Поиск

Навигация
  •     Архив сайта
  •     Мастерская "Провидѣніе"
  •     Добавить новость
  •     Подписка на новости
  •     Регистрация
  •     Кто нас сегодня посетил

Колонка новостей

Чат
фото

Ваше время


Православие.Ru

Видео - Медиа
фото

Статистика


Онлайн всего: 2
Гостей: 2
Пользователей: 0

Форма входа

Помощь нашему сайту!
рублей Яндекс.Деньгами
на счёт 41001400500447
( Провидѣніе )

Не оскудеет рука дающего


Главная » 2010 » Апрель » 22 » • Николай II • Дорога на Голгофу • Свидетельствуя о Христе до смерти... •
14:57
• Николай II • Дорога на Голгофу • Свидетельствуя о Христе до смерти... •
 

providenie.narod.ru

 
фото
  • Предисловие
  • Часть первая Крестный путь
  •   Глава 1. Псковская Гефсимания
  •   Глава 2. Керенский и судьба Царской Семьи
  •   Глава 3. Тобольск
  •   Глава 4. Миссия комиссара Яковлева
  • Часть вторая Организаторы убийства Царской Семьи: кто они?
  •   Ленин
  •   Свердлов
  •   Яков Шифф и тайные организации Запада
  • Часть третья Екатеринбургская голгофа
  •   Глава 1. «Только видим кресты на куполах церквей…»
  •   Глава 2. Охрана Дома особого назначения
  •   Глава 3. Последние недели и подготовка к убийству
  • Часть четвертая Екатеринбургское злодеяние
  •   Глава 1. Версии мотивов преступления
  •   Глава 2. Версия ритуального убийства
  •   Глава 3. Екатеринбургское злодеяние в свете ритуального убийства
  • Заключение
  • Библиография

    Светлой памяти Святейшего Патриарха Московского и Всея Руси Алексия II

    Предисловие

    Прошло 90 лет с тех пор, как в полуподвальном помещении Дома Ипатьева в городе Екатеринбурге были убиты свергнутый с престола Император Николай Александрович, Императрица Александра Федоровна, Наследник Цесаревич Алексей Николаевич, Великая Княжна Ольга Николаевна, Великая Княжна Татьяна Николаевна, Великая Княжна Мария Николаевна, Великая Княжна Анастасия Николаевна и четыре верноподданных (доктор Е. С. Боткин, комнатная девушка А. С. Демидова, лакей А. Е. Трупп, повар И. М. Харитонов), добровольно принявших смерть за своего Царя. Тогда же 88 лет тому назад белым следствием была открыты первая страница уголовного дела по факту этого убийства. В течение нескольких месяцев 1918–19 годов сменилось три следователя, расследовавших это дело. Работа первых двух (Наметкина и Сергеева) была признана властями неудовлетворительной, и в начале 1919 года дело принял к своему производству следователь Н. А. Соколов. Волею обстоятельств, это уголовное дело стало для Соколова тяжким крестом, который он пронес всю оставшуюся жизнь. Прообраз этого креста возвышается теперь над его могилой на кладбище маленького французского городка Сальбри с надписью: «Правда Твоя — Правда во веки». Чем больше Соколов вникал в материалы уголовного дела, чем тщательнее он исследовал вещественные доказательства, чем больше он знакомился с показаниями свидетелей и обвиняемых, тем больше открывалась перед ним картина чудовищного изуверского преступления, жертвой которого стала Царская Семья. Допросив свидетелей и обвиняемых, проведя осмотр Дома Ипатьева, пройдя пешком шаг за шагом 20 верст от Екатеринбурга до урочища «Четырех Братьев» на Старой Коптяковской дороге, осмотрев местность вокруг этого урочища, проведя необходимые криминалистические экспертизы — Соколов пришел к однозначному выводу, что Царская Семья была убита, трупы ее расчленены и сожжены при помощи бензина, а обугленные останки уничтожены серной кислотой. Свое представление о том, как произошло само убийство Царской Семьи, Соколов строил исходя из показаний обвиняемого П. Медведева, А. Якимова, Ф. Проскурякова. Те утверждали, что Царская Семья была расстреляна в полуподвальной комнате Дома Ипатьева ночью 17 июля командой «латышей» под руководством коменданта Дома Особого Назначения Янкеля Юровского, лично убившего Государя. В пользу этой версии говорили и многочисленные следы от пуль в стенах и полу комнаты нижнего этажа, на которую указывали свидетели и следы замывки крови. Но Соколову было не суждено довести расследование до конца. Неудача белых привела к окончанию его следовательской работы в России. Увозя с собой материалы следствия, Соколов покинул пределы России и продолжал свое расследование в эмиграции. Но при всей тщательности расследования, Соколов не мог до конца восстановить картину преступления, так как не были арестованы и допрошены главные организаторы и исполнители убийства: Свердлов, Юровский, Голощекин, Сафаров, Войков и другие. Не были до конца изучены их заграничные связи с тайными организациями сыгравшими, по целому ряду свидетельств, важную, а может быть, и решающую роль в организации преступления. Соколов умер, лишь подойдя к изучению этой таинственной стороны Екатеринбургского злодеяния.

    Кроме отсутствия у Соколова времени и возможностей, были еще одни обстоятельства, мешающие его расследованию. В течение всего следствия ему противодействовали не только красные агенты, в большом количестве оставшиеся в тылу белых, но и весьма неоднозначная позиция по расследованию злодеяния со стороны «верховного правителя» адмирала А. В. Колчака. Как известно, Колчак находился в очень сильной зависимости от западных политических сил, в первую очередь от английских и американских. Именно представители этих сил сыграли первостепенную роль в свержении и заточении Императора Николая II. Понятно, что эти силы не были заинтересованы в раскрытии Екатеринбургского злодеяния. В связи с этим, весьма любопытен следующий документ. Это Предписание адмирала Колчака генералу М. К. Дитерихсу от 10.04.1919 года об организации правительственной помощи следствию Соколова. Интересен не сам документ, а комментарий Дитерихса на полях этого предписания. Вот он: «Верховному Правителю очень не хотелось выдавать мне это предписание. /…/ Причина этому кроется в том, что за период с 1-го марта, в Верховном Правителе произошёл перелом в пользу жидо-немецкой партии, и поэтому выявление картины обстоятельств убийства в полной мере было для него неприемлемо».[1]

    Не стоит обращать внимание на определение тех сил, которые давили на Колчака, как «жидо-немецкая партия». Генерал Дитерихс был убеждён, что во всем, что произошло с Россией виноваты немцы и евреи. Гораздо важнее другое: Колчаку было невыгодно тщательное расследование дела по убийству Царской Семьи.

    Сами организаторы преступления сделали все, чтобы скрыть истинные обстоятельства этого убийства. С первых же часов после убийства они организовали целую кампанию лжи и дезинформации, многие элементы которых живы до сих пор. Долгое время нас пытались уверить, что Царская Семья была расстреляна по постановлению Уральского Совета, принявшего решение, так сказать, по собственному почину, без согласия Москвы. Эта набившая оскомину ложь привела к тому, что в годы перестройки, да и в сегодняшней историографии, возобладало другое не менее ошибочное мнение, что Царская Семья была убита по воле большевистского правительства, которое руководствовалось политическими соображениями. Иные даже уверяют, что убийство Царской Семьи было осуществлено по личному приказу Ленина, который тем самым «мстил за брата».

    Между тем, по нашему мнению, гибель Императора Николая II и его Семьи была обусловлена всей жизнью и деятельностью последнего Самодержца и тем нравственным выбором, который он сделал в начале своего царствования и которому был верен всю жизнь: верности Христу, России и долгу царского служения.

    В условиях невозможности одоления духовного кризиса обыкновенными материальными способами Николаю II оставался только один путь: мученичества на престоле и принесения себя в жертву во имя спасения России.

    У Царя было два выхода: поддаться соблазнам лукавого века и рухнуть в эту пропасть вместе с Россией или ценой принесения себя в жертву попытаться спасти Россию если не для этого века, то для будущего, дать ей возможность оправдаться на Страшном Судище Христовом. Николай II выбрал последнее: «Может быть, для спасения России необходима жертва — я готов стать этой жертвой».

    Только поверхностный и схоластический, материалистический ум назовет эту цель Царя химерической. Православный же человек поймет и преклонится перед неземным ее величием.

    Это хорошо понимал такой Светильник Земли Русской как преподобный Иоанн Кронштадтский: «Царь у нас праведной и благочестивой жизни. Богом послан ему тяжелый крест страданий, как своему избраннику и любимому чаду, как сказано тайновидцем судеб Божиих: „Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю (Откр. 3, 19). Если не будет покаяния у русского народа, конец мира близок. Бог отнимет у него благочестивого Царя и пошлет бич в лице нечестивых, жестоких, самозваных правителей, которые зальют всю землю кровью и слезами“».[2]

    Именно эти нечестивые, жестокие и самозваные силы, воспользовавшись все большим отступничеством от христианской веры европейского общества, его безответственностью и легкомысленностью, алчностью и неразборчивостью в средствах буржуазии, в начале ХХ века повели мощное наступление на сами основы христианской цивилизации и христианской государственности. Эти силы стремились мировому господству, хотя и тщательно скрывали это. Главным препятствием на пути к этому мировому господству была Православная Россия и Православный Царь. Николай II вел всю свою жизнь непримиримую войну. Эти силы рядились в одеяния различных политических партий и движений, прикрывались различной идеологией и даже прятались за маской религии. Но, несмотря на разноцветье политического и идеологического камуфляжа, все эти силы были объединены одним служением — служением злу.

    ХХ век, как никакой другой, явил собой наступление сил зла, и исторический подвиг Императора Николая II как раз заключался в том, что все свое царствование он вел непримиримую войну с мировым злом, с идеологией зла, которая год от года все более преобладала в истории государств и народов. Между тем вопросы добра и зла почему-то считаются подавляющей массой современных историков, «не историческими». Они склонны относить их к богословию, литературе, философии, к фольклору, к чему-либо другому — только не к истории. Результатом этой колоссальной ошибки становится секуляризация исторической науки, ее огрубление и примитивизация. В самом деле, отбрасывая влияние борьбы добра и зла на жизнь как отдельного человека, так и на судьбу государств и народов, мы неминуемо скатимся к изучению мертвых терминов, в чем так преуспели как советская, так и современная западная историография.

    В свое время писатель А. И. Солженицын сказал: «люди забыли Бога». Эта «забывчивость» привела не только к Соловкам и Освенциму, но и к вытравливанию христианской морали из душ людей, а также из науки, культуры и искусства. В результате в исторической научной и околонаучной среде появилось такое понятие, как «объективность» историка, под которой подразумевается, что историк не должен принимать ни чью сторону, а со спокойствием статиста приводить факты, давая возможность читателю самому делать выводы. Такой «объективистский» подход, говорят нам, дает историку единственную возможность быть свободным от идеологии. Нечего и говорить, что такая позиция неприемлема для историка-христианина. Спаситель призывает нас не к «объективности», но к следованию за Истиной. «Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное; Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня; Радуйтесь и веселитесь, ибо великая ваша награда на небесах». (Мф. 5, 11) Мы открыто говорим, что у нас есть Учение, которому мы следуем, есть идеология — это Учение Христово, это учение нашей Православной Церкви. И это Учение вовсе не мешает нам пытаться правильно видеть исторические события, наоборот, оно помогает нам, открывает нам глаза там, где ни одна наука, ни один «объективизм» ничего поделать не могут. Только православный взгляд на исторический процесс способен показать его объективно, отметая все человеческие условные «измы».

    Таким образом, историк-христианин должен не уподобляться патологоанатому, равнодушно констатирующему увиденное, а быть борцом за правду Христову. Конечно, это вовсе не означает, что он должен упрощать историю, искажать исторические факты или подгонять их под свои выводы. Но то, что в этих выводах он должен руководствоваться учением Спасителя, любовью к своему земному Отечеству, стремлением к исторической правде, — бесспорно. Другими словами, труд историка-христианина это — своего рода православное служение, целью которого, как и всякого христианского служения, есть прославление Христа и посрамление Его врагов. Пропускать через призму христианства оценку исторических деятелей и исторических событий — вот в чем суть православного историзма.

    Это православное видение истории позволяет нам полнее и объективнее взглянуть на те исторические процессы, которые развернулись в мире в начале ХХ века. Мы не будем сейчас касаться всех социальных, экономических, военных и культурных аспектов, ставших причиной колоссальных потрясений начала ХХ века. Одно бесспорно: в ХХ веке, впервые в таких масштабах, влияние на мировую историю получили тайные силы, ставившие своей целью уничтожение христианства и основанной на нем европейской цивилизации. Эти силы получили название «мировой закулисы». Мы понимаем, что это название весьма условное, но иного, наиболее точно отображающего суть этих сил определения, на сегодняшний день не существует. Все крупные потрясения ХХ века были вызваны этой мировой закулисой, которая использовала для достижения своих целей финансовый шантаж, политические амбиции, геополитические противоречия, националистические предрассудки и тому подобное. Средством для прихода к власти этой силы во всем мире была провозглашена «мировая революция». Причем этот термин вовсе не был образным выражением. Мировая революция началась в 1917 году и продолжается до сих пор и главной ее целью является полное изменение человечества, которое путем глобализации и секуляризации должно быть лишено своей неповторимой личностной сути, превращено в единую безликую массу, служащую целям небольшой кучки тайных владык.

    Император Николай II, и в силу своих личных свойств, и в силу того, что он был Русским Православным Царем, не мог не стать главным врагом сил мировой революции. Его уничтожение и как монарха, и как человека стало необходимым условием для победы этой мировой революции, и вследствие этого Император Николай II и его Семья, составляющая с ним единое духовное целое, в сложившихся исторических условиях начала ХХ века неминуемо должны были быть уничтожены силами зла. При этом гибель Николая II не должна была просто означать смерть коронованного властителя: нет, она была призвана уничтожить Россию, как страну, стоявшую на пути этих сил, как страну, бывшую в начале ХХ века наиболее христианской. Кроме того, Россия, а следовательно, и ее Царь стояли на пути мирового владычества тайного духовного агрессора. Не случайно убийство Императора Николая II, «Белого Царя», вызвало чувство глубокого горя у многих людей иноверческого вероисповедания. Историк С. Илюшин писал, что «Русский Государь воспринимался носителем традиционного мировоззрения, независимо от их конфессиональной принадлежности, как полностью соответствующий определенным священным понятиям Миродержец», вот почему один палестинский араб-мусульманин сказал после убийства Царя: «Не думайте, что русский Царь был только русский. Нет, он был также и арабский. Пока он жил, миллионы арабов жили в мире и безопасности».[3]

    Характерны также слова двух татарских мулл Тобольска, сказанные ими в марте 1917 года, когда стало известно об «отречении» Императора Николая II: «Погибла Русь. Прогневали Бога».[4]

    Глава всех буддистов России Пандито Хамбо-лама Дамба Аюшеев утверждает: «С этого момента, когда наши ламы давали присягу Императору России, или исполняли его указы, они воспринимали это как указ от нашего божества Белой Тары. Наш самый уважаемый Пандито Даши-Доржо Итигилов относился к Императору Николаю II и к Цесаревичу, как к нашим святым. Когда в 30-х годах убивали буддийское духовенство — а было уничтожено 16 тысяч буддистских лам, то они шли умирать спокойно потому, что у них был пример Белого царя Николая II».

    Пьер Жильяр очень точно выразил это мировое значение жертвы Царской Семьи: «Государь и Государыня верили, что умирают мучениками за свою Родину — они умерли мучениками за все человечество».[5]

    Русский Царь Николай II интуитивно воспринимался многими духовными авторитетами разных вероисповеданий как главное препятствие на пути зла, или, говоря словами Праведного Иоанна Кронштадтского, Русский Царь, в силу своего Помазания, был Удерживающим, то есть удерживал мир от падения в пропасть апостасии.

    Следует сказать, что эту роль Удерживающего русская монархия играла на протяжении всей своей истории. При этом русские цари вполне осознавали ее. Так, еще Император Александр Благословенный писал в письме княгине Мещерской: «Мы заняты здесь важнейшей заботой, но и труднейшей также. Дело идет об изыскании средств против владычества зла, распространяющегося с быстротою при помощи всех тайных сил, которыми владеет сатанинский дух, управляющий ими. Это средство, которое мы ищем, находится, увы, вне наших слабых человеческих сил. Один только Спаситель может доставить это средство Своим Божественным словом. Воззовем же к Нему от всей полноты, от всей глубины наших сердец, да сподобит Он послать Духа Своего Святого на нас и направит нас по угодному Ему пути, который один только может привести нас к спасению».[6]

    Таким образом, русские цари противопоставляли себя не какой либо отдельной стране или политическому деятелю, а всей совокупности сил мирового зла, стремившегося восторжествовать в человечестве.

    В связи с этим убийство Императора Николая II и его Семьи не было вызвано интересами какой-нибудь одной политической партии или группировки, не было оно и последствием личных амбиций и эмоций. Хотя убийство Царской Семьи пришлось на время господства большевиков, замышлялось и планировалось оно еще до их прихода и было подготовлено всеми предыдущими постфевральскими событиями. Мученический путь Царской Семьи был поэтапным, причем каждый этап был заранее подготовлен и спланирован ее палачами.

    Поэтому убийство Царской Семьи, происшедшее ночью 17 июля 1918 года в Ипатьевском доме г. Екатеринбурга, является не просто преступлением, не просто умышленным убийством, но величайшим злодеянием, оказавшим огромное влияние на судьбы мира. На пути этого мученичества Царская Семья явила величайший нравственный подвиг самопожертвования во имя Правды, во имя России. Как писал тот же Пьер Жильяр: «Их истинное величие не проистекало от их царственного сана, а от удивительной нравственной высоты, до которой они постепенно поднялись. Они сделались идеальной силой. И в самом своем уничтожении они были поразительным проявлением той удивительной ясности души, против которой бессильны всякое насилие и всякая ярость и которая торжествует в самой смерти».

    Кровь Царственных Мучеников тяжким грехом легла не только на русский народ, но и на весь мир, ибо весь мир не сделал ничего, чтобы их спасти. Ипатьевский подвал стал прообразом подвалов ЧК, а дым от коптяковских костров предшествовал крематориям Освенцима и Дахау.

    От осознания всей степени подвига Царской Семьи русским народом во многом зависит и воскрешение самой России. Покойный Святейший Патриарх Алексий II говорил о необходимости истинного всенародного покаяния русского народа за грех цареубийства: «Грех цареубийства, — говорил Патриарх, — происшедшего при равнодушии граждан России, народом нашим не раскаян. Будучи преступлением и Божеского, и человеческого закона, этот грех лежит тяжелейшим грузом на душе народа, на его нравственном сознании. Несколько поколений за это время успело сменить друг друга, но память о совершенном беззаконии, чувство вины за его нераскаянность не изгладились в народе нашем. Убийство Царской Семьи — тяжкое бремя на народной совести, которая хранит сознание того, что многие наши предки посредством прямого участия, одобрения и безгласного попустительства — в этом грехе повинны. Покаяние же в нем должно стать знамением единства наших людей не по форме, а по духу. И сегодня мы, от лица всей Церкви, от лица всех ее чад, усопших и ныне живущих, приносим пред Богом и людьми покаяние за этот грех. Прости нас, Господи! Мы призываем к покаянию весь наш народ…».[7]

    Незримую связь между убиенной Царской Семьей и русским народом, между ее прославлением и воскрешением России, понимают не только верные сыны России, но и ее враги. Ибо, как хорошо сказал следователь Н. А. Соколов: «Страдания Царя — страдание России». Сокрытие правды о Царской Семье и, в особенности, об обстоятельствах ее убийства, до сих пор является одной из главных целей сил зла по отношению к России. Вот почему нам так необходимо изучать и исследовать обстоятельства Екатеринбургского злодеяния 1918 года.

    В связи с этим наш труд преследует несколько иные задачи, чем большинство других исследований, написанных об этом событии в большом количестве. Предыдущие авторы (Н. А. Соколов, М. К. Дитерихс, Р. Вильтон, П. Пагануци, П. Булыгин, В. Александров, Г. З. Иоффе, Ю.А Буранов и В. М. Хрусталев, В. И. Прищеп и А. Н. Александров, Н. Росс, С. В. Фомин, О. А. Платонов, И. Ф. Плотников и другие), чей вклад в изучение темы Екатеринбургского злодеяния колоссален, ставили своей главной задачей доказать сам факт убийства Царской Семьи, а также восстановить картину убийства.[8] Большое значение, особенно в последнее время, ими уделялось конкретным исполнителям, местонахождению приговоренных в подвальной комнате Дома Ипатьева и т. д. При этом за аксиому принималось утверждение, что Царская Семья была убита с использованием огнестрельного оружия, то есть расстреляна. В основе этой аксиомы лежали выводы следствия и воспоминания людей, считавшихся участниками убийства. В связи с этим задача последних работ об убийстве Царской Семьи сводилась к дискуссиям об организаторах преступления, уточнению и детализации обстоятельств убийства и уничтожения (сокрытия тел). Большинство работ сводилось к тому, что убийство Царской Семьи носило политический характер и было осуществлено большевиками по политическим мотивам. Споры в основном ведутся вокруг того, кто принял решение об убийстве: Москва или Екатеринбург.

    Наша задача несколько иная. Мы открыто заявляем, что нам до конца неизвестны ни обстоятельства убийства Царской Семьи, ни его исполнители. Слова большевика П. Войкова «мир никогда не узнает, что мы с ними сделали» до сих пор не утратили свою актуальность.

    Цель нашего труда показать, что убийство Царской Семьи было давно и тщательно спланированным актом, причем спланированным силами, по сути, не относящимися ни к одному политическому движению России, хотя они в них и присутствовали. Характер этих сил до сих пор остается малоизученным, но сам факт их существования — бесспорен. Убийство Царской Семьи не носило характера политического или уголовного акта, оно имело сакральные и духовные причины, подлинная суть которых остается в тайне. Именно с этих позиций мы рассматриваем версию ритуального убийства.

    Тема ритуального убийства Царской Семьи у многих исследователей, да и у обывателей, вызывает чувство отторжения, хотя сам факт существования ритуальных убийств признается сегодня и правоохранительными органами, и общественностью. Причины такого отторжения заключаются, с одной стороны, в навязывании отрицательных стереотипов, определяющих любые попытки исследования темы ритуального убийства Царской Семьи как «ненаучные» домыслы, вызванные «антисемитскими» предрассудками, так и, с другой стороны, в упрощении темы, сведению ее к «еврейскому ритуальному убийству».

    В своей работе мы стараемся уйти как от первой, так и от второй крайностей. Не стоит даже и говорить, что изучение версии ритуального убийства не имеет под собой ничего общего с «антисемитизмом» и любыми примитивными формами объяснения таких страшных и сложных преступлений.

    В своем исследовании мы стараемся руководствоваться только фактами и анализом имеющихся источников. Естественно, что из-за специфики исследуемого вопроса некоторые источники, а также выводы автора могут показаться читателю необычными. Но при внимательном прочтении нашей книги читатель сможет убедиться, что эта необычность вызвана лишь тем, что ни сами источники, ни их анализ долгое время не принимались во внимание большинством исследователей. До сих пор никто не задавался вопросом: а могла ли быть в реальности та картина преступления, которая до сих пор считается единственно верной? Ведь до сих пор версия убийства Царской Семьи основывалась исключительно на показаниях и воспоминаниях соучастников преступления. Между тем любой правовед знает, что показания соучастников преступления даже против друг друга не могут считаться доказательствами, если они не подкреплены показаниями других свидетелей или наличием вещественных доказательств. Проведенный нами анализ этих показаний и воспоминаний соучастников преступления позволил нам весьма усомниться в их правдивости. Надеемся, что сможем убедить в этом и читателя.

    Мы считаем также своим долгом обозначить еще одно обстоятельство, с которым читатель столкнется, читая нашу книгу: в своем повествовании мы будем придерживаться версии следователя Н. А. Соколова, а не версии Правительственной комиссии РФ. И дело здесь не в безоговорочном неприятии всей той большой работы, которую проделала эта комиссия, и нежелании в очередной раз затеять спор о подлинности «Екатеринбургских останков». Просто та версия убийства Царской Семьи, которую мы излагаем, имеет право на существование только в рамках выводов следствия Соколова. Что же касается «мостика под шпалами» и найденных там останков девяти человек, то дело это весьма сложное и запутанное, намного сложнее, чем представляется многим, как со стороны сторонников, так и противников отожествления этих останков с мощами Царственных Мучеников. Обстоятельства этого захоронения, равно как и его обнаружения, требуют большой и обстоятельной, а главное, доброжелательной работы. Сегодня же мы имеем жесткое противостояние двух сторон. Причем со стороны тех, кто является сторонником подлинности останков, мы встречаем особо враждебную позицию к противоположной стороне и отказ от хотя бы попытки объяснить или доказать свою точку зрения. Характерным примером такой позиции могут служить слова профессора С. Л. Фирсова, написанные им в предисловии к книге И. Ф. Плотникова: «Многие, к сожалению, уже сформировали свое окончательное представление о „екатеринбургских останках“. Переубеждать их — дело бесперспективное, но исторической правде „бесперспективность“ не страшна».[9]

    Если следовать такой логике, то мы можем с тем же успехом применить эти слова к сторонникам «Записки Юровского». Чем они доказывают подлинность останков? «Запиской Юровского»? В книге читатель сможет убедиться, насколько ей можно доверять. Проведенными экспертизами? Но мы прекрасно знаем, как при большевиках умели проводить «экспертизы». Проведенной «независимой» экспертизой в Англии и США? Недавние «экспертизы» американцев по поискам оружия массового уничтожения в Ираке, сначала «нашедших», а потом «потерявших» это самое оружие, в результате чего под бомбами и танками оказался целый народ, прекрасно иллюстрируют «независимость» американских «экспертиз». Сравнительный анализ ДНК с останками Великого Князя Георгия Александровича? Но мы даже не знаем, существуют ли эти останки, а если существуют, являются ли они останками брата Государя? Ведь до сих пор нет отчета о вскрытии гробниц Петропавловского собора в годы большевистского правления и сведений о судьбах находившихся в соборе захоронений. Мы уже не говорим о той массе противоречий, явных несуразиц, ошибок, которые были допущены в выводах и решениях правительственной комиссии. Нам говорят, что похороны останков были признаны высшей властью Российской Федерации, но те, кто жил в России 90-х годов, да и в свете сегодняшних разоблачений, хорошо знает, каков был нравственный уровень этой власти.

    Несмотря на многие серьезные доводы в ошибочности признания найденных останков за Царские мощи, некоторые сторонники такого признания вместо научных доказательств в лучших традициях инквизиции объявляют сомневающихся «еретиками».

    И все же, отметив вышеизложенное, мы не делаем однозначных выводов ни о деятельности комиссии, ни о происхождении «мостика под шпалами». Это предмет огромной и длительной работы.

    В заключение мы просим прощения у читателя за несколько длинное цитирование отдельных документов, юридических определений, оккультно-сатанинских источников,[10] которые были нужны автору исключительно для исследования выдвигаемой им версии.

    Часть первая Крестный путь

    Глава 1. Псковская Гефсимания

    Авва Отче! Все возможно Тебе;

    пронеси чашу сию мимо Меня;

    но не чего Я хочу, а чего Ты.

    (Евангелие от Марка, гл. 14–3).

    Обстоятельства, при которых Император Николай Александрович подписал так называемое «отречение» от престола, до сих пор покрыты завесой тайны. До сих пор недоброжелатели Николая II, и даже многие ему сочувствующие, ставят в вину последнему Царю сам факт «отречения». Так, например, О. А. Платонов, открыто симпатизирующий Николаю II, пишет об «отречении»: «Жертва Царя оказалась для России напрасной и, более того, гибельной, ибо само государство стало жертвой измены».[11]

    До сих пор бытует и другая лживая версия происшедшего, суть которой выразил А. А. Блок, сказавший: «отрекся, как будто эскадрон сдал». Таким образом, «отречение» вырывается из общего контекста всех предшествующих событий и превращается в личный почин «слабого» Царя. «Все разговоры, — справедливо пишет А. Н. Боханов, — „правильно“ или „неправильно“ поступил Николай II, когда отрекался от престола, возможны лишь в том случае, если эту тему вырвать из конкретных исторических обстоятельств времени и места».[12]

    Мы, в силу рамок темы настоящего труда, не можем подробно рассматривать это событие. Нас оно интересует только в силу того обстоятельства, что произошедшее в Пскове 2 марта 1917 года стало началом Крестного Пути Царя-Мученика, закончившегося в Екатеринбурге.

    Чем ближе приближался роковой 1917 год, тем мрачнее становились тучи над Царем и Россией, тем больше было знамений, предсказывающих скорое мученичество Царя за Россию. Еще в 1915 году с Государем произошел потрясающий по своей глубине случай. Это было во время посещения Императором Николаем II Севастополя. Царь внезапно захотел посетить Георгиевский монастырь, находившийся на скале. Граф Д. С. Шереметьев вспоминал: «Мы вошли в церковь, и начался молебен. Все было так молитвенно проникновенно и тихо… Вдруг за дверьми храма, весьма небольших размеров, раздался необычный шум, громкие разговоры и странная суматоха — одним словом, что-то совершенно не отвечавшее ни серьезности момента, ни обычному чинному распорядку. Государь удивленно повернул голову, недовольно насупил брови и, подозвав меня к себе жестом, послал узнать, что такое произошло и откуда это непонятное волнение и перешептывание.

    Я вышел из храма, и вот что я узнал от стоявших монахов: в правых и левых скалах, в утесах, живут два схимника, которых никто из монахов не видел. Где они живут в точности, неизвестно, и о том, что они живы, известно только потому, что пища, которая им кладется на узкой тропинке в скалах над морем, к утру бывает взята чьей-то невидимой рукой. Никто с ними ни в каких сношениях не бывает, и зимой, и летом они живут в тех же пещерах.

    И вот произошло невероятное событие, потрясшее и взволновавшее всех монахов монастыря: два старца в одеждах схимников тихо подымались по крутой лестнице, ведущей со стороны моря. О прибытии Государя в монастырь им ничего не могло быть известно, ибо и сам игумен, и братия — никто не знал о посещении Государя, совершить которое было решено внезапно, в последнюю минуту. Вот откуда волнение среди братии. Я доложил Государю и видел, что это произвело на него впечатление, но он ничего не сказал, и молебен продолжался.

    Когда кончился молебен, Государь и Императрица приложились ко кресту, потом побеседовали некоторое время с игуменом и затем вышли из храма на площадку, которая идет вроде бульвара с резко обрывающимся скатом к морю.

    Там, где кончалась деревянная лестница, стояли два древних старца. У одного была длинная белая борода, другой был с небольшой бородкой, с худым строгим лицом. Когда Государь поравнялся с ними, они оба молча поклонились ему в землю. Государь, видимо, смутился, но ничего не сказал и, медленно склонив голову, им поклонился.

    /…/ Меня, как всегда, поразило его поистине изумительное спокойствие и как-то невольно кольнула мысль, что означает этот странный молчаливый поклон в ноги.

    Теперь после всего происшедшего, думается, не провидели ли схимники своими мысленными очами судьбу России и Царской Семьи и не поклонились ли они в ноги Государю Николаю II как Великому Страдальцу земли русской».[13]

    Говоря о мартовских событиях 1917 года, следует сказать, что они стали заключительным этапом заговора, который созрел против Императора Николая II в недрах «Прогрессивного блока» Государственной Думы, определенных кругов высшего генералитета, но главное, в недрах тайных обществ Запада, которые в начале ХХ века играли важную роль в международной политике.

    Заговор этот стал результатом долгих лет противостояния русских общественных, либеральных и революционных сил с Царской властью. Начиная со второй половины 1916 года вокруг Царя, полностью поглощенного руководством войсками и стремлением выиграть войну, собирается окружение, которое либо ему откровенно враждебно, либо равнодушно. «Государь чувствовал, что может доверять лишь немногим из своего окружения», — писал великий князь Кирилл Владимирович.[14] По существу, Царь мог доверять только самому верному и бескорыстному для него человеку — Императрице Александре Федоровне, уповая на милость Божию. Когда великий князь Александр Михайлович в очередной раз начал советовать Николаю II пойти на уступки думской оппозиции и провести «либеральные» преобразования, он заметил, что в глазах Царя «появились недоверие и холодность. За всю нашу сорокаоднолетнюю дружбу я еще никогда не видел такого взгляда. — Ты, кажется, больше не доверяешь своим друзьям, Ники? — спросил я его полушутливо. — Я никому не доверяю, кроме жены, — ответил он холодно, смотря мимо меня в окно».[15]

    Тот же великий князь Александр Михайлович совершенно верно писал о той атмосфере политиканства, которая царила в русском обществе: «Политиканы мечтали о революции и смотрели с неудовольствием на постоянные успехи наших войск. Мне приходилось по моей должности часто бывать в Петербурге, и я каждый раз возвращался на фронт с подорванными моральными силами и отравленным слухами умом. „Правда ли, что Царь запил?“ „А вы слышали, что государя пользует какой-то бурят, и он прописал ему монгольское лекарство, которое разрушает мозг?“ „Известно ли вам, что Штюрмер, которого поставили во главе нашего правительства, регулярно общается с германскими агентами в Стокгольме?“ „А вам рассказали о последней выходке Распутина?“ И никогда ни одного вопроса об армии! И ни слова радости о победе Брусилова! Ничего, кроме лжи и сплетен, выдаваемых за истину только потому, что их распускают высшие придворные чины».[16]

    Возмущение великого князя понятно, не понятно только почему он, вместо того чтобы решительно пресечь подобную зловредную болтовню и немедленно организовать ей противодействие, отправляется на фронт «с подорванными моральными силами и отравленным слухами умом».

    «В целом ситуация создавала ощущение, — писал великий князь Кирилл Владимирович, — будто балансируешь на краю пропасти или стоишь среди трясины. Страна напоминала тонущий корабль с мятежным экипажем. Государь отдавал приказы, а гражданские власти выполняли их несвоевременно или не давали им хода, и иногда и вовсе игнорировали их. Самое печальное, пока наши солдаты воевали, не жалея себя, люди в чиновничьих креслах, казалось, не пытались прекратить растущий беспорядок и предотвратить крах; между тем агенты революции использовали все средства для разжигания недовольства».[17]

    В обществе, в оппозиции и даже в армии открыто обсуждали возможность Цареубийства. Профессор Ю. В. Ломоносов, бывший во время войны высоким железнодорожным чиновником и по совместительству сторонником революции, писал в своих воспоминаниях: «Удивительно то, что, насколько я слышал, это недовольство было направлено почти исключительно против Царя и особенно Царицы. В штабах и в Ставке царицу ругали нещадно, поговаривали не только о ее заточении, но даже о низложении Николая. Говорили об этом даже за генеральскими столами. Но всегда, при всех разговорах этого рода, наиболее вероятным исходом казалась революция чисто дворцовая, вроде убийства Павла».[18]

    То же самое пишет Мельгунов: «Речь шла о заговоре в стиле дворцового переворота XVIII столетия, при которых не исключалась возможность и Цареубийства».[19]

    С конца 1916 года до Императора начинают доходить все усиливающиеся слухи о готовящемся против него заговоре. Одним из главных деятелей этого заговора был А. И. Гучков. «Из показаний А. И. Гучкова ЧСК, — пишет С. П. Мельгунов, — стало известно о заговоре, который перед революцией организовал Гучков. По его словам, план был таков: „захватить по дороге между Ставкой и Царским Селом Императорский поезд, вынудить отречение, затем, одновременно, при посредстве воинских частей, на которые в Петрограде можно было бы рассчитывать, арестовать существующее правительство и затем уже объявить как о перевороте, так и о лицах, которые возглавят правительство“».[20] Как мы видим, сценарий переворота совпал с реальными событиями.

