпущены разменные чеки, ходившие наравне с русскими Имперскими кредитками, так как обменивались на последние и на казначейские свидетельства в крупных купюрах.

    В очень скором времени удалось открыть ставропольские учебные заведения, объединив их под общим надзором одного из солидных педагогов на правах попечителя учебного округа. Молодежь подтянулась; старшие пошли добровольцами в Армию, младшие же принялись за грамоту.

    И все приходилось делать при близости боевых позиций.

    В последних числах августа в Ставрополь приехал Деникин. Население устроило весьма торжественную встречу. Почти для всех его приезд был действительно праздником, и огромное большинство жителей по мере сил и возможностей старались оказать Командующему свое внимание.

    Общий тон высказанных многочисленными депутациями приветствий несколько нарушил В. M. Краснов, и тут неутерпевший, чтобы не наплести в своей речи о значении достигнутых революцией свобод и об учредительном собрании.

    Два же главных застрельщика оппозиции, приготовившиеся наговорить какой-то революционной дряни, были еще с утра посажены начальником штаба Глазенапа на гауптвахту, где благополучно и митинговали вдвоем до отъезда Командующего.

    В сентябре месяце часть освобожденной губернии энергично приводилась в порядок. Все мобилизации и поставки от населения исполнялись точно и без особых трений. Губернская машина работала полным ходом.

    Но военное положение стало ухудшаться. Большевики все более и более напирали на Ставрополь с юга. Этот напор однако удавалось сдерживать, и в общем жизнь протекала еще спокойно.

    В течение сентября в Армии произошли некоторые переформирования. Между прочим, 1-я отдельная Кубанская казачья бригада Глазенапа была развернута в 4-ю дивизию, в которую, кроме этой же бригады, вошла еще и стрелковая бригада (в составе 1-го и 2-го стрелковых полков) и вспомогательные части.

    В то время в Армии было четыре отдельных дивизии: 1-я Казановича, 2-я Боровского, 3-я Дроздовского и 4-я Глазенапа. Конница преимущественно была казачья, главным образом кубанская, состоявшая из двух дивизий: 1-й Покровского и 2-й Улагая и нескольких отдельных отрядов.

    Регулярная конница находилась в зачатке, и 1-я конная дивизия состояла пока из двух офицерских конных полков: прочие полки были казачьи. Начальником 1-й конной дивизии быль Эрдели, но он уехал в командировку, и ею временно командовал Врангель, назначенный в 1-ю конную дивизию тотчас же по своем прибытии в Армию.

    Формирование новых конных полков (Запасного кавалерийского и Инородческого) также подвигалось: задержка происходила от недостатка материальной части и особенно седел, для выделки которых пришлось создавать особую мастерскую.

    С Инородческим полком возникли еще и некоторые «политические осложнения». Неожиданно в калмыцких степях объявились какие-то знатные иностранцы, передавшие калмыкам от имени кн. Тундутова повеление служить не в Добровольческой, а в Астраханской армий. В подтверждение же астраханского могущества эти господа раздавали калмыкам трехрублевые ассигнации, возымевшие на инородческие умы свое действие, и калмыки слегка зашумели.

    Решительное вмешательство Деникина сразу прекратило такое безобразие, и астраханские вербовщики скрылись. Тем не менее часть калмыков из запасной сотни и из полка удрала и потонула в необъятном просторе Манычских степей.

    XXXVI

    Увеличившиеся боевые силы Глазенапа скоро опять уменьшились. Командиром стрелковой бригады им предназначался Уваров, много поработавший над ее созданием и тяготившиеся административной службой. Но вследствие постоянных на него жалоб губернской оппозиции за его «крайне реакционное» направление, был не в чести в штабе Армии, и вместо него командиром бригады Командующий назначил генерал-лейтенанта Станкевича, бывшего корпусного командира, георгиевского кавалера 4-й и 3-й степенен, во всех отношениях человека заслуженного и почтенного. Будучи по службе и по возрасту значительно старше Глазенапа, он видимо тяготился таким подчинением и, числясь командиром бригады, фактически им не был. По распоряжению Деникина Станкевичу дали отдельный отряд, подчиненный непосредственно Командующему, в составе сформированных Станкевичем польских частей, 2-го стрелкового полка и казаков.