    «Прогрессивный блок» согласился с планом Гучкова. Тот же Милюков пишет: «Блок исходил из предположения, что при перевороте так или иначе Николай II будет устранен с престола. Блок соглашался на передачу власти монарха к законному наследнику Алексею и на регентство до его совершеннолетия — великому князю Михаилу Александровичу. Мягкий характер великого князя и малолетство наследника казались лучшей гарантией перехода к конституционному строю (…) Говорилось в частном порядке, что судьба Императора и Императрицы остается при этом нерешенной — вплоть до вмешательства „лейбгвардейцев“, как это было в XVIII веке; что у Гучкова есть связи с офицерами гвардейских полков, расквартированных в столице и т. д. Мы ушли в полной уверенности, что переворот состоится».[21]

    Разумеется, что «заговор Гучкова» не был плодом исключительно его инициативы, как он пытался это представить в эмиграции, когда он утверждал, что другие лидеры оппозиции, как Родзянко и Милюков, говорили о «безнравственности организации государственного переворота в военное время». Эти утверждения Гучкова расходятся с высказываниями последних.

    Вот что, например, писал впоследствии Милюков: «Конечно, мы должны признать, что ответственность за совершающееся лежит на нас, то есть на блоке Государственной Думы. Вы знаете, что твердое решение воспользоваться войной для производства переворота принято нами вскоре после начала этой войны, знаете также, что ждать мы больше не могли, ибо знали, что в конце апреля или начале мая наша армия должна перейти в наступление, результаты коего сразу в корне прекратили бы всякие намеки на недовольство, вызвали б в стране взрыв патриотизма и ликования. История проклянет пролетариев, но она проклянет и нас, вызвавших бурю».[22]

    За Гучковым и его сподвижниками незримо стоял масонский «Великий Восток Народов России» (ВВНР), дочерняя ложа «Великого Востока Франции». Меньшевик и член Верховного Совета ВВНР Н. С. Чхеидзе писал: «Переворот мыслился руководящими кругами в форме дворцового переворота; говорили о необходимости отречения Николая II и замены его. Кем именно, прямо не называли, но думаю, что имели в виду Михаила. В этот период Верховным Советом был сделан ряд шагов к подготовке общественного мнения к перевороту. Помню агитационные поездки Керенского и других в провинцию, которые осуществлялись по прямому поручению Верховного Совета. Помню сборы денег для такого переворота».[23]

    «В результате ряда организованных единым масонским центром совещаний оппозиционных деятелей, — пишет В. С. Брачев, — был разработан общий план захвата царского поезда во время одной из поездок Николая II из Петербурга (так в тексте. — П. М.) в Ставку или обратно. Арестовав Царя, предполагалось тут же принудить его к отречению от престола в пользу Царевича Алексея при регентстве Михаила Александровича и введения в стране конституционного строя».[24]

    О ведущей роли масонов в кадетско-либеральном заговоре пишет и Г. М. Катков: «Подготовка государственного переворота, имеющего целью устранение Николая II, — вот та область, в которой масоны сыграли наиболее заметную роль».[25]

    Особую опасность для Императора представлял тот факт, что с середины 1916 года думско-масонские заговорщики устанавливают тесные связи с высшим генералитетом Ставки, в частности с генералами Алексеевым, Брусиловым и Крымовым, и вовлекают последних в свои планы. Впрочем, участие некоторых представителей генералитета в думской деятельности наблюдалось давно. «Связь Думы с офицерством, — писал генерал А. И. Деникин, — существовала давно. Работа комиссии государственной обороны в период воссоздания флота и реорганизации армии после японской войны протекала при деятельном негласном участии офицерской молодежи. А. И. Гучков образовал кружок, в состав которого вошли Савич, Крупенский, граф Бобринский и представители офицерства во главе с генералом Гурко. По-видимому, к кружку примыкал и генерал Поливанов, сыгравший впоследствии такую крупную роль в развале армии».[26]

    Один из самых главных и активных врагов Императора Николая II, А. И. Гучков хорошо понимал всю необходимость установления контроля над армейской верхушкой для успеха государственного переворота. Гучков открыто заявил об этом еще до войны, во время своего пребывания во Франции: «В 1905 году, — заявил он, — революция не удалась потому, что войско было за Государя… В случае наступления новой революции необходимо, чтобы войско было на нашей стороне; поэтому я исключительно занимаюсь военными вопросами и военными делами, желая, чтобы, в случае нужды, войско поддерживало более нас, чем Царский Дом».[27]

    Слова Гучкова не были пустым звуком. Им и его единомышленниками была проделана огромная работа по вовлечению армейской верхушки в антицарский заговор. «Незадолго до Февральской революции, — писал Н. В. Некрасов в своих показаниях НКВД СССР, — начались и росли связи с военными кругами. Была нащупана группа оппозиционных царскому правительству генералов и офицеров, сплотившихся вокруг А. И. Гучкова (Крымов, Маниковский и ряд других), и с нею завязалась организационная связь».[28]

    Не случайно Февральскую революцию иногда называют «революцией генерал-адъютантов», намекая на ту решающую роль, которую сыграл генералитет в государственном перевороте зимы 1917 года. Адмирал Бубнов писал: «Верховное командование, несомненно, знало о нарастании революционного настроения в столице. Об этом его постоянно осведомляли тревожные донесения Охранного отделения, в которых прямо говорилось, что близится революция. То, что генерал Алексеев не предусмотрел столь очевидной опасности, как революция, которая угрожала его оперативному замыслу, и не принял против этого соответствующих мер, значительно умаляет его полководческие способности и лежит на его ответственности».[29]

    Правящие круги Антанты фактически поддерживали этот объединенный заговор. В мае 1916 года Европу посетила русская парламентская делегация во главе с Милюковым. Жандармский генерал А. И. Спиридович сообщал, что им получены оперативные данные о том, что «во время посещения некоторых стран кое-кто из депутатов получил руководящие указания от масонского центра с обещанием моральной поддержки в борьбе с правительством». Это, по мнению Спиридовича, и определило начало активной борьбы с ним левой оппозиции в конце 1916 года.[30]

    Начиная с конца декабря 1916 года Император все больше узнает о поддержке правящими кругами Англии и Франции думских и великокняжеских оппозиционеров.

    Говоря об участии Запада в свержении монархии в России было бы неправильно представлять его как результат деятельности национальных правительств Англии, Франции и США. Хотя представители этих правительств и приняли живейшее участие в организации государственного переворота, они представляли в первую очередь не интересы своих стран, а интересы межнациональных финансовых групп. Руководящий центр этих финансовых групп находился в Соединенных Штатах Америки.

    Главная резиденция этого центра находилась в Нью-Йорке на Бродвее-120, в 35-этажном небоскребе. Кстати, в строительстве этого небоскреба принимал участие Вильям Шахт, отец будущего главного финансиста Адольфа Гитлера — Ялмара Горация Шахта.[31] На 35-м этаже располагался Клуб банкиров, где собирались Морган, Шифф, Барух, Лоеб и другие «киты» финансового мира Америки. В том же здании находились кабинеты и директоров Федеральной резервной системы США, руководителем которой был банкир Варбург, родственник Якова Шиффа. Кроме того, в небоскребе находился офис компании «Америкен Интернешнл Корпорейшен». Главным акционером этой компании был банк того же Шиффа «Кун и Лёб». По адресу Бродвей-120 располагался офис Джона Мак-Грегора Гранта, который представлял в США петроградского банкира Д. Г. Рубинштейна. Военной разведкой США Грант был внесен в список подозрительных лиц. Грант в свою очередь был тесно связан с банком «Гран траст» банкира Моргана. Все эти организации приняли активное участие в Февральской, а потом и в большевистской революциях.

    В том же здании Бродвея постоянно бывали лица, тесно связанные с будущими главарями революционных правительств. На Бродвее-120 находилась банковская контора Вениамина Свердлова, родного брата большевика Якова Свердлова. Обосновался в небоскребе и известный английский агент Сидней Рейли (Соломон Розенблюм), главное связующее звено между Троцким, Свердловым и американскими финансовыми группами. Рейли находился в тесных дружеских отношениях с банкиром Абрамом Животовским, родным дядей Льва Троцкого. На Бродвее-120 вел свой бизнес Александр Вайнштейн, тоже хороший знакомый Рейли. Брат Вайнштейна, Григорий Вайнштейн, был владельцем газеты «Новый мир». Интересен состав редколлегии этой газеты: Бухарин, Володарский, Чудновский, Урицкий, Коллонтай — все будущие руководители большевистского правительства.

    Еще одним завсегдатаем клуба банкиров был Сидней Рейли, резидент английского разведчика Вильяма Вайсмана. Именно через Рейли Вайсман вышел на серого кардинала американской политики полковника Хауса. Хаус задолго до Збигнева Бжезинского высказал мысль, что «остальной мир будет жить спокойнее, если вместо огромной России в мире будут четыре России. Одна — Сибирь, а остальные — поделенная Европейская часть страны». Вайсман стал передавать информацию, полученную от Хауса своим непосредственным начальникам в Лондон, минуя английского посла.

    Вскоре в подготовку заговора против Императора Николая II активно втянулись английские политические деятели. Прежде всего это лорд Альфред Мильнер, премьер-министр Британии Д. Ллойд-Джордж и английский посол в Петрограде сэр Джордж Бьюкенен. Мильнер поддерживал тесные связи с Вайсманом, а значит, и с американскими банкирами, обитателями Бродвея-120.

    Что же объединяло таких разных людей, как английские лорды, американские финансисты, русские революционеры и английские разведчики? При внимательном изучении этих людей выясняется, что они были причастны к тайным обществам, члены которых зачастую находились друг с другом в кровном родстве.

    В 1891 году в Лондоне было создано тайное общество под названием «Круглый стол». Это общество стало одной из самых влиятельных сил в формировании и осуществлении британской имперской и внешней политики начала ХХ века.[32] Среди членов — основателей общества были, например, Стед, лорд Эшер, лорд Альфред Мильнер, лорд Ротшильд, лорд Артур Бальфур и сэр Джордж Бьюкенен, будущий английский посол в России.[33] Основной задачей группы было распространение британского господства на весь мир, а также введение английского в качестве всемирного языка, создание единого мирового правительства.

    В 1904 году во главе «Круглого стола» встал Альфред Мильнер. Он учредил стипендию Родеса, которая давала возможность избранным студентам со всех континентов учиться в Оксфордском университете. Каждому из этих студентов в самый восприимчивый период его жизни внушали мечту основателя — единое мировое правительство.

    С «Круглым столом» был тесно связан полковник Мандель Хаус, он хорошо знал Мильнера. Сотрудничал с «Круглым столом» и Ллойд-Джордж. Впоследствии, во время Версальской конференции, ближайшими советниками Ллойд Джорджа были члены «Круглого стола». Через Ротшильда «Круглый стол» имеет связи в США с семействами Шифф, Варбург, Гуггенхайм, Рокфеллер и Карнеги. Шифф, Варбурги, Ашберг щедро финансировали кайзеровскую Германию в ее подрывной деятельности, направленной против России. Начиная с 1914 года немцы субсидировали русскую революцию через международный банк Варбургов в Гамбурге. Этот банк обеспечивал деньгами революционеров в России через свои представительства в Швеции.[34] На эти же деньги германские агенты организовывали забастовки и беспорядки в России в 1915 и 1916 годах. Кстати, главным врагом России в германском руководстве был канцлер Теобальд Бетман-Гольвег, находившийся в дальнем родстве с Яковом Шиффом. Именно Бетман-Гольвег, не поставив в известность Вильгельма II, дал согласие германского правительства на проезд Ленина через Германию весной 1917 года.[35]

    Таким образом, мы видим, что круг замкнулся: американские и английские участники заговора против царя были объединены c немцами. Поэтому главной причиной участия западных сил в свержении Императора Николая II были не национальные интересы тех или иных стран, а стремление наднациональной тайной организации установить в мире Новый мировой порядок. Более того, те силы на Западе, которые стремились уничтожить царскую монархию, выступали против национальных интересов своих стран. В связи с этим представляется весьма загадочной смерть британского военного лорда Китченера. В июне 1916 года по приглашению русского Императора он направлялся в Россию на борту крейсера «Хэмпшир». Китченер придавал своему визиту в Россию крайне важное значение. Что он хотел передать Царю? Это осталось неизвестным. Крейсер, на котором находился лорд, по странной случайности подорвался на немецкой мине и затонул. Китченер погиб. И хотя версия эта вполне убедительна, представляется странным то обстоятельство, что Китченер был убежденным сторонником и патриотом, нет, не России — Англии! Примечательна также и реакция на гибель Китченера со стороны некоторых русских правящих кругов. Великий князь Михаил Михайлович, находившийся тогда в Лондоне, писал Николаю II: «Смерть и гибель бедного Китченера была большая, неожиданная драма, всех страшно поразившая. Для меня лично это весьма чувствительная потеря, я его душевно любил, был его большим поклонником и глубоко его уважал и ценил. Я его часто видел, и он ко мне всегда очень сердечно относился. Последний раз я его видел за 3 дня до его смерти. Он меня продержал около часа и, главное, говорил про свою поездку в Россию, спрашивая разные советы… Он Россию очень любил… Он был нашим лучшим и вернейшим другом».[36]

    Именно английский патриотизм заставлял лорда изо всех сил желать победы России в Мировой войне. Еще более странным представляется тот факт, что Китченера на посту военного министра сменил лорд Мильнер, глава «Круглого стола» и сторонник Нового мирового порядка.

    Примечательно, что генерал, глава французской военной миссии при царской Ставке Морис Жанен 7 апреля 1917 года записал в свой дневник, что Февральская революция «руководилась англичанами и конкретно лордом Мильнером и сэром Бьюкененом».[37]

    Белый генерал А. Гулевич пишет в своей книге, что лорд Мильнер получил более 21 миллиона рублей для финансирования русской революции.[38]

    Правящие круги Англии и Франции были крайне недовольны и обеспокоены тем, что Императорская Россия, которая, как им казалось, была настолько ослаблена в 1915 году, что только и была пригодна служить Антанте пушечным мясом и оттягивать с Западного фронта германские дивизии, оправилась от поражений и в кампании 1916 года взяла инициативу в свои руки. Становилось ясно, что 1917 год станет годом новых русских побед. А это в свою очередь означало конец победоносной войны, в которой главным победителем станет Россия. Главным гарантом этой победы был Император Николай II, не очень обольщавшийся об истинных намерениях своих союзников. Еще в 1914 году на призывы Англии и Франции воевать до «последней капли крови» Государь заметил в близком кругу: «Они не кончают своей угрозы: прибавили бы — до последней капли русской крови. Они, по-видимому, так понимают эту войну».[39]

    Генерал Спиридович вспоминал, что во время Высочайшего приема по случаю Нового 1917 года, «принимая поздравления дипломатов, Государь очень милостиво разговаривал с французским послом Палеологом, но, подойдя к английскому послу Бьюкенену, сказал ему, видимо, что-то очень неприятное. Близстоящие заметили, что Бьюкенен был весьма смущен и даже сильно покраснел. На обратном пути в Петроград Бьюкенен пригласил к себе в купе Мориса Палеолога и, будучи крайне расстроенным, рассказал ему, что произошло во время приема. Государь заметил ему, что он, посол английского короля, не оправдал ожиданий Его Величества, что в прошлый раз на аудиенции Государь упрекал его в том, что он посещает врагов монархии. Теперь Государь исправляет свою неточность: Бьюкенен не посещает их, а сам принимает их у себя в посольстве. Бьюкенен был и сконфужен, и обескуражен. Было ясно, что Его Величеству стала известна закулисная игра Бьюкенена и его связи с лидерами оппозиции».[40]

    А. А. Вырубова пишет: «Государь заявил мне, что он знает из верного источника, что английский посол сэр Бьюкенен принимает деятельное участие в интригах против Их Величеств и что у него в посольстве чуть ли не заседания с великими князьями по этому поводу».[41]

    В январе 1917 года в Петроград на открывавшуюся здесь союзническую конференцию прибыла комиссия в лице представителей Англии, Франции и Италии. Английскую делегацию возглавлял лорд А. Мильнер. Премьер-министр Великобритании Д. Ллойд-Джордж не скрывал своих надежд от этой конференции, которая «может привести к какому-нибудь соглашению, которое поможет выслать Николая и его жену из России и возложить управление страной на регента».[42]

    Цель визита Мильнера была заставить Императора Николая II допустить к власти подконтрольную Антанте оппозицию и своих прямых агентов в Ставку. В случае если Император откажется выполнять эти требования, Мильнер должен был скоординировать действия масонских заговорщиков Думы. Уже после февральского мятежа ирландский представитель палаты общин прямо указывал на Мильнера, как на организатора русской революции: «Наши лидеры поздравляют кого? Преуспевших мятежников! Они послали лорда Мильнера в Петроград, чтобы подготовить революцию, которая уничтожила самодержавие в стране-союзнице».[43]

    Во время своего визита Мильнер встретился с председателем Военно-промышленного комитета Думы А. И. Гучковым, князем Г. Е. Львовым, председателем Государственной Думы М. В. Родзянко, генералом А. А. Поливановым, бывшим министром иностранных дел С. Д. Сазоновым, английским послом Дж. Бьюкененом, лидером кадетов П. Н. Милюковым. В результате Царю были предъявлены следующие требования:

    1. Введение в Штаб Верховного Главнокомандующего союзных представителей с правом решающего голоса.

    2. Обновление командного состава армии в согласовании с державами Антанты.

    3. Введение ответственного министерства.

    На эти требования Император ответил отказом по пунктам.

    По пункту 1: «Излишне введение союзных представительств, ибо Своих представителей в союзные армии, с правом решающего голоса вводить не предполагаю».

    По пункту 2: «Тоже излишне. Мои армии сражаются с большим успехом, чем армии Моих союзников».

    По пункту 3: «Акт внутреннего управления подлежит усмотрению Монарха и не требует указаний союзников».[44]

    В том же духе был выдержан ответ Государя и английскому послу Бьюкенену, который во время аудиенции позволил себе обсуждать дела внутреннего устройства Российской империи. Причем Бьюкенен недвусмысленно дал понять, что, если Император не пойдет на английские требования, его ждет революция и даже возможно гибель. Бьюкенен сказал, что «За неделю до убийства Распутина я слышал о предстоящем покушении на его жизнь. Я счел эти слухи пустой сплетней, но тем не менее, они оказались верными. Поэтому я и сейчас не могу оставаться глухим к доходящим до меня слухам об убийствах, замышляемых, как говорят, некоторыми экзальтированными личностями. А раз такие убийства начнутся, то нельзя сказать, где они кончатся».[45]

    Отрицательный ответ Николая II на фактический ультиматум союзников привел к тому, что в правящих кругах Антанты было решено оставить путь дипломатического давления и перейти к открытой поддержке заговора против Царя.

    В Москве британский консул Б. Локкарт постоянно встречался с председателем Всероссийского земского союза князем Г. Е. Львовым, будущим главой Временного правительства. Вместе с Львовым на встречи с Локкартом приходили московский городской голова М. В. Челноков, лидер московских кадетов, член Прогрессивного блока Думы В. А. Маклаков. О чем они говорили? О необходимости государственного переворота в России.[46]

    В своем донесении от 25 декабря 1916 года Локкарт передавал слова Львова: «Император не изменится. Нам надо менять Императора».[47]

    В конце декабря 1916 года к Николаю II явился герцог А. Г. Лейхтербергский и умолял его потребовать от членов Дома Романовых вторичной присяги. В то же время Н. Н. Тиханович-Савицкий, член «Союза Русского Народа» из Астрахани, через Вырубову добился аудиенции у Императрицы Александры Федоровны, на которой уверял ее, что у него есть неопровержимые доказательства об «опасной пропаганде, которая ведется союзами земств и городов с помощью Гучкова и Родзянко и других в целях свержения с престола Государя».[48]

    В ноябре 1916 года кружок сенатора А. А. Римского-Корсакова через князя Н. Д. Голицына подал Императору Николаю II «Записку», в которой предупреждал о грозящей Государю опасности государственного переворота. «Записка» начиналась следующими словами: «Так как в настоящее время уже не представляется сомнений в том, что Государственная Дума, при поддержке так называемых общественных организаций, вступает на явно революционный путь, ближайшим последствием чего по возобновлении ее сессии явится искание ею содействия мятежно настроенных масс, а затем ряд активных выступлений в сторону государственного, а весьма вероятно, и династического переворота, надлежит теперь же подготовить, а в нужный момент незамедлительно осуществить ряд определенных и решительных мероприятий, клонящихся к подавлению мятежа».[49]

    Правые предлагали осуществить ряд решительных мер: распустить Государственную Думу без указания ее созыва, назначить в правительство только верных самодержавию лиц, ввести военное положение в столице, закрыть все органы левой печати, провести милитаризацию всех заводов, работающих на оборону.[50] Император Николай II написал на полях этой записки: «Записка, достойная внимания».[51]

    Поступали предупреждения и от простого люда. Как-то в конце 1916 года к Александровскому дворцу подошел один старик-крестьянин и попросил встречи с Государем. Его провели к дежурному флигель-адъютанту, и крестьянин рассказал, что против Царя готовится заговор. «Задумалось дурное дело, — говорил он. — Хотят погубить Царя-Батюшку, а Царицу-Матушку и деток спрятать в монастырь. Сговаривались давно, а только решено это начать сегодня. Схватят сначала Царя и посадят в тюрьму, и вас, кто возле Царя, и главное начальство тоже посадят в тюрьму. Только пусть Царь-Батюшка не беспокоится. Мы его выручим. Нас много».[52]

    О старике было доложено Государю. Тот принял крестьянина, обласкал, успокоил и отпустил.

    21 декабря 1916 года Николай II получает тревожное письмо Н. А. Маклакова, в котором тот пишет: «Ваше Величество! Душа болит видеть то, что делается и творится. Россия гибнет, гибнет изо дня в день и это именно тогда, когда она могла бы подняться выше, чем когда-либо. Не только рушится всякий порядок и безначалие заливает собой все — нет! На глазах у всего мира идет какое-то издевательство над всем, что нам дорого, что было свято, чем мы были сильны, чем жила и росла Россия. В 1905 году не Япония одолела Россию, а внутренняя смута погубила великое дело. Она принесла нашей Родине слезы, срам, разорение и разруху. Неужели этот постыдный год нас ничему не научил? Внутренняя смута сейчас еще более грозна, чем в то время».[53]

    Таким образом, Император был хорошо осведомлен о готовящемся перевороте, хотя и не знал о готовности военной верхушки поддержать переворот. Царь полагал, что государственный переворот невозможен, так как ему верна армия. Следует признать, что тактика Царя имела свою логику: балансируя на тонкой дорожке над пропастью революции, Николай II надеялся пройти по ней осторожными и медленными шагами, ставя главной целью победу в войне. Н. Н. Яковлев, в творчестве которого интересные открытия сочетаются с сильным влиянием большевистской агитации, писал в своей книге: «А Царь? Что же он? Почему не следует советам Императрицы, да не ее одной? Что он так „кроток“? (…) Почему он медлил на рубеже 1916–1917 годов? Частично, вероятно, потому, что не верил в близкую революцию, да и не ставил высоко „революционеров“ поневоле, типа Милюкова, с которым звала расправиться Царица. Главное заключалось в том, что Самодержец полагал, — время подтвердить его волю еще не стало. Он видел, что столкновение с оппозицией неизбежно, знал о ее настроениях (служба охранки не давала осечки и подробно информировала Царя), но ожидал того момента, когда схватка с лидерами буржуазии произойдет в иных, более благоприятных условиях для царизма. Николай II перед доверенными людьми — бывшим губернатором Могилева (где была Ставка) Пильцем и Щегловитовым: нужно повременить до начала весеннего наступления русских армий. Новые победы на фронтах немедленно изменят соотношение сил внутри страны и оппозицию можно будет сокрушить без труда. С чисто военной точки зрения надежды Царя не были необоснованны. Как боевой инструмент русская армия не имела себе равных, Брусиловский прорыв мог рассматриваться как пролог к победоносному 1917 году».[54]

    Собственно это подтверждают и строчки Императрицы Александры Федоровны, которая в письме мужу от 16 декабря 1916 года писала: «Многие будут вычеркнуты из будущих придворных списков — они узнают по заключении мира, что значило во время войны не стоять за своего Государя!».[55]

    Но неправильно было бы полагать, что Император Николай II предполагал только пассивное сопротивление.

    «Целый ряд признаков, — пишет А. Д. Степанов, — свидетельствует о том, что Император Николай II не только реагировал на обращения правых государственных и общественных деятелей, но у Государя был конкретный план переустройства государственного механизма на началах Неограниченного Самодержавия. Но для осуществления контрреволюционных мер Государю нужно было время. Не стоит забывать, что Он был еще и Верховным Главнокомандующим и основное время уделял решению военных вопросов».[56]

    То, что Николай II собирался сокрушить революцию и заговорщиков, — несомненно. Среди мер, которые предполагал осуществить Император, были: 1) формирование однородноправого правительства, 2) роспуск Государственной Думы до окончания войны. Видимо, этим было вызвано его возвращение в Царское Село из Ставки 19 декабря 1916 года. Поводом для возвращения Государя послужило зверское убийство Г. Е. Распутина, совершенное представителями высшей аристократии. Но приезд Государя был вызван не только стремлением разобраться в этом преступлении.

    Убийство Распутина было первой ступенью государственного переворота, и Николай II это хорошо понял. Долгое время бытовали различные версии этого убийства. По одной из них, Распутин был убит монархистами, так как якобы компрометировал царскую династию, по другой — он был убит из-за того, что сильно влиял на Царя и мог убедить его заключить сепаратный мир с Германией. Следует признать, что ни одна из этих версий не имеет под собой никаких оснований. Доподлинно установлено, что все рассказы о «похождениях» Распутина относятся, говоря сегодняшним языком, к черному пиару. Этот пиар вокруг имени Распутина создавался исключительно для того, чтобы скомпрометировать Царскую Семью.[57] К таким же легендам следует отнести и якобы безграничное влияние Распутина на Николая II. Беспристрастное исследование этого вопроса убедительно доказывает — Распутин не имел никакого влияния на политические решения Императора. Но Распутин обладал даром молитвы, которая всегда приносила облегчение неизлечимо больному Наследнику Престола Алексею Николаевичу. Каждый раз Распутин облегчал у ребенка приступы гемофилии. В 1912 году, когда Цесаревич фактически умирал, врачи заявили, что они не могут вылечить Наследника. В это время Императрице пришла телеграмма от Распутина, в которой он успокаивал Царскую Чету и уверял, что ребенок не умрет. И действительно, на следующее утро Наследнику стало легче. Эту способность Распутина к исцелению признавали даже его враги. Поэтому убийство Распутина было призвано устранить от смертельно больного Наследника единственного человека, который мог его излечивать от тяжелых приступов. Причины, по которым это устранение Распутина было необходимо организаторам заговора, мы рассмотрим чуть ниже. Здесь же отметим, что в убийстве Распутина была замешана английская разведка. Организатор этого убийства был не князь Феликс Юсупов, а офицер Скотленд-Ярда Освальд Райнер.[58] В декабре 1916 года Райнер находился в Петербурге и состоял в близкой дружбе с князем Феликсом Юсуповым, в роскошном дворце которого и был убит Распутин. По мнению ряда исследователей, именно Райнер выстрелил Распутину в голову и убил его.[59]

    Любопытно, что организаторы убийства Распутина были хорошо осведомлены и о предстоящем свержении Царя. Г. Е. Боткин приводит разговор своего отца, лейб-медика Е. С. Боткина, с офицером Генштаба капитаном Сухотиным, родным братом поручика С. М. Сухотина, одного из убийц Распутина: «Сухотин, указывая пальцем на портрет Императора, стоявшего на бюро моего отца, сказал: „Что я хочу знать, так это о том, о чем думает этот человек! Это он ответственен за все, что происходит! Что касается меня, то я успокоюсь только тогда, когда увижу Царя, ведомого народом, чтобы казнить на торговой площади!“ „Вы считаете, что революция возможна?“ — спросил я его. Сухотин зловеще ухмыльнулся: „Вы хотите, чтобы я занялся предсказаниями?“ — спросил он. Я сказал, что — да. „Ну, хорошо. Революция произойдет в феврале 1917 года“, — ответил он».[60]

    Тот же Глеб Боткин вспоминал, что после убийства Распутина Государыня говорила его отцу, лейб-медику Е. С. Боткину: «Я совершенно одна. Его Величество на фронте, а здесь у меня нет никого, кому я могла бы доверять. Что самое ужасное в этом деле, это то, что после убийства нашего Друга, которое я получила от полиции, выяснилось, что это только начало. После него они планируют убить Анну Вырубову и меня. Я не могу утешаться. Дмитрий, которого я любила как своего сына, покушается на мою жизнь. И Юсупов, несмотря на то, что получил столько добра от Императора! Это — ужасно!».[61]

    Весьма интересно, что в тот же день 17 декабря 1916 года на имя Царя из Самары поступило анонимное письмо, текст которого говорит сам за себя: «Его Императорскому Величеству Государю Императору Николаю Второму в г. Могилеве — в Ставке — очень нужное, передать скорее. Самодержцу, кровопийце, царю хулигану, извергу народному, царишке Николаю II. Мерзавец ты, Николушка, паршивый царишка. Знай, хулиган царишка Николушка, что гибель будет тебе, кровопийце, виновнику всемирного пожара — войны, губителя народов, смерть и уничтожение твоему семейству. Твое государство будет разрушено, покорено, уничтожено, а ты сам со своим иродовым семейством будете растерзаны, уничтожены твоим же страждущим народом. Смерть и гибель тебе, царишка Николай Второй».[62]

    Хотя письмо было анонимным, но его содержание, дышащее сатанинской злобой и в деталях предрекающее будущее Екатеринбургское злодеяние, без труда указывает нам на подлинных авторов этого письма.

    В тот день, когда тело Распутина доставали из Невы, царский поезд остановился на перроне Императорского железнодорожного павильона в Царском Селе. Здесь, в Царском Селе, Государь собирался остаться надолго, вплоть до весеннего наступления на фронте, и всю свою деятельность сосредоточил на организации подавления заговора. Император удалил из правительства целый ряд министров, которые были связаны с думской оппозицией. «Государь взял на Себя руководство общим положением, — пишет С. С. Ольденбург, — Прежде всего необходимо было составить правительство из людей, которым Государь считал возможным лично доверять. Опасность была реальной. Убийство Распутина показало, что от мятежных толков начинают переходить к действиям. Оценка людей поневоле становилась иной. Люди энергичные и талантливые могли оказаться не на месте, могли принести вред, если бы они оказались ненадежными»[63]

    В правительство пришли люди правого толка и, как полагал Государь, ему лично преданные: председатель Совета министров князь Н. Д. Голицын, министр юстиции Н. А. Добровицкий, военный министр генерал М. А. Беляев, народного просвещения сенатор Н. К. Кульчицкий, внутренних дел А. Д. Протопопов и другие.

    Особенно сложным представлялся для Николая II роспуск Государственной Думы. Царь понимал, что любые репрессивные превентивные действия по отношению к Думе, без коренных изменений на фронте, вызовут такую волну негодования, что могут привести к серьезным потрясениям, которые недопустимы во время тяжелой войны. Роспуск Думы мог привести к недовольству и протестам со стороны демократических союзников России по Антанте, к бойкоту царского решения со стороны промышленных кругов, чьи представители входили в различные думские комитеты, а это уже могло больно ударить по обороноспособности России. Перед Николаем II вставала дилемма: либо поставить на первое место укрепление власти путем резких и раздражающих действий и тем самым мешать войне с внешним врагом, либо, несмотря ни на что, стремиться в первую очередь к победе над внешним врагом, как бы не обращая внимания на врагов из Думы.

    Тем не менее Император твердо шел к роспуску Государственной Думы и полному отстранению думской оппозиции от власти. Николай II берет под полный контроль Государственный совет, во главе которого становится верный Царю человек И. Г. Щегловитов. «Может сложиться впечатление, — пишет А. Д. Степанов, — что попытки предотвратить революции были запоздалыми. Однако если попытаться представить себе ту ситуацию изнутри, то можно смело утверждать, что Государь начал действовать своевременно, план Его действий весьма удачно вписывался в предполагаемый ход развития событий. Дело в том, что, по прогнозам военных стратегов, мировая война должна была завершиться в 1917 году капитуляцией Германии и ее союзников. Победа, несомненно, привела бы к подъему народного духа, одушевила бы общество, которое, несомненно, увязало бы ее с личностью Монарха, что привело бы к подъему монархических чувств. На этом фоне реформа государственного устройства прошла бы без сучка без задоринки».[64]

    Большая доля ответственности за нерешительность и дезинформацию Государя лежит на министре внутренних дел А. Д. Протопопове. Изучение мотивов этой деятельности еще предстоит провести будущим исследователям. Но несомненен факт, что Протопопов вольно или невольно способствовал революции. 27 января 1917 года начальник Петербургского Охранного отделения генерал-майор К. И. Глобачев докладывал Протопопову, что Гучков и Коновалов готовят государственный переворот.[65] При этом ему был известен состав предполагаемого мятежного правительства, который, за исключением Керенского, полностью совпал с будущим составом Временного правительства. Глобачев докладывал, что авангардом гучковского заговора является так называемая рабочая группа военно-промышленного комитета Государственной Думы, которая ведет подрывную работу среди рабочих и напрямую призывает к мятежам. Глобачев настаивал на том, что следует немедленно арестовать Гучкова, Коновалова и представителей рабочей группы. По непонятным причинам Протопопов дал приказ арестовать только членов рабочей группы. Совершенные при их аресте обыски явно доказывали связь этой группы с Гучковым. Протопопов громогласно объявлял на каждом шагу, что он раздавил революцию, то же самое он сообщил Государю. Между тем головка заговора, Гучков и его сторонники, не были арестованы. Протопопов уверял Царя, что этого делать не надо, так как опасность миновала, а аресты видных думских деятелей только осложнят отношения власти и Думы.

    Тем не менее 8 февраля 1917 года Император Николай II поручает Н. А. Маклакову подготовить проект указа о роспуске Государственной Думы. 9 февраля Маклаков пишет Государю: «Ваше Императорское Величество! Министр внутренних дел передал мне о повелении Вашего Величества написать проект Манифеста о роспуске Государственной Думы. Дозвольте принести мне Вам, Государь, мою горячую верноподданническую благодарность за то, что Вам угодно было вспомнить обо мне. Быть Вам нужным именно в этом деле, поистине великое счастье. /…/ Надо, не теряя ни минуты, крепко обдумать весь план дальнейших действий правительственной власти, для того чтобы встретить все современные осложнения, на которые Дума и союзы, несомненно, толкнут часть населения в связи с роспуском Государственной Думы, подготовленным, уверенным в себе, спокойным и неколеблющимся. Власть больше, чем когда-либо, должна быть сосредоточена, убеждена, скована единой целью восстановить государственный порядок, чего бы то ни стоило, и быть уверенной в победе над внутренним врагом, который давно становится и опаснее, и ожесточеннее, и наглее врага внешнего».[66]

    Маклаков выступил в Государственной Думе и обличил либералов в подготовке государственного переворота. Общество, заявил он, «делает все для войны, но для войны с порядком, все для победы, но для победы над властью»[67]

    Царь оставил главе правительства князю Н. Д. Голицыну приготовленные указы Сенату о роспуске Государственной Думы. В них только не была проставлена дата. Текст указа гласил: «На основании статьи 105 Основных Государственных Законов Повелеваем: Государственную Думу распустить с назначением времени созыва вновь избранной Думы на (пропуск числа, месяца и года). О времени числа производства новых выборов в Государственную Думу последуют от нас особые указания. Правительствующий Сенат не оставит учинить к исполнению сего надлежащего распоряжения. НИКОЛАЙ».[68]

    10 февраля 1917 года Император Николай II получает прямую угрозу от председателя Государственной Думы М. В. Родзянко. В разговоре с Царем тот заявил: «Ваше Величество, спасайте себя. Мы накануне огромных событий, исхода которых предвидеть нельзя. То, что делает Ваше правительство и Вы сами, до такой степени раздражает население, что все возможно».[69]

    По поводу Родзянко Маклаков писал Государю еще 27 апреля 1915 года: «Родзянко, Ваше Величество, только исполнитель, напыщенный и неумный, а за ним стоят его руководители, гг. Гучковы, кн. Львовы и другие систематически идущие к своей цели. В чем она? Затемнить свет Вашей славы, Ваше Величество, и ослабить силу значения святой, истинной и всегда спасательной на Руси идеи Самодержавия».[70]

    Таким образом, заговорщики со своей стороны, а Император Николай II со своей готовились к решительной схватке. При этом мощное наступление русской армии в апреле 1917 года и большая победа должны были сочетаться, по мысли Государя, с разгромом думской оппозиции. Царь приказывает перевести в Петроград надежные воинские части, заменив ими запасных солдат. Мятежу готовился сокрушительный удар.

    Видимо, уже тогда Государь, не доверяя командующему Северным фронтом генералу Н. В. Рузскому, выделил Петроград из его подчинения в особый военный округ, во главе которого по совету военного министра Беляева был назначен генерал С. С. Хабалов.

    Почему же тогда заговорщикам удалось осуществить свой заговор? Причин этому множество, но одной из самых главных является то доверие, которое Император Николай II испытывал к своему генералитету. Он не мог допустить, что генералы смогут поддержать мятежников, которые не только собирались отстранить Царя от престола, но и покушались на его жизнь. Как верно писал И. Л. Солоневич: «Государь Император был перегружен сверх всяческой человеческой возможности. И помощников у Него не было. Он заботился и о потерях в армии, и о бездымном порохе, и о самолетах И. Сикорского, и о производстве ядовитых газов, и о защите от еще более ядовитых салонов. На нем лежало и командование армией, и дипломатические отношения, и тяжелая борьба с нашим недоношенным парламентом, и Бог знает что еще. И вот тут-то Государь Император допустил роковой недосмотр: поверил генералам Балку, Гурко и Хабалову. Именно этот роковой недосмотр и стал исходным пунктом Февральского дворцового переворота. (…) Это предательство можно было бы поставить в укор Государю Императору: зачем Он не предусмотрел? С совершенно такой же степенью логичности можно было бы поставить в упрек Цезарю: зачем он не предусмотрел Брута с его кинжалом?».[71]

    У заговорщиков не было никаких надежд на успех без поддержки армейской верхушки. Поэтому им необходимо было сделать все, чтобы перетянуть генералитет на свою сторону и вместе с ним совершить государственный переворот. К стыду и позору русских генералов, они дали себя втянуть в грязные игры политиков и предали своего Государя.

    Император твердо вел народ и армию к победе, он был преисполнен верой в победу и был убежден, что и его генералы преисполнены подобной же верой. Но на самом деле высший генералитет был преисполнен политических амбиций и интриганства. Это полностью устраивало заговорщиков, которые стремились к совершенно другой победе, нежели Николай II. При этом они хорошо понимали, что победа Царя на фронте приведет к поражению их заговора. О том, что заговорщики торопились с переворотом и понимали, что успешные действия на фронте сделают его невозможным, говорят их собственные высказывания. Милюков говорил, что новые успехи на фронте «сразу в корне прекратили бы всякие намеки на недовольство», Терещенко и генерал Крымов всячески торопили с переворотом, говоря, что иначе будет поздно. Крымова тайно поддерживал командующий Северным фронтом генерал-адъютант Н. В. Рузский.

    Уже после Февральской революции социал-демократ, масон, редактор «Приказа № 1» Н. Д. Соколов встречался с генералом Крымовым и вот что тот ему рассказал: «Крымов рассказал кое-что о военных заговорах, что 9 февраля 1917 г. в Петербурге в кабинете Родзянко было совещание лидеров Государственной Думы с генералами — был Рузский, Крымов. Решено, что откладывать дальше нельзя, что в апреле, когда Николай будет ехать из Ставки, его в районе армии Рузской задержат и заставят отречься. Крымову отводилась какая-то большая роль».[72]

    Первым, что было необходимо сделать заговорщикам, это выманить Царя из столицы, так как в противном случае никакая революция бы не удалась. А. А. Вырубова пишет, что заговорщики «стали торопить Государя уехать на фронт, чтобы совершить потом величайшее злодеяние».[73] Казалось бы, давая возможность Царю уехать в армию, заговорщики как бы сами давали в его руки грозный механизм подавления этого самого заговора и любого бунта. Но в том-то и дело, что к февралю 1917 года верхушка армии была уже против Царя. Приказы Императора молча саботировались высшим генералитетом. Так, Николай II приказал перевести в Петроград с фронта Гвардейский экипаж. Но этот приказ был саботирован генералом Гурко, который отдал контрприказ и оставил экипаж на фронте. Император Николай II вторично отдал приказ о переводе Гвардейского экипажа в Петроград, и Гурко вторично, под предлогом карантина, задержал его неподалеку от Царского Села. Только после третьего приказа Императора Гвардейский экипаж прибыл в Царское Село. То же самое произошло и с Уланами Его Величества.[74]

    Колоссальную помощь заговорщикам оказал начальник Штаба генерал-адъютант М. В. Алексеев. По целому ряду свидетельств генерал Алексеев был давно связан с заговорщиками. Член «Великого Востока Народов России» Гальперин свидетельствовал: «Последние перед революцией месяцы в Верховном Совете было очень много разговоров о всякого рода военных и дворцовых заговорах. Помню, разные члены Верховного Совета, главным образом Некрасов, делали целый ряд сообщений — о переговорах Г. Е. Львова с генералом Алексеевым в Ставке относительно ареста Царя, о заговорщических планах Крымова (сообщил о них Некрасов), о переговорах Маклакова по поводу какого-то дворцового заговора».[75]

    Об этом же рассказывал и другой член ВВНР Н. С. Чхеидзе.

    Алексеев, который находился в это время на излечении в Крыму, внезапно 18 февраля 1917 года вернулся в Могилев. Не успел он приехать в Могилев, как немедленно направил Императору телеграмму с просьбой срочно прибыть в Ставку. Какая была необходимость для Николая II ехать в Ставку? Никакого наступления в ближайшие дни не планировалось, обстановка была спокойной. Сейчас трудно сказать, чем мотивировал Алексеев необходимость для Государя в срочном возвращении в Ставку, но можно с уверенностью сказать, что эта мотивировка была убедительной, так как Николай II, осознавая всю необходимость в своем личном присутствии в столице, принял неожиданное решение ехать в Могилев. «Из имеющихся источников, — пишет Г. М. Катков, — неясно, почему Алексеев настаивал на личном присутствии Верховного Главнокомандующего. Была ли просьба Алексеева (он мог и не знать, что эта просьба передана Царю) частью подготовки к перевороту? Во всяком случае, в этот момент никаких особо важных решений в Ставке как будто не принимали, и, судя по письмам Николая II жене, он надеялся скоро закончить текущие дела и вернуться в Петроград. (…) В свете последующих событий отъезд Императора в Могилев, предпринятый по настоянию Алексеева, представляется фактом, имевшим величайшее бедствие».[76]

    Подруга Императрицы Александры Федоровны Лили Ден вспоминала: «Однажды вечером перед обедом тетушка (которую всегда приводили в ярость сплетни, порочившие Государыню Императрицу) позвонила мне и попросила тотчас же приехать к ней. Я застала ее в чрезвычайно возбужденном состоянии.

    — Рассказывают ужасные вещи, Лили, — воскликнула она. — Вот что я должна тебе сказать. Ты должна предупредить Ее Величество.

    Затем уже более спокойным тоном продолжала:

    — Вчера я была у Коцебу. Среди гостей было множество офицеров, и они открыто заявляли, что Его Величество больше не вернется со Ставки».[77]

    Полковник Мордвинов писал: «Во вторник 21 февраля 1917 года вечером (…) я получил от командующего Императорской главной квартиры графа Фредерикса, что согласно высочайшему повелению, я назначен сопровождать Государя в путешествии в Ставку (…) Отбытие Императорского поезда из Царского Села было назначено около трех часов дня, в среду 22 февраля. Это уведомление было для меня неожиданным. Я накануне только что вернулся из Царского Села с дежурства по военно-походной канцелярии, и тогда еще не было никаких разговоров об отъезде. Внутреннее политическое положение было в те дни особенно бурно и сложно, в виду чего Государь все рождественские праздники, весь январь и большую часть февраля находился в Царском Селе и медлил с отбытием в Ставку».[78]

    Дворцовый комендант Воейков свидетельствовал: «В 5 часов был кинематограф в Круглом зале Александровского дворца (…) Когда кончился сеанс, я проводил Государя в его кабинет. По пути Его Величество обратился ко мне со словами: „Воейков, я решил в среду ехать на Ставку“. Я знал, что Государь имел намерение ехать, но думал, что момент этот — не подходящий для его отъезда, и поэтому спросил, почему он именно теперь принял такое решение, когда на фронте, по-видимому, все спокойно, тогда как здесь, по моим сведениям, спокойствия мало и его присутствие в Петрограде было бы весьма важно. Государь на это ответил, что на днях из Крыма вернулся генерал Алексеев, желающий с ним повидаться и переговорить по некоторым вопросам; касательно же здешнего положения Его Величество находил, что по имеющимся у министра внутренних дел Протопопова сведениям, нет никакой причины ожидать чего-нибудь особенного».[79]

    Таким образом, мы видим, что на срочный отъезд Царя в Ставку повлияли два человека — генералы Алексеев и Гурко, то есть фактически два главнокомандующих. Чем они мотивировали необходимость такого скорого отъезда, до сих пор остается загадкой, но то, что этот отъезд был частью какого-то большого общего плана, не представляет сомнений. Здесь хочется привести слова генерала Н. И. Иванова об Алексееве: «Алексеев — человек с малой волей, и величайшее его преступление перед Россией — его участие в совершенном перевороте. Откажись Алексеев осуществлять планы Государственной Думы Родзянко, Гучкова и других, я глубоко убежден, что побороть революцию было бы можно, тем более что войска на фронте стояли спокойно и никаких брожений не было. Да и главнокомандующие не могли бы и не решились бы согласиться с Думой без Алексеева».[80]

    Около 19–20 февраля великий князь Михаил Александрович приехал к Царю и убеждал его уехать в Ставку, так как «в армии растет большое неудовольствие по поводу того, что Государь живет в Царском и так долго отсутствует в Ставке».[81]

    Интересны действия министра внутренних дел А. Д. Протопопова, когда он узнал об отъезде Государя. Воейков вспоминал, что после того, как услышал от Царя решение ехать в Ставку, он связался по телефону с Протопоповым. «„Александр Дмитриевич, — сказал я ему, — Государь решил в среду ехать на Ставку. Как ваше мнение? Все ли спокойно, и не является ли этот отъезд несвоевременным?“ На это Протопопов, по обыкновению по телефону говоривший со мной на английском языке, стал мне объяснять, что я напрасно волнуюсь, так как все вполне благополучно. При этом он добавил, что в понедельник или во вторник после доклада у Государя заедет ко мне и подробно расскажет о происходящем, чтобы меня окончательно успокоить. После этого телефона я поехал к графу Фредерику, вполне разделяющему мое мнение о несвоевременности отъезда Государя из Петрограда. В понедельник А. Д. Протопопов в Царском Селе не был, приехал во вторник вечером. Заехав после Дворца ко мне, он клялся, что все обстоит прекрасно, и нет решительно никаких оснований для беспокойства, причем обещал, в случае появления каких-либо новых данных, немедленно известить меня. На этом мы расстались. Оказалось, что А. Д. Протопопов, ручавшийся Государю, Императрице и мне за полное спокойствие в столице, вернувшись из Царского Села, в тот же вечер якобы рассказывал окружавшим его о том, сколько энергии он потратил на уговоры Государя не уезжать на фронт. Он рассказывал даже подробности доклада Его Величеству, подкрепляя свои слова изображением жестов, которыми Государь встречал его мольбы. Он говорил, что умолял Императрицу повлиять на Его Величество и уговорить его не ехать на Ставку. Для меня этот факт остается загадкой, так как Государь мне подтвердил сам, что министр внутренних дел Протопопов не видел никакого основания считать его отъезд несвоевременным. Где говорил А. Д. Протопопов правду — в Царском Селе или в Петрограде?»[82]

    Действия министра внутренних дел наталкивают на мысль, что он, вольно или невольно, подыгрывал тем, кто любой ценой хотел отъезда Императора из Петрограда.

    Император уезжал в Ставку ненадолго и собирался вскоре вернуться. А. А. Блок писал, что он собирался вернуться к 1 марта.[83]

    22 февраля на перроне Царскосельского вокзала, под звон Федоровского Государева собора, Император Николай II простился с Императрицей Александрой Федоровной и отправился в Ставку. Все было как обычно: Собственный Его Императорского Величества Коновой, застывший в почетном карауле, торжественные звуки марша. При отъезде, как всегда, составлено «Дело о путешествии Его Величества в действующую армию».[84] В нем «список лиц, сопровождавших Его Величество». Идут имена: министр двора граф Фредерикс, адмирал Нилов, дворцовый комендант Воейков, свиты генерал-майор Граббе, свиты генерал-майор граф Нарышкин, флигель-адъютант Мордвинов, герцог Лейхтенбергский, лейб-хирург Федоров и так далее. На деле стоит дата: «начато 22.02. 1917». Это дело не имеет даты окончания.

    23 февраля 1917 года Император Николай II прибыл в Ставку. «Для встречи Государя на вокзал Могилева прибыли: генерал-адъютант Алексеев, генерал-адъютант Иванов, адмирал Русин, генерал Клембовский, генерал Кондзеровский, генерал-лейтенант Лукомский, генерал-лейтенант Егоров, состоящий при штабе Походного Атамана генерал от кавалерии Смегин, протопресвитер о. Шавельский, губернатор и высшие начальствующие лица штаба Верховного Главнокомандующего», — говорится в книге пребывания Его Величества в Армии за февраль 1917 года.[85] Император отправился в штаб для очередного доклада о положении на фронте. Распорядок работы Императора по приезде в Ставку ничем не отличался от обычного. Об этом свидетельствуют записи камер-фурьерского журнала: «23.02.1917. Четверг. В 3 ч. 15 м. дня Его Величество в сопровождении министра Императорского Двора и особ Свиты отбыл на проживание в Губернаторский дом. В 3 ч. 30 м. дня Его Величество изволил посетить Свой Штаб, возвратился в 4 ч. 40 м. дня; 24.02.1917. Пятница. Государь посетил Свой Штаб и по возвращении от 12 ч. 15 м. принимал Начальника Бельгийской миссии генерала барона де Риккель; 25.02.1917. Суббота. От 101/2 утра Его Величество изволил посетить Свой Штаб. От 21/2 Государь в сопровождении Особ Свиты прогуливались на моторах. В 18–00 Государь отбыл ко всенощной в церковь Штаба».[86]

    Началась обычная жизнь Ставки. Тем временем в Петрограде вовсю уже шли беспорядки. Об этих беспорядках Царь узнал 24 февраля из разговора по прямому проводу с Императрицей. «Телефонист мне передал, — пишет Дубенский, — что только что окончился разговор Государя (из его кабинета) с Императрицей в Царском, длившийся около получаса. По телефону узнал, что сегодня, 24 февраля в Петрограде были волнения на Выборгской стороне».[87]

    О телефонном разговоре по прямому проводу пишет и генерал Лукомский. Он пишет, что Царь «более часа разговаривал с Царским Селом». С. П. Мельгунов, впрочем, бездоказательно, считает, что Лукомский ошибался и что на самом деле телефонного разговора не было, а был обмен телеграммами.[88]

    Здесь начинаются первые загадки. 24-го Государь разговаривает с Государыней по прямому проводу и узнает про беспорядки. А если верить переписке «Николая и Александры Романовых», изданной большевиком М. Н. Покровским и частично переизданной О. А. Платоновым под названием «Николай II в секретной переписке», получается, что 24 февраля 1917 года Императрица пишет письмо Государю, в котором подробно описывает начавшиеся волнения в Петрограде. Возникает вопрос: зачем писать Царю письмо с сообщением о том, что уже было обсуждено в прямом разговоре по телефону? При этом ни в письме Императрицы Александры Федоровны, ни в ответных письмах Императора нет ни слова о состоявшемся разговоре! Наоборот, из переписки создается впечатление, что Царь с Царицей общаются только письмами. Так, 26 февраля 1917 года Императрица пишет: «Дорогой мой возлюбленный! Какая радость! В 9 часов получила твое письмо от 23–24-го. Подумай, как долго оно шло!»[89]

    В дневнике Императора Николая II за 24 февраля также нет упоминания о разговоре с Государыней по телефону.

    Как бы там ни было, но ни Государь, ни Государыня не могли с самого начала оценить ни характер, ни серьезность начавшихся в Петрограде выступлений. 24 февраля Императрица высылает Государю письмо в Ставку: «Вчера были беспорядки на Васильевском острове и на Невском, потому, что бедняки брали приступом булочные. Они вдребезги разбили Филиппова и против них вызывали казаков. Все это я узнала неофициально». То же самое она писала в письме 25 февраля: «Это хулиганское движение, мальчишки и девчонки бегают и кричат, что у них нет хлеба, — просто для того, чтобы создать возбуждение, и рабочие, которые мешают другим работать».[90] Из писем видно, что Государыня также не была проинформирована о подлинных событиях. Иначе почему она, Императрица Всероссийская, узнает о них «неофициально»?

    Николай II также не придавал большого значения петроградским событиям, полагая их незначительными и неорганизованными. «Государь, вероятно, не все знал, так как он был совершенно спокоен и никаких указаний не давал», — пишет Дубенский. Император был целиком поглощен событиями на фронте: «Государь внимательно следил за сведениями, полученными с фронта за истекшие сутки, и удивлял всех своей памятливостью и вниманием к делам».[91]

    25 февраля Император совершил прогулку на автомобиле. «В субботу 25 февраля, — пишет Мордвинов, — была наша последняя продолжительная прогулка с Государем по живописному могилевскому шоссе к часовне, выстроенной в память сражения в 1812 году, бывшего между нашими и наполеоновскими войсками. Был очень морозный день, с сильным леденящим ветром, но Государь, по обыкновению, был лишь в одной защитной рубашке, как и все мы его сопровождавшие. Его Величество был спокоен и ровен, как всегда, хотя и очень задумчив, как все последнее время».[92]

    Таким образом, мы видим, что, несмотря на создавшуюся в Петрограде опасную обстановку, ни Николай II, ни окружавшие его люди свиты почти ничего о ней не знали, вернее, они не знали о масштабах волнений. За все первые дни событий ни одной официальной телеграммы о масштабах происходящего Государь не получил. 25 февраля в Петрограде пролилась первая кровь: на Знаменской площади был убит полицейский поручик Крылов, пытавшийся вырвать флаг у демонстранта, казаки отказывались разгонять мятежную толпу, провокаторы кидали бомбы в мирных людей и кричали, что это дело рук полиции, уже были выброшены лозунги «Долой Самодержавие!», а Государь обо всем этом ничего не знал.

    Как верно пишет О. А. Платонов: «В это последнее пребывание Государя в Ставке было много странного: в Петрограде творились страшные дела, а здесь царила какая-то безмятежная тишина, спокойствие более обычного. Информация, которая поступала Государю, шла через руки Алексеева. Сейчас невозможно сказать, в какой степени Алексеев задерживал информацию, а в какой степени эта информация поступала искаженной из Петрограда. Факт тот, что фактически до 27-го числа Государь имел искаженное представление о происходившем в Петрограде».[93]

    Постепенно, однако, Царя начинают волновать происходящие в столице события. 25 февраля вечером он посылает командующему Петроградским военным округом генералу С. С. Хабалову телеграмму: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией. НИКОЛАЙ». Генерал Хабалов то ли из-за растерянности, то ли из-за того, что боялся вверенных ему частей, то ли по каким-то другим причинам не предпринял ничего, чтобы исполнить недвусмысленный приказ Царя. Как говорил сам Хабалов: «Эта телеграмма, как бы вам сказать? — быть откровенным и правдивым: она меня хватила обухом… Как прекратить „завтра же“…».

    26 февраля, в воскресенье, в Петрограде наступило затишье и Хабалов отправил Царю телеграмму, что беспорядки прекратились. Но не успела эта телеграмма дойти до адресата, как они возобновились с новой силой. Между тем как Царь получил известие, что в городе все спокойно. Одновременно до Царя дошли сведения, что «забастовкой пекарей», как поначалу воспринимались события в Петрограде, воспользовалась Государственная Дума, которая, как писал Воейков, «открыто вынесла свою революционную деятельность из стен Таврического дворца». 26 февраля в камер-фурьерском журнале появляется запись: «26.02.1917, воскресенье. Сего числа в „Собрании указаний и распоряжений Правительства“ был опубликован Высочайший указ „О роспуске Государственной Думы и Совета с назначением срока их созыва не позднее апреля 1917 года, в зависимости от чрезвычайных обстоятельств“. Совет Старейшин Государственной Думы постановил не расходиться и всем оставаться на своих местах».[94]

    Налицо был уже не просто бунт толпы, но государственный переворот. Между тем до Царя доходили совершенно иные сведения. Министр внутренних дел Протопопов продолжал дезинформацию Николая II. В. Н. Воейков пишет: «На следующий день (т. е. 25 февраля. — П. М.), в субботу, я получил от А. Д. Протопопова телеграмму с извещением, что в городе беспорядки, но все клонится к их подавлению». В тот же день генерал А. И. Спиридович, находившийся в Царском Селе, отправил Воейкову полученные сведения из департамента полиции: «Ничего грозного во всем происходящем усмотреть нельзя; департамент полиции прекрасно обо всем осведомлен, а потому не нужно сомневаться, что выступление это будет ликвидировано в самое ближайшее время».[95]

    Думается, что деятельность Родзянко, по умалчиванию событий, и телеграммы Протопопова, их искажающие, имели под собой одну цель — ввести Государя в заблуждение, с целью его дезориентировать и дать возможность революционному процессу принять такие широкие масштабы, которые позволили бы Государственной Думе начать шантаж Царя с требованием Ответственного министерства. Во всяком случае, таковы были планы Родзянко. Что же касается Гучкова, Милюкова, с одной стороны, и Керенского и Чхеидзе, с другой, то те преследовали свои, хотя и разные, но далеко идущие цели.

    Государь, не имея достоверных сведений о ситуации в столице, с болью в сердце ощущал надвигающуюся на Россию опасность. Причем слова о сердце имеют здесь не только образное значение. 26 февраля, когда Государь находился в могилевской церкви, с ним случился сердечный приступ. Он почувствовал мучительную боль в середине груди, которая продолжалась пятнадцать минут. «Я едва выстоял, — писал он Императрице, — и лоб мой покрылся каплями пота. Я не помню, что это было, потому что сердцебиения у меня не было, но потом оно появилось и прошло сразу, когда я встал на колени пред образом Пречистой Девы».

    Родзянко начал забрасывать Ставку своими тревожными телеграммами лишь 27 февраля, и в этих телеграммах уже слышится шантаж. Телеграммы он почему-то посылал на имя командующего Северным фронтом генерала Рузского. «Волнения, начавшиеся в Петрограде, принимают стихийный характер и угрожающие размеры. Основы их недостаток печеного хлеба и слабый подвоз муки, внушающий панику; но главным образом полное недоверие к власти, неспособной вывести страну из тяжелого положения. (…) Правительственная власть находится в полном параличе и совершенно беспомощна восстановить нарушенный порядок. России грозит унижение и позор, ибо война при таких условиях не может быть победоносно окончена. Считаю единственным и необходимым выходом из создавшегося положения безотлагательное призвание лица, которому может верить вся страна и которому будет поручено составить правительство, пользующееся доверием всего населения».[96] Ясно, что это «доверенное лицо» должен был быть либо сам Родзянко, либо князь Г. Е. Львов. Тот же самый шантаж и в телеграмме, посланной в Могилев: «Положение серьезное. В столице анархия. Правительство парализовано. Транспорт, продовольствие и топливо пришли в полное расстройство. Растет общее недовольство. На улицах происходит беспорядочная стрельба. Части войск стреляют друг в друга. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием, составить новое правительство. Медлить нельзя. Всякое промедление смерти подобно. Молю Бога, чтобы этот час ответственности не пал на Венценосца».[97] (К слову сказать, Родзянко, в глазах Царя, слал свои телеграммы не будучи уже председателем Государственной Думы, которая была к тому времени распущенной, а бунтовщиком, отказавшимся исполнить Высочайшую волю. Государь не ответил ему на телеграмму.)

    Телеграммы Родзянко кричали о революции и об угрозе династии. Естественно, что Николай II не верил Родзянко, а верил генералу Алексееву. А что же Алексеев и другие генералы? Фактически они поддержали шантаж Родзянко. Рузский в начале посетовал: «Очень жаль, что с 24 по 27 февраля неудосужились сообщить о том, что делается в Петрограде. Надо думать, что и до 24-го были признаки нарождающегося недовольства, грозящего волнениями, а также и об агитации среди рабочих и гарнизона Петрограда. Обо всем этом тоже не потрудились, может быть и с целью, сообщить на фронт».[98] В последнем Рузский был абсолютно прав. Но как действовал сам он — генерал Рузский? Он посылает Царю телеграмму, в которой говорится: «Ставка. Его Императорскому Величеству Государю Императору. Почитаю долгом представить на благовоззрение Вашего Величества полученную мною от председателя Государственной Думы телеграмму, указывающую на грозное положение в столице и внутри Государства, вызывающее тревогу за судьбу Родины. (…) Ныне армия заключает в своих рядах представителей всех классов, профессий и убеждений, почему она не может не отразить в себе настроения страны. Поэтому дерзаю всеподданнейше доложить Вашему Величеству о крайней необходимости принять срочные меры, которые могли бы успокоить население, вселить в него доверие и бодрость духа, веру в себя и в свое будущее. Эти меры, принятые теперь, накануне предстоящего оживления боевой деятельности на фронте, вольют новые силы в армию и народ для проявления дальнейшего упорства в борьбе с врагом; позволяю себе думать, что при существующих условиях репрессивные меры могут скорее обострить положение, чем дать необходимое, длительное удовлетворение».[99]

    Фактически это была полная поддержка требований Родзянко. Алексеев же пока своего мнения не высказывал. Во всяком случае, это мнение нигде не отражено. Но, бесспорно, что Алексеев вел самые тесные переговоры с Родзянко и тот, в своих планах, опирался именно на него. Главной же целью Родзянко было — «Ответственное министерство». Скорее всего, нажимая на Рузского и Алексеева, Родзянко рассчитывал, что они смогут вырвать у Царя именно это решение.

    Главной целью думских и военных организаторов переворота был шантаж Императора (угрожая массовыми беспорядками, заставить его передать власть думскому правительству). Но Николай II на шантаж не поддался. Родзянко через перепуганного князя Голицына, последнего председателя Императорского правительства, пытается выбить у Царя назначение «независимого» главы правительства. В ответ Николай II телеграфирует князю Голицыну: «О главном начальнике для Петрограда мной дано повеление начальнику моего штаба с указанием немедленно прибыть в столицу. То же относительно войск. Лично вам предоставляю все необходимые права по гражданскому управлению. Перемены в личном составе при данных обстоятельствах считаю недопустимыми. НИКОЛАЙ».[100]

    Одновременно Император принял решение вернуться в Царское Село, так как почувствовал ненадежность генералитета. Заговорщики прекрасно понимали, что, если Царь вернется в Петроград, революция будет подавлена. С их стороны начинается обработка великого князя Михаила Александровича. Ему, брату Императора, Родзянко и Голицын (председатель правительства!) внушают идею объявить себя регентом и, приняв командование над всеми войсками, назначить князя Львова главой правительства. Великий князь Михаил Александрович не был человеком государственного ума, не имел выдающихся государственных способностей, но предателем своего Царя он тоже не был. Он отказался выполнять предложения Родзянко. Но одну вещь последний все же убедил сделать великого князя. По наущению Родзянко великий князь Михаил Александрович направляет Императору телеграмму с предложением освободить нынешний состав Совета министров и назначить председателем нового совета Львова. В конце телеграммы великий князь убеждает Царя, опять-таки по наущению Родзянко, не приезжать в Царское Село.

    Между тем генерал Алексеев фактически молчаливо поддерживал Родзянко и проявлял полную пассивность в организации подавления мятежа. «„Я только что говорил Государю, — сказал Алексеев полковнику А. А. Мордвинову. — Теперь остается лишь одно: собрать порядочный отряд где-нибудь примерно около Царского и наступать на бунтующий Петроград. Все распоряжения мною уже сделаны, но, конечно, нужно время, пройдет не менее пяти-шести дней. Пока все части смогут собраться. До этого малыми силами ничего не стоит и предпринимать“. Генерал Алексеев говорил все это таким утомленным голосом, что мне показалось, что он лично сам не особенно верит в успешность и надежность предложенной меры».[101]

    Видя, что Алексеев прибывает в пассивном и странном бездействии, Император Николай II начинает организовывать подавление мятежа. 27 февраля в 10 часов 25 минут вечера генерал Алексеев отправил телеграмму генералу Данилову: «Государь Император повелел генерал-адъютанта Иванова назначить Главнокомандующим Петроградским Военным округом; в его распоряжение, возможно скорее, отправить от войск Северного фронта в Петроград два кавалерийских полка по возможности из находящейся в резерве 15-й кавалерийской дивизии, два пехотных полка из самых прочных и надежных, одну пулеметную команду Кольта для Георгиевского батальона, который едет из Ставки. Нужно назначить прочных генералов, так как, по-видимому, генерал Хабалов растерялся, и в распоряжение генерала Иванова нужно дать надежных, распорядительных и смелых помощников. (…)Такой же силы отряд последует с Западного фронта, о чем иду говорить с генералом Квецинским. Минута грозная, и нужно сделать все для ускорения прибытия прочных войск. В этом заключается вопрос нашего дальнейшего будущего».[102]

    Как видим, Николай II, посылая генерала Н. И. Иванова, прекрасно оценивал сложившуюся обстановку и хорошо осознавал ее опасность. Генерал Иванов получил широчайшие полномочия, ему, до прибытия Государя, были обязаны подчиняться все министры правительства.

    Но Император понимал, что решающим этапом в водворении порядка станет его личное присутствие в столице. Этим объясняется его решение, принятое 27 февраля, выехать в Петроград. «Решение Царя ехать в Царское Село, — пишет В. Криворотов, — при создавшемся положении было отчаянным шагом. Но Государь чувствовал, что он остался один, что никто не предпринимал ничего, и оставалось решать ему самому быть или не быть. Было ошибкой его окружения думать, что Царь спешил в Царское Село исключительно из боязни за свою семью, жену и детей. Государь должен был сознавать, что его появление там, в центре пылающих страстей, не могло никоим образом защитить семью от распоясывавшейся толпы. Своим решением отправиться туда Царь хотел разрубить узел всеобщего трусливого бездействия».[103]

    Генерал-адъютант Алексеев пытался уговорить Царя не покидать Ставку, но тот остался верен своему решению. 27 февраля Император объявил В. Н. Воейкову, что уезжает, и приказал сделать все распоряжения для отъезда. Исполнив приказ, Воейков «доложил Государю, что он может сейчас же ехать ночевать в поезд, что все приготовлено и что поезд может через несколько часов идти в Царское Село. Затем я прошел к генералу Алексееву предупредить о предстоящем отъезде. Я его застал уже в кровати. Как только я сообщил ему о решении Государя безотлагательно ехать в Царское Село, его хитрое лицо приняло еще более хитрое выражение, и он с ехидной улыбкой слащавым голосом спросил у меня: „А как же он поедет? Разве впереди поезда будет следовать целый батальон, чтобы очищать путь?“ Хотя я никогда не считал генерала Алексеева образцом преданности Царю, но был ошеломлен как сутью, так и тоном данного им в такую минуту ответа. На мои слова: „Если вы считаете опасным ехать, ваш прямой долг мне об этом заявить“, генерал Алексеев ответил: „Нет, я ничего не знаю; это я так говорю“. Я его вторично спросил: „После того, что я от вас только что слышал, вы должны мне ясно и определенно сказать, считаете вы опасным Государю ехать или нет?“ — на что генерал Алексеев дал поразивший меня ответ: „Отчего же? Пускай Государь едет… ничего“. После этих слов я сказал генералу Алексееву, что он должен немедленно сам лично пойти и выяснить Государю положение дел: я думал, что если Алексеев кривит душой передо мной, у него проснется совесть и не хватит сил лукавить перед лицом самого Царя, от которого он видел так много добра».[104]

    Но Воейков ошибался. Совесть позволила Алексееву спокойно смотреть, как поезд унесет Императора в расставленную западню, откуда уже Государю было не выбраться. Все было просчитано и разыграно на уровне образцового начальника штаба. В 2 часа 10 минут ночи Николай II принял в своем поезде генерала Иванова и дал ему последние указания. «Генерал Иванов вошел в вагон вместе с Государем и оставался долго у Его Величества», — вспоминал Мордвинов.[105] «До свидания, — сказал на прощание Царь Иванову. — Вероятно, в Царском Селе завтра увидимся».[106]

    В 5 часов утра 28 февраля царский поезд вышел из Могилева в Царское Село.[107] «Императорские поезда ушли, — писал Спиридович. — На путях станции Могилев спокойно оставались вагоны с генерал-адъютантом Ивановым и с его отрядом Георгиевского батальона. Этот поезд двинулся по назначению лишь в час дня 28 февраля, через семнадцать часов после того, как Государь отдал свое распоряжение. Ставка не торопилась».[108]

    Таким образом, Император Николай II был оставлен в пути своей Ставкой фактически безо всякой охраны.

    Покинув Могилев, Император Николай II двинулся на Петроград двумя литерными поездами «А» и «Б». Эти поезда двигались вслед поездам с воинскими частями генерала Иванова и частями Северного и Западного фронтов, снятых для наведения порядка в Петрограде. Чтобы не мешать продвижению воинских эшелонов, царские поезда были вынуждены идти не прямой дорогой на Петроград, а окружным путем через Смоленск, Вязьму, Лихославль, к Николаевской железной дороге, а оттуда через Тосно на Царское Село. Движение царского поезда не вызывало никаких трудностей. На ближайшей станции ехавшие на фронт солдаты встречали Государя громким «ура!». В каждом губернском городе Император принимал губернаторов, которые докладывали ему обстановку в Петрограде. Таким образом, Царь был прекрасно осведомлен о том, что происходит в столице. Когда на следующий день в Пскове Николай II разговаривал с Рузским, то удивил последнего знанием положения в столице.[109]

    Таким образом, поезд беспрепятственно шел на Царское Село. Известие о приближающемся царском поезде вызвало в среде бунтовщиков настоящую панику. Страх перед «безвольным и ненавистным» Царем настолько обуял «друзей народа», что они просто потеряли голову. Один из самых трусливых и омерзительных типов революции С. Мстиславский признавался позднее: «Можно сказать с уверенностью: если бы в ночь с 27-го на 28-е противник мог бы подойти к Таврическому дворцу даже незначительными, но сохранившими строй и дисциплину силами, он взял бы Таврический с удара — наверняка защищаться нам было нечем. Правительство не смогло, однако, этого сделать: оно было дезорганизовано».[110]

    Решающую роль в февральских событиях сыграла верхушка армии. Если бы она сохранила верность Государю, нет никаких сомнений, что мятеж был бы подавлен. Между тем Государь почувствовал именно нелояльность ближайшего военного окружения, и его отъезд в Псков был вызван стремлением опереться на фронтового генерала Н. В. Рузского.

    Генерал Лукомский писал: «Что собственно побудило Государя направиться в Псков, где находился штаб главнокомандующего Северного фронта, генерала Рузского, а не вернуться в Ставку в Могилев? Объясняют это тем, что в бытность в Могилеве при начале революции — он не чувствовал твердой опоры в своем начальнике штаба генерале Алексееве и решил ехать к армии на Северный фронт, где надеялся найти более твердую опору в лице генерала Рузского».[111] Полковник Мордвинов возражает против этого утверждения: «К генералу Рузскому и его прежнему, до генерала Данилова, начальнику штаба генералу Бонч-Бруевичу Его Величество, как и все мы, относились с безусловно меньшим доверием, чем к своему начальнику штаба, и наше прибытие в Псков явилось вынужденным и совершенно непредвиденным при отъезде. Государь, стремясь возможно скорее соединиться с семьей, вместе с тем стремился быть ближе к центру управления страной, удаленному от Могилева».[112]

    Тем не менее Николай II рассчитывал на Рузского. Рузский командовал войсками огромного фронта, и Царь, если Рузский был бы верен присяге, оказался бы не только в полной безопасности, но и получил бы мощное средство по подавлению мятежа. Таким образом, Государь прибыл в Псков, стремясь продолжать борьбу с мятежом. Советский исследователь Г. З. Иоффе пишет: «Если верить белоэмигрантским мемуарам, то создается впечатление, что Николай II прибыл в Псков уже с созревшим решением пойти на уступки и согласиться на ответственное министерство. Но подобные утверждения — либо намеренное искажение, либо результат бессознательного смещения калейдоскопически развертывающихся событий».[113] Нет, Государь хотел опереться на генерал-адъютанта Рузского, чтобы продолжать борьбу.