    При таком положении стрелковая бригада 4-и дивизии перестала существовать, так как остался лишь один 3-й стрелковый полк.

    Вскоре 1-й стрелковый полк, усиленный двумя сотнями Черноморцев, был двинут в Влагодаренский уезд и овладел селом Петровским, где и остался, ведя боевые действии против большевиков к востоку от Петровского.

    В этом районе в двадцатых числах сентября начались упорные бои против значительных сил большевиков, подошедших от Каспийского моря и с низовьев Волги. Большевики прорвали слабые части стрелков и захватили Петровское. Добровольцы понесли значительные потери. 1-ый стрелковый полк, потерявший более половины своего состава, был вынужден отступить.

    25-го сентября скончался основатель и Верховный Руководитель Добровольческой Армии Генерал-Адъютант М. В. Алексеев. Деникин сделался Главнокомандующим Армией. В тот же день были учреждены должности двух его помощников, которыми Деникин назначил Генерала от Кавалерии M. А. Драгомирова и Генерал-Лейтенанта А. С. Лукомского.

    В первых числах октября Врангель с 1-й конной дивизией, усиленной еще некоторыми казачьими частями, наносить непрерывные удары большевикам на Кубани. Полчища Таманской красной армии уже искали выхода на север. Вывозя свое военное имущество и награбленную добычу по единственной, бывшей в их распоряжении, Владикавказской железной дороге, в направлении на Минеральные Воды, они стремились овладеть Ставрополем, чтобы расчистить себе путь отхода через богатую восточную часть Ставропольской губернии.

    Между Ставрополем и Невинномысской шли упорные и непрерывающиеся бон. Не менее сильные бои происходили под Армавиром.

    Распоряжением Главнокомандующего начальствование над всеми войсками, находившимися в Ставропольской губернии, было возложено на Боровского. Это давало в конце концов единоначалие. Глазенап остался только военным губернатором. Ему подчинялись две сотни Черноморцев, слабый по численности 1-й стрелковый полк, Запасный кавалерийский, Инженерная рота и 4-й Запасный батальон, при чем переменный состав последнего был взят целиком на пополнение частей 3-й дивизии. Сформированные Глазенапом Запасные батальоны вошли частью в состав дивизий, а частью поступили в распоряжение Начальника Запасных Частей, подчинявшегося Дежурному Генералу Армии.

    Инородческий полк перешел в группу Боровского. У самого Боровского состав частей часто менялся, так как из его 2-й дивизии постоянно выдергивались полки на поддержку других боевых фронтов; его же фронт занимал огромное протяжение.

    Большевики на Кубани были уже окружены. С запада на них напирала дивизия Казановича, с юга их гнал Врангель, с севера не пускал Боровский. К тому же носившийся по Кавказу Шкуро, появлявшийся то в поднятом им против большевиков Баталпашинском уезде, то в Кисловодске, — лишал красных возможности планомерного отхода на Кавказ.

    Но вся масса красной Таманской армии, в несколько десятков тысяч человек, была по сравнению с добровольцами настолько плотна и велика, что естественно постоянно рвала тонкий обруч охватившего их кольца.

    В десятых числах октября группа Боровского усилилась еще и частями 3-й дивизии. Но эти части, истрепанные и обессиленные непрерывными боями под Армавиром, нуждались в отдыхе.

    Усталость войск, особенно под Ставрополем, где обстановка заставила Боровского прибегнуть к обороне, являющейся в гражданской войне труднейшим видом боя, давно замечалась. Она еще усилилась с переменой погоды и октябрьскими холодными ночами, чувствительными для плохо одетых добровольцев.

    12-го октября большевики повели наступление значительными силами и потеснили добровольческие части почти к дер. Татарке, находившейся от Ставрополя в 12 верстах.

    На другой день обозначилось наступление красных и по направлению дер. Надежда: видимо, они хотели охватить Ставрополь и с востока.

    В тот же день днем Глазенап ездил на позиции. В разговоре с Боровским, последний признавал положение очень трудным, но далеко не безнадежным и считал Ставрополь в безопасности. Жаловался только на Дроздовского, недостаточно хорошо выполнявшего его распоряжения.

    Под вечер приехавшие в Ставрополь Боровский и Дроздовский были у Глазенапа, и Глазенап снова спросил Боровского, как он считает положение.

    Определенного ответа Боровский дать, понятно, не мог, ибо вообще ни один начальник не может ручаться за исход операции, — но все же высказывался успокоительно.

    О правильной эвакуации Ставрополя, не приходилось и думать. Чтобы эвакуировать все, надлежало к такой эвакуации приступить еще недели за две, за три. Но тогда поднялся бы большой шум, весьма подбодривший всех большевиков и внешних, и внутренних и, конечно, был бы не в пользу добровольцев.

    Учитывая все же возможность оставления города, Глазенап 13-го вечером вызвал срочно подвижной состав и паровозы и отдал секретное распоряжение о порядке эвакуации больных и раненых, которых к тому времени скопилось до трех тысяч.

    Б ночь на 14 октября, около двух часов, большевики атаковали близ дер. Татарки дивизию Дроздовского и несколько ее потеснили, но до Татарки не дошли.

    После двухчасового разговора по аппарату Боровского с Романовским выяснилось, что обстановка на фронте не даст возможности подкрепить Боровского свежими силами. К пяти часам утра Боровский, уходя из аппаратной комнаты, высказал свое опасение за исход операции.

    Немедленно Глазенап распорядился об эвакуации раненых и семейств служащих.

    Благодаря принятым мерам, в десяти часов из Ставрополя отошли эшелоны со всеми больными и ранеными, за исключением восьми очень тяжело раненых, перенесенных немедленно в городскую лечебницу, где они были положены вперемешку с ранеными большевиками.

    До одиннадцати часов отошли и другие эшелоны, в которых были отправлены семьи офицеров, гражданские служащие с их семьями, духовенство и словом все то, что хотело уехать. Последний добавочный эшелон ушел полупустым. Остались лишь те, кто не решился бросить на произвол судьбы свое имущество, которое вывезти вообще невозможно, даже при самой планомерной эвакуации.

    Также успели вывезти наиболее важные дела. Содержимое казначейства и государственного банка под охраной городской стражи выступило походным порядком в направлении на Кавказскую. Таким же походным порядком отправилась в полном своем составе и Ставропольская тюрьма, конвоируемая пешим эскадроном Запасного кавалерийского полка.

    К часу дня в Ставрополе из администрации оставался только Военный Губернатор с частью своего штаба, двумя сотнями Черноморцев и полусотней конных партизан. К этому времени большевики, обойдя город с востока, заняли уже вокзал Армавир-Туапсинской жел. дороги. Владикавказский вокзал был еще в руках добровольцев и занимался эскадроном калмыков.

    Около двух часов Боровский получил донесение, что Корниловский полк, совершивший перед этим чудовищный переход из-под Маныча, — атаковал дер. Надежда, но теснимый со всех сторон противником, принужден был отступить.

    После этого Боровский решил оставить Ставрополь и в три часа дня выехал со штабом из города. Получив извещение Боровского об оставлении им Ставрополя, через полчаса выехал и Глазенап. В районе вокзала уже шел бои. К ночи Глазенап со штабом перешел в станицу Рождественскую, в двадцати верстах к югу от Ставрополя.

    На другой день две сотни Черноморцев также ушли к Боровскому, а у Глазенапа осталась полусотня партизан, Инженерная рота и малочисленный 1-й стрелковый полк: последний нес охранную службу при эвакуированных эшелонах, а Инженерная рота отправилась на станцию Кавказскую для пополнения.

    Запасный кавалерийский полк уже получил приказ поступить в распоряжение Корвин-Круковского, командированного Деникиным в Крым, и потому шел походом на Тамань. Туда же, по сдаче ставропольских арестантов в Екатеринодарскую тюрьму, должен был идти и его пеший эскадрон.

    Таким образом вся 4-я дивизия Глазенапа разошлась по частям.

    XXXVII

    Начиная с 14-го октября район Ставрополя сделался местом упорных и кровопролитных боев. 15-го октября большевики заняли город, а в течение 16-го и 17-го октября выдвинулись от Ставрополя к северу и овладели с. Михайловским и ст. Пелагиадой.