    «Когда „блуждающий поезд“ приближался к Пскову, — пишет Г. М. Катков, — пассажиры его надеялись, что приближаются к тихой гавани и что личное присутствие Императора произведет магическое действие. Государь был вправе ждать, что главнокомандующий Северным фронтом первым делом спросит, какие будут приказания. Однако произошло совсем другое».[114]

    По воспоминаниям почти всех участников событий в Пскове, Государь прибыл в этот город примерно в половине восьмого вечера. Сам Николай II сообщал Императрице в телеграмме следующее: «Телеграмма № 23, подана в Пскове 1917, 0 ч. 15 мин. Получена в Ц.С. 2 марта 1917 в 12.55. Ее Величеству. Прибыл сюда к обеду. Надеюсь, здоровье всех лучше и что скоро увидимся. Господь с вами. Крепко обнимаю. Ники».[115]

    Так как обед в России был примерно в 20 часов и соответствовал времени современного ужина, то время прибытия царского поезда в Псков можно считать установленным.

    Псков встретил Государя мрачно. «Будучи дежурным флигель-адъютантом, — пишет полковник А. А. Мордвинов, — я стоял у открытой двери площадки вагона и смотрел на приближающуюся платформу. Она была почти не освещена и совершенно пустынна. Ни военного, ни гражданского начальства (за исключением, кажется, губернатора), всегда задолго и в большом числе собирающегося для встречи Государя, на ней не было. Гдето посередине платформы находился, вероятно, дежурный помощник начальника станции, а на отдаленном конце виднелся силуэт караульного солдата. Поезд остановился. Прошло несколько минут. На платформу вышел какой-то офицер, посмотрел на наш поезд и скрылся. Еще прошло несколько минут, и я увидел наконец генерала Рузского, переходящего рельсы и направляющегося в нашу сторону. Рузский шел медленно, как бы нехотя, и, как нам всем показалось, нарочно не спеша. Голова его, видимо, в раздумье была низко опущена. За ним, немного отступя, шли генерал Данилов и еще два-три офицера из его штаба».[116]

    Что же сказал генерал Рузский, оказавшись в вагоне? Поддержал ли он своего Государя, подтвердил ли свою готовность исполнить свой долг перед ним? Ничего подобного. «Генерал Рузский, — вспоминал позже Император Николай II, — был первым, кто начал разговор о необходимости моего отречения».[117]

    «Теперь уже трудно что-нибудь сделать», с раздраженной досадой говорил Рузский, «давно настаивали на реформах, которые вся страна требовала… не слушались… теперь придется, быть может, сдаваться на милость победителя», — недовольно сказал он членам свиты. Встретившись с Императором, Рузский высказал соображение, что надо соглашаться на «ответственное министерство». Можно себе представить горечь Николая II, вместо опоры встретил в лице Рузского очередного своего противника. Николай II высказал мысль, что он не может пойти на этот шаг, что он хранит не самодержавие, а Россию. В ответ он услышал почти требование Рузского «сдаваться на милость победителя». Только теперь перед Царем стала проясняться вся глубина заговора. «Когда же мог произойти весь этот переворот?» — спросил он Рузского. Тот отвечал, что «это готовилось давно, но осуществлялось после 27 февраля, т. е. после отъезда Государя из Ставки».[118] «Перед Царем встала картина полного разрушения его власти и престижа, полная его обособленность, и у него пропала всякая уверенность в поддержке со стороны армии, если главы ее в несколько дней перешли на сторону врага», — пишет генерал Дубенский.[119]

    С этого момента Император окончательно понял, что он в ловушке и что он ничего не может предпринять. Д. С. Боткин, брат расстрелянного с Царской Семьей в Екатеринбурге лейбмедика Царской Семьи, писал в 1925 году: «Революция началась задолго до того дня, когда А. И. Гучков и Шульгин добивались в Пскове отречения Государя. Как теперь установлено, Государь фактически был узником заговорщиков еще до подписания отречения. Когда Царский поезд остановился на станции Псков, Государь уже не был его хозяином. Он не мог направлять свой поезд согласно его желанию и усмотрению, и самая остановка в Пскове не была им намечена. Генерал Радко-Дмитриев говорил впоследствии, что если бы Государь, вместо того чтобы ожидать в своем вагоне думских делегатов из Петербурга, сошел бы на станции Псков и поехал в автомобиле по направлению расположений войск вверенной ему армии, события приняли бы совсем иной оборот. Несомненно, что прием Государем гг. Гучкова и Шульгина в штабе Радко-Дмитриева носил бы иной характер и имел бы совершенно иные последствия; но остается под вопросом: мог ли Государь осуществить свой отъезд на автомобиле со станции Псков? Мы не должны забывать, что вся поездная прислуга, вплоть до последнего механика на Царском поезде, была причастна к революции»[120]

    Когда читаешь воспоминания членов царской свиты о событиях февраля 1917 года, то невольно поражаешься какой-то их беспомощности и обреченности. Никто из них и не пытался действенно помочь монарху, хотя бы морально поддержать его, а все надеялись на «авось», на «чуточную мечту». В этих условиях единственным, кто продолжал сопротивляться и отстаивать монархию, был сам Николай II. В 1927 году вышла цитируемая нами книга «Отречение Николая II» со вступительной статьей М. Кольцова. Кольцов был тогда в стане победителей, тех, кто истреблял Романовых «как класс», кто всячески клеветал и унижал память последнего Царя. Тем более для нас интересен тот неожиданный вывод Кольцова, когда он пишет о Николае II: «Где тряпка? Где сосулька? Где слабовольное ничтожество? В перепуганной толпе защитников трона мы видим только одного верного себе человека — самого Николая. Нет сомнения, единственным человеком, пытавшимся упорствовать в сохранении монархического режима, был сам монарх. Спасал, отстаивал Царя один Царь. Не он погубил, его погубили».[121]

    Лишь после того, как великий князь Николай Николаевич и все командующие фронтами генералы Алексеев, Брусилов, Эверт, Сахаров, Рузский, адмирал Колчак прислали ему телеграммы или передали их устно «со слезными» просьбами отречься, он понял: все — круг замкнулся.

    Здесь необходимо сказать несколько слов о юридических, нравственных и исторических аспектах так называемого «отречения».

    Обстоятельства пребывания Государя в Ставке, его отъезда в Царское Село, остановки в Пскове и так называемого «отречения», казалось бы, хорошо изучены. Десятки людей оставили об этом свои воспоминания, имеются дневниковые записи самого Государя. Однако при детальном исследовании событий, происшедших вокруг Императора Николая II в период с 22 февраля по 9 марта, выясняется, что они покрыты плотной завесой тайны. Более того, выясняется, что в течение десятилетий мы имели представление об «отречении» Государя, основываясь на заведомо ложной версии предателей и заговорщиков.

    В результате заговора Император Николай Александрович оказался в полной изоляции. Он был окружен либо врагами, либо теми, кто не был в состоянии по разным причинам предпринять какие-либо действия в защиту Государя. В этих условиях от Царя первоначально требовали «ответственного» министерства. Само по себе это требование было далеко не новым: его уже выдвигала думская оппозиция в 1915, 1916 годах. Но в феврале 1917 года это требование получило новое дополнение: после его принятия Царь, по мысли заговорщиков, должен был отречься от престола. То есть таким образом Император должен был освятить новую масонскую власть. Николай II на это не пошел, так как отлично понимал, в чьи руки будет передана судьба России. Уже под арестом в Царском Селе он сказал Юлии Ден, указывая на министров Временного правительства: «Вы только взгляните, Лили. Посмотрите на эти лица… Это же настоящие уголовники. А между тем от меня требовали одобрить такой состав кабинета и даровать конституцию».[122]

    Царь предпочел отойти от власти, но не освящать своим именем преступное богоборческое правительство. Он единственный из представителей высшей власти, кто отказался поддерживать власть разрушителей русской государственности. Все остальные: верхи армии, общества, буржуазии и даже Церкви выразили полную лояльность к февральским преступникам. Своим отказом признавать мятежное правительство Царь, вслед за Спасителем, которого нечистый дух соблазнял поклониться ему, обещая все царства мира, отвечал сатане: «Изыди от Мене сатано: писано бо есть: Господу Богу твоему поклонишися и тому единому послужиши» (Мт. Гл. 4–9)

    В этом отказе есть великий духовный подвиг Государя перед Богом и Россией.

    Император Николай II был поставлен мятежниками в такое положение, когда ему приходилось думать прежде всего о спасении России и самодержавной монархии. Все события «отречения» — это поединок Царя и «февралистов» 1917 года. Царь до последнего момента надеялся отстоять свои священные права, а значит, отстоять законную власть. Он надеялся получить в этом поддержку от окружавших его людей, он ждал от них исполнения их долга верноподданных. Но тщетно. Кругом царили «измена, и трусость, и обман». «Подавить открыто революцию Николай II уже не мог, — пишет Г. З. Иоффе. — В Пскове он был „крепко“ зажат своими генерал-адъютантами. Прямое противодействие им в условиях Пскова, где положение контролировал один из главных изменников Рузский, было практически не возможно. В белоэмигрантской среде можно найти утверждение, что если бы Николай II, находясь в Пскове, обратился к войскам, среди них нашлись бы воинские части, верные царской власти. Однако практически он не имел такой возможности, хотя бы потому, что связь осуществлялась через штаб генерала Рузского. В соответствии с показаниями А. И. Гучкова Рузский прямо заявил Николаю II, что никаких воинских частей послать в Петроград не сможет».[123]

    Так появляется тот самый документ, который нам выдают за царское отречение. На листке бумаги обыкновенной печатной машинкой пишется странный текст, который начинается словами: «Ставка. Начальнику Штаба». Игумен Серафим Кузнецов писал: «Невольно закрадывается в душу сомнение: „А действительно ли подписан Государем акт отречения?“ Это сомнение можно выгнать из тайников душевных только тогда, когда беспристрастная экспертиза докажет, что акт отречения действительно подписан Императором Николаем II. Такие первостепенной важности акты совершаются не при двух-трех свидетелях, а при составе представителей всех сословий и учреждений. Не было также подтверждено Государем кому-либо при жизни, что им подписан акт отречения и никто к нему допущен не был из лиц нейтральной стороны и даже из числа иностранных представителей, при которых бы Государь подтвердил акт своего отречения, и что он сделан не под угрозой насилия, а добровольно».[124]

    М. Сафонов в своей интереснейшей статье «Гибель богов» хорошо показывает те вопиющие разногласия в тексте документа с иными источниками, которые выявились в ходе его исследования. Так, совершенно непонятно, почему так называемый «манифест об отречении» не имеет обязательной для такого документа шапки: «Божьей поспешествующей Милостию Мы, Николай Вторый, Император и Самодержец Всероссийский…» и так далее. То есть из документа «Начальнику Штаба» непонятно, к кому конкретно обращается Император. Более того, этот документ совершенно не характерен для телеграмм Николая II. «Николай II, — пишет Сафонов, — по-иному оформлял свои телеграммы. Это хорошо видно из собственноручно написанных им между 15 и 16 часами 2 марта телеграмм Родзянко и Алексееву. Вначале он указывал, кому адресована телеграмма, потом — куда она направляется. Например, как это отчетливо видно на факсимиле: „Председателю Гос. Думы. Птгр“, то есть „Петрограда“. Соответственно телеграмма Алексееву выглядела так: „Наштаверх. Ставка“. „Наштаверх“ — это означало „начальнику штаба верховного главнокомандующего“. Поэтому слова: „Ставка. Начальнику штаба“, который мы видим на фотокопиях, были написаны людьми недостаточно компетентными, ибо просто „начальнику штаба“ Царь никогда бы не написал. Далее безграмотно поставлена дата телеграммы. Действительно, телеграммы, которые отсылал Данилов из штаба Северного фронта, заканчивались так: „Псков. Число, месяц. Час. Минута“. Потом обязательно следовал номер телеграммы. Потом следовала подпись. Нетрудно заметить, что на фотокопиях нет номера телеграммы, который обязательно должен был здесь находиться, если бы она действительно была подготовлена к отправке. Да и сама дата выглядит несколько странно: „2-го марта 15 час. 5 мин. 1917 г.“. Как правило, год в телеграммах не обозначался, а если обозначался, то цифры должны были следовать после написания месяца, например, „2 марта 1917 г.“, а отнюдь не после указания точного времени».[125]

    М. Сафонов считает, что текст «отречения» был вписан на бланк царской телеграммы, с уже имевшейся подписью Царя и министра Двора графа Фредерикса. О каком же «историческом документе» может тогда идти речь? И что было сказано в подлинном тексте манифеста, который Император Николай II передал в двух экземплярах Гучкову и Шульгину, о чем имеется запись в дневнике Царя, если только, конечно, и дневник не подвергся фальсификации? «Если „составители“ Акта отречения так свободно манипулировали его формой, — вопрошает Сафонов, — не отнеслись ли они с той же свободой к самому тексту, который Николай II передал им? Другими словами, не внесли ли Шульгин и Гучков в текст Николая II принципиальных изменений

    Самым интересным исследованием так называемого «манифеста об отречении» Николая II стало исследование А. Разумова. Он пишет: «Поглядим внимательно на эту бумагу. Неспешный ее анализ поведает пытливому человеку многое. К примеру, всем исследователям бросается в глаза то, что подпись Государя сделана карандашом. Удивленные историки пишут, что за 23 года правления то был единственный раз, когда Государь поставил на официальном документе карандашную подпись».

    Кроме того, на бумаге отсутствует личная печать Николая II, а сама бумага не завизирована Правительствующим Сенатом, без чего никакой Царский манифест не имел юридической силы.

    Немало путаницы возникает при выяснении вопроса о том, как выглядела та самая бумага, которую подписал Государь. Так, В. В. Шульгин пишет о том, что текст отречения был написан на телеграфных «четвертушках». «Это были две или три четвертушки, — пишет он, — такие, какие, очевидно, употреблялись в Ставке для телеграфных бланков».

    А. Разумов справедливо задается вопросом: «Сообщение Шульгина весьма любопытно, но вызывает ряд вопросов. К примеру, сразу возникает вопрос: как же подписывал Государь этот удивительный подлинник из нескольких телеграфных четвертушек — каждый листок в отдельности или поставил одну общую подпись в конце? Каким образом разместилась информация на этих четвертушках?».

    Но самое поразительное, что бумага «начальнику штаба» не представляет собой никаких «четвертушек»! Это цельный лист бумаги с напечатанным текстом. К слову сказать, такие судьбоносные документы, тем более составленные в таких условиях, обычно писались лично, чтобы не было сомнений в их подлинности. К слову сказать, текст так называемого «отречения» великого князя Михаила Александровича был написан именно от руки. Что помешало Николаю II сделать то же самое?

    А. Разумов сравнил подписи Царя на экземплярах «манифеста» и установил, что они идентичны и скопированы с подписи Николая II под приказом о принятии им верховного командования в 1915 году.

    Любопытно и следующее. В своем дневнике Николай II пишет, что передал два экземпляра какого-то манифеста. Но сегодня существует по меньшей мере 4 экземпляра «манифеста»! И все, как нас утверждают, подлинники!

    Наконец, еще один потрясающий факт. Как известно, по утвердившейся версии Государь отрекся 2 марта 1917 года. Но уже 1 марта в ряде газет был опубликован текст «отречения», оформленный именно как манифест!

    А. Разумов убедительно доказывает, что текст «отречения» является фальшивкой. Он составлен генералами Алексеевым и Лукомским при помощи заведующего канцелярии Ставки Н. А. Базили.

    Таким образом, совершенно понятно, что ни с юридической, ни с моральной, ни с религиозной точек зрения никакого отречения от престола со стороны Царя не было. События в феврале — марте 1917 года были не чем иным, как свержением Императора Николая II с прародительского престола; незаконное, совершенное преступным путем, против воли и желания Самодержца, лишение его власти. «Мир не слыхал ничего подобного этому правонарушению. Ничего иного после этого, кроме большевизма, не могло и не должно было быть».[126]

    Поставленный перед лицом измены генералитета, который почти в полном составе перешел на сторону заговора, Николай II оказался перед двумя путями. Первый путь был следующим: обратиться к армии защитить его от собственных генералов. Но что это означало на деле? Это означало, что Царь должен был приказать расстрелять практически весь свой штаб. Но, во-первых, это было немыслимо по соображениям государственной безопасности: перед судьбоносным наступлением разгромить собственную Ставку было равносильно военному крушению русской армии. Не говоря уже о том, что подобные действия оказали бы сильное деморализующее действие на войска[127]. Во-вторых, не надо забывать, что Царь был фактически пленен собственными генералами. Царский поезд охранялся часовыми генерала Рузского, который один решал, кого допускать к Царю, а кого — нет. Вся корреспонденция, направляемая Императору, контролировалась генералом Алексеевым. «Хотя реально, — пишет О. А. Платонов, — связь между Государем и Ставкой армии потеряна не была, генерал Алексеев, по сути, отстранил Царя от контроля над армией и захватил власть в свои руки».[128]

    Понятно, что в таких условиях генералы не дали бы Царю предпринять против себя никаких репрессивных действий. Император, «соединявший в себе двойную и могущественную власть Самодержца и Верховного Главнокомандующего, ясно сознавал, что генерал Рузский не подчинится его приказу, если Он велит подавить мятеж, бушующий в столице. Он чувствовал, что тайная измена опутывала его, как липкая паутина».[129]

    Можно было послать войска в Петроград. Но против кого? Царь ясно понимал, что беснующиеся праздношатающиеся толпы так называемого «народа» легко разгоняются двумя верными батальонами. Но в том-то и дело, что главные заговорщики были не на улицах Петрограда, а в кабинетах Таврического дворца и, что самое главное, в собственной Его Величества Ставке. Армия, в лице ее высших генералов, предала своего Царя и Верховного Главнокомандующего. Лев Троцкий впоследствии злорадно, но справедливо писал: «Среди командного состава не нашлось никого, кто вступился бы за своего Царя. Все торопились пересесть на корабль революции в твердом расчете найти там уютные каюты. Генералы и адмиралы снимали царские вензеля и надевали красные банты. Каждый спасался как мог».[130]

    Таким образом, насильственное разрешение создавшегося положения, в условиях изоляции в Пскове, для Царя было невозможно. «Фактически Царя свергли. Монарх делал этот судьбоносный выбор в условиях, когда выбора-то по существу у него не было. Пистолет был нацелен, и на мушке была не только его жизнь (это его занимало мало), но и будущее страны. Ну а если бы не отрекся, проявил „твердость“, тогда все могло бы быть по-другому? Не могло. Теперь это можно констатировать со всей определенностью»[131]

    Оставался второй путь: жертвуя собой и своей властью, спасти Россию от анархии и гражданской войны. Для этого надо было любой ценой сохранить монархию. Царь понимал, что от власти его отрешат при любом раскладе. Отдавать своего сына в цари мятежникам Царь не хотел. Оставалось одно: передать престол своему брату — великому князю Михаилу Александровичу. Этим шагом, с одной стороны, Царь показывал всю незаконность происходящего, а с другой — выказывал надежду, что новому императору из Петрограда будет легче и справиться с крамолой, и возглавить новый курс руководства страной. То, что это было твердо принятое решение, говорит телеграмма Государя на имя Михаила Александровича: «Его Императорскому Величеству Михаилу. Петроград. События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот шаг. Прости меня, если огорчил Тебя и не успел предупредить». Кстати, эта телеграмма не была передана великому князю Михаилу Александровичу.

    Что произошло с великим князем в Петрограде в особняке князя Путятина на Миллионной, 12, покрыто не меньшей тайной, чем события в Пскове. Ясно одно: брат Государя был блокирован одновременно с Императором, и вслед за «отречением» Николая II появляется «отречение» великого князя Михаила, написанное рукой кадета и масона В. Д. Набокова, того самого, который будет потом переводить и издавать в Берлине «похищенные» из советского архива царские письма.

    Узнав об отказе брата восприять престол, Император Николай II пошел на еще большую жертву во имя России: он был готов отдать ей своего сына. Уже по пути в Могилев Николай II вызвал к себе генерала Алексеева и сказал ему: «Я передумал. Прошу Вас послать эту телеграмму в Петроград».

    «На листке бумаги, — писал генерал А. И. Деникин, — отчетливым почерком Государь писал собственноручно о своем согласии на вступление на престол сына своего Алексея.

    Алексеев унес эту телеграмму и не послал. Было слишком поздно: стране и армии объявили уже два манифеста».[132]

    Здесь генерал Деникин, безусловно, лукавит. Ничего было не поздно. Никаких манифестов не было, да и к тому же Царь обладал правом исправить законодательную «ошибку», о передаче престола своему брату, и никто был не вправе помешать ему это сделать. Просто генерал Алексеев в очередной раз предал. Только теперь не только лично Императора Николая Александровича, которому на святом Евангелии клялся служить «верно и нелицемерно», но и дело Русской Монархии в целом.

    Но встает вопрос: если «манифест» Государя является фальшивкой, то почему он не дезавуировал его, когда приехал в Ставку после псковских событий? Почему он написал в своем дневнике, что передал манифест об отречении Алексееву?

    Это является величайшей тайной, с которой началось беззаконие 1917 года. Ее изучение требует отдельного труда. Здесь мы выскажем только наше предположение.

    Уже после «отречения» Государь в беседе с А. А. Вырубовой сказал, что события 2 марта «меня так взволновали, что все последующие дни я не мог даже вести своего дневника». (Выделено нами. — П. М.)

    Возникает вопрос: если Государь в период мартовских событий 1917 года не вел своих дневников, то кто же тогда это делал за него? Здесь вновь возникает проблема подделок царских дневников, осуществленных бандой академика Покровского. По своему исследовательскому опыту могу сказать, что в дневниках Государя, хранящихся в ГА РФ, есть очень много мест, в которых имеются потертости и исправления. Характер этих потертостей и исправлений должна выяснить официальная графологическая экспертиза. В самой возможности подделки царских дневников нет ничего невозможного.

    Примечательно, что в уже цитируемом нами письме Покровского жене в Берн от 27 июля 1918 года говорится: «То, что я успел прочесть, дневники за время революции, интересно выше всякой меры и жестоко обличает не Николая (этот человек умел молчать!), а Керенского. Если бы нужно было моральное оправдание Октябрьской революции, достаточно было бы это напечатать».

    О чем таком «умел молчать» Государь и что он отразил в своих дневниках такого, что, по мнению Покровского, могло бы жестоко обличить Керенского и оправдать Октябрьскую революцию? Из текста имеющихся дневников это не понятно. И объяснение может быть только одним: в подлинных дневниках Государя было написано нечто такое, что разоблачало февральских заговорщиков и доказывало их полную нелегитимность. Это могли быть только сведения о том, что никакого манифеста об отречении Государь не подписывал.

    Это в свою очередь делало нелегитимным не только режим Керенского, но и режим большевиков, так как главным доводом, которым как те, так и другие оправдывали свое существование, было утверждение, что Царь «сам отрекся». Кстати, этот довод и сегодня является главным аргументом врагов российской Монархии.

    Что же касается вопроса, почему Государь никому не рассказал о событиях, случившихся в Пскове, то ответ на него может быть только один. В своих воспоминаниях полковник В. М. Пронин вспоминал приезд Государя в Ставку после «отречения»: «Вагоны тихо проходят мимо меня; я стою „смирно“ и держу руку у козырька… Ветер качает вверху фонарь, и на вагонах играют гигантские причудливые блики… Поезд тихо остановился… Я оказался против второй площадки царского вагона. Глядя на вагон, в трех шагах от меня находившийся, я был поражен большим на нем количеством каких-то царапин и изъянов. Покраска местами как бы потрескалась и большими слоями поотваливалась — „будто следы от попавших в него мелких осколков снарядов“, — мелькнула мысль».[133]

    Очень интересная деталь! Что произошло с царским вагоном за то время, как произошли события «отречения»? Кто и зачем обстреливал вагон Императора?

    Мы уверены, что это напрямую связано с тем, почему Государь ничего не рассказал ни в Могилеве, ни позже в заточении о том, что произошло в Пскове 1–2 марта 1917 года. Ответ на этот вопрос может быть только один: Государя шантажировали. Причем это был очень страшный шантаж. Чем же могли заговорщики шантажировать Государя? Первый ответ, который напрашивается, — это жизнью Царской Семьи. Когда Анна Вырубова спросила Государя уже во время Царскосельского заточения, почему он не обратился с воззванием к народу и к армии, то Николай II, со слов Вырубовой, ответил: «Народ сознавал свое бессилие, а ведь тем временем могли бы умертвить мою семью».

    Однако мы знаем, что Государь и раньше, и позже событий марта 1917 года ставил свою безопасность и безопасность своей Семьи на второе место после интересов Отечества. В 1906 году, когда жизни его Семьи угрожала непосредственная опасность, Государь отказался отправлять своих близких за границу, как это сделали некоторые великие князья, посчитав это недостойным русского Царя. Совершенно ясно, что если бы Николай II ставил жизнь своей Семьи на первое место, то он смог бы без особого труда добиться отправки ее за границу уже в марте 1917 года. И уж конечно, в 1918 году, когда немцы напрямую предлагали ему такой вариант. Мы знаем, что Николай II не пошел на это.

    Нет, в марте 1917 года Государя шантажировали чем-то более важным, чем даже жизнь горячо любимой Семьи. Сейчас, конечно, трудно гадать, в чем заключался этот шантаж, но можно сказать однозначно, что речь шла о будущем России и победе в Мировой войне.

    «Нет той жертвы, которую я не принес бы во имя действительного блага и для спасения Родной Матушки России», — объявлял он Родзянко в своей телеграмме. Он отрекся, ни поставив никаких условий лично для себя и своей Семьи, отрекся жертвенно. «Когда в силу страшных обстоятельств („кругом измена, и трусость, и обман“) стало ясно, что он не может исполнять долг Царского служения по всем требованиям христианской совести, он безропотно, как Христос в Гефсимании, принял волю Божию о себе и России. Нам иногда кажется, что в активности проявляется воля, характер человека. Но требуется несравненно большее мужество, чтобы тот, кто „не напрасно носит меч“, принял повеление Божие „не противиться злому“, когда Бог открывает, что иного пути нет. А политик, которым движет только инстинкт власти и жажда ее сохранить во что бы то ни стало, по природе очень слабый человек. Заслуга Государя Николая II в том, что он осуществил смысл истории как тайны воли Божией», — пишет протоиерей Александр Шаргунов.[134]

    Поведение Николая II удивительно точно повторяет евангельские события. Об этом прямо пишет С. Позднышев: «На Гучкова с ненавистью смотрел стоявший у дверей молодой офицер лейб-гвардии Московского полка. Вот он схватил шашку, может сейчас блеснет сталь. Государь заметил движение руки, быстро сказал: „Соловьев, успокойся, выйди в соседнее помещение. Я не хочу ничьей крови…“ Как будто в глубине двух тысячелетий возникла другая картина, и ветер веков донес из тьмы Гефсиманского сада: „Петр, вложи меч твой“».[135]

    Не менее христоподражательным является поведение Царя с Алексеевым: «Алексеев чувствовал неловкость и смущение перед Государем. Его совесть тревожило упорное молчание Царя. Во время доклада о последних событиях в Петрограде он не выдержал и сказал ему: „Ваше Величество, я действовал в эти дни, руководствуясь моей любовью к Родине и желанием уберечь и оградить армию от развала. Россия тяжко больна; для ее спасения надо было идти на жертвы…“ Государь пристально посмотрел на него и ничего не отвечал»[136]

    Не так ли аргументировал свое предательство Иуда и не так ли молчал перед Пилатом Спаситель?

    3 марта 1917 года Император прибыл в Могилев. «Государь вернулся в Могилев из Пскова для того, чтобы проститься со своей Ставкой, в которой Его Величество так много трудился, столь положил в великое дело в борьбе с нашим упорным и могущественным врагом души, сердца и ума и необычайного напряжения всех своих моральных и физических сил. Только те, кто имел высокую честь видеть ежедневно эту непрерывную деятельность в течение полутора лет, с августа 1915 по март 1917, непосредственного командования Императором Николаем II своей многомиллионной армии, растянувшейся от Балтийского моря через всю Россию до Трапезунда и вплоть до Малой Азии, только те могут сказать, какой это был труд и каковы были нужны нравственные силы, дабы переносить эту каждодневную работу, не оставляя при этом громадных общегосударственных забот по всей империи, где уже широко зрели измена и предательство. И как совершалась эта работа Русским Царем! Без малейшей аффектации, безо всякой рекламы, спокойно и глубоко-вдумчиво трудился Государь», — писал летописец пребывания Царя в армии во время Мировой войны генерал Д. Н. Дубенский.[137]

    Могилев встретил отрекшегося Царя «марсельезой» и красными полотнищами, и это новое лицо враз изменившегося города, наверное, подействовало на Государя более удручающе, чем обстоятельства самого отречения. «4 марта, — писал полковник Пронин. — Подходя сегодня утром к Штабу, мне бросились в глаза два огромных красных флага, примерно в две сажени длиной, висевших по обе стороны главного входа в здание городской Думы. Вензеля Государя и Государыни из разноцветных электрических лампочек уже были сняты. Государь со вчерашнего дня „во дворце“ и Он может из окошек круглой комнаты, в которой обыкновенно играл наследник, видеть этот новый „русский флаг“.

    Около 10 часов утра я был свидетелем проявления „радости“ Георгиевским батальоном по случаю провозглашения нового режима в России. Сначала издалека, а затем все ближе и ближе стали доноситься звуки военного оркестра, нестройно игравшего Марсельезу. Мы все, находившиеся в это время в оперативном отделении, подошли к окнам. Георгиевский батальон в полном составе, с музыкой впереди, направляясь в город, проходил мимо Штаба. Толпа, главным образом мальчишки, сопровождала его. Государь, стоя у окна, мог наблюдать, как лучшие солдаты армии, герои из героев, имеющие не менее двух георгиевских крестов, так недавно составлявшие надежную охрану Императора, демонстративно шествуют мимо Его, проявляя радость по случаю свержения Императора… Нечто в том же духе сделал и „Конвой Его Величества“. Начальник Конвоя генерал граф Граббе явился к Алексееву с просьбой разрешить снять вензеля и переименовать „Конвой Его Величества“ в „Конвой Ставки Верховного Главнокомандования“.

    И вспомнились мне швейцарцы — наемная гвардия Людовика XVI, вся, до единого солдата погибшая, защищая короля».[138]

    Сам Император вспоминал об этой своей последней поездке в Могилев, в который приехала также Вдовствующая Императрица Мария Федоровна, повидаться с сыном: «Некоторые эпизоды были исключительно неприятными. Мама возила меня на моторе по городу, который был украшен красными флагами и кумачом. Моя бедная мама не могла видеть эти флаги. Но я на них не обращал никакого внимания; мне все это показалось таким глупым и бессмысленным! Поведение толпы, странное дело, противоречило этой демонстрации революционерами своей власти. Когда наш автомобиль проезжал по улицам, люди, как и прежде, опускались на колени».[139]

    6 марта Николай II простился со Ставкой. Н. А. Павлов в своей книге писал: «Государь все время спокоен. Одному Богу известно, что стоит Ему это спокойствие. Лишь 3 марта, привезенный обратно в Ставку, Он проявляет волнение. Сдерживаясь, стараясь быть даже веселым, Он вышел из поезда, бодро здороваясь с великими князьями и генералитетом. Видели, как Он вздрогнул, увидав шеренгу штаб-офицеров. Государь всех обходит, подавая руку. Но вот конец этой шеренге… Крупные слезы текли по Его лицу, и закрыв лицо рукой, Он быстро вошел в вагон… Прощание со Ставкой и армией. Государь, видимо, сдерживает волнение. У иных офицеров на глазах слезы. Наступила еще и последняя минута… Где-то тут должны нахлынуть тени Сусанина, Бульбы, Минина, Гермогена, Кутузова, Суворова и тысяч былых верных. Здесь и гвардия, военное дворянство, народ… Слезы офицеров — не сила… Здесь тысячи вооруженных. И ни одна рука не вцепилась в эфес, ни одного крика „не позволим“, ни одна шашка не обнажилась, никто не кинулся вперед, и в армии не нашлось никого, ни одной части, полка, корпуса, который в этот час ринулся бы сломя голову на выручку Царя, России… Было мертвое молчание».[140]

    Чего стоили Николаю II эти псковские и могилевские дни, хорошо видно из воспоминаний Юлии Ден, которая была поражена тем, как изменился Император: «Когда мы вошли в красный салон и свет упал на лицо Императора, я вздрогнула. В спальне, где освещение было тусклое, я его не сумела разглядеть, но сейчас увидела, насколько он изменился. Смертельно бледное лицо покрыто множеством морщинок, виски совершенно седые, вокруг глаз синие круги. Он походил на старика».[141]

    8 марта 1917 года Николай II, уже лишенный свободы, отбыл из Могилева в Царское Село. Когда Государь сел в поезд, то заметил несколько гимназисток, которые стояли на платформе, пытаясь увидеть Императора. Государь подошел к окну. Заметив Императора, гимназистки заплакали и стали показывать знаками, чтобы Государь им что-нибудь написал. Николай II написал на бумаге свое имя и передал девочкам, которые продолжали стоять на перроне, несмотря на сильный мороз, до самого отправления поезда.[142]

    Одна женщина со слезами на глазах обратилась к Императору со словами: «Не уезжай, Батюшка! Ты — слава и надежда нашей Родины. Ты еще поведешь наши войска к победе!»[143]

    Утром 9 марта 1917 года царский поезд в последний раз доставил Государя в Царское Село. Император в поезде простился с членами свиты. После остановки состава многие члены свиты поспешно покинули его, стремясь как можно быстрее оставить свергнутого Монарха, пребывание возле которого становилось небезопасным для их благополучия. Государь, в черкеске 6-го Кубанского Казачьего батальона с орденом св. Георгия на груди, молча вышел из вагона и поспешно сел в автомобиль в сопровождении князя В. А. Долгорукова. Через некоторое время автомобиль с Государем и сопровождавший его конвой остановились перед воротами Александровского дворца. Ворота были заперты. Часовые не пропускали царский автомобиль. Через несколько минут к воротам вышел какой-то прапорщик и громким голосом произнес: «Открыть ворота бывшему Царю!» Часовые раскрыли ворота, автомобиль въехал, и ворота захлопнулись. Царствование Императора Николая II кончилось — начался Крестный Путь Царя-Мученика.

    Глава 2. Керенский и судьба Царской Семьи

    Какую цель преследовал Керенский, отправляя Царскую Семью в Тобольск, и почему местом ссылки был выбран далекий сибирский город?

    Долгое время многие исследователи, как в эмигрантской, так и в советской историографии, пытались навязать представление, что Керенский был просто ничтожеством, неспособным ни к какой работе. Когда же речь шла о судьбе Царской Семьи, то и советская, и большая часть западной историографии утверждали, что Керенский хотел ее вывезти из России. При этом советские авторы утверждали, что Керенский это делал по причине своей «контрреволюционности», а западные — из-за своей «гуманности». Объективные исторические факты опровергают вышеназванные положения.

    Характер Керенского, безусловно, способствовал той роли, какую он играл на российской исторической сцене с февраля по ноябрь 1917 года — роли революционного трибуна. Керенский от природы был одарен артистически и с молодых лет склонен к лицедейству. Свои гимназические письма к родителям он неизменно подписывал: «Будущий Артист Императорских Театров А. Керенский».[144] Керенский много выступал на сцене, «где его бесспорной актерской удачей, по общему признанию, была роль Хлестакова, написанная как будто исключительно для него».[145] Собственно он им и был — Хлестаковым от революции, и, так же как и гоголевский персонаж, Керенский все время выдавал себя за другого, все время играл чью-то роль.

    Его взлет в 1917 году не раз вызывал удивление своей «внезапностью». Казалось, Керенский мало подходил на роль «вождя великой и бескровной». Соратник Керенского по Временному правительству В. Д. Набоков писал: «Ни в нем самом, ни в том, что приходилось о нем слышать, не только не было ничего, дающего хотя бы отдаленную возможность предполагать будущую его роль, но вообще не было никаких данных, останавливающих внимание. Один из многих политических защитников, далеко не первого разряда. Трудно даже себе представить, как должна была отразиться на психике Керенского та головокружительная высота, на которую он был вознесен в первые дни и месяцы революции. В душе своей он все-таки не мог не сознавать, что все это преклонение, идолизация его — не что иное, как психоз толпы, что за ним, Керенским, нет никаких заслуг и умственных или нравственных качеств, которые бы оправдывали такое истерически-восторженное отношение».[146]

    Безусловно, что во Временном правительстве были люди куда более рассудительные и способные, чем Керенский. Но у Керенского было одно преимущество: он возглавлял масонскую ложу «Великий Восток Народов России» (ВВНР), главного представителя «Великого Востока Франции» в России. Об этой принадлежности Керенского к высоким масонским должностям никогда не следует забывать.

    Масонство, чья первая попытка прийти к власти в России в декабре 1825 года была пресечена железной рукой Императора Николая Павловича, в начале ХХ века вновь набирает силу. К началу Первой мировой войны масонские агенты влияния проникли практически во все институты государственной власти, общественные организации и политические партии. Членами различных лож числились многие генералы, губернаторы, руководители дворянства и даже великие князья. В настоящей работе нет возможности подробно останавливаться о причинах этого явления. Скажем только, что русское общество было заражено масонским духом. Крупнейший масон князь Д. И. Бебутов писал: «Сила масонства в том, что в него входят люди различных слоев, различных положений и таким образом масонство в целом имеет возможность действовать на все отрасли государственной жизни»[147] Во время революции 1905 года в полной мере выявилось глубокое проникновение масонства в самые высшие сферы власти. Так, например, масоны, состоявшие членами военно-полевых судов, специально выносили мягкие и оправдательные приговоры террористам. Видный масон А. И. Браудо получал от высшего чиновничества сведения о секретных совещаниях у Государя, а также секретные документы.[148]

    При этом русское масонство никогда не было самостоятельным явлением. Оно было производным от масонства западного. Ничего своего нового русские масоны не изобрели, а лишь слепо копировали уставы и обряды многочисленных лож Западной Европы, добавляя к ним свойственные русской интеллигенции несобранность и болтливость. Для западного масонства русские «братья» были нужны только в качестве «пятой колонны», той силы, которая должна была расшатать русский императорский строй и сделать возможным масонскую революцию. Как писал видный масон В. П. Обнинский в 1909 году: «Почти столетие мирно спавшее в гробу русское масонство показалось воскресшим к новой жизни. Оставив там, в гробу этом, внешние доказательства в виде орудий ритуала и мистических книг, оно выступило в эмансипированном виде политических организаций, под девизом которой „свобода, равенство, братство“ могли соединиться чуть ли не все политические группы и партии, соединиться для того, чтобы свергнуть существующий строй».[149]

    Русское масонство выполнило поставленную старшими иностранными ложами возложенную на него задачу, сыграв огромную роль в свержении Императора Николая II и уничтожении монархии в России.

    Керенский стал масоном в 1912 году. Сам он об этом пишет следующее: «Предложение о вступлении в масоны я получил в 1912 году, сразу же после избрания в IV Думу. После серьезных размышлений я пришел к выводу, что мои собственные цели совпадают с целями общества, и я принял это предложение. Следует подчеркнуть, что общество, в которое я вступил, было не совсем обычной масонской организацией (…) был ликвидирован сложный ритуал и масонская система степеней; была сохранена лишь непременная внутренняя дисциплина, гарантировавшая высокие моральные качества членов их и их способность хранить тайну. Не велись никакие письменные отчеты, не составлялись списки членов ложи. Такое поддержание секретности не приводило к утечке информации о целях и задачах общества».[150]

    Что же это была за такая таинственная организация, куда в 1912 году вступил Керенский, и какие она преследовала цели? Организация эта называлась ложа «Полярная звезда». Возникла она 15 января 1906 года в Петербурге и была дочерней ложей «Великого Востока» Франции. На ее открытии присутствовали видные представители «Великого Востока» барон Бертран Сеншоль и Гастон Буле.[151]

    В 1908 году «Полярная звезда» получила из Парижа право самостоятельно открывать новые ложи в России. К концу 1909 года масонские ложи были созданы в Киеве, Одессе, Харькове, Екатеринославле и ряде других крупных городов Российской империи. В 1909 году «Полярная звезда» создает так называемую «Военную ложу». По некоторым сведениям, она была создана позднее, в 1913 году. Масон А. Гальперин рассказывал: «Военная группа была создана тоже около зимы 1913/14 г. Организатором ее был Мстиславский; в нее входили Свечин, позднее генерал, какой-то генерал и кто-то из офицеров академии.

    (…) О собраниях с генералом Рузским, про которое Вы мне передаете со слов Горького, мне ничего не известно, но организатор этих собраний, приведший на одно из них Горького, двоюродный брат генерала Рузского, профессор, кажется, политехнического института, Рузский, Дмитрий Павлович, состоял в нашей организации и в годы войны играл в ней видную роль: он был Венераблем, членом местного петербургского Совета, и секретарем его».[152]

    По имеющимся данным, в военную ложу входили некоторые русские генералы и старшие офицеры (М. В. Алексеев, Н. В. Рузский, А. А. Брусилов и другие). Эти генералы в феврале 1917 года сыграют решающую роль в свержении Императора Николая II.

    Насколько «Полярная звезда» была частью французского «Великого Востока», хорошо видно по тому факту, что после большевистской революции, оказавшись в эмиграции, руководство ложи возобновило свою деятельность на rue Cadet 16 в Париже, то есть в том же здании, где располагается до сих пор «Великая Ложа Великого Востока». «Венераблем» «Полярной звезды», то есть ее главой стал Н. Д. Авксентьев, будущий министр и товарищ Керенского.[153]

    Таким образом, деятельность «Полярной звезды» изначально носила ярко антиправительственный характер и была нацелена на свержение русского самодержавия. Достаточно сказать, что среди ее членов был украинский националист Симон Петлюра.

    К 1913 году масонство становится реальной антицарской и антирусской силой, и «Великий Восток» решает соединить все масонские организации в один кулак. В 1913 году, накануне Мировой войны, создается «Великий Восток Народов России», во главе которого стоял Верховный Совет. По поводу целей этого масонского ордена недвусмысленно заявили сами масоны на международной конференции Высших Советов 3300, состоявшейся в Париже в 1929 году: «В период, который предшествовал Первой мировой войне, между 1909 и 1913 годами, в России некоторыми западными масонами была учреждена организация, которая была названа „Великий Восток Народов России“. Эта организация была масонской только по названию. Ни общих ритуалов, ни связей с иностранными масонами. Цель этой организации была чисто политической: свержение самодержавного режима»[154]

    16 декабря 1916 года Керенский занял должность Генерального секретаря ВВНР. Интересно, что в ночь с 16 на 17 декабря 1916 года в Петрограде был зверски убит Г. Е. Распутин, чье убийство стало первым выстрелом революции.

    Вся политическая карьера Керенского творилась и направлялась западными масонами. Большевик В. Д. Бонч-Бруевич писал, что Керенский был «вспоен и вскормлен масонами, еще когда он был членом Государственной Думы и был специально воспитываем ими».[155]

    «А. Ф. Керенский, — писал А. Демьянов, — в составе кабинета с самого начала стал играть первенствующую роль. Это сказалось и в том, что в то время, когда искали людей для назначения на различные ответственные должности, кандидаты, указанные Керенским, почти все проходили. Популярным Керенский оказался и среди иностранных представителей, которые по различным вопросам считали нужным заходить к нему, хотя дело относилось к ведению других министров».[156]

    Эта принадлежность к масонству делала из Керенского человека, неспособного на самостоятельную политику, вернее, его политика преследовала сначала интересы «Великого Востока Франции», и только потом интересы российского правительства.

    Эту сущность Керенского, как исполнителя чужих приказов, хорошо понял великий русский физиолог И. П. Павлов, когда говорил: «О, паршивый адвокатишка, такая сопля во главе государства — он же загубит все!»[157]

    «Душа Керенского была „ушиблена“ той ролью, которую история ему — случайному, маленькому человеку — навязала и в которой ему суждено было так бесславно и бесследно провалиться»[158] (Набоков).

    Это утверждение Набокова верно лишь отчасти. Керенский, конечно, не обладал никакими государственными или политическими талантами, был мелкой и слабовольной личностью. Но ошибочно было бы думать, что Керенский определял события. Поставившая его у власти масонская сила эгоистично требовала от него продолжение войны во что бы то ни стало и тем самым готовила Керенскому политическое самоубийство. Не Керенский «бесславно и бездарно провалился», а его бездарно и бесславно провалил «Великий Восток». «Временное правительство, — писал Ф. Дан, — слепо шло на поводу у дипломатов Антанты и вело и армию, и народ к катастрофе».[159]

    Н. Н. Берберова пишет: «Между январем и августом 1917 года в Россию приезжали члены французской радикально-социалистической партии, которая во Франции в это время быстрым шагом шла к власти. Эти люди приезжали напомнить ему (Керенскому. — П. М.) о клятве, данной им при принятии его в члены тайного общества, в 1912 году, в случае войны никогда не бросать союзников и братьев по „Великому Востоку“, тем самым не давая ему возможности не только стать соучастником тех, кто желал сепаратного мира, но и обещать его. (…) Чтобы скрыть свою связь с масонами и сдержать клятву, данную „Великому Востоку“, Керенский говорил после 1918 года в Лондоне, что он потому хотел продолжать войну, что считает, что царский режим хотел сепаратного мира. Мельгунов считает, что царский режим этого никогда не хотел, но выдумка Керенского очень удобно помогла ему скрыть действительную причину желания продолжить войну во что бы то ни стало: связь с масонами Франции и Англии и масонская клятва».[160]

    Полная подконтрольность Керенского масонской власти отнюдь не означает, что Керенский не обладал вообще никакой властью. Наоборот, в рамках масонского ставленника, в рамках исполнителя Керенский должен был обладать огромной властью. Впервые постфевральские месяцы газеты, журналы, митинги — все кричало о «великом народном вожде». Вот что, например, писал в «Ниве» о Керенском некий В. В. Кирьянов: «Кому неизвестно теперь имя Александра Федоровича Керенского — первого гражданина свободной России, первого народного трибуна-социалиста, первого министра юстиции, министра правды и справедливости? Изо дня в день пишут теперь об А. Ф. Керенском в газетах и журналах всего мира: десятки приветственных телеграмм летят к нему изо всех концов России и Европы; сотни депутаций от русских и иностранцев приветствуют в его лице революционный русский народ, создавший „улыбающуюся“, справедливую, благородную революцию. Словом, нет теперь популярнее человека, нет известнее имени Александра Федоровича Керенского…»[161]

    Этот панегирик можно было продолжать без конца. В 1917 году Временное правительство выпускает памятный жетон, посвященный Керенскому. Этот жетон имел на аверсе портрет Керенского, а на реверсе надпись: «Славный, мудрый, честный и любимый вождь свободного народа». Это повсеместное славословие Керенского, изображение его как «друга народа», «народного вождя» было призвано оправдать установление в его лице диктатуры масонства, прикрытой словесной «демократической» завесой. Другое дело, что на нужного западному масонству диктатора Керенский не подходил. Он был выдающийся демагог и ниспровергатель, но бездарный руководитель. Это хорошо понимали даже его коллеги из Временного правительства. Адвокат Н. П. Карабчевский приводит слова председателя Временного правительства князя Г. Е. Львова, сказанные им о Керенском: «Вы хорошо его знаете, ведь он из вашего адвокатского круга… Вы, верно, судите: он был на месте со своим истерическим пафосом, только пока нужно было разрушать. Теперь задача куда труднее. Одного истерического пафоса ненадолго хватит. Теперь и без того кругом истерика, ее врачевать надо, а не разжигать!»[162]

    Но именно такой, «истеричный ниспровергатель» в качестве «демократического» диктатора и был нужен западным союзникам. Он был управляем, предсказуем, а главное, покорен. Берберова пишет о «требованиях, почти приказаниях», которые Керенский получал от западных союзников. Таким образом, можно с уверенностью сказать, что действия Керенского и возглавляемого им Временного правительства есть в большей своей части действия «Великого Востока» Франции, а так как большинство государственных и политических деятелей Французской республики того времени были членами того же «Великого Востока», то и в значительной степени действиями французского правительства. По действиям Керенского во многом можно судить о той политике, какую западные державы проводили в России после февральского переворота. Несомненно, это касается и Царской Семьи.

    Керенский был одним из первых, кто открыто, в циничной и вызывающей манере высказался за убийство Императора Николая II. Это было сделано в преддверии Февральской революции, с трибуны Государственной Думы. 27 февраля 1917 года он громогласно заявил: «Министры — это не что иное, как мимолетные призраки. Для того чтобы предотвратить катастрофу, необходимо устранить самого Царя, не останавливаясь, если не будет другого выхода, перед террористическими насильственными действиями».

    Керенский сыграл ведущую роль в государственном перевороте февраля 1917 года. Именно на него делали ставку тайные заграничные дирижеры Февральской революции. Летом 1917 года, уже будучи главой Временного правительства, он дал интервью журналу «Орион». В этом интервью Керенский отметил интересную деталь: «2-го был отъезд Гучкова и Шульгина. Мы ждали Алексея. В наши планы не входил проект Михаила. Эта комбинация была для нас неприемлема».[163]

    Керенский сыграл одну из решающих ролей в отказе великого князя Михаила Александровича восприять престол. Керенский неоднократно во время своих выступлений говорил, что он республиканец и враг монархии. При этом Керенский позднее уверял, что ни его, ни других членов Временного правительства вовсе не волновала поначалу судьба Царя. «В первые дни революции, — показывал он, — не было принято решительно никаких мер ни в отношении самого Николая II, ни в отношении Александры Федоровны. Это объяснялось теми настроениями, какие были тогда в отношении Них у Временного правительства. Старый строй рухнул столь решительно, факт этот был столь быстро общепринят всей страной, без малейшей попытки со стороны кого бы то защищать его, что личность Николая II совершенно не внушала каких-либо опасений Временному правительству. Он настолько был кончен, что Его личность как политическая величина совершенно не существовала, и Временное правительство не интересовалось Им. Ему было разрешено выехать в Могилев проститься с войсками, как Он желал».[164]

    Это утверждение Керенского ложно изначально. Во-первых, необходимо помнить, что Император Николай II формально отрекся от престола добровольно, представители Государственной Думы благодарили его за этот «жертвенный шаг во имя России», заверяли в гарантиях личной безопасности Его и Его Семьи. В. Д. Набоков писал: «В сущности говоря, не было никаких оснований — ни формальных, ни по существу — объявлять Николая II лишенным свободы. Отречение его не было формально вынужденным. Подвергать его ответственности за те или иные поступки его в качестве императора было бы бессмыслицей и противоречило бы аксиомам государственного права. При таких условиях правительство имело, конечно, право к обезвреживанию Николая II, оно могло войти с ним в соглашение об установлении для него определенного местожительства и установить охрану его личности».[165]

    Свергнутый Император передал Временному правительству собственноручно написанные следующие требования:

    «1) О беспрепятственном проезде моем с лицами, меня сопровождающими, в Царское Село.

    2) О безопасном пребывании в Царском Селе до выздоровления детей с теми же лицами.

    3) О беспрепятственном проезде до Романова на Мурмане с теми же лицами.

    4) О приезде по окончании войны в Россию для постоянного жительства в Крыму — в Ливадии».[166]

    Здесь необходимо отметить следующее: Государь не требовал отъезда за границу. Даже будучи заключенным в Царском Селе, он не выдвигал этого требования. Подруга Императрицы Александры Федоровны Ю. А. Ден писала: «Государь и Императрица не желали оставлять Россию. „Я лучше поеду в самый дальний конец Сибири“, — заявлял Император. Ни ему самому, ни Государыне была неприемлема мысль о том, что придется странствовать по всему континенту, жить в швейцарских гостиницах в качестве бывших Их Величеств, попадать в объективы фотоаппаратов репортеров иллюстрированных изданий и давать интервью шустрым американцам. Их натурам претила всякая дешевая реклама и популярность; оба полагали, что долг каждого русского оставаться в России и вместе смотреть в лицо опасности».[167]

    Императрица Александра Федоровна говорила графине А. В. Гендриковой: «Меня угнетает мысль о нашем скором отъезде за границу. Покинуть Россию мне будет бесконечно тяжело. Хоть я не русской родилась, но сделалась ею. За двадцать три года царствования, когда все интересы, вся жизнь России были так неразрывно близки и дороги, я забыла и думать о том, что по рождению я — не русская. Даже теперь, несмотря на все, что мы испытываем, я Русский народ не виню и продолжаю всею душой любить и жалеть. Он обманут, этот несчастный народ, и сам страдает, и сколько еще будет страдать.

    Чем жить где-нибудь в Англии, в королевском замке, на положении почетных изгнанников, я предпочла бы, чтобы нам дали какой-нибудь маленький, безвестный уголок земли, но здесь, у нас в России».[168]

    Когда ей предложили написать письмо английской королеве с просьбой о помощи, Государыня ответила: «Мне нечего просить у английской королевы», а на аналогичное предложение англичанина мистера А. Стопфорда написать письмо Георгу V Императрица сказала: «Я не могу этого сделать. Что я могу сказать в этом письме? Я слишком обижена и оскорблена поведением моей страны. Но и в этом я не могу осуждать Россию. Кроме того, Государь особенно встревожен. Он очень опасается, что его отречение и наступившая смута могут сорвать великое наступление. Нет, мы не можем сноситься с нашими родственниками».[169]

    Император Николай II, обращаясь к Временному правительству, говорил, что хочет остаться в России, а если его принудят уехать за границу, он будет воспринимать это как изгнание. К слову сказать, и в ответе Временного правительства от 6 марта 1917 года, сделанном князем Г. Е. Львововым, не было упоминания о выезде Царя за границу: «Его Императорскому Величеству. (…) Временное правительство разрешает все три вопроса утвердительно; примет все меры, имеющиеся в его распоряжении: обеспечить беспрепятственный приезд в Царское Село, пребывание в Царском Селе и проезд до Романова на Мурмане. Министр-председатель князь Львов».[170]

    Тем не менее, безусловно, немедленная отправка Царя либо за границу, либо в безопасный регион России, например, в Крым, отвечала не только интересам безопасности Царской Семьи, но и интересам Временного правительства. Но Временное правительство не выполнило полностью ни одного условия Царя. Более того, Временное правительство изначально стремилось к пленению Николая II.

    Государь еще находился в Ставке, а в отношении него начинают предприниматься действия, ограничивающие его свободу. Причем эти действия были задуманы заранее и делались преднамеренно. 7 марта 1917 года в Москве новый министр юстиции Керенский на заседании Совета выступил с речью. Позднее, в своих воспоминаниях, в русском и во французском изданиях, Керенский по-разному описывал это заседание. С. П. Мельгунов дает хороший анализ этих разночтений: «Отвечая на яростные крики — „смерть Царю, казните Царя“, Керенский сказал: „Этого никогда не будет, пока мы у власти“. „Временное правительство взяло на себя ответственность за личную безопасность Царя и его семьи. Это обязательство мы выполним до конца. Царь с семьей будет отправлен за границу, в Англию, я сам довезу его до Мурманска“. Так написано в русском тексте воспоминаний Керенского. В иностранном издании автор подчеркивает, что он вынужден был сделать намек и разоблачить правительственный секрет в силу настойчивых требований Московского Совета. „Вся атмосфера изменилась, словно под ударом хлыста“, когда был поднят вопрос о судьбе Царя. Ответ Керенского вызвал, по его словам, в советских кругах величайшее негодование против Временного правительства.

    Московские газеты того времени несколько по-иному освещают характер собрания — не только буржуазные „Русские Ведомости“, но и социалистическо-меньшевицкий „Вперед“. — „На эстраде стоит петербургский гость с широкой красной лентой, весь бледный, красный букет в его руках дрожит. (…) Затем на вопросы, заданные из среды собрания: „Где Романовы?“, Керенский отвечает: „Николай II покинут всеми и просил покровительства у Временного правительства… Я, как генерал-прокурор, держу судьбу его и всей династии в своих руках. Но наша удивительная революция была начата бескровно и я не хочу быть Маратом русской революции… В особом поезде я отвезу Николая II в определенную гавань и отправлю его в Англию… Дайте мне на это власть и полномочия“. Новые овации, и Керенский покидает собрание“.[171]

    Эсер Гедеоновский, присутствовавший на собрании, позднее вспоминал, что последние слова Керенского „вызвали целую овацию“.[172] Таким образом, Совет, реакцией которого впоследствии Керенский и другие члены Временного правительства будут объяснять ссылку Царской Семьи в Тобольск, тогда в марте 1917 года своей овацией дал Керенскому „права и полномочия“ на увоз Государя в Англию, а не на его арест. Воспользовался ли этим Керенский? Совершенно нет. Его действия были прямо противоположны его высказываниям. В тот же день в Москве на совете присяжных поверенных Керенский на вопрос „на свободе ли Романовы?“ ответил: „Романовы в надежном месте под надежной охраной. Все надлежащие меры приняты“.[173]

    Это была ложь, так как ни Государь, ни Государыня, ни вообще кто-либо из Царской Семьи к этому времени арестованы не были. При этом, как справедливо замечает С. П. Мельгунов: „Никаких кровавых лозунгов в смысле расправы с династией никто (разве только отдельные, больше безымянные демагоги) в первые дни в массу не бросал“.[174]

    Тем не менее на следующий день 8 (21) марта 1917 года Государь, опять-таки обманным путем, был арестован. Официально решение об аресте было принято на заседании Временного правительства 7 марта 1917 года. Слушали: О лишении свободы отрекшегося Императора Николая II и его супруги. Постановили: 1) признать отрекшегося Императора Николая II и его супругу лишенными свободы и доставить отрекшегося Императора в Царское Село. 2) поручить генералу Михаилу Васильевичу Алексееву предоставить для охраны отрекшегося Императора наряд в распоряжение командированных в Могилев членов Государственной Думы: Александра Александровича Бубликова, Василия Михайловича Вершинина, Семена Федоровича Грибунина и Савелия Андреевича Калинина».[175]

    8 марта 1917 года вышеназванные члены Государственной Думы прибыли в Могилев. В Ставке «ждали их, думая, что они командированы Временным правительством „сопровождать“ Императора в Царское Село. Но когда Государь сел в поезд, эти лица объявили ему через генерала Алексеева, что он арестован»[176] В тот же день другой генерал, Л. Г. Корнилов, с красным бантом на мундире в Фиолетовой гостиной Александровского Царскосельского дворца объявил об аресте Императрице Александре Федоровне. Таким образом, не прошло и суток, после того как Керенский громогласно заверял, что он не желает быть «Маратом русской революции» и что он «отвезет Царя в Мурманск», как Царская Семья была лишена свободы.

    Слова Керенского, что «надлежащие меры приняты», стали понятны. Повторим при этом, что это лишение свободы было незаконным со всех точек зрения и внешне абсолютно бессмысленно: ведь по собственным заверениям Керенского: «Никакой опасности для нового строя члены династии не представляют». Если же они такую опасность все же представляли, то тем более, зачем было их задерживать в России, когда у Керенского был готов «специальный поезд», а путь на Мурманск открыт? Когда Карабчевский прямо спросил Керенского: «Отчего Временное правительство не препроводит немедленно его с семьей за границу, чтобы раз навсегда оградить его от унизительных мытарств?», то тот не сразу ему ответил: «Промолчав, он как-то нехотя процедил: „Это очень сложно, сложнее, нежели вы думаете“».[177] Эти слова означают очень многое.

    Столь внезапное изменение планов по высылке Николая II из России и принятие решения об аресте всей Царской Семьи невольно заставляют нас предположить, что решение об ее аресте было принято не на заседании Временного правительства. Но тогда кем и когда?

    Давая показания следователю Н. А. Соколову 14–20 августа 1920 года в г. Париже, Керенский заявил: «Николай II и Александра Федоровна были лишены свободы по постановлению Временного правительства, состоявшемуся 7 марта. Были две категории причин, которые действовали в этом направлении. Крайне возбужденное настроение солдатских тыловых масс и рабочих Петроградского и Московского районов было крайне враждебно к Николаю. Вспомните мое выступление 7 марта в пленуме Московского Совета. Там раздались требования Его казни, прямо ко мне обращенные (…) Я говорил, что вину Николая перед Россией рассмотрит беспристрастный суд. Самая сила злобы рабочих масс лежала глубоко в их настроении. Я понимал, что здесь дело гораздо больше не в самой личности Николая II, а в идее „царизма“, пробуждавшей злобу и чувство мести. Протестуя, я, за свой страх, вынужден тогда был искать выхода этим чувствам и сказал про Англию: если суд не найдет Его вины, Временное правительство вышлет Его в Англию, и я сам, если нужно будет, буду сопровождать Его до границы России».[178]

    Таким образом, первое, чем объясняет Керенский арест Государя, это его собственная, Государя, безопасность перед угрозами расправы со стороны Совета. Это заявление Керенского — ложно. Мы видели, что никаких «требований» казни Царя на пленуме Совета не раздавалось, никакого «возбужденного настроения» против Государя не было. В показаниях Керенского 1920 года появляется очень интересное дополнение: если в речи 1917 года он говорит, что просто увезет Императора Николая II на «специальном поезде» в Мурманск, а потом в Англию, то в показаниях 1920 года этот отъезд уже возможен только после суда над Царем. Эта версия отправки в Англию через суд очень любопытна: в 1918 году этой же ложью комиссар Яковлев и его подручные будут объяснять вывоз Государя из Тобольска. Интересно, что другой видный деятель Временного правительства, министр иностранных дел П. Н. Милюков в показаниях Соколову от 12 июля 1921 года отрицал инициативу Керенского в отправке Царя в Англию: «Вряд ли, — говорил он, — прав Керенский, приписывая самому себе инициативу мысли об отъезде Царя в Англию, высказанную им 7-го марта в Москве. К этому моменту вопрос об отъезде Царя в Англию был уже решен во Временном правительстве».[179]

    Запомним это признание Милюкова: к 7 марта Временное правительство имело четкое решение об отправке Царской Семьи в Англию. Таким образом, утверждая, что у него не было «никаких оснований полагать», что ему удастся положительно решить вопрос об отправке Царской Семьи в Англию и что этот вопрос «еще не поднимался во Временном правительстве и никаких переговоров с правительством Англии в это время не велось», Керенский в очередной раз лгал. Выступая на пленуме Советов марта, Керенский знал, что получено согласие английской стороны на отправку Государя в Англию. Но вместо этого 8 марта Царская Семья была арестована.

    Но вернемся к аргументам Керенского. Керенский, да и не только он, а и Г. Е. Львов, П. Н. Милюков, Дж. Бьюкенен утверждали, что причиной невозможности вывоза Царской Семьи за границу стало противодействие Временному правительству со стороны Петроградского Совета. Совет — вот та почти демоническая сила, которая, по утверждению Керенского и других, мешала Временному правительству спасти Царскую Семью. Что же представлял собой Петроградский Совет в марте 1917 года? Совет образовался 27 февраля 1917 года на основе Союза петроградских рабочих кооперативов, который действовал заодно с социал-демократической фракцией Государственной Думы. Полное его именование было «Временный Исполнительный Комитет Петроградского Совета рабочих депутатов». По своей сути этот совет был меньшевистским. 27 февраля на съезд Советов собралось 125–250 депутатов.[180] В состав президиума вошли депутаты Государственной Думы: меньшевик Н. С. Чхеидзе, трудовик А. Ф. Керенский и меньшевик Н. Д. Соколов. Таким образом, мы видим, что Керенский первоначально был членом президиума Совета и соратником Чхеидзе. Правда, вскоре между Керенским и Чхеидзе произошел конфликт: Чхеидзе категорически отказался поддерживать образованное Думой Временное правительство и отказался от предложенного портфеля министра юстиции, а Керенский не только поддержал Временное правительство, но и вошел в него, согласившись на должность того самого министра юстиции, от которой отказался Чхеидзе. Большинство историков при этом утверждают, впрочем, со слов того же Керенского или Львова, что между Советом и Временным правительством сразу же образовалась вражда. Однако это далеко не соответствует истине. «Совет в первое время своего существования, — пишет А. А. Демьянов, — всегда поддерживал Временное правительство».[181]

    Здесь необходимо осветить еще один важнейший вопрос, без которого взаимоотношения между Временным правительством и Советом будут непонятны. Временное правительство, как и Петроградский Совет, находилось под сильнейшим влиянием масонской ложи «Великого Востока Народов России». В. С. Брачев пишет: «Особо важное значение придавало руководство Верховного Совета „Великого Востока Народов России“ взаимодействию с Петроградским Советом, руководящая роль в котором, как и во Временном правительстве, принадлежала „братьям-масонам“: Н. С. Чхеидзе (председатель), М. И. Скобелев, Н. Д. Соколов, К. А. Гвоздьев. „Тот факт, что Чхеидзе был „братом“, — отмечал впоследствии А. Я. Гальперин,[182] — сильно облегчал мою задачу. Я мог говорить с ним совсем просто: чего кочевряжитесь, ведь все же наши считают это неправильным, надо исправить и сделать по-нашему“. С учетом существования тайного единого масонского центра (кадеты, меньшевики, трудовики, прогрессисты, эсеры), цепко державшего под своим негласным контролем и Временное правительство, и Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов, традиционное ленинское представление о периоде с марта по июль 1917 года как периоде двоевластия нуждается в серьезной корректировке. Власть-то, оказывается, была у нас все-таки одна».[183]

    То же самое пишет и В. В. Кожинов: «В тогдашней „второй власти“ — ЦИК Петроградского Совета — масонами были все три члена президиума — А. Ф. Керенский, М. И. Скобелев и Н. С. Чхеидзе — и два из четверых членов Секретариата К. А. Гвоздев и Н. Д. Соколов. Поэтому так называемое двоевластие после Февраля было весьма относительным, в сущности даже показным: и в правительстве, и в Совете заправляли люди „одной команды“».[184]

    В подтверждение этого достаточно сказать, что в состав Верховного Совета ВВНР Керенский и Чхеидзе были избраны одновременно на общем заседании![185]

    Таким образом, Керенский знал Чхеидзе, да и всю головку Совета давно по работе в ВВНР и имел с ними тесные отношения. С самого начала февральского переворота все члены ВВНР действовали вместе и сообща. «В момент начала Февральской революции, — писал масон Н. В. Некрасов, — всем масонам был дан приказ немедленно встать в ряды защитников нового правительства: сперва Временного Комитета Государственной Думы, а затем и Временного правительства. Во всех переговорах масоны играли закулисную, но видную роль».[186]

    Да, между руководством ВВНР и Чхеидзе могли быть определенные разногласия (Чхеидзе после февральского переворота считал роль «братства» выполненной), но, безусловно, все главные вопросы решались масонским Верховным Советом, и никакой Петроградский Совет не мог ему противостоять.

    Учитывая вышеизложенное, можно с полным основанием сказать, что так называемые разногласия между Временным правительством и Исполкомом Совета носили в марте 1917 года непринципиальный характер и легко могли быть улажены руководством ВВНР. Тем более это утверждение верно, когда дело касалось такого важного вопроса, как судьба свергнутого Императора и членов Его Семьи. Член Временного правительства Суханов фактически подтверждает это, когда говорил, что «не стоило большого труда, чтобы смягчить решение Исполн. Ком.».[187]

    При этом Керенский все время стремился продемонстрировать Совету верховенство власти Временного правительства. «Чрезвычайно любопытно было отношение Керенского к Исполнительному Комитету Совета раб. и солд. депутатов. Он искренно считал, что Вр. правительство обладает верховной властью и что Испол. Комитет не вправе вмешиваться в его деятельность»[188] (Набоков). Все вместе взятое позволяет утверждать, что пресловутое «давление» и «влияние» Петроградского Совета на Временное правительство, вплоть до его большевизации, было колоссальным и сознательным преувеличением, устраивавшим обе стороны и их зарубежных покровителей.

    Любопытно, что англичане воспринимали Керенского именно как представителя Совета во Временном правительстве! «Для Бьюкенена, — пишет Мельгунов, — имя Керенского было синонимом только „заложника демократии“ в правительстве, своего рода советским представителем в этом правительстве; это было имя лица, которое может в создавшейся обстановке воздействовать на Советы и „заставить Россию воевать“».[189]

    Теперь вернемся к объяснениям Керенского, касающихся судьбы свергнутого Императора и Его Семьи. Керенский утверждал, что вывоз Николая II в Англию состоялся бы после суда, в том случае, «если суд не найдет Его вины, Временное правительство вышлет Его в Англию». А что будет с Царем, если «суд найдет вину»? Керенский об этом умалчивает. Так же, как он умалчивает о том, как возможен «беспристрастный суд», когда верховодить на нем будут заклятые враги Николая II, эсеры, кадеты, бундовцы и так далее? Разве не понятно, что они в любом случае найдут «вину» Царя? И, наконец, следующий момент, говорящий обо всей лжи Керенского: если арест Государя и Государыни он смог хоть как-нибудь объяснить «злобой масс», стремлением «их безопасности», стремлением «беспристрастного суда» и так далее, то объяснить арест четырех молодых девушек, больного 14-летнего мальчика и людей из царского окружения, добровольно оставшихся со своим Государем, он объяснить не мог никак и этот вопрос просто игнорировал. Если бы Керенский думал бы о благе Царской Семьи, он, конечно, вел бы себя совершенно наоборот. Лишив Царскую Семью свободы, он обрек ее на мученический путь, окончившийся подвалом Ипатьевского дома. Собственно об этом же пишет и Набоков: «Я лично убежден, что это „битье лежачего“, арест бывшего императора, сыграло свою роль и имело более глубокое влияние в смысле разжигания бунтарских страстей. Он придавал „отречению“ характер „низложения“, так как никаких мотивов к этому аресту не было указано. (…) После прибытия Николая II в Царское Село всякий дальнейший путь оказался фактически отрезанным — увезти бывшего императора за границу в ближайшие же дни стало совершенно невозможным. Актом о лишении свободы завязан был узел. 16 июля в Екатеринбурге этот узел был разрублен „товарищем“ Белобородовым».[190]

    Таким образом, следует признать, что мотивы, которыми руководствовалось Временное правительство в отношении Царской Семьи, были далеки от стремления облегчения ее участи. Чем же руководствовалось Временное правительство, подвергая аресту Царскую Семью?

    В отличие от Керенского, официальный глава Временного правительства князь Г. Е. Львов был более откровенен. Говоря о причинах ареста Царской Семьи, он показал: «Временное правительство не могло, конечно, не принять некоторых мер в отношении главы государства, только что потерявшего власть. Эта мера, принятая в отношении Императора и его супруги по постановлению Временного правительства, состояла в лишении их свободы. Я бы сказал, что принятие ее в тот момент было психологически неизбежным, вызываясь всем ходом событий. (…) Временное правительство было обязано, ввиду определенного общественного мнения, тщательного и беспристрастно обследовать поступки бывшего Царя и Царицы, в которых общественное мнение видело вред национальным интересам страны, как с точки зрения интересов внутренних, так и внешних, ввиду войны с Германией».[191]

    Как мы видим, у Львова нет даже и намека на противодействие Совета, на отказ английского правительства предоставить убежище Царской Семье. «Временное правительство не могло не арестовать Царскую Семью. Оно было обязано это сделать», — вот смысл слов Львова. Кто же обязывал Временное правительство лишать свободы Царскую Семью?