    В то же время, на линии железной дороги Кавказская-Армавир, значительный силы большевиков упорно держались перед дивизией Казановича, наступавшего на Армавир. С юга в направлении на Невинномысскую на большевиков напирала конница Врангеля. Боровский, по сдаче Ставрополя, отошел от него в северо-западном направлении и находился на участке Сенгилеевская-Московское. Подчиненные ему части еще вели бой под селом Медвежьим, сдерживая отряды большевиков, наступавших на Медвежье с востока.

    Большевикам удалось напором своей многотысячной массы прорвать сжимавшее кольцо. Теперь для них был открыть путь на север.

    В таком положенiи тянулось время до конца октября. Деникин был почти все время на позициях, и его личное руководство и влияние двигало в бой измотанные и обессиленные добровольческие части.

    Между тем дорвавшиеся до Ставрополя большевики, предались самому отчаянному грабежу давно невиданного ими города. Среди старших большевистских начальников начались недоразумения из-за власти. Вспыхнувшая среди красных эпидемия сыпного тифа в несколько дней свалила до двенадцати тысяч вечно грязных красноармейцев.

    Все это вместе взятое ослабило и разложило их огромный полчища. Потери большевиков убитыми и ранеными определялись также в несколько тысяч.

    Но и добровольцы в свою очередь тоже понесли не малый потери и, как всегда, особенно ощутительные в офицерском состав!.. В эти дни был убить командир Корниловского полка, храбрый полковник Индейкин и тяжело ранен М. Г. Дроздовский, навсегда выбывший из строя и затем скончавшийся от полученной раны.

    В первых числах ноябри сопротивление большевиков удалось, наконец, сломить. Был взят Армавир, занята станция Невинномысская, а конница Врангеля с боем овладела Ставрополем.

    Дав своей дивизии минимальный отдых, через два дня Врангель уже начал преследование большевиков в направлении на с. Михайловское, обходя их фланг и не давая им возможности отойти на север.

    На другой день но взятии Ставрополя Глазенап был на станции Рыдзвянной в поезде Главнокомандующего и затем оттуда отправился в Ставрополь кружными путями, так как железная дорога находилась еще в руках большевиков. Вечером он прибыл в город с несколькими чинами штаба и командой ординарцев. Штаб и все прочее находилось еще в эшелонах на запасных путях различных станций. Партизанская полусотня вышла заранее в район Ставрополя и вошла в подчинение Врангеля.

    Ставрополь за три недели хозяйничанья большевиков подвергся сильному разорению. Покидая город, большевики оставили кучи мусора, навоза и трупов. Но самое тяжелое их наследие заключалось в брошенных ими раненых и сыпно-тифозных больных. Последних было до восьми тысяч, и помимо того, что они занимали ряд казенных зданий, часть их размещалась еще по обывательским квартирам.

    Созданный красными очаг сыпного тифа причинил не мало хлопот. Тифозная зараза расползлась по городу и в короткий промежуток времени охватила значительное число жителей. Не убереглись от тифа и войска, потерявшие умершими гораздо больше, чем убитыми и ранеными.

    В первые дни работа налаживалась особенно трудно, так как эвакуированные губернские учреждения еще не прибыли, а по прибытии не могли занять своих помещений, разбитых и разграбленных.

    Не обошлось по началу и без некоторых трений между начальниками. В то время в Ставрополе стоял и Врангель, командовавший 1-й конной дивизией, и начальник 1-й дивизии Казанович: один другому подчинен не был.

    Только около 10-12 ноября Врангель и Казанович выступили из Ставрополя, и в нем единоличным хозяином остался Глазенап.

    Многое приходилось восстановить, многое налаживать сызнова. Городское самоуправление, считавшее Глазенапа виновником сдачи Ставрополя и невывоза при эвакуации городского ломбарда (о чем должны были бы заботиться сами отцы города), подсчитывало свои личные убытки и занялось немедленно новыми кляузами.

    XXXVIII

    Главнокомандующему был послан ряд жалоб. Первая жалоба, подписанная городским головой и несколькими гласными, заключалась в том, что военный губернатор никогда не считается с общественным мнением и городской думой, являющейся его выразителем. Жалоба была наивная, а юридически и безграмотная.