    Велика вероятность того, что, принимая это решение, революционные власти руководствовались не внутрироссийским фактором. Решение об аресте Царской Семьи было принято под давлением или даже по прямому приказу из-за границы. Милюков в своих показаниях говорит, что решение об отправке Царской Семьи за границу было принято на секретном заседании, и протоколы этого заседания не велись. Он фактически подтверждает, что решение о высылке Царской Семьи было сделано в согласии с английским послом сэром Дж. Бьюкененом: «Что касается меня лично как министра иностранных дел, то я счел себя обязанным, в силу решения Временного правительства, признавшего необходимым отъезд Царя за границу, переговорить по этому вопросу с послом Великобритании Бьюкененом. Бьюкенен на словах мне сказал, что необходимые меры будут приняты. Я припоминанию, что, обсуждая со мной этот вопрос, он говорил о практических шагах, какие могло предпринять правительство Англии в этом вопросе, и, в частности, о присылке английского крейсера, на котором могла бы уехать Царская Семья. Я помню, что Бьюкененом сущность сказанного им была после нашего разговора подтверждена письмом, как это обыкновенно было принято при дипломатических сношениях. (…) Спустя некоторое время я опять поднял в беседе с Бьюкененом вопрос об отъезде Царской Семьи в Англию. Своим словесным ответом он дал мне определенно понять, что правительство Англии „больше не настаивает“ об отъезде Семьи в Англию».[192]

    Бьюкенен, в свою очередь, опровергает Милюкова и пишет: «Мы со своей стороны немедленно согласились на эту просьбу (о предоставлении Императору убежища в Англии. — П. М.) и в то же время побуждали его сделать необходимые приготовления для путешествия в порт Романов. (…) Наше предложение оставалось открытым и никогда не было взято назад. Если им не воспользовались, то это произошло потому, что Временному правительству не удалось преодолеть противодействие Совета».[193]

    При этом следует сказать, что в своих мемуарах Милюков писал, что в те дни Бьюкенен имел колоссальное влияние на Керенского: «Кто же стоял тут за Керенским и придавал ему смелость? — пишет он. — Тогда я не мог знать об этом, но воспоминания Бьюкенена заставили меня прийти к заключению, что источником этим были переговоры в английском посольстве. Бьюкенен устраивал у себя ряд совещаний с Керенским, Львовым, Церетели, Терещенко».[194]

    Исследователь О. А. Платонов считает, что Временное правительство сознательно затягивало отправку Царской Семьи в Англию, обманывая англичан. Мы же полагаем, что все было с точностью наоборот: определенные очень влиятельные силы в английском правительстве противодействовали отправке Царя в Великобританию и предоставили Временному правительству самому придумывать причины, объясняющие содержание Царской Семьи под стражей. Временное правительство и Керенский в частности объясняли невозможность вывоза Царской Семьи противодействием Исполнительного Комитета. Действительно, уже 6 марта председатель Исполкома Н. С. Чхеидзе провел переговоры с Временным правительством относительно ареста Дома Романовых. Временное правительство тянуло с ответом. Часть исследователей полагает, что это было вызвано тем, что Временное правительство стремилось вывезти Царскую Семью в Англию и поэтому пыталось противодействовать Исполкому. Нам же представляется, что Временное правительство ждало ответа и конкретных шагов из Лондона и получило в конце концов из него отказ и, скорее всего, рекомендации, что делать с Царской Семьей дальше.

    При этом не надо забывать, что послы Англии и Франции имели на Временное правительство огромное влияние. Кстати, велико было их влияние и на многих членов Исполкома.

    Главным же доказательством решающей роли в аресте Императора Николая II именно союзников, а не Временного правительства служит признание генерала М. Жанена, возглавлявшего в 1916–1917 годах французскую военную миссию при русской Императорской Ставке. Признание это было сделано Жаненом в 1920 году, в телеграмме французскому верховному комиссару Сибири Могра по поводу обстоятельств гибели адмирала А. В. Колчака. Объясняя Могра, почему он, Жанен, фактически способствовал выдачи «верховного правителя» пробольшевистскому «временному иркутскому правительству», обрекая адмирала на неминуемую гибель, Жанен пишет: «Адмирал был передан комиссарам временного правительства, так же как это было сделано с Царем, которого французский посол мне персонально запретил защищать». (Выделено нами. — П. М.)[195]

    То есть Жанен недвусмысленно дает понять, что в марте 1917 года именно французская сторона сыграла решающую роль в выдаче Императора Николая II Временному правительству.

    О том, что французские правящие круги немедленно отстранились от судьбы свергнутого Императора, видно и из бумаг самого французского посла той поры М. Палеолога. В его бумагах мы находим следующее сообщение в Париж: «Секретно. 21 марта 1917 года. Руководители военных миссий при русской Ставке заявили о готовности сопровождать Императора в Царское Село, желая оказать ему тем самым услугу и защиту. Я приказал генералу Жанену не покидать Могилева».[196]

    Что же касается правящих кругов Соединенных Штатов, то в данном случае мы видим не просто отстраненность их от судьбы свергнутого Императора, но крайне враждебное к нему отношение, как и ко всем представителям Дома Романовых. 19 марта 1917 года, то есть в то же самое время, когда Палеолог запрещал своим подчиненным всякую поддержку свергнутому Государю, посол США в России Фрэнсис отправил государственному секретарю своей страны следующую телеграмму:

    «Государственному секретарю (телеграмма) Петроград, 19 марта 1917 года, 8 часов вечера (получена в 6 часов вечера).

    Порядок сохраняется по-прежнему. Приняты все меры, чтобы не допустить никаких претензий на трон, как со стороны Великого Князя Михаила, представляющего прямое наследование после отречения Царя и Царевича, так и сделать тщетной всякую попытку сохранить имперскую преемственность вплоть до „people act“».[197]

    Это последнее выражение «people act» означает не что иное, как физическое устранение любого потенциального претендента на русский трон, если тот выразит готовность его занять.

    Таким образом, мы видим, что действия Англии, Франции и Соединенных Штатов Америки в отношении Царской Семьи носили слаженный характер и отличались сознательной враждебностью в отношении нее.

    При этом следует добавить, что за действиями Временного правительства постоянно наблюдали ее истинные руководители: западные масоны. В Петрограде действовал эмиссар военного министра Франции и крупного масона А. Тома член «Великого Востока» капитан Ж. Садуль. Кроме того, между Керенским и Альбером Тома в 1917 году был агент связи Эжен Пети.[198] Английское масонство действовало напрямую через Бьюкенена.

    Насколько англичане контролировали внутреннюю политику России после февральского переворота, видно из следующего документа. 5 мая 1917 года А. И. Гучков был приглашен на заседание так называемого Русско-Английского общества, фактически филиала английских спецслужб. При этом текст приглашения гласил: «И.о. председателя Русско-Английского общества М. И. Ростовцев имеет честь уведомить вас, милостивый государь, что в понедельник 8-го сего мая в 5 час. вечера в Европейской гостинице (фойе, 4-й этаж) состоится соединенное заседание членов Комитета Русско-Английского общества и Англо-Русского бюро для совместного обсуждения вопроса о пропаганде на фронте и среди рабочих».[199]

    Этот документ говорит сам за себя и свидетельствует о том, что даже вопросы не первостепенной важности внутренней жизни страны находились под пристальным контролем английских правящих кругов. Что уж говорить о контроле над Царской Семьей!

    В Париже и Лондоне были прекрасно осведомлены о призывах радикалов «убить Романовых» и о требованиях Исполкома заключить их в Петропавловскую крепость. Более того, западным правительствам поступали сигналы из разных источников о смертельной опасности, угрожающей Царской Семье. В следственном деле Соколова имеется несколько писем посланника России в Португалии П. С. Боткина послу Франции в этой стране Ж. Камбони и французскому министру иностранных дел Стефену Пешо, а также одному частному лицу с изложением своего разговора с послом Камбони. Эти письма датированы июлем 1917 — июлем 1918 года. Смысл этих писем один: просьба к французскому правительству спасти Императора и его Семью. В письме от 25 июля 1917 года Боткин пишет: «Хорошо зная те чувства симпатии и преданности, которые правительство республики питало к Его Величеству Императору Николаю II, верному союзнику Франции, я позволил себе в совершенно частном разговоре с послом обратить его внимание на исключительную важность вопроса о сохранении жизни бывшего Монарха.

    Я полагаю, что можно было бы найти возможность сговориться по этому вопросу с Временным правительством России. Этому последнему, быть может, было бы даже удобнее согласиться на коллективное выступление великих держав, союзниц России, в вопросе, который Временному правительству трудно разрешить по собственной инициативе».

    В другом письме к Ж. Камбони от 5 августа 1917 года Боткин пишет: «Господин посол, я позволяю себе вновь вернуться к вопросу, который такой тяжестью лежит у меня на душе: освобождению Его Величества Императора из заключения. Надеюсь, Ваше Превосходительство простите мою настойчивость. Меня толкают на это вполне естественные чувства преданности подданного к своему бывшему Монарху, и в то же время мне кажется, что я выражаю точку зрения искреннего друга Франции, который заботится о сохранении неприкосновенности уз, связывающих наши две страны.

    Короче говоря, я смею надеяться быть выслушанным Вами с доверием. Поверьте мне, господин посол, в интересах нашего союза необходимо, чтобы Франция взяла на себя почин в освобождении Императора из Его тюрьмы.

    Вспомните, что Франция заключила союз с Царской Россией. Точно так же Император Николай II оставил трон, твердо держа в своих руках знамя нашего союза. Ведь это Императорская армия пошла в Танненберг и, оставшись теперь без своего Верховного Вождя, потеряла свою былую удаль. Согласитесь, что Царская Россия со времени заключения союза не причиняла Вам столько забот, как новая Россия за время своего короткого существования. Вы поспешили приветствовать русскую революцию, закрыв глаза на прошлое, но это прошлое не умерло и может в один день предстать пред Вами как живой упрек. Вспомните, что русский народ остается перед историей непонятной загадкой, которая готовит нам еще много неожиданностей.

    Вы послали выдающихся государственных деятелей для поддерживания нового порядка вещей в России, но среди этих многочисленных случаев вмешательства во внутренние дела нашей страны, что было сделано для облегчения участи несчастного Монарха, которому Франция все-таки кое-чем обязана? (Выделено нами. — П. М.)

    Можно спасти Императора и необходимо сделать это без промедления».[200]

    Выделенные нами слова чрезвычайно любопытны и важны. Они лишний раз доказывают нашу мысль: западные союзники имели все возможности для вывоза из России Царской Семьи, так как имели колоссальное, если не решающее влияние на политическую власть постфевральской России, но они этого не хотели делать. Абсолютно понятно, что если бы англичане или французы дали бы четкое указание Временному правительству выслать Царскую Семью из страны или отправить ее туда, куда она захочет, то Временное правительство немедленно выполнило бы этот приказ старших «братьев», и никакой бы Исполком ему в этом бы не помешал.

    Джордж Бьюкенен, оправдывая себя и свое правительство в отказе разрешения Императору Николаю II выехать в Англию, так же как и Керенский, ссылается на Исполнительный Комитет: «Я выразил Милюкову надежду, что приготовления к путешествию Их Величеств в порт Романов будут сделаны без проволочки. Мы полагаемся, сказал я, на то, что Временное правительство примет необходимые меры к охране Императорской Семьи, и предупредил его, что если с нею случится какое-нибудь несчастье, то правительство будет дискредитировано в глазах цивилизованного мира. 26 марта Милюков сказал мне, что они еще не сообщали об этом проектируемом путешествии Императору, так как необходимо предварительно преодолеть сопротивление Совета, и что Их Величества ни в коем случае не могут выехать прежде, чем их дети оправятся.

    Я не раз получал заверения в том, что нет никаких оснований беспокоиться за Императора, и нам не оставалось ничего более предпринимать. Мы предложили убежище Императору, согласно просьбе Временного правительства, но так как противодействие Совета, которое оно напрасно надеялось преодолеть, становилось все сильнее, то оно не отважилось принять на себя ответственность за отъезд Императора и отступило от своей первоначальной позиции. И мы должны были считаться с нашими экстремистами, и для нас было невозможно взять на себя инициативу, не будучи заподозренными в побочных мотивах. Сверх того, нам было бесполезно настаивать на разрешении Императору выехать в Англию, когда рабочие угрожали разобрать рельсы впереди его поезда. Мы не могли предпринять никаких мер к его охране по пути в порт Романов. Эта обязанность лежала на Временном правительстве. Но так как оно не было хозяином в собственном доме, то весь проект в конце концов отпал».[201]

    Приведенная выше ложь Бьюкенена идет в общей канве с ложью Керенского и главная цель этой лжи — доказать, что Царя и его Семью в Англию не пустил Совет. Для того чтобы придать этому утверждению более убедительный вид, Керенский рисует кровожадную толпу, требующую немедленной казни Царя, а Бьюкенен — рабочих, готовых разобрать рельсы перед его поездом, и английских экстремистов, не позволяющих (!) королю спасти своего брата и союзника. При этом Временному правительству снова была предложена роль козла отпущения: Англия так хотела спасти Царя, а безвольные Керенский и Милюков не смогли ей в этом помочь! Характерны слова Бьюкенена о том, что если с Царской Семьей случится какое-нибудь несчастье, то Временное правительство дискредитирует себя в глазах «цивилизованного мира». Ниже мы увидим, как в точности по такому же сценарию будут развиваться события летом 1918 года: немцы будут также грозить большевикам «осуждением всего цивилизованного мира», требовать сохранения жизней «принцессам германской крови», а большевики, обязанные всем германскому правительству, немцев слушаться не будут.

    Истинные мотивы ареста Государя и силу, сыгравшую в этом решающую роль, освятил недавно скончавшийся в США профессор князь А. П. Щербатов, который хорошо знал Керенского. В своем интереснейшем интервью он привел свои беседы с Керенским. «Меня, — говорил он, — в первую очередь интересовало, как принималось решение об аресте Государя и членов Царской Семьи, и была ли хоть какая-то возможность избавить их от того страшного пути, который завершился подвалом Ипатьевского дома в Екатеринбурге. (…) Керенский в наших беседах долго избегал обсуждать тему о том, кому же принадлежала инициатива взять под стражу „гражданина Романова“. Наконец я спросил его об этом прямо. (…) Внимательно посмотрев на меня, Александр Федорович произнес: „Решение об аресте Царской Семьи вынесла наша Ложа“. Речь шла о могущественной масонской ложе Петербурга „Полярная звезда“, членом которой состоял и Керенский».[202]

    Итак, истинные причины ареста Государя и невозможности его выезда за пределы России заключаются не во внутриполитической ситуации в России, а в определенных масонских планах в отношении Императора и его Семьи. Учитывая все вышеизложенное, можно сделать вывод, что весной — летом 1917 года определенные влиятельные силы Запада, в первую очередь Англии и Франции, руками своих ставленников из Временного правительства и Петроградского Совета сознательно создали обстановку, при которой выезд Царя и его Семьи из России был невозможен.

    Получив карт-бланш для решения участи Царской Семьи от Лондона и Парижа, революционные власти, как мы уже видели, лишили ее свободы. Это лишение свободы было обставлено целым рядом демаршей, в виде постановлений и митингов, на которых звучали призывы к расправе с Царской Семьей, а также оголтелой клеветой на Государя и Государыню, развязанной в прессе. Все чаще появляются требования «трудового народа» заключить «Николая Кровавого в Петропавловскую крепость». С новой силой зазвучали призывы к цареубийству. В этой канве особым эпизодом является приезд в Александровский дворец полковника Масловского.

    9 марта в Александровский дворец прибыл левый эсер Мстиславский (псевдоним Сергея Дмитриевича Масловского). Масловский был видным деятелем «Великого Востока Народов России». Именно он составил и написал его устав.[203] Масловский был одним из организаторов так называемой «Военной ложи»[204] и был тесным образом связан с генералом М. В. Алексеевым. Будучи полковником Генерального штаба, в 1915 году Масловский предлагал своим «братьям» убить Царя. Осуществить это убийство, по словам Масловского, было не так трудно, так как «имеется возможность найти нужных людей среди молодого офицерства».[205] Масловский был частым гостем религиозно-философских собраний у Мережковских, имел тесные контакты с февральскими заговорщиками и сыграл заметную роль в февральских событиях 1917 года[206], когда он возглавил Военную комиссию Исполнительного Комитета Совета. Масловский хорошо знал Керенского и активно сотрудничал с ним в ходе переворота в Петрограде.[207] Согласно версии самого Масловского, он прибыл в Александровский дворец во главе отряда 2-го стрелкового полка с целью: «любой ценой обезопасить революцию от возможности реставрации. Смотря по обстоятельствам, или вывезти арестованных в Петербург, в Петропавловскую крепость, или ликвидировать вопрос здесь же, в Царском».[208] При этом он, Масловский, выполнял поручение Петроградского Совета и имел мандат, подписанный Чхеидзе. Но цель, о которой говорит Масловский, была заранее невыполнимой. Было совершенно ясно, что охранявший Царскую Семью в Александровском дворце отряд во главе с полковником П. П. Коцебу, подчинявшийся напрямую генералу Л. Г. Корнилову и Временному правительству, не даст без санкции вывести Царя из дворца, не говоря уже об его убийстве. Масловский этого не мог не понимать. Кроме того, солдаты его отряда были настроены совсем не против Царя, наоборот, испытывали смущение от того дела, которое им приходилось делать. «Чем ближе было к Царскому, — вспоминал Мстиславский, — тем мрачнели лица солдат. Среди жуткой напряженной тишины подъехали мы к вокзалу. Солдаты крестились».[209]

    Понятно, что от такого отряда никаких «революционных подвигов» ждать не приходилось. Здесь возникает вопрос: зачем, если Масловский преследовал своей целью арест и сопровождение Государя в Петропавловскую крепость или тем более его убийство, он оставил свой отряд на станции, а не приказал солдатам следовать вместе с собой в Александровский дворец? Ведь Масловский совершал противозаконный поступок, даже по меркам беззаконного Временного правительства, который мог и должен был вызвать противодействие со стороны охраны дворца.

    Но в том-то и дело, что у Мстиславского, по всей видимости, была совсем другая цель. В чем же она заключалась? Ответ на это дает сам Мстиславский. Здесь следует заметить, что Мстиславский писал свои мемуары уже в 20-х годах и дал волю своей фантазии. По воспоминаниям других участников этих событий (полковника Кобылинского, Бенкендорфа, Волкова и других), события происходили совершенно иначе, чем их описывает Мстиславский. Но совершенно точно, что те слова и действия, которые Мстиславский приписывает себе, полностью отражают его истинные намерения. По версии Мстиславского, он прибыл во дворец в неподобающем для приличного человека виде. «Вид у меня был „разинский“, — писал Мстиславский. — Небритый, в тулупе, с приставшей к нему соломой, в папахе, из которой выбивались слежавшиеся всклокоченные волосы… И браунинг, торчавший из кармана».[210]

    Со слов Мстиславского, он потребовал от офицеров предъявить ему Царя. Офицеры просили не оскорблять таким действием Государя, но Мстиславский настаивал и грозил применить силу. Мстиславский ясно осознавал, что этот «акт унижения — да, унижения — необходим, что даже не в аресте, а именно в нем существо посланничества. Ни арест, ни даже эшафот не могут убить самодержавия. (Выделено нами. — П. М.) Пусть действительно он пройдет передо мной, простым эмиссаром рабочих и солдат. Он, Император, как арестованный в его былых тюрьмах».[211]

    Вот смысл приезда Мстиславского в Александровский дворец: масон Мстиславский унижает православного Царя, унижает по поручению остальных «братьев». Не случайно, что Мстиславский называет эти свои действия «устанавливаемым ритуалом». Не случайно он угрожает убийством. Визит Мстиславского — это попытка повторить с Николаем II то, что сделали победившие якобинцы с королем Людовиком XVI, когда они заставили его надеть фригийский колпак и пройти под скрещенными шпагами, символами торжества масонства.

    Далее Мстиславский рисует картину, как он заставил охрану показать ему Царя и тот появился перед ним: «Послышались быстрые шаги, на перекрестке появился Царь с измученным лицом, он остановился и постоял, словно в нерешительности, затем двинулся к нашей группе. Казалось, он сейчас заговорит. Мы смотрели в упор, в глаза друг другу, сближаясь с каждым его шагом… Была мертвая тишина». Масловский прочел в глазах Императора «огнем колыхнувшуюся, яркую смертельную злобу. Николай приостановился, круто повернувшись, быстро пошел назад».

    Это описания Мстиславского-Масловского. Главная их линия: Масловский заставил Царя выйти к нему, народному комиссару, и тем самым унизил Монарха, показав всем силу новой власти. Но реальные события отличались от того, что описал Мстиславский.

    Генерал М. К. Дитерихс, возглавлявший весь ход следствия по убийству Царской Семьи и наряду со следователем Соколовым владевший всей полнотой добытой в ходе следствия информации, пишет, что после полученного отпора от Кобылинского Масловский «направился все-таки во дворец. Там его встретил командир 1-го полка капитан Аксюта, которому он предъявил свои бумаги Исполнительного Комитета. Однако, заметив, что Аксюта встретил его не особенно дружелюбно, а к бумагам его отнесся с подозрением, он не решился уже повторить ему о цели своей командировки, которую указал Кобылинскому, а заявил, что он желает лишь увидеть своими глазами здесь ли Государь. Тогда капитан Аксюта обыскал карманы полковника Масловского и, убедившись, что при нем нет никакого оружия, показал ему Государя, проходившего в это время в конце коридора, так что Масловский Государя видел, а Государь показа не заметил».[212]

    Обратим внимание, что Дитерихс сознательно называет воинские звания Масловского и Аксюты: капитан Аксюта обыскал полковника Масловского! Пытавшийся унизить свергнутого Императора, Масловский был унижен сам: его обыскал офицер ниже по званию, после чего выпроводил вон.

    Цель Масловского была двоякой: с одной стороны, унизить Царя, а с другой — произвести как можно больше шума, чтобы показать решительность и бескомпромиссность Исполкома, дабы облегчить Временному правительству возможность лгать о неспособности его к вывозу Семьи из России и ужесточать одновременно режим содержания Августейших узников.

    Визит Масловского был своеобразной проверкой: как отнесутся солдаты, охрана и вообще общественность к возможности ужесточения условий содержания Царя или даже к его убийству. Выяснив, что их реакция будет скорее негативной, чем положительной, определенные силы приступили к усилению антицарской агитации, используя для этого все возможные средства.

    Примером этому может служить подстрекательская и попустительская политика революционных властей к разгулу хулиганства и глумления по отношению к Царской Семье.

    Ю. М. Ломан вспоминал, что в первых же днях после ареста Государя он возле дворцовой ограды «увидел убитую собаку — колли. Раньше я видел, как Царь гулял с этой собакой по парку. Убитая собака произвела на меня большее впечатление, чем все вместе взятые события последних дней».[213]

    А. А. Вырубова: «В первый вечер, после перехода дворца в руки революционных солдат, мы услышали стрельбу под окнами. Камердинер Волков пришел с докладом, что солдаты забавляются охотой в парке на любимых коз Государя».[214]

    В начале Царскосельского заключения Император свободно гулял по парку, занимался физическими упражнениями, чистил снег, колол лед. Часто с Государем были его дети. Собиравшаяся возле ограды толпа наблюдала за ними. Отношение к Государю и его Семье было в целом доброжелательное. Для Временного правительства создавалась опасная ситуация, когда в глазах простого народа Царская Семья все более приобретала ореол мучеников. Особенно такое отношение усиливалось по мере углубления «великой и бескровной», с ее безобразиями и анархией.

    Как же вел себя сам Керенский по отношению к Царской Семье? Может быть, он лично делал от него все зависящее, чтобы облегчить ее жизнь в Царском Селе?

    «Лишение свободы Их Величеств, — пишет Н. А. Соколов, — создало особый уклад их жизни. Кто установил его[215]

    Из имеющихся фактов на этот вопрос можно ответить однозначно: этот уклад был установлен Керенским.

    «Согласно воле Временного правительства, — свидетельствует сам Керенский, — я выработал инструкцию, которая устанавливала режим в Царском, и передал ее для руководства Коровиченко[216]. Инструкция, устанавливаемая мной, не касаясь подробностей, вводила: 81

    а) полную изоляцию Царской Семьи и всех, кто пожелал остаться с Нею, от внешнего мира;

    б) полное запрещение свиданий со всеми заключенными без моего согласия;

    в) цензуру переписки.

    Установлена была двойная охрана и наблюдение: внешняя, принадлежавшая начальнику гарнизона полковнику Кобылинскому, и внутренняя, лежавшая на полковнике Коровиченко. (…) Вводя указанный режим, я установил в то же время как руководящее начало полное невмешательство во внутренний уклад жизни Семьи. Они в этом отношении были совершенно свободны. Я заявляю, что с того момента, когда Государь отдал Себя и Свою Семью под покровительство Временного правительства, я считал себя по долгу чести обязанным перед Временным правительством оградить неприкосновенность Семьи и гарантировать Ей проявление в обращении с нею черт джентльменства»[217]

    Последние слова являются очередной ложью Керенского. С самых первых дней в отношении свергнутого Царя последовательно проводилась линия на его притеснение и унижение. «Я бы охотно поверил в джентльменство Керенского, — писал Н. А. Соколов, — если бы не существовало иных фактов».[218]

    Разработанная Керенским инструкция носила оскорбительный для Государя характер. «Указывая, какие блюда может кушать семья, Керенский требовал, чтобы заключенный Царь был скромен, чтобы семья „впредь воздерживалась употреблять горячие закуски“. Своей инструкцией, чуждой, конечно, и тени джентльменства, начал Керенский общение с Царем» (Н. А. Соколов).[219]

    Некоторые офицеры и солдаты охраны вели себя по отношению к Государю нагло и оскорбительно. С первых же дней его стали ограничивать в прогулках по парку, демонстративно курить в его присутствии, называть «полковником» и так далее. Ю. Ден вспоминает, как Государь в первый день своего пребывания в Александровском дворце вышел погулять в парк: «Глаза наши были прикованы к Государю, который к этому времени вышел из дворца. Быстрым шагом он направился к Большой аллее. Вдруг словно из-под земли появился часовой и заявил Императору, что ему нельзя идти в этом направлении. Государь махнул рукой, но повиновался и пошел назад. Но тут произошло то же самое: другой часовой преградил ему путь, а какой-то „офицер“ стал объяснять Государю, что поскольку он находится на положении арестанта, то и прогулка должна быть такой же, как в тюремном дворе!».[220]

    То же самое описывает и П. Жильяр: «Каждый раз, что мы выходим, нас окружают несколько солдат с винтовками с примкнутыми штыками под командой офицера и следуют за нами по пятам. Мы точно каторжане среди караульных. Распоряжения меняются ежедневно, или, может быть, офицеры понимают их каждый на свой лад! Когда мы возвращались сегодня днем во дворец после нашей прогулки, часовой перед дверью остановил Государя словами: „Господин полковник, здесь проходить нельзя“»[221]

    На это обращение Государь говорил: «Это ведь глупо полагать, что их поведение покалечит мне душу. До чего же это мелко — они пытаются унизить меня, называя „полковником“. В конце концов, это очень почетная должность».[222]

    Постоянно делались попытки морального и психологического давления на Царскую Семью. В апреле 1917 года, на пересечении двух аллей, хорошо просматриваемых из Александровского дворца, революционеры устроили похороны солдат, погибших в февральские дни. Примечательно, что похороны были устроены Временным правительством в Страстную Пятницу, и Государь просил их перенести на другой день, но ему было в этом отказано. Возле этой могилы постоянно проходили митинги и шествия революционных толп, сопровождавшихся траурными мелодиями. Император Николай II писал уже из Тобольска своей сестре великой княгине Ксении Александровне: «В марте и апреле по праздникам на улицах проходили процессии (демонстрации) с музыкой, игравшей Марсельезу и всегда один и тот же похоронный марш Шопена. Шествия эти неизменно кончались в нашем парке у могилы „Жертв Революции“, которые вырыли на аллее против круглого балкона. Из-за этих церемоний нас выпускали гулять позже обыкновенного, пока они не покидали парк. Этот несносный Похор. Марш преследовал нас потом долго и невольно мы посвистывали и попевали его до полного одурения. Солдаты говорили нам, что и им надоели сильно эти демонстрации, кончавшиеся обыкновенно скверной погодой и снегом».[223]

    Когда великой княжне Марии Николаевне понадобилась медицинская помощь и был приглашен врач со стороны, то руководство охраны потребовало, чтобы на осмотре присутствовали офицер и двое солдат.[224] Государь об этом пишет в уже цитированном выше письме сестре: «Когда я приехал из Могилева, то, как Ты знаешь, застал всех детей очень больными, в особенности Марию и Анастасию. Проводил, разумеется, весь день с ними, одетый в белый халат. Доктора приходили к ним утром и вечером, первое время в сопровождении караульного офицера. Некоторые из них входили в спальню и присутствовали при осмотре врачей».[225]

    Режим, установленный Керенским, проводился в жизнь полковником П. А. Коровиченко, сменившим Коцебу и лично знавшим Керенского еще до революции. Дочь лейб-медика Е. С. Боткина К. Е. Мельник-Боткина писала о Коровиченко: «Комендантом после Коцебу был назначен полковник Коровиченко, друг Керенского, впоследствии командующий войсками сперва Казанского, потом Ташкентского округов, где он был большевиками разорван на части. (…) Это был очень образованный и неглупый, но чрезвычайно нетактичный и грубый человек. Он позволял себе, получив и прочитав письма, носить их в кармане и не выдавать их адресату, рассказывая в то же время в посторонних разговорах содержание этих писем. Затем, подметив некоторые любимые выражения Их Высочеств, как, например, употребление слова „аппетитно“ не для одних съедобных вещей, вдруг говорил которой-нибудь из Великих Княжон: — Какая у Вас аппетитная книга, так и хочется скушать.

    Конечно, подобные выходки не могли к нему расположить арестованных»[226]

    Одной перлюстрацией писем Царской Семьи Керенский не ограничился. Императору было запрещено писать матери, Вдовствующей Императрице Марии Федоровне и своим сестрам и брату, а также вести переписку с английским королем.

    Еще одним моральным воздействием на Царскую Семью стало надругательство над останками Друга Царской Семьи Г. Е. Распутина, произведенное по личному приказу Керенского. Тело Распутина было извлечено из могилы в Александровском парке, вывезено на Пискаревское кладбище и там сожжено.[227]

    С первых же дней началось оскорбительное вмешательство в личную жизнь Царской Четы. Происходило это по личному почину Керенского.

    Все эти притеснения были оформлены Временным правительством в юридическую оболочку. 17 марта 1917 года решением Временного правительства была учреждена Верховная Чрезвычайная Следственная Комиссия (ВЧСК), первая ЧК. Через с год с небольшим одноименная организация станет главной исполнительной силой Екатеринбургского злодеяния. Случайное ли это совпадение? Исследователь Л. Е. Болотин уверен, что — нет. «Надо отметить, — пишет он, — что название города скотобоен — „Чикаго“, и тайный смысл наименования спецслужбы — „чека“ — восходят к одному общему корню в особом воровском жаргоне — „чик“ и „чек“, обозначающему забойщиков скота».[228] Во всяком случае, в судьбах Царской Семьи обе ЧК были призваны сыграть кровавую роль.

    Первая ЧК была создана с целью «исследовать» деятельность Царя и Царицы и других видных деятелей «старого режима», для установления был ли в их действиях в период войны с Германией «состав преступления». Именно необходимостью «тщательного расследования» объяснял Керенский причины оставления Царской Семьи под арестом. Известный западный историк В. Александров, который лично встречался с Керенским в Нью-Йорке, приводит ответ последнего на вопрос о его намерениях, касающихся Царской Семьи:

    «— У меня были совершенно точные намерения в отношении уготованной участи Николая II и Александры Федоровны, — счел он нужным мне ответить.

    — Вы хотели их выслать из страны или расстрелять?

    — Ни то, ни другое. Я более всего хотел, чтобы был пролит весь свет на последние годы царизма, отмеченные господством клики Распутина».[229]

    Примечательно, что даже в этих словах, сказанных по прошествии многих лет, Керенский невольно выдает свой замысел: зачем же нужно проливать свет, если уже есть уверенность в том, что последние годы были отмечены «господством клики Распутина»? То есть задачей Керенского было не установление истины, а подтверждение выдвинутых лживых обвинений в адрес Царя и Царицы. Оклеветать и унизить Императора Николая II и Императрицу Александру Федоровну — вот истинная цель Комиссии Керенского.

    Естественно, по словам Керенского, эта Комиссия должна была быть «справедливой и беспристрастной», так же как и суд, перед которым должен был предстать свергнутый Государь. Однако с первых же дней все в деятельности этой Комиссии было прямо противоположно заявленным Керенским принципам и вообще уголовно-процессуальному праву. Во главе Комиссии был поставлен известный адвокат по политическим процессам, присяжный поверенный, хороший знакомый Керенского масон Н. К. Муравьев. Муравьев был не только знакомым Керенского, но и официальным его помощником, которого министр юстиции назначил по своему личному выбору в марте 1917 года.[230] «— Председателем этой Комиссии я решил назначить московского присяжного поверенного Н. К. Муравьева, — продолжал Керенский. — Он как раз подходящий. Докопается, не отстанет, пока не выскребет яйца до скорлупы» (Карабчевский).[231]

    Поэтому изначально действия Муравьева направлялись и руководились Керенским, и «Комиссию Муравьева» можно с тем же успехом назвать «Комиссией Керенского».

    Заступив на должность председателя ЧСК с благословения Керенского, Муравьев принялся с усердием «выскребать яйца до скорлупы». Будучи обязанным по должности быть образцом нейтральности и объективности, Муравьев открыто признавался в ненависти к Царской Семье, занимался «обличительством» подследственных (Штюрмера, Вырубовой и других) в недоказанных преступлениях, кричал на некоторых из них на допросах, откровенно клеветал и лгал. В этой позиции Муравьев имел изначально постоянную негласную поддержку со стороны Керенского. «Разоблачительной позиции твердо придерживались глава Комиссии Муравьев и его покровитель Керенский» (А. Н. Боханов).[232]

    Заместитель председателя Комиссии сенатор С. В. Завадский вспоминал: «Муравьев считал правдоподобным все глупые сплетни, которые ходили о том, что Царь готов был отдать фронт немцам, а Царица сообщала Вильгельму II о движении русских войск».[233]

    Комиссия, несмотря на все старания, не могла найти никаких компрометирующих сведений о Царской Чете. Тем не менее Муравьев заявлял журналистам, что «обнаружено множество документов, изобличающих бывших Царя и Царицу».[234]

    Для подтверждения этой лжи Керенский и Муравьев прибегали к прямым фальсификациям. Об этих фальсификациях пишет А. Н. Боханов: «Для документирования этих „истин“ использовались самые сомнительные приемы. В одной бульварной газете было опубликовано несколько якобы тайных телеграмм, которые отправлялись в Германию через нейтральные страны и где содержались указания на переправку секретных сведений германскому командованию. Сии послания были подписаны „Алиса“, и ни у кого не должно было возникнуть сомнения, что эти депеши исходили от Царицы. Увидав эти „документы“, Керенский немедленно потребовал провести „тщательное расследование“, а Муравьев просто сиял от радости. Вот они, факты! Вот она, измена! Несколько дней глава Комиссии только и вел разговоров об этих „неопровержимых уликах“. Расследование же окончилось грандиозным конфузом. Выяснилось, что один молодой, начинающий журналист очень хотел прославиться и „сделать сенсацию“. С этой целью он очаровал телеграфистку с городского телеграфа и попросил помочь найти интересные материалы, обещая в награду коробку конфет. Молодая барышня, не долго думая, составила несколько таких телеграмм, передала своему поклоннику и получила сладости. Когда началось следствие, немедленно призвали журналиста, затем телеграфистку, и та, расплакавшись, сразу же призналась в фабрикации. Подделка была установлена с несомненностью, но Муравьев все никак не мог успокоиться и даже хотел уговорить телеграфистку взять признания назад. Его все-таки убедили не покрывать Комиссию позором, так как грубость подделки бросалась в глаза.

    Такого же „высшего качества“ были и прочие „изобличающие сведения“: несколько недель изучали версию о шпионском телефонном кабеле между Царским Селом и Берлином, искали подтверждение слухам о тайных визитах эмиссаров кайзера в Петроград, разыскивали царские приказы об установке на чердаках домов тысячи пулеметов, из которых „расстреливали народ“. В итоге не только не обнаружили никакого приказа, но даже ни одного пулемета не нашли. Однако правду не оглашали. Хоронили версии тихо, мирно, „по-семейному“. Сначала в течение нескольких дней или недель та или иная сенсация раскручивалась в прессе, затем, когда выяснялась ее очевидная лживость, „факт“ просто исчезал из обращения, и на сцену выскакивал новый абсурд. Публично же никогда ничего не опровергали».[235]

    Хорошим примером «объективности», профессионализма и истинных намерений адвоката Муравьева служит следующий эпизод: «Когда военный следователь полковник С. А. Коренев после подробного ознакомления с делом бывшего военного министра генерала М. А. Беляева доложил Комиссии, что „ничего сугубо преступного найти не смог“, и предложил его освободить из-под ареста, то разыгралась скандальная сцена. „Как освободить? — взорвался бывший адвокат Муравьев. — Да вы хотите навлечь на нас негодование народа. Да если бы Беляевы даже и совсем были бы невиновны, то теперь нужны жертвы для удовлетворения справедливого негодования общества против прошлого“».[236]

    Вот они ключевые слова: нужны жертвы! Вот истинная цель созданной ЧК — выбрать и принести жертву молоху революции! А для этого были хороши все средства.

    Содержание арестованных представителей «старого режима» в Петропавловской крепости было ужасным: побои, измывательства, лишение прогулок, отказ в предоставлении медицинской помощи — вот в каких условиях находились люди, чья вина не была никем доказана. Бывший председатель Совета министров Б. В. Штюрмер был замучен до смерти в Петропавловской крепости: «Больной истощенный старик, страдающий хронической болезнью почек, Штюрмер попал в сырую, холодную камеру Трубецкого бастиона, где в полном одиночестве, терпя постоянный, мучительный голод, в самых отвратительных условиях лишения элементарнейших требований комфорта, он был обречен неизбежно на мучительную долгую агонию, при которой оставалось только мечтать о смерти, надеяться на нее и ждать ее, как желательную избавительницу. Обращение с заключенным было ужасное: ему приходилось переносить не только самые грубые издевательства и оскорбления, но и побои.

    Об ужасном положении Штюрмера знал и тогдашний министр юстиции Керенский, и последующие за ним министры того же ведомства, и все вообще „начальствующие лица“: родственники и друзья заключенных осаждали их всех просьбами умилостивиться и оказать содействие к облегчению страданий их жертв злобного торжества, но на все просьбы они отвечали злорадными отговорками, а то и прямо насмешками. Но все приедается быстро: развлечение, доставленное глумлением и издевательством над умиравшим, находившимся в полной их власти стариком, на которого сыпались площадные ругательства, толчки, пинки и побои (его много били по щекам), все это удовольствие надоело — хотелось чего-либо более пикантного. И вот люди, одетые в мундиры бывших доблестных русских воинов (…), придумали новый способ развлечения: поочередно „справа по одному“ они стали подходить к Штюрмеру и мочиться на его лицо. Когда он был уже в агонии и умирал, жена и другие хотели войти в комнату, их задержали караульные и объявили, что никого не пропустят. „Никого не пропустим! Пускай околевает при нас, и только при нас. Много чести ему прощаться с родственниками“».[237]

    Заметим, что в приведенном выше отрывке речь идет не о «большевистских застенках», не о «сталинском ГУЛАГе», а о тюрьме «самого демократического правительства свободной России»! Обо всем этом был прекрасно осведомлен Керенский. Да что там Керенский! Знали об этом князь Г. Е. Львов, просвещенный поборник свободы профессор П. Н. Милюков, почтенные члены ЧСК, редактором стенографических отчетов которой был поэт А. А. Блок. Поэт не побрезговал соучаствовать в постыдном судилище над беззащитными людьми и даже отобразил свои впечатления в записках: «Последние дни императорского режима».

    О том, что Блок хорошо знал, как содержатся заключенные ЧСК в камерах Петропавловской крепости, известно из его письма к матери от 18 мая 1917 года. В нем Блок пишет, что после допросов в помещении ЧСК Муравьев взял его с собой в крепость: «Муравьев взял меня, под предлогом секретарствования, в камеры. Пошли в гости — сначала к Воейкову (я сейчас буду работать над ним); это — ничтожное довольное существо (…) Потом пришли к Вырубовой (я только что сдал ее допрос); эта блаженная потаскушка и дура сидела со своими костылями на кровати» и так далее.[238][239]

    Главное, что пытались выбить из арестованных следователи ЧСК, были доказательства «измены» Императора и, в особенности, Императрицы. Узники Петропавловской крепости страдали за свою преданность Царю. Собственно, этого и не скрывали организаторы судилища. Ю. Ден вспоминает, что когда она была по своей просьбе доставлена к Керенскому и просила его выпустить ее из тюрьмы, между ними состоялся следующий разговор: «Я: Хочу спросить у Вас, почему меня арестовали. Политикой я никогда не занималась, она меня совершенно не интересует. (…)

    Керенский: Послушайте… Во-первых, Вас обвиняют в том, что Вы добровольно остались с Их Величествами, хотя не имели никакого официального положения при Дворе».[240]

    Затем Керенский сказал Ден еще одну вещь, которая проливает свет на истинные цели его «правосудия»: «Послушайте, госпожа Ден. Вы знаете слишком много. С самого начала революции Вы неизменно находились в обществе Императрицы. Если захотите, то сможете совершенно иначе осветить недавние события, относительно которых мы придерживаемся иного мнения. Вы — опасны».

    В этих словах Керенский искренен: он пришел к власти преступным путем, путем государственного переворота. Этот переворот объяснялся интересами Родины, тем, что правящий режим ее предал, и так далее. При этом наивно было бы полагать, как думают некоторые, будто бы Керенский и ему подобные искренне верили во все, что они говорили. В большей части своих речей они сознательно лгали. Поэтому после захвата власти временщики боялись, что их ложь будет обнаружена и тогда встанет вопрос об их ответственности за совершенные преступления. В условиях, когда был жив единственно законный представитель власти, Император Николай II, и его сын Наследник Цесаревич Алексей Николаевич, мог бы встать вопрос о призвании одного из них на царство. Временное правительство делало все, чтобы не допустить этого. А поэтому все те, кто знал правду о реальных событиях и кто был предан Государю, должны были быть устранены и оклеветаны, точно так же, как и сам Государь.

    Таким образом, мы видим, что реальные цели и задачи ЧСК были прямо противоположны «беспристрастности» и «справедливости». Главными целями ЧСК были вовсе не объективные доказательства, добытые в ходе подлинного следствия. Главная задача ЧСК состояла в том, чтобы ложь о «слабоумии» Царя, об «измене» Императрицы, о «гнилости» царского режима, о «распутинской клике» вошла бы вплоть и кровь общественного мнения, захватила широкие массы народа. Утверждение этой лжи означало бы утверждение законности самого существования Временного правительства. Как откровенно говорил Муравьев: «В результате наших расследований (…) получается документальное доказательство одной тезы, что русской революции не могло не быть, что русская революция неизбежно должна была победить. Наш материал, когда он будет опубликован всецело, покажет и перед вами, и перед всем миром, что нет возврата к прошлому, что мечты о прошлом, если забредают в отдельные головы, разбиваются о тот материал, который стекался в нашу Комиссию».[241]

    Но, на наш взгляд, была еще одна, скрытая цель в «расследовании» ЧСК: добиться, чтобы к Императору в народе возникло бы равнодушие или, еще лучше, стремление его убить. Тогда бы насильственная смерть Николая II по решению ли «справедливого» суда, или от рук депутата Совета, типа Масловского, или самосуд «народа» была воспринята в народе и обществе спокойно или с воодушевлением, как, например, во Франции, когда король был казнен под улюлюканье революционной толпы.

    То, что эта цель была у временных правителей, видно из эпизода, рассказанного Карабчевским. Во время разговора Карабчевского с Керенским последний предложил ему должность сенатора:

    «— Нет, А.Ф., разрешите мне остаться тем, что я есть, адвокатом, — поспешил я ответить. — Я еще пригожусь в качестве защитника…

    — Кому? — с улыбкой спросил Керенский. — Николаю Романову?..

    — О, его я охотно буду защищать, если вы затеете его судить.

    Керенский откинулся на спинку кресла, на секунду призадумался и, проведя указательным пальцем левой руки по шее, сделал им энергичный жест вверх. Я и все поняли, что намек на повешение. — Две, три жертвы, пожалуй, необходимы! — сказал Керенский, обводя нас своим не то загадочным, не то подслеповатым взглядом, благодаря тяжело нависшим на глаза верхним векам».[242]

    Керенский впоследствии эти слова Карабчевского яростно опровергал, называя последнего «выжившим из ума» (sinille), а его слова «бреднями».[243] Делает он это настолько яростно, что невольно заставляет сомневаться в том, что Карабчевский говорил неправду. Скорее, неправду говорит все же Керенский.

    И дело было не в его кровожадности, а в том, что он никогда не был самим собой, он был орудием в чужих руках чужой политики и должен был разыгрывать из себя то великодушного победителя, то мстителя за народ, а то и то, и другое вместе. Но вся логика поведения Керенского по отношению к Царской Семье убеждает нас в том, что он мог вполне стать ее палачом. При этом это не был бы личный почин Керенского. Он был заложником масонской ложи, невольником их игры, а правила этой игры требовали смерти русского Царя, точно так же, как они требовали смерти английского короля Карла I, шведского короля Густава, французского короля Людовика XVI, русского Императора Павла I. То, что убийство Императора Николая II произошло не при Керенском, вовсе не опровергает вышесказанное. Просто Керенский был заменен более радикальными и более зловещими силами, которые, по мнению их тайных руководителей, были более надежны в осуществлении плана уничтожения России.

    Несмотря на все старания, деятельность ЧСК в обвинительной части полностью провалилась. Причин здесь было несколько: во-первых, полная невинность Государя и Государыни и всех арестованных лиц, а во-вторых, как ни странно, деятельность членов самой Комиссии. Дело в том, что в 1917 году русское общество в целом еще оставалось «дореволюционным» и не могло быть переделано в один день. А то, дореволюционное общество, при «проклятом царизме», строилось на строгом соблюдении норм права и действующего законодательства. Люди в своем большинстве дорожили своей репутацией, гордились своей профессией. Такие личности, как Муравьев, были отщепенцами, даже среди адвокатуры, не говоря уже о прокуратуре и судах. Несмотря на то что Керенский формировал свою Комиссию из личностей, подобных ее председателю, все же не все в ней оказались таковыми. Среди последних, безусловно, порядочным человеком был товарищ прокурора В. М. Руднев. Его объективность выделяет и Вырубова. «Меня привели на первый допрос, — вспоминает она. — За большим столом сидела вся Чрезвычайная Комиссия — все старые и седые; председательствовал Муравьев. Вся процедура напоминала мне дешевое представление комической оперетки. Из всех их один Руднев оказался честным и беспристрастным».[244]

    Но, конечно, Руднев был не одним порядочным профессионалом Комиссии. Эти порядочные профессионалы своей принципиальностью способствовали тому, что планы Керенского и Муравьева были сорваны. Они констатировали, что не находят в действиях подследственных никакого состава преступления, а когда Муравьев пытался их заставить изменить свое мнение, некоторые из них, например Руднев, подали в отставку. Тем не менее летом 1917 года Керенский был вынужден признать, что в действиях «Николая II и его супруги не нашлось состава преступления по ст. 108 Уг. Ул.» (то есть измены). То же самое Керенский подтвердил английскому послу Бьюкенену: «не найдено ни одного компрометирующего документа, подтверждающего, что Царица и Царь когда-либо собирались заключить сепаратный мир с Германией».[245]

    Казалось бы, нормы права, уголовно-процессуальное законодательство Российской империи, просто здравый смысл требовали немедленного освобождения Царской Семьи из заточения. Но ничего подобного не произошло. Все осталось по-прежнему. Более того, антицарская вакханалия в прессе продолжалась с прежней силой, никто не собирался опровергать всю ложь и клевету, излитую на Царскую Семью на ее страницах. «Улик не было, — пишет Мельгунов, — но презумпция возможной виновности оставалась».[246] Это лишний раз доказывает, что истинное предназначение ЧСК было прямо противоположно утверждению истины.

    Трудно представить всю степень глумления, клеветы, оскорблений и лжи, которыми пестрела петербургская пресса. Государь знал о ней, так как ежедневно получал столичные газеты. «Полюбуйтесь-ка, что они тут пишут, Лили, — с побелевшим от гнева лицом воскликнул как-то Государь, обращаясь к Лили Ден после прочтения очередной газеты. — Как они смеют заявлять такое! На свой аршин мерят!

    — Ах, Ваше Величество, — ответила Ден, сильно встревоженная. — И охота Вам читать такие гадости.

    — Я должен, должен, Лили. Мне нужно знать все, — возразил Государь».[247]

    Императрица, сначала сердившаяся на клеветнические статьи в прессе, затем с усмешкой говорила Вырубовой: «Собирай их для своей коллекции».[248]

    Керенский лично контролировал все, что было связано с Царской Семьей, не допуская никого, в том числе и главу правительства Львова, к этому вопросу. «Из всех лиц в составе правительства бывал в Царском и имел общение с Царской Семьей только один Керенский. Один раз выезжал в Царское Гучков» (Г. Е. Львов).[249] Это тоже характерно, и, скорее всего, также объясняется руководящей ролью Керенского в «Великом Востоке Народов России».

    Впервые с Государем и его Семьей Керенский встретился 21 марта 1917 года. Официально Керенский прибыл в Царское Село «с целью ознакомиться на месте с порядком как внутренней, так и внешней охраны и порядком содержания под стражей бывшего императора и его семьи».[250] Прибыл Керенский в Царское Село на одном из личных автомобилей Государя, с шофером из Императорского гаража.[251]

    Керенский подъехал ко дворцу через главные ворота, которые были поспешно распахнуты казаками Государева конвоя, теми самыми, что еще совсем недавно распахивали эти ворота перед Императором. Любопытная толпа, как обычно, смотрела, что происходит во дворе. «Какая красивая машина у Керенского», — сказал кто-то из толпы. В этот момент рядом с воротами находился Цесаревич Алексей Николаевич. Услышав эти слова, он ответил: «Зачем вы так говорите? Это машина Папа».[252]

    Сам Керенский об этой своей первой встрече вспоминал так: «Я видел тогда Царя, Александру Федоровну и детей, познакомился с ними. Я был принят в одной из комнат детской половины. Свидание на этот раз было коротким. После обычных слов знакомства я спросил их, не имеют ли они сделать мне, как представителю власти, каких-либо заявлений, передав им привет от английской королевской семьи и сказав несколько общих фраз успокоительного характера».[253]

    До нас дошла только одна из таких «успокоительных фраз» Керенского: «Вы знаете, — сказал он Государю, — что мне удалось провести отмену смертной казни? Я это сделал, несмотря на то, что многие мои товарищи погибли жертвами своих убеждений».[254]

    «Не хотел ли он, — отмечает Жильяр, — выставить напоказ свое великодушие и намекнуть, что спасает жизнь Государя, хотя он этого не заслужил?»

    А вот еще одно свидетельство о поведении «утешителя» Керенского. Придя в очередной раз в царский дворец и желая видеть Государыню, Керенский был ею принят у себя в кабинете. Камердинер Императрицы вспоминал, что он слышал, как Керенский говорил Императрице «что-то очень громко, оживленно и весело; было слышно, как он много и раскатисто хохотал. Государыня потом рассказывала, что Керенский, балагуря, передал ей о дебатах, происходивших в петроградских совдепских кругах по поводу необходимости перевести Царскую Семью в Петропавловскую крепость».[255]

    Таким образом, «утешения» Керенского сводились о напоминании о возможности смертной казни и о возможности заключения Царской Семьи в тюрьму. Своеобразные, прямо скажем, «утешения»!

    Приближенные Царской Семьи оставили свои воспоминания о первом визите Керенского.

    А. А. Теглева, няня Царских Детей: «Я была невольной свидетельницей первого прибытия к нам Керенского и его приема Государем. Он был принят тогда Их Величествами в классной комнате в присутствии Алексея Николаевича, Ольги Николаевны, Татьяны Николаевны. Я как раз застряла в ванной, и мне нельзя было пройти в первое время. Я видела лицо Керенского, когда он один шел к Их Величествам, препротивное лицо, бледно-зеленое, надменное. Голос искусственный, металлический. Государь ему сказал первый: „Вот моя Семья. Вот мой Сын и две старшие Дочери. Остальные больны, в постели. Если Вы хотите, Их можно видеть.“ Керенский ответил: „Нет, нет. Я не хочу беспокоить“. До меня донеслась сказанная дальше им фраза: „Английская королева справляется о здоровье бывшей Государыни“».[256]

    Е. Н. Эрсберг, помощница Теглевой: «Относительно Керенского я могу сказать следующее. Я видела его или в первый раз, когда он приезжал во дворец, или в одно из первых его посещений дворца. Лицо у него было надменное, голос громкий, деланный. Одет он был неприлично: в тужурку, без крахмаленого белья».[257]

    Ю. А. Ден: «В коридоре раздались тяжелые шаги. (…) Дверь распахнулась, и вошел какой-то человек, за ним еще двое. Я тотчас встала и взглянула на вошедшего — это был сам Керенский! Низенький, бледное лицо, тонкие губы, бегающие глаза с тяжелыми верхними веками, бесформенный нос. Неухоженный вид. Худощавый, с вытянутой шеей. В тужурке обыкновенного мастерового».

    А. А. Волков: «Первым приехал Керенский, небрежно одетый, в куртке. Об его приезде доложили Государю. Государь приказал пригласить к себе Керенского. У Государя Керенский пробыл недолго. Государь представил его Императрице.

    Керенского ожидали хотевшие его видеть служащие дворца. Один из них обратился к Керенскому со следующим: — Александр Федорович, мы обращаемся к вам с просьбой об урегулировании квартирного вопроса. (…) — Хорошо, все устрою. До свидания, — сказал Керенский и тотчас уехал. По-видимому, он чувствовал себя не вполне уверенно и казался смущенным.

    Вышел Государь и обратился ко мне:

    — Знаешь, кто это был?

    — Керенский.

    — Знаешь, как он ко мне обращался: то Ваше Величество, то Николай Александрович. И все время был нервен».[258]

    Сидней Гиббс: «Государь мне немножко рассказывал про Керенского. Он мне говорил, что Керенский очень нервничал, когда бывал с Государем. Его нервозность однажды дошла до того, что он схватил со стены нож столовой (так!) кости для разрезания книг и так его стал вертеть, что Государь побоялся, что он его сломает, и взял его из рук Керенского».[259]

    Какое впечатление произвела на Керенского встреча с Императором Николаем II?

    Все очевидцы свидетельствуют, что Керенский был взволнован, смущен и растерян. «Я видела лицо Керенского, когда он уходил, важности нет, сконфуженный, красный; он шел и вытирал пот с лица» (Теглева).[260] «Он чувствовал себя не вполне уверенно и казался смущенным» (Волков).[261]

    Один из офицеров-тюремщиков был гвардейский поручик С. С. Гноинский. Этот Гноинский занимался подлым и постыдным делом — читал чужие письма, а именно письма Царской Семьи, отправляемые ею разным адресатам. Однако сам Гноинский этой своей деятельности не стыдился и даже охотно вспоминал и о ней и о своем пребывании в Царском Селе. В 1952 году газета «Русская мысль» опубликовала некоторые его воспоминания. Среди прочего Гноинский пишет, что «во время одного из посещений дворца тогда председателем Совета Министров Временного правительства Керенским, последний во время беседы с Царем, заметил уроненный Царем носовой платок и невольно потянулся рукой вниз, поднял платок и подал его Царю. Очевидно, и Керенский подпал по действие странного влияния, исходившего от этого скромного на вид человека».[262]

    По воспоминаниям других лиц, имеются сведения, что Керенский был покорен личностью Государя и испытывал угрызения совести. Жена арестованного царского министра юстиции Н. А. Добровольского Добровольская, к которой Керенский, с ее слов, испытывал доверие, вспоминала, что в марте 1917 года она была вызвана к Керенскому. Она застала его нервно бегающим по кабинету. «„Простите, что Вас побеспокоил, — сказал Керенский, — но мне необходимо было поделиться с Вами только что пережитыми впечатлениями, глубоко меня взволновавшими. Знаете ли, откуда я только что приехал? Из Царского Села, где я только что видел Императора и разговаривал с Ним. Какое несчастье случилось! Что мы наделали… Как могли, Его не зная, сделать то, что мы совершили. Понимаете ли, что я совершенно не того человека ожидал увидеть, какого увидел… Я уже давно приготовился к тому, как начну мой разговор с Царем: я собирался прежде всего назвать его „Николай Романов“… Но я увидел, Его, Он на меня посмотрел своими чудными глазами, и я вытянулся и сказал: „Ваше Императорское Величество“… Потом он долго говорил со мной… Что за разговор был! Какие у Него одновременно и царственная простота и царственное величие! И как мудро и проникновенно Он говорил… И какая кротость, какая доброта, какая любовь и жалость к людям… Понимаете ли, что это есть идеал народного Правителя! И Его-то мы свергли, его-то окрутили своим заговором! Мы оказались величайшими преступниками“.

    Долго еще Керенский, в истерических восклицаниях, изливал свое отчаяние и свое раскаяние».[263]

    Князь А. П. Щербатов свидетельствует: «Керенский страшно мучился. Он, безусловно, не желал смерти Государя и считал все происшедшее с Государем, с Россией своим неискупаемым грехом. В ноябре 1967 года, в полувековой юбилей большевистской революции, его хватил удар. Я пришел навестить его в больнице. Александр Федорович был совсем слаб (ему тогда было 86 лет). „Князь, вы должны ненавидеть меня, — произнес он. — За все, что я сделал, а еще больше не сделал, будучи российским премьером. Прощайте и забудьте меня. Я погубил Россию! Но видит Бог, я желал ей свободы!“»[264]

    Сейчас трудно судить, насколько все эти слова Керенского были искренни, и не разыгрывал ли он очередную роль. Вполне возможно, что не все было загублено в душе его и он, особенно под влиянием светлой души Государя, мучился угрызениями совести. Впрочем, все это имеет значение для посмертной участи души Керенского да для исследователей его личности. Для нас же важно, что все эти угрызения совести, даже если они и имели место, никак не отразились на участи заключенного Императора и его Семьи.

    В первый же свой визит, несмотря на смущение и растерянность, Керенский в самой грубой форме арестовал и отправил в Петропавловскую крепость двух подруг Императрицы, Анну Вырубову и Юлию Ден. «С гордо поднятой головой, — писал Н. А. Соколов, — вошел в жилище Царя Керенский. Он нес в себе уверенность в виновности Царя перед Россией».[265]

    С. Гиббс: «Государь мне рассказывал, что Керенский думал про Государя, что Он хочет заключить мирный сепаратный договор с Германией, и об этом с Государем говорил. Государь это отрицал, и Керенский сердился и нервничал. (…) Государь мне говорил, что Керенский думал, что у Государя есть такие бумаги, из которых было бы видно, что Он хочет заключить мир с Германией. Я знаю Государя, и я понимал и видел, что когда Он рассказывал, у Него в душе было чувство презрения к Керенскому за то, что Керенский смел так думать».[266]

    8 апреля Керенский заявил Императору Николаю II, что до окончания работы Следственной Комиссии он не должен видеться с Императрицей. Примечательно, что сделано это было накануне Св. Пасхи. Жильяр занес в свой дневник: «После обедни Керенский объявил Государю, что принужден разлучить с Государыней, что он должен будет жить отдельно и видеться с Ее Величеством только за столом и под условием, что они будут разговаривать исключительно по-русски. Чай они также могут пить вместе, но в присутствии офицера, так как прислуги при этом не бывает.

    Немного позднее подошла ко мне сильно взволнованная Государыня и сказала: „Поступать так с Государем, сделать ему эту гадость, после того, что он принес себя в жертву и отрекся, чтобы избежать гражданской войны, как это низко, как это мелочно! Государь не пожелал, чтобы кровь хотя бы одного русского была пролита за него. Он всегда был готов от всего отказаться, если бы имел уверенность, что это на благо России“. Через минуту она продолжала: „Да, надо перенести еще и эту горькую обиду“».[267]

    Это ограничение продолжалось очень недолго и вскоре было снято.

    В начале июня Керенский изъял переписку Государя и его личные бумаги. Сам Керенский отрицал свое участие в этом. Он показывал следователю Соколову: «Переписка действительно была отобрана у Царя в Царском. Этот факт, мне известный, прошел мимо меня. (…) Распоряжение об отобрании бумаг, я думаю, исходило непосредственно от председателя Следственной Комиссии Муравьева и было выполнено, вероятно, Коровиченко».[268] В целом слова Керенского подтверждаются показаниями очевидцев.

    Император Николай II в своем дневнике оставил следующую запись: «После утреннего чая неожиданно приехал Керенский на моторе из города. Остался у меня недолго, попросил послать Следственной Комиссии какие-то бумаги или письма, имеющие отношения к внутренней политике. После прогулки и до завтрака помогал Коровиченко в разборе этих бумаг. Днем он продолжал это вместе с Кобылинским».[269]

    Кобылинский: «Бумаг было очень много; все они были разложены по отдельным группам в порядке. Указывая на бумаги и на группы, по которым они были уложены, Государь взял одно письмо, лежавшее на ящике со словами: „Это письмо частного характера“. Он вовсе не хотел изъять это письмо от выемки, а просто взял его, как отдельно лежащее, и хотел его бросить в ящик. Но Коровиченко порывисто ухватился за письмо, и получилась такая вещь: Государь тянет к себе письмо, а Коровиченко — к себе. Тогда Государь, как это заметно было, рассердился, махнул рукой со словами: „ну, в таком случае, я не нужен. Я иду гулять“. Он ушел, Коровиченко отобрал бумаги, какие счел нужным отобрать, и доставил их к Керенскому».[270]

    Граф Бенкендорф: «Государь принял Керенского в своем кабинете. Разговор шел, как и в первый раз, о показаниях бывших министров, ссылавшихся часто на Высочайшие повеления, которые они получали от Его Величества. Государь позволил. Взяты из шкафов все бумаги, в которых являлась бы необходимость для Верховной следственной власти».[271]

    При ознакомлении членов Временного правительства с личной перепиской Государя «не обошлось без курьеза: Переверзеву и Керенскому в числе телеграмм Государя к Государыне попалась одна с частью зашифрованного в ней текста. Долго бились над секретом шифра; были собраны все самые искусные в Петрограде специалисты и, наконец, после больших усилий, дешифровали — Государь зашифровал следующие слова: „целую крепко, здоров“».[272]

    Все приведенные выше последствия инструкции Керенского, касающиеся содержания Царской Семьи под арестом, проходили в Александровском дворце, в «золотой тюрьме», как назвал его С. П. Мельгунов. Это пребывание в стенах родного дома — Император Николай II родился в Александровском дворце, — где все было знакомо до мелочей, где все напоминало о счастливых днях, было для Императорской Семьи особенно мучительно. Керенский ставил себе в заслугу, что-де свергнутый Царь жил у себя дома и в отношении него и его Семьи соблюдался полностью «установленный этикет» Высочайшего Двора, но на самом деле именно это было очередной попыткой унизить и оскорбить Государя. Как верно писал Мельгунов: «Вероятно, для Царской Семьи было бы гораздо лучше, если бы она с самого начала была помещена в более скромные условия быта (что, по-видимому, даже вообще соответствовало личным вкусам Царской Четы), ибо вызывающий внешний этикет, на каждом шагу входивший в коллизию с действительностью тюремного обихода, с одной стороны, подчеркивал специфичность изоляции „лишенных свободы“, а с другой — раздражал „революционное чувство“ тех, которые должны были охранять „виновника невыносимого гнета“, который с таким трудом сбросил с себя „народ“. Все это вело к неизбежным конфликтам».[273]

    Таким образом, мы выяснили, что заключение Керенским Царской Семьи в Александровский дворец, притеснения и ограничения в отношении нее со стороны руководства Временного правительства и лично Керенского, весь разработанный Керенским режим содержания под стражей Царской Семьи — все это было вызвано единственной задачей революционной власти унизить свергнутого Императора Николая II, показать ему могущество новой власти. Царь должен был чувствовать себя именно арестантом, оставленным. «Все эти эпизоды, — писал генерал М. К. Дитерихс об эксцессах Царскосельского периода, — явились лишь теми последовательными этапами по пути Царской Семьи к Своей Голгофе, которые логически и неизбежно вытекали из всей предыдущей фальшивой, искусственной и непоследовательной работы руководителей Государственной Думы и общественности по созданию „народной революции“».[274]

    Где-то во второй половине июля революционными властями было принято решение об отправке Царской Семьи в г. Тобольск. Как, кем и при каких обстоятельствах было принято это решение и почему в качестве места новой ссылки был выбран именно Тобольск? Давая свои показания следователю Соколову, Керенский заявил: «Причиной, побудившей Временное правительство перевезти Царскую Семью из Царского в Тобольск, была все более и более обострявшаяся борьба с большевиками».[275]

    Жильяр приводит слова Керенского: «Временное правительство решило принять энергичные меры против большевиков; это должно было повлечь за собой полосу смуты и вооруженных столкновений, первой жертвой которых могла сделаться Царская Семья».[276]

    То же самое говорил и князь Львов: «Летом в первой половине июля правительство пришло к убеждению, что нахождение Цар— ской Семьи около Петрограда стало абсолютно невозможным. Страна явно шла под уклон. Нажим на правительство со стороны Советов становился все сильнее. Я удостоверяю, что он был со стороны Петроградского Совета и в отношении Царской Семьи».[277]

    Итак, главной причиной Тобольской ссылки руководство Временным правительством называет большевистскую опасность. Но так ли это было на самом деле?

    7 июля 1917 года английский посол Бьюкенен направил телеграмму Бальфуру, в которой сообщал о своей встрече с министром иностранных дел Временного правительства П. Н. Милюковым. Суть этой встречи была следующей: «Министр иностранных дел сообщил мне сегодня конфиденциально, что Императора хотят отправить в Сибирь, по всей вероятности в Тобольск, или в…ск, где они будут жить и будут пользоваться большей личной свободой. Причиной, побудившей правительство сделать этот шаг, было опасение, что в случае немецкого наступления или какой-нибудь контрреволюционной попытки их жизнь может подвергнуться опасности».[278]

    Как мы видим, в приведенной выше телеграмме нет ни слова о большевистской опасности. Речь идет о германском наступлении или о «контрреволюционной опасности».

    Но уже в своих воспоминаниях, написанных после большевистского переворота, Бьюкенен пишет совсем другое: «Перевод Его Величества в Тобольск был главным образом вызван желанием защиты их от опасности, которой они могли подвергнуться в случае успешности большевистского восстания и, конечно, нет никакого сомнения, что если бы они остались в Царском, они не намного пережили бы Октябрьскую революцию».[279]

    Для того чтобы установить правомочность утверждений Керенского и прочих об опасности большевизма как главной причины Тобольской ссылки, надо обратиться к историческим событиям июля 1917 года. 4 июля правительственными войсками была расстреляна мощная советская демонстрация, тон в которой задавали большевики. Есть предположения, что эта демонстрация была попыткой большевистского государственного переворота, инспирированного немцами. 6 июля была разгромлена редакция газеты «Правда», десятки большевистских деятелей были арестованы. Сам Ленин перешел на нелегальное положение. 7 июля, то есть в тот день, когда Милюков довел до сведения Бьюкенена решение о переводе Царской Семьи в Тобольск, Временное правительство издало приказы об аресте Ленина и других лидеров партии и преданию их суду, как «германских шпионов». Главнокомандующим русской армии назначен генерал Л. Г. Корнилов, восстановивший в армии смертную казнь и делавший ставку на военную силу.[280] Общие настроения, особенно среди солдат-фронтовиков, прибывших с фронта на защиту Временного правительства, тогда были скорее антибольшевистскими, так как большевиков воспринимали как «германских шпионов». Князь Львов в беседе с журналистами заявил в те дни: «Особенно укрепляют мой оптимизм события последних дней внутри страны. Наш „глубокий прорыв“ на фронте Ленина имеет, по моему убеждению, несравненно большее значение, чем прорыв немцев на нашем Юго-Западном фронте».[281]

    В этих условиях говорить об «опасности большевизма» для Временного правительства в июле 1917 года можно лишь с большими натяжками. Тем более невероятно предполагать, что большевики в июле 1917 года представляли реальную опасность для Царской Семьи. Большевикам явно в те дни было не до Царской Семьи: они готовились к новому витку борьбы с Временным правительством, причем в условиях предполагаемого подполья. К тому же большевики в те дни были сильно зависимы от кайзеровского правительства, а предполагать, что в июле 1917 года это правительство, при всей его моральной нечистоплотности, дало бы свое разрешение на убийство свергнутого Монарха, не приходится.

    Таким образом, большевистская угроза Царской Семье в июле 1917 года в устах Керенского есть не что иное, как новый вариант старого жупела: Петроградского Совета. Ясно, что большевики не были причиной отправки Царской Семьи в Тобольск.

    Но может быть, Керенский стремился удалить Царскую Семью из неспокойного Петрограда в более спокойное место и исходил при этом из интересов Царской Семьи? К сожалению, приходится опровергнуть и это предположение. Если бы Керенский исходил из интересов Царской Семьи, он отправил бы Императора и его близких в такое место, которое было бы связано с внешним миром путями сообщений, чтобы в случае истинной опасности немедленно вывезти Царскую Семью в еще более надежное убежище. Таким местом мог бы стать, например, Крым, куда просил его отправить Государь и где находились уже Вдовствующая Императрица Мария Федоровна, великий князь Николай Николаевич, великий князь Александр Михайлович, великая княгиня Ольга Александровна и другие члены Императорской фамилии. Керенский вначале обещал Императору отправить Царскую Семью именно в Крым, и Государь до последнего момента был уверен, что их отправят именно в Ливадию. Старшая камер-юнгфера М. Ф. Занотти показывала следователю Соколову, что члены Царской Семьи «надеялись, что их из Царского отправят в Крым, и им этого хотелось».[282] Но Керенский изменил свое решение и выбрал Тобольск. Почему он сделал это? Сам Керенский пишет: «Было решено изыскать для переселения Царской Семьи какое-либо другое место, и все разрешение этого вопроса было целиком поручено мне. Я стал выяснять эту возможность. Предполагал я увезти Их куда-нибудь в центр России, останавливаясь на имениях Михаила Александровича и Николая Михайловича. Выяснилась полная невозможность сделать это. Просто немыслим был сам факт перевоза Царя в эти места через рабоче-крестьянскую Россию. Немыслимо было увезти Их и на юг. Там уже проживали некоторые из Великих Князей и Мария Федоровна, и по этому поводу там уже шли недоразумения. В конце концов, я остановился на Тобольске».[283]

    То же самое показал и Львов: «Было решено перевести Царскую Семью в Тобольск. Сибирь была тогда покойна, удалена от политической борьбы, и условия жизни в Тобольске были хорошие. Юг не мог быть тогда таким местом: там уже шла борьба».[284]

    Эти утверждения Керенского и Львова в очередной раз лживы: отправляя Царскую Семью в Тобольск поездом, они неминуемо провозили ее через всю «рабоче-крестьянскую» Россию и еще более «рабоче-крестьянский» Урал. Князь А. П. Щербатов писал по этому поводу: «Приютить Царскую Семью предлагали испанцы. Для этого можно было бы отправить Государя в Крым. (…) Не участвовавшая в войне Испания легко могла бы прислать в Черном море корабль. Но Керенский сказал мне, что везти Царя через бурлившую Украину было опасно. Тут он явно лукавил. Моя семья покинула Петроград в конце июня 1917 года и совершенно спокойно добралась до Симферополя, а оттуда в Ялту».[285]

    Таким образом, Керенский мог отправить Царя и его Семью в Крым, но почему-то отправил их в Тобольск.