    Вторая жалоба от тех же гласных изливала на Уварова обвинение в том, что он своим некорректным поведением с представителями думы возбуждает против Армии справедливое негодование населения. Нелюбимый в штабе Командующего Уваров получил назначение в резерв чинов, т. е. попросту его уволили от должности в угоду нахальным демагогам.

    Следующая жалоба была на Глазенапа за действия Корнета Левина, командовавшего партизанской полусотней и находившегося во временном распоряжении штаба Врангеля.

    Этот Корнет, в мире Статский Советник почти пятидесятилетнего возраста, ухитрившийся сохранить, не смотря на участие в Русско-Китайской, Русско-Японской, Русско-Германской и, наконец, гражданской войнах, невинность своего корнетского чина, — проявил несколько излишнюю жестокость. Окружив в одном из кварталов Ставрополя роту большевиков, он перебил всех красных, за исключением одного, который, будучи ранен, дополз до какого-то общественная деятеля и нарассказал нечто невероятное о зверствах «кадет».

    С военной точки зрения, конечно, в поступке Левина не заключалось ничего противозаконного.

    В это время в штабе Армии издавалось весьма любопытное печатное слово, под названием ,,Изнанка, где писались особые сводки, предназначаемые лишь для сведения старших начальников.

    Такая литература, видимо, имела целью ознакамливать Главное Командование с неприкрашенной действительностью и той закулисной стороной дела, которая всегда так трудно уловима для верхов власти.

    Не говоря уже о том, что подобное дело требует от его руководителей и исполнителей огромного знания людей, всесторонней подготовки, жизненного опыта и безусловной честности, — оно всегда было и будет труднейшей отраслью государственного управления.

    Вся русская и европейская история достаточно показала, насколько трудно иметь надежную осведомительную машину, a тем более — в период народной смуты, при неустойчивости умов, партийной борьбе и лицеприятии.

    И вот, в этой-то интимной газете, кажется уж располагавшей всеми сведениями о распоряжениях Командующего, a тем более о его приказах, появилась заметка с обвинением Глазенапа в сдаче Ставрополя. Кто, кто, а уж писатели «Изнанки» должны были бы знать, что Глазенап задолго до эвакуации Ставрополя ничем не командовал, a следовательно, и не мог быть причастным в октябре месяце к его оставлению.

    В той же «Изнанке» была еще статейка о том, что в ночь оставления Ставрополя Глазенап находился в каком-то кабаре, устроенном одним из благотворительных учреждений.

    Впоследствии, когда торопливым писакам к их великому конфузу показали соответственные приказы Деникина о назначении командующим Ставропольской группой Боровского, а также объявление благотворителей, что несостоявшееся вследствие эвакуации кабаре переносится на другое время, сотрудники «Изнанки» покаялись в своем заблуждении, ссылаясь на плохую агентуру. Последняя же состояла опять-таки из губернской оппозиции, всюду проникавшей и везде подкапывавшейся под власть.

    Единственно, кто в это время немного угомонился, — это В. М. Краснов. Во время двухнедельного господства в Ставрополе большевиков погибла оставшаяся в городе из-за болезни его семья.

    Познав на близких прелести большевизма, Краснов значительно сдвинулся вправо, но и то не надолго. Через полтора года неисправимый демагог принимал деятельное участие в гибели добровольцев и спас от заслуженной кары не мало большевиков, выпустив последних из Екатеринодарской тюрьмы.

    Поднялась еще с канцелярского дна штаба Главнокомандующего старая жалоба, нелепая и постыдная для писавших ее русских людей.

    Еще в августе, от Дежурного Генерала все старшие начальники Армии получили телеграмму с извещением о мученической кончине ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА и ЕГО Августейшей Семьи. В телеграмме была приписка, что Командующий приказал отслужить во всех войсковых частях панихиды об убиенном ИМПЕРАТОРЕ.

    Копия телеграммы с соответствующей припиской Начальника Штаба была, передана во все строевые части. Вместе с тем, такая же копия была послана к Архиепископу, с надписью начальника штаба для сведения и с припиской, что Военный Губернатор просит распоряжения о назначении в соборе служения панихиды.

    В тот же день на улицах было расклеено объявление с извещением, что в соборе будет отслужена панихида по ГОСУДАРЕ ИМПЕРАТОРЕ и ЧЛЕНАМЪ ИМПЕРАТОРСКАГО ДОМА и указано время начала богослужения. Эти же объявления были разосланы и во все казенные и общественные учреждения. Панихида весьма торжественная была отслужена в соборе, a кроме того, по распоряжению духовной власти панихиды служились и в других церквях.

    Кроме военных, на панихиде присутствовали гражданские чины, очень много частных лиц, многие гласные думы и вообще значительное число различных по своему положению людей.

    Служились панихиды и в освобожденных от большевиков деревнях при переполненных молящимися храмах.

    Но в русском Ставрополе нашлись русские люди, которые пожаловались Верховной Власти на то, что Военный Губернатор приказал им быть в соборе на панихиде по русском ЦАРЕ.

    Никакого приказа не было, это была ложь, приказ был бы даже странен, так как нельзя было и представить, что в части освобожденной от большевиков России найдется хоть один русский, не пожелавший отдать последний долг своему ГОСУДАРЮ.

    A такие люди нашлись, да еще нашлись и другие, которые рассматривали жалобу и над этой жалобой думали, докладывать ее Командующему или сделать предварительное расследование.

    Все забывается очень скоро, и Ставропольская оппозиция забыла, что два месяца до этого она смиренно ходила по весьма внушительному «приказу» на всякие большевистские митинги и в страхе выслушивала угрозы и издевательства, заискивающе пресмыкаясь перед комиссарами из фармацевтов.

    Приходило ли ей тогда в голову жаловаться или протестовать против действительных зверств, чинимых большевиками?

    А Деникин лишь «звал» всех строить государство, в котором «было бы хорошо и правым и левым». Нужна ли была многим «левым» Россия? Не был ли этот призыв тоже утопией, разлетевшейся в прах при прикосновении с беспощадной действительностью жизни?

    XXXIX

    В двадцатых числах ноября Врангель при очень трудной обстановка со своим 1-м конным корпусом (развернутым из 1-й конной дивизии и приданных ей частей) продвигался вперед в направленiи на г. Святой Крест. Правее его наступала дивизия Казановича.

    В ноябре снова произошли некоторые переформирования. В частности из 4-й дивизии Глазенапа была взята Кубанская бригада, которая вошла в состав 3-й Кубанской дивизии. Инженерная рота поступила в распоряжение Ляхова, а 1-й и 2-й стрелковые полки переданы в распоряжение начальника 3-й дивизии Май-Маевского, назначенная вместе с тем и начальником Ставропольского гарнизона. 4-я дивизия была расформирована, a затем вновь сформирована из новых частей, находившихся в Крыму.

    В распоряжении Военного Губернатора остался лишь Инородческий конный полк, при котором Глазенап продолжал собирать кадры Тверских, Нижегородских и Северских драгун. В начале 1919 года эти кадры были выделены, и составленный из них Сводный полк Кавказской Кавалерийской дивизии, под командой Генерального Штаба Полковника П. В. Попова, выступил из Ставрополя на фронт.

    Май-Маевский, неизвестно почему, расформировал 1-й Стрелковый полк, а 2-й стрелковый оставил в Ставрополе. Сам же уехал со своей 3-й дивизией в Донецкий каменноугольный район. 2-й стрелковый полк подчинили Военному Губернатору, и он нес караульную службу в городе.

    Вскоре корпус Врангеля и дивизия Казановича были объединены в группу, которой командовал Врангель. Группа вела упорные бои в восточной части губернии почти до половины декабря. Только в декабре Врангелю удалось нанести окончательный удар, после которого он скоро занял Святой Крест. Жалкие остатки Таманской армии частью сдались, частью же разбежались в пустынных прикаспийских равнинах.

    В декабре успешно развивались бои и на Кавказе, где очищался от большевиков Минераловодский район.

    В это время подходил к разрешению один из самых жгучих вопросов о единстве военной власти. Велись переговоры с Доном, где Донская армия начала терпеть сильные поражения от большевиков, захвативших некоторые северные округа.

    В результате переговоров Донская Армия подчинилась Деникину; Атаман Краснов в силу весьма сложных причин ушел, а его место занял А. П. Богаевский, разделивший с добровольцами в свое время всю тяжесть Корниловского похода.

    Деникин сделался Главнокомандующим Вооруженными Силами на юге России. Командующим Добровольческой Армией был назначен Врангель.

    Возглавление Деникиным «Вооруженных сил на юге России» официально произошло «по соглашению» с Атаманами Кубанского и Донского казачьих войск, бывших в то время не только лишь Атаманами в прямом значении этого слова, но вместе с тем и «президентами» казачьих «государственных образований» с весьма сложными и неустойчивыми конституциями.

    «Соглашение» было достигнуто не сразу, и как оба Атамана, так и Деникин пошли на уступки, непредвещавшие ни той, ни другой стороне ничего прочного.

    Главы казачьих государств отдали Деникину свою боевую силу, а Глава будущего обще российского Государства отдал им часть своей государственной власти, при чем в отношении даже полученной им силы быль поставлен в положение начальника почти времен «керенщины», т. е. юридически полноправного лишь в отношении «боевых» распоряжений.

    Такое единоначалие в годы лихолетья, конечно не обещало ничего прочного и устойчивого.

    Продолжал спасение России под русским флагом, Деникин принужден был базироваться на «мозаичный» тыл, над которым развивались флаги всевозможных «самоопределенцев».

    XL

    Обозначившийся военный, a затем и политический крах Германии не замедлил отразиться и на юге России.

    С одной стороны он принес за собой и неизбежное падение гетманской Украины, а с другой—окончательно определил положение европейской политической обстановки и разрешил последние сомнения в «ориентации».

    Казалось, что антибольшевистская Россия, бывшая в союзе с победителями, выходила на ясную и широкую мировую дорогу. Все взоры русских людей естественно обратились к союзникам, ожидая от последних, если и не полной уплаты боевых долгов, то во всяком случае помощи, не менее искренней, чем была в свое время для них помощь боевых армий, спасших ценою русской крови народы западной Европы.

    С поддержкой иностранного снабжения и сравнительно небольшой военной силы Главное Командование могло рассчитывать в кратчайший срок справиться с большевиками, тем более, что ряд и других русских окраин, — Сибирь, Север и Прибалтика начали также успешно развивающуюся борьбу.

    Но в этом вопросе русский юг ожидало сильнейшее разочарование.

    Прибытие представителей союзников произвело крайне несерьезное впечатление. Их поведение ясно показало, что «союзные» правительства совершенно и не собирались считать юг России, как «политическую державу». A явившиеся в Екатеринодар иностранцы смотрели на добровольческое дело тем особым взглядом, который выработался у «культурных» европейцев по отношению к африканским и другим колониям.

    Великая трагедия русского народа была им чужда и непонятна и вызывала в лучшем случае простое любопытство. Действия «союзников», начиная от гнусных и наглых предложений, сделанных французским капитаном Фуке Донскому Атаману и кончая Одесской эпопеей, ясно показали, что юг России одинок.

    Если французы и англичане сплавили в Новороссийск немного военных запасов, ненужных самим, то это была, конечно, не помощь, а лишь коммерческое предприятие, диктуемое финансовыми соображениями.

    Новый 1919 год сулил и новые надежды, и новые тяготы.

    Территории расширялись, армии увеличивались, «тыл» мало по малу налаживался, но на ряду с тем назревали военные события на Дону, грозившие Дону тяжелой катастрофой.

    Вооруженные силы на юге России должны были вместе с тем выйти из периода «походной государственности» и начать готовиться к государственному строительству в обще-российском масштабе.


    Апрель 1922 г.
    Митава.

  • Источник — http://white-force.ru/

    Обсудить на форуме...

    фото

    счетчик посещений



    Все права защищены © 2009. Перепечатка информации разрешается и приветствуется при указании активной ссылки на источник. http://providenie.narod.ru/

    Календарь
     
     
     
     
    Форма входа
     

    Друзья сайта - ссылки

    Наш баннер
     


    Код баннера:

    ЧСС

      Русский Дом   Стояние за Истину   Издательство РУССКАЯ ИДЕЯ              
    Сайт Провидѣніе © Основан в 2009 году
    Создать сайт бесплатно