    Большевик П. М. Быков в своей книге «Последние дни Романовых» пишет, что решение Временного правительства было принято под влиянием епископа Гермогена, незадолго до того назначенного главой Тобольской епархии.[286] Якобы владыка Гермоген завязал переписку с Временным правительством и предложил перевезти Романовых в Тобольск. Эта идея настолько абсурдная, что не имеет смысла ее особо комментировать. Скажем только, что, если бы даже Гермоген и писал какие-либо письма Временному правительству, его просьбы не могли бы играть никакой важной роли в принятии Керенским решения о ссылке Царской Семьи в Тобольск.

    Набоков пишет, что решение отправить Царскую Семью в Крым «было обставлено очень конспиративно, — настолько, что, кажется, о ней даже не все члены Вр. правительства были осведомлены».[287] Полностью скрывалось место новой ссылки и от Августейших Узников. Занотти: «Они не знали потом, куда именно их отправляют. Им этого не было известно даже в тот момент, когда они в самый отъезд были еще в доме. Я знаю, что Государя это раздражало: что ему не говорят, куда именно их везут, и он выражал неудовольствие по этому поводу».[288]

    Сам Государь 28 июля записал в свой дневник: «После завтрака узнали от гр. Бенкендорфа, что нас отправляют не в Крым, а на один из дальних губернских городов в трех или четырех днях пути на восток! Но куда именно не говорят — даже комендант не знает. А мы-то все так рассчитывали на долгое пребывание в Ливадии!!».[289]

    Однако, создавая видимость «секретности» увоза Царской Семьи, Керенский сделал все от него зависящее, чтобы это обстоятельство стало известно широкому кругу лиц, особенно среди распропагандированных солдат — членов Советов. Командир 2-го Гвардейского стрелкового резервного полка полковник Н. А. Артабалевский вспоминал, что 31 июля около 81/2 утра он был вызван полковником Кобылинским в Александровский дворец. При этом Кобылинский распорядился захватить с собой одного из членов Исполнительного Комитета 2-го Гвардейского стрелкового полка. С этой целью Комитет выделил стрелка Игнатова. «Полковник Кобылинский, — продолжает Артабалевский, — принял нас в рабочем кабинете своей квартиры в Лицейском флигеле Большого дворца. Поздоровавшись и предложив нам сесть, он сказал, что вызвал нас по очень важному и экстренному делу, которое до его выполнения нужно держать в тайне.

    К большому удивлению полковника Кобылинского и моему, стрелок Игнатов с едва заметной усмешкой заявил, что ему это секретное дело хорошо известно и что вопрос о нем уже разрешен в исполнительном комитете Совета рабочих и солдатских депутатов Петрограда.

    Как всегда спокойно и выдержанно, но не скрывая своего недоумения на лице, полковник Кобылинский ответил, что о решении Петроградского Совета ему ничего не известно, но что он имеет особое на этот случай распоряжение от министра-председателя Керенского. Игнатов снова усмехнулся. Тогда полковник Кобылинский добавил, что если дело, по которому он нас вызвал, известно стрелку Игнатову, то оно неизвестно мне, командиру части, а обоим нам — его распоряжения, которые он сейчас даст. После этих слов полковник Кобылинский сообщил, что министр Керенский ему передал решение Временного правительства о немедленном перевозе Царской Семьи в другое более благонадежное место, называть которое ему временно запрещено.

    — Я знаю куда, — сказал Игнатов.

    — Куда?

    — Или в Архангельск, или в Вологду.

    — Пусть будет так, — спокойно проговорил полковник Кобылинский и пристально посмотрел на меня.

    — Но этого не будет. Совдеп этого не допустит, — заметил Игнатов.

    — Почему?

    — Потому, что Вологда близка к Архангельску, где стоят англичане. В Архангельск же ни под каким видом. Их увезут из России. — Англия отказалась Их принять, — сказал полковник Кобылинский.

    — Это буржуазная уловка, — с усмешкой возразил Игнатов.

    На возражения Игнатова полковник Кобылинский сказал, что говорить об этом сейчас не время, а что надо немедленно приступить к исполнению распоряжения Керенского, и приказал сейчас же по нашем возвращении в полк сформировать полного состава мирного времени роту. (…)

    Отдав приказания, полковник Кобылинский еще немного позондировал Игнатова относительно решения Петроградского Совета, но последний отвечал уклончиво, глядя на него с усмешкой исподлобья.

    По дороге в полк Игнатов сказал мне, что вопрос о перевозе Царской Семьи (он назвал Романовых) — вопрос давнишний и почему-то Временным правительством всегда откладываемый разрешением. Петроградский Совдеп настойчиво требовал увоза Царской Семьи из Царского Села в более надежное место. Официальной причиной этого требования выставлялась боязнь проявления нежелательного эксцесса по отношению к Царской Семье, а в действительности опасение за Ее бегство за границу России.

    На мой вопрос, куда же намечено Ее перевезти, Игнатов ответил, что уже точно не в Архангельск. Вероятнее всего повезут в Сибирь, в один из городов, наименование которого начинается на букву Т.

    — Тюмень? Тобольск?

    — В последний, — перебил меня Игнатов».[290]

    Приведенный выше отрывок убеждает нас в том, что «тайна» вывоза Царской Семьи в Тобольск была «секретом Полишинеля», если даже какой-то рядовой Игнатов знал об этом. Полностью разоблачается и ложь о том, что причиной увоза в Тобольск было якобы опасение Временного правительства возможного «эксцесса» в отношении Царской Семьи.

    В своем сборнике статей, изданном в Париже в 1922 году, который мы уже цитировали, Керенский яростно доказывает, что он сделал все от него зависящее, чтобы отправить Царскую Семью за границу, но этого ему не дали сделать англичане. Он на 6 страницах защищается от нападок «реакционеров» и обвинителей его в гибели Царской Семьи. И вдруг на самой последней странице он пишет загадочную фразу, которая выделена у него иным, чем весь остальной текст, шрифтом: «Летом 1917 года б. Император и его Семья остались в пределах России по обстоятельствам, от воли Вр. Пр. не зависевшим».[291]

    Что это были за причины, которые не зависели от Временного правительства? В чем была причина той конспиративности, с какой было принято решение об отправке Царской Семьи в Тобольск? Щербатов приводит следующие слова Керенского, объясняющие эту причину: «Керенский сказал, что Тобольск тоже был выбран Ложей».[292]

    Итак, причина снова была в масонском факторе. Именно этот фактор делает понятными и несуразные объяснения Керенского по поводу «недоразумений» в Крыму и по поводу бурлящей «рабоче-крестьянской» России, и та конспиративность, с какой принималось решение о высылке в Тобольск, и то, что, согласившись с просьбой Государя отправить их в Крым, Керенский внезапно изменил свое решение в пользу Тобольска. Именно в масонских планах в отношении судьбы Государя следует искать объяснения действий «временных», а не в политических или иных аспектах их деятельности. Но почему именно Тобольск был выбран масонами для ссылки Императора Николая II и его Семьи? «Если я и выбрал Тобольск, — писал Керенский, — то исключительно потому, что это было место исключительно изолированное, с маленьким гарнизоном, без промышленного пролетариата и с населением, благоденствующим и довольным своей участью».[293]

    Но у Керенского все противоречит одно другому: если хотел спасти Царскую Семью, зачем повез ее в далекий Тобольск, если боялся реставрации, то зачем отправил в город с в целом монархически настроенным населением и с маленьким гарнизоном, если хотел понравиться Советам, то почему не заключил хотя бы Императора Николая II в Петропавловскую крепость?

    Вероятно, ближе всех подошел к истине Н. А. Соколов, когда писал: «Был только один мотив перевоза Царской Семьи в Тобольск. Это тот именно, который остался в одиночестве от всех других, указанных князем Львовым и Керенским: далекая, холодная Сибирь, тот край, куда некогда ссылались другие».[294]

    Здесь необходимо вспомнить, что до революции Сибирь была местом ссылки политических и уголовных преступников. Среди первых самыми значительными были старообрядцы и декабристы, продолжатели дела которых пришли к власти в феврале 1917 года. Вспомним также, что практически все руководители декабризма были масонами, точно так же, как и члены Временного правительства. Масонско-старообрядческая месть Русскому Царю — вот главная причина ссылки Царской Семьи в далекий сибирский город. Все остальные причины, заискивание перед крайне левыми, опасение возникновения движения в пользу свергнутого Государя и так далее, даже если они и имели место, были вторичными. В действиях Керенского нет никакой логики, кроме логики масонской мести. В эту логику входила мученическая смерть Царя, и отправка в Тобольск была одним из этапов этого пути.

    «Тобольская ссылка Царской Семьи, — писал сын лейб-медика Е. С. Боткина Г. Е. Боткин, — для меня была равнозначна вынесению ей смертного приговора. Было ясно, что революционное правительство не сможет долго охранять свергнутого Царя. Все революции в истории заканчивались для свергнутых государей изгнанием или смертью. Ссылка в Тобольск делала отъезд за границу невозможным, а из этого следовало, что рано или поздно члены Царской Семьи будут убиты».[295]

    Перед отправкой Царской Семьи в Тобольск гофмаршал П. Бенкендорф спросил Керенского, как долго Царская Семья останется в Тобольске? В ответ Керенский доверительно сообщил, что сразу же после Учредительного собрания, которое соберется в ноябре, Император Николай II и его Семья смогут вернуться в Царское Село или жить там, где они сочтут нужным.[296] Но Керенский лгал, когда говорил эти слова.

    Поехать с Государем в далекую ссылку решились немногие. Когда-то облагодетельствованные Николаем II, многие представители и знати, и челяди спешили покинуть свергнутого Государя. Апраксин, Граббе, Саблин, Бенкендорф, профессор Федоров, ссылаясь на самые различные обстоятельства, бросили Царскую Семью в беде. Один из поваров Н. Н. Сясин на предложение Государя следовать вместе с ним в Тобольск ответил: «Ваше Величество, у меня же семья!».

    Такие же семьи были и у графа Татищева, и у князя Долгорукова, и у доктора Боткина, и у повара Харитонова. Но чувство высшего долга, чувство любви к Царской Семье заставляло их пренебрегать личным счастьем. «Татищев, — вспоминала княгиня Вера Голицына, — в Петрограде оставил старую 80-летнюю мать, которая не чаяла его вновь увидеть. Это старая женщина всеми силами поддерживала сына исполнить свой долг. Когда я посетила ее несколько дней спустя, она с нежной гордостью говорила о своем дорогом сыне. Гордая им, она подавляла свою печаль. Но ее старое сердце не смогло пережить разлуки. Оно перестало биться 22 августа».[297]

    Керенский назначил отъезд в Тобольск на час ночи с 31 июля на 1 августа 1917 года. Перед отъездом 30 июля, в день рождения Наследника Цесаревича, Царская Семья совершила молебен, который отслужил отец Афанасий Беляев. Вместе с Царской Семьей на молебне присутствовали все люди, отправляющиеся вместе с ней в ссылку. Семья молилась горячо со слезами на глазах. После молитвы Царская Семья и присутствующие приложились к кресту. Впереди был тяжкий и длинный путь.[298]

    Государь записал в своем дневнике: «Сегодня дорогому Алексею минуло 13 лет. Да даст ему Господь здоровье, терпение, крепость духа и тела в нынешние тяжелые времена! Ходили к обедне, а после завтрака к молебну, к которому принесли икону Знаменской Божьей Матери. Как-то особенно тепло было молиться Ее святому лику вместе со всеми нашими людьми».[299]

    Особо хочется остановиться на той иконе, перед которой молилась Царская Семья — Знаменская икона Божьей Матери. История этой чудотворной иконы такова. Икона явилась в XIII веке в лесу близ Курска. Много раз ее уносили оттуда, но она чудесным образом возвращалась. Враги России и веры православной жгли икону, рубили на части, подкладывали под нее бомбу, но каждый раз оставалась целой. По заступничеству Знаменской Божьей Матери русские войска одерживали множество побед, притекающие к ней верующие исцелялись. Не являлась ли эта икона Знаменской Божьей Матери, явленная Царской Семье накануне ее Крестного Пути, предвестником ее мученической гибели и последующего прославления всей Россией?

    В тот же день Император Николай II встретился с великим князем Михаилом Александровичем. Встреча двух братьев, которой было суждено стать последней, проходила в присутствии Керенского, что являлось очередной оскорбительной демонстрацией со стороны последнего. Хотя, впрочем, может быть, дело было не в демонстрации, а в стремлении Керенского не допустить обмена мнениями между Государем и великим князем по поводу обстоятельств так называемых «отречений» февраля — марта 1917 года.

    Никто больше из Августейшей Семьи на встречу с великим князем Михаилом Александровичем допущен не был. Правда, полковник Артабалевский уверяет, что Керенский дал две-три минуты побыть Августейшим братьям наедине.

    Наследник Цесаревич упросил полковника Кобылинского встать за дверью и в последний раз увидеть своего дядю, которого очень любил.[300] Император Николай II описывал в дневнике встречу с братом: «После обеда ждали назначения часа отъезда, который все время откладывался. Неожиданно приехал Керенский и объявил, что Миша скоро явится. Действительно, около 101/2 милый Миша вошел в сопровождении Керенского и караульного начальника. Очень приятно было встретиться, но разговаривать при посторонних было неудобно».[301]

    Весь день 31 июля шли приготовления к отъезду. «Последний день нашего пребывания в Царском Селе, — писал Государь в дневнике. — Погода стояла чудная. Днем работали на том же месте; срубили три дерева и распилили вчерашние. (…) Стрелки из состава караула начали таскать наш багаж в круглую залу. Там же сидели Бенкендорфы, фрейлины, девушки и люди. Мы ходили взад и вперед, ожидая подачи грузовиков. Секрет о нашем отъезде соблюдался до того, что и моторы, и поезд были заказаны после назначенного часа отъезда. Извод получился колоссальный! Алексею хотелось спать — он то ложился, то вставал. Несколько раз происходила фальшивая тревога, надевали пальто, выходили на балкон и снова возвращались в залы. Совсем рассвело. Выпили чаю, и, наконец, в 51/4 появился Керенский и сказал, что можно ехать. Сели в наши два мотора и поехали к Александровской станции. Вошли в поезд у переезда. Какая-то кавалерийская часть скакала за нами от самого парка. У поезда встретили И. Татищева и двоих комиссаров от правительства для сопровождения нас в Тобольск. Красив был восход солнца, при котором мы тронулись в путь на Петроград и по соединительной ветке вышли на Северную ж. д. линию. Покинули Ц. С. в 6.10 утра».[302]

    Перед тем как покинуть Александровский дворец, Царская Семья прощалась с наиболее преданными офицерами. Капитан Матвеев, который пользовался особым расположением Царской Семьи, был приглашен в библиотеку, где его ждали Император Николай II, Императрица, Цесаревич и Великие Княжны. Поблагодарив за службу, Государь передал Матвееву свою фотографию с надписью: «Николай, 1917 г.» и сказал: «Я думаю, что вы не откажетесь принять на память мою фотографию. Карточка эта случайная, которая оказалась у меня под рукой. Я нарочно не написал числа, чтобы вам в случае чего не было лишних неприятностей». Затем Государь обнял и поцеловал Матвеева.[303]

    В той же библиотеке Царская Семья простилась с остающейся во дворце прислугой.

    В эти роковые часы на прощание с Государем не пришел ни один служитель церкви. «Как ни странно, — писал полковник Артабалевский, — в эти минуты никто из служителей церкви не пришел благословить крестом Того, кто был ее миропомазанным Главою. И никто из них не пошел разделить тяжелые последние дни земной жизни Царя и Его Семьи, так глубоко и полно хранившими в своих душах нашу православную веру».[304]

    В 5 часов утра Царскую Семью наконец посадили в машину и повезли к поезду. Когда Императрица вышла к машине, то полковник Кобылинский и полковник Матвеев, по взаимной договоренности, поднесли ей букет из роз, заранее приготовленный по приказу Кобылинского.[305]

    Несмотря на ранний час, на станции собрался народ. Внезапно к станции подъехал броневик с развевающимся красным флагом. К нему торопливо вышел начальник станции. «Подавать состав», — послышалась сухая и резкая команда. Вдруг, словно ответом на эту команду, раздался полный отчаяния женский крик: какая-та женщина упала на колени и голосила в голос как по покойнику. Ее поспешили увести в глубь вокзала. В этот момент на станцию приехал Керенский. «Мрачный, сгорбившийся, он исподлобья оглядел состав и толпу. Видимо, о чем-то думал, что-то соображал, что-то силился решить в течение нескольких минут. Потом, отдав распоряжение командиру броневика, рассеял толпу, быстро сел в автомобиль и понесся в Петроград» (Артабалевский).[306]

    По другим сведениям, Керенский попрощался с Царской Семьей и сказал Императору Николаю II: «До свидания, Ваше Величество… Я придерживаюсь пока старого титула».[307]

    Когда Царская Семья прибыла на станцию, поезда на перроне не оказалось, он стоял далеко на путях. Минут десять Царская Семья шла до своего вагона по песку. «Вся Царская Семья медленно перешла пути и двинулась по шпалам к своему вагону, спальному Восточно-Китайской железной дороги. Поддерживаемая Государем, Императрица, видимо, делала большие усилия, ступая по шпалам. Государь смотрел ей под ноги и вел, поддерживая под локоть, Свою Августейшую верную Спутницу жизни».[308]

    Когда Царская Семья дошла до вагона, то оказалось, что между ступенькой вагона и землей было большое расстояние. Поэтому Царской Семье пришлось карабкаться, чтобы попасть в вагон. Тяжелее всех пришлось Государыне. «После больших усилий, — пишет княгиня О. Палей, — бедная женщина взобралась и, бессильная, всей своей тяжестью упала на площадку вагона».[309] Безусловно, что эти издевательства исходили от «гуманного» и «благородного» Временного правительства.

    Толпа народа молча без единого слова провожала Царскую Семью. «Царская Семья начала свой страдный путь, и толпа русских людей, их подданных, свидетельствовала его своим священным молчанием и тишиной» (Артабалевский).[310]

    Полковник Артабалевский и офицер Кушелев поднялись на площадку вагона, чтобы попрощаться с Государем. Кушелев упал на колени перед Государем, но тот поднял его, обнял и поцеловал. Потом Император подошел к Артабалевскому и протянул к нему руку: «Я до сих пор помню теплоту Его руки, Ее пожатие, когда я припал к Ней губами, целуя. Бледное лицо Государя и Его незабвенный взор навсегда останутся у меня в памяти. Я не в силах передать словами Его взор, но поведаю, что этот взор Государя проникал в самую тайную глубину души с лаской, бодростью и вместе с тем озарял душу Царской милостью. Государь привлек меня к Себе, обнял и поцеловал. В необъяснимом порыве я припал лицом к Его плечу. Государь позволил мне побыть так несколько мгновений, а потом осторожно отнял мою голову от Своего плеча и сказал нам:

    — Идите, иначе может быть для вас большая неприятность. Спасибо вам за службу, за преданность…, за все…, за любовь к Нам…, от Меня, Императрицы и Моих детей… Служите России также, как служили Мне… Верная служба Родине ценнее в дни ее падения, чем в дни ее величия… Храни вас Бог. Идите скорее.

    Еще раз Государь одарил нас Своим незабываемым взглядом и скрылся в вагоне.

    С трудом сдерживая волнение, мы сошли с площадки вагона и прошли через пути на свое прежнее место против вагона Царской Семьи. Молчаливая серая толпа смотрела на нас и точно чего-то ждала. В окне снова показались Государь и Цесаревич. Государыня взглянула в окно и улыбнулась нам. Государь приложил руку к фуражке. Цесаревич кивал головой. Тоже кивали головой Царевны, собравшиеся в соседнем окне. Мы отдали честь, потом сняли фуражки и склонили головы. Когда мы их подняли, то все окна вагона оказались наглухо задернуты шторами.

    Поезд медленно тронулся. Серая людская толпа вдруг всколыхнулась и замахала руками, платками и шапками. Замахала молча, без одного возгласа, без одного всхлипывания. Видел ли Государь и Его Августейшая Семья этот молчаливый жест народа, преданного, как и Они, на Голгофское мучение иудами России. Жест, полный мистической священной тишины, безусловной любви, последнее „прости“. Жест единения в предстоящих муках».[311]

    Тяжка ответственность Керенского перед Богом, Царем и Россией. Но надо при этом помнить, что его преступная деятельность в отношении Царской Семьи проходила при полном одобрении большей части русского общества и почти полном бездействии монархических кругов, прямого попустительства «временщикам» со стороны английских и французских правящих кругов. Русский Царь был оставлен всеми, и судьба его интересовала в те дни единиц. Примечательны слова великого князя Сергея Михайловича, сказанные им в письме другому великому князю Николаю Михайловичу, при известии об отправке Императора с Семьей в Тобольск: «Самая сенсационная новость — это отправление полковника со всей семьей в Сибирь. Считаю, что это очень опасный шаг правительства — теперь проснутся все реакционные силы и сделают из него мученика. На этой почве может произойти много беспорядков».[312] Примечательны и тот недопустимый тон, в котором великий князь говорит о своем Государе, и то полное равнодушие к его судьбе, и то почти подобострастное беспокойство о судьбах революционного правительства. Через год, в далеком Алапаевске за сосланными туда членами династии, в том числе и за великим князем, придут те самые «прогрессивные силы», за судьбу которых так беспокоился Сергей Михайлович. К тому времени великий князь представлял собой психически расстроенного человека. «Он почти ничего не ел, ложился в постель, затем вскакивал, вглядывался в окно, нервно ходил по комнате и сидя на кровати плакал. Остальные пытались его утешить и успокоить. Елизавета Федоровна вынула Евангелие и начала вслух читать. Немного позже 10 часов, когда заключенные уже спали, к школе подъехали тележки. В комнату к ним вошел один из членов Алапаевского совдепа и приказал всем вставать и выходить на улицу. Великий князь Сергей Михайлович почуял, вероятно, что-то недоброе и всеми силами старался не выходить из комнаты. Он цеплялся руками за разные вещи, благодаря чему караульным пришлось его выталкивать, почему у него оказались содранными ногти и ссадины на руках, кроме того, на полировке шкафа ясно сохранились следы пальцев и ногтей от его рук, судорожно схватывавшихся за него.

    Великий князь Сергей Михайлович физически очень сильный, так крепко держался за этот шкаф, что ногти почти впились в дерево и он не чувствовал той сильной боли, которую ему причиняли злодеи. Усадив всех на повозки, конные красногвардейцы частью ехали вперед, а частью следовали по сторонам повозок. К шахтам двинулись рысью. Великий князь Сергей Михайлович разнервничался еще больше, что надоело сопровождавшему его красноармейцу, и тогда он вынул револьвер и выстрелом сверху в голову убил Сергея Михайловича».[313]

    Так закончил свою жизнь великий князь Сергей Михайлович. Общее отступничество, предательство, равнодушие, истеричная расслабленность — вот что характерно для определения отношения к Царю со стороны подавляющей части русского общества. Поэтому нельзя не согласиться с Керенским, когда он, уже в эмиграции, отвечая на многочисленные нападки со стороны представителей того самого общества, сказал в 1936 году: «Если вы теперь, господа, разыгрываете рыцарей, верных долгу, то поздно спохватились… Монархисты предали своего Монарха. Если бы нашелся хоть один верный долгу полк, ведь от нас тогда ничего бы не осталось. Государь остался совершенно без верноподданных. Процарствовав двадцать три года, Он очутился в жутком,[314] нечеловеческом одиночестве».

    Глава 3. Тобольск


    Прибытие Царской Семьи в Тобольск. «Дом Свободы».

    6 (19) августа 1917 года, в праздник Преображения Господня, в 6 часов 15 минут пароход «Русь» причалил к пристани сибирского города Тобольска. На борту парохода находились свергнутый с престола Император Николай Александрович, Императрица Александра Федоровна, их дети Наследник Цесаревич Великий Князь Алексей Николаевич, Великие Княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия Николаевны, а также добровольно сопровождавшие их лица:

    1) генерал-адъютант граф И. Л. Татищев,

    2) гофмаршал князь В. А. Долгоруков,

    3) графиня А. В. Гендрикова,

    4) лейб-медик Е. С. Боткин,

    5) наставник Наследника Цесаревича француз П. Жильяр,

    6) гоф-лектрисса Е. А. Шнейдер,

    7) воспитательница графини Гендриковой В. В. Николаева,

    8) няня А. А. Теглева,

    9) помощник Теглевой Е. Н. Эрсберг,

    10) камер-юнгфера М. Г. Тутельберг,

    11) комнатная девушка Императрицы А. С. Демидова,

    12) камердинер Государя Т. И. Чемодуров,

    13) помощник Чемодурова С. Макаров,

    14) камердинер Государыни А. А. Волков,

    15) лакей наследника Цесаревича С. И. Иванов,

    16) детский лакей И. Д. Седнев,

    17) дядька Наследника Цесаревича К. Г. Нагорный,

    18) лакей А. Е. Трупп,

    19) лакей Тютин,

    20) лакей Дормидонтов,

    21) лакей Киселев,

    22) лакей Е. Гусев,

    23) официант Ф. Журавский,

    24) старший повар И. М. Харитонов,

    25) повар Кокичев,

    26) повар И. Верещагин,

    27) поварской ученик Л. Седнев,

    28) служитель М. Карпов,

    29) кухонный служитель С. Михайлов,

    30) кухонный служитель Ф. Пюрковский,

    31) кухонный служитель Терехов,

    32) служитель Смирнов,

    33) писарь А. Кирпичников,

    34) парикмахер А. Н. Дмитриев,

    35) гардеробщик Ступель,

    36) заведующий погребом Рожков,

    37) прислуга графини Гендриковой П. Межанец,

    38) прислуга госпожи Шнейдер Е. Живая,

    39) прислуга госпожи Шнейдер Мария (фамилия неизвестна).

    Позднее в Тобольск прибыли: 1) преподаватель английского языка англичанин С. Гиббс, 2) доктор медицины В. Н. Деревенко, 3) фрейлина баронесса С. К. Буксгевден, 4) камер-юнгфера М. Ф. Занотти, 5) комнатная девушка А. Я. Уткина, 6) комнатная девушка А. П. Романова. (Буксгевден, Занотти, Уткина и Романова не были допущены к Царской Семье.)[315]

    Путь из Царского Села до Тюмени узники проделали на специальном поезде, а из Тюмени до Тобольска на пароходе. В пути Царскую Семью сопровождал от Временного правительства комиссар П. М. Макаров, член масонского ордена «Великий Восток Народов России». Именно Макарову Керенский на первых порах поручил содержать в Тобольске Царскую Семью.

    По пути следования Царской Семье несколько раз пришлось столкнуться с предзнаменованиями их грядущего мученичества. 4(17) августа Император Николай II занес в свой дневник: «Перевалив Урал, почувствовали значительную прохладу. Екатеринбург проехали рано утром».[316] В это раннее утро поезд, на котором следовала Царская Семья, сделал остановку в городе, в котором меньше чем через год она будет злодейски убита.

    5(18) августа пароход «Русь» проследовал мимо села Покровского — родины убитого 17 декабря 1916 года Г. Е. Распутина. Когда пароход проходил мимо Покровского, Император, Императрица и Царские Дети стояли на палубе и смотрели на высящейся над берегом Туры дом Распутина. Пьер Жильяр писал в своих воспоминаниях: «Мы плыли мимо деревни — родины Распутина, и Семья, собравшаяся на мостике, могла созерцать дом старца, ясно выделявшийся среди изб. В этом для Царской семьи не было ничего удивительного, потому что Распутин это предсказал, и стечение обстоятельств в очередной раз могли подтвердить его пророческие слова».[317]

    Другой пассажир парохода камердинер А. А. Волков вспоминал: «Когда пароход проходил мимо села Покровского — родины Распутина, Императрица, указав мне на село, сказала: „Здесь жил Григорий Ефимович. В этой реке он ловил рыбу и привозил ее нам в Царское Село“. На глазах Императрицы стояли слезы»[318]

    «Вчера перед обедом проходили мимо села Покровского — родина Григория», — занес Император Николай II в свой дневник.[319]

    По прибытии Царской Семьи в Тобольск оказалось, что дом губернатора, куда должна была быть помещена Царская Семья, не готов к ее приему. С началом февральских событий резиденция тобольского губернатора Н. А. Ордовского-Танаевского, вынужденного скрыться из Тобольска, превратилась в «Дом Свободы». Это сопровождалось расхищением и разгромом имущества. «Жить в „Доме Свободы“, — пишет А. Н. Боханов, — было нельзя: все затоптано, загажено, мебель почти вся растащена, а система водоснабжения полностью разрушена».[320]

    В ожидании, пока власти сделают ремонт и приведут дом в порядок, Царская Семья и ее свита жили на пароходе «Русь». «Как только пароход пристал, начали выгружать наш багаж. Валя, комиссар и комендант отправились осматривать дома, назначенные для нас и свиты. По возвращении первого узнали, что помещения пустые, безо всякой мебели, грязны и переезжать в них нельзя. Поэтому остались на пароходе и стали ожидать обратного привоза багажа для спанья. Поужинали, пошутили насчет удивительной неспособности людей устраивать даже помещения и легли спать рано», — записал Государь в дневнике.[321]

    Между тем революционные власти Тобольска были обеспокоены пребыванием Царской Семьи на главном причале города. Тоболяки собирались на пристани большими толпами и искали возможности увидеть Государя или кого-нибудь из Царской Семьи. В толпе явно чувствовалось сочувствие к свергнутому Царю. По приказу местных властей «Русь» отогнали на несколько верст вверх по реке и там причалили к пустынному берегу, где и простояли неделю. Для Царской Семьи это были редкие дни отдыха, когда она могла свободно гулять по живописному берегу Тобола, наслаждаясь относительным уединением и красивой природой Сибири.

    «Милая Вера Георгиевна, — писала В. Г. Карповой Великая Княжна Анастасия Николаевна. — Приехали мы сюда благополучно. Живем пока на пароходе, т. к. дом не готов. Пока пишу, идет дождь и сыро. М(ария) лежит, т. к. простудилась, но теперь уже ей лучше».[322]

    Наконец, 13 августа Царская Семья получила разрешение на въезд в губернаторский дом. По трагическому стечению обстоятельств, за полтора года до прибытия в «Дом Свободы», Царская Семья собиралась прибыть в Тобольск именно осенью 1917 года на поклонение мощам Святителя Иоанна. Причем остановиться она должна была в губернаторском доме! 17 апреля 1916 года Государыня говорила губернатору Н. А. Ордовскому-Танаевскому: «Кончится эта небывалая война, общими усилиями враг будет сокрушен окончательно, и тогда осенью 1917 года мы всей семьей поедем: в Пермь — повесить доску на стенку дома, где был Император Александр I, проедем на канонизацию предка Михаила Никитича Романова, затем в Верхотурье, поклонимся мощам Симеона Чудотворца, и потом в Тобольск, к Святителю».[323] Путь от пристани до «Дома Свободы» все члены Царской Семьи проделали пешком, за исключением Императрицы Александры Федоровны, Цесаревича и Великой Княжны Татьяны Николаевны, которым был выделен хороший экипаж на резиновом ходу. Царская Семья следовала к губернаторскому дому через большие скопления тоболян. Иногда из толпы раздавались возгласы приветствия в адрес Государя: «Здорово, Батюшка! Добро пожаловать!».[324]

    Губернаторский дом был каменным двухэтажным особняком. В губернаторский дом вместе с Царской Семьей были допущены Чемодуров, Демидова, Теглева, Эрсберг и Тутельберг. Остальные лица свиты были поселены в доме купца Корнилова.[325] (Впоследствии Буксгевден была перемещена в частную квартиру.)

    После въезда в губернаторский дом по просьбе Государя был отслужен благодарственный молебен с водосвятием по случаю благополучного окончания путешествия.

    Год тому назад из этого самого дома, в котором разместилась арестованная Царская Семья, от имени губернатора Тобольска в Царскую Ставку по случаю победы русской армии в Турции ушла следующая телеграмма:

    «Действующая Армия. Его Императорскому Величеству. Вознеся по поводу Эрзерумской победы горячие благодарственные и о здравии Вашего Императорского Величества молитвы в храме, где покоятся мощи Святителя Иоанна Максимовича, население Тобольска повергает к стопам Вашим, Государь, чувства любви беспредельной и преданности»[326]

    Обстановка в губернаторском доме была хорошая. «По окончании в губернаторском доме работ, — свидетельствовал камердинер Чемодуров, — все поселившиеся в нем члены Государевой Семьи разместились достаточно удобно; доставленная из Царского Села обстановка дала возможность устроить некоторый комфорт, и жизнь Царской Семьи протекала в Тобольске почти в таких же условиях, как и в Царском Селе»[327]

    «Дом оказался довольно обширным и прилично обставленным. В нем удобно и хорошо разместились. В доме жила Царская Семья и служащие» (А. А. Волков)[328]

    «Здравствуй, дорогая моя! — писала А. Вырубовой Великая Княжна Мария Николаевна. — Как давно Тебе не писала милая, так рада была получить Твою записочку. Грустно очень, что не видимся, но Бог даст опять встретимся и тогда такая радость будет. Живем в доме, где Ты была. Помнишь комнаты? Они очень уютные, в особенности когда кругом вещи. Гуляем каждый день два раза. Есть милые люди и здесь. Вспоминаю Тебя душку ежедневно и очень люблю. М. Гибс дал нам твои карточки, так приятно было их иметь»[329]

    Еда была хорошей и разнообразной. «Завтрак и обед был хорошим. За завтраком было в первые дни суп, рыба, мясо и сладкое. После завтрака наверху был кофе. Обед был такой же, как завтрак, но подавались еще и фрукты» (Сидней Гиббс).[330]

    Обед для Царской Семьи готовил повар И. М. Харитонов, которому Император один раз сказал: «Хорошо меня кормишь, Иван, совсем как в Царском»[331]

    Вначале местному населению разрешалось в большом количестве приносить Царской Семье продовольствие. «Население относилось к Ним хорошо, — вспоминала Е. Н. Эрсберг. — Много разных приношений из провизии присылалось Им. Многие продукты присылал монастырь».[332]

    Это был Иоанновский женский монастырь. В первое время существовал даже план размещения Царской Семьи в этом монастыре. С этой целью по просьбе Государя и Государыни к игуменье ездил А. А. Волков и осматривал помещения. Сама игуменья была очень рада возможности размещения Царской Семьи у нее в монастыре и показала Волкову тот дом, в котором намечалось проживание Царской Семьи. Дом был большим и светлым и имел свою церковь. Но приезд в Тобольск эмиссара Временного правительства Панкратова прекратил все планы переезда.[333]

    До приезда вышеназванного лица режим содержания Царской Семьи также был вполне сносным.

    «Режим был такой же, как в Царском, даже свободней, — показывал на допросе следователю Н. А. Соколову начальник охраны полковник Е. С. Кобылинский. — Никто не вмешивался во внутреннюю жизнь Семьи. Ни один солдат не смел входить в покои. Все лица свиты и вся прислуга свободно выходили куда хотели».[334]

    Однако такой режим был вызван в первую очередь хорошим отношением к Царской Семье со стороны полковника Кобылинского, и он сразу стал меняться, как только Временное правительство взяло под контроль содержание Царственных Узников в «Доме Свободы».

    «Уклад жизни в Тобольске был таким же, как и в Царском Селе. Мария Николаевна, Татьяна Николаевна и Анастасия Николаевна вставали в 8 часов. И Алексей Николаевич вставал в это же время. Ольга Николаевна вставала в 9. Государь тоже вставал в 9. Императрица просыпалась рано, но обыкновенно Она до завтрака оставалась в кровати, занимаясь чем-либо. Государь пил чай у себя в кабинете с Ольгой Николаевной. Императрица пила утренний кофе всегда в постели. Все остальные пили чай в общей столовой. После чая Государь обыкновенно читал у себя в кабинете. Дети, кроме Ольги Николаевны, имели уроки до 11 часов. С 11 до 12 у них была перемена. В 12 часов им подавались бутерброды и молоко. В это время к Детям всегда приходил закусывать и Император. От 12 до 1 часа тоже были уроки. В час был завтрак[335]. После завтрака Дети и Государь шли гулять. Очень редко выходила гулять Императрица, сидевшая иногда на балконе. В 5 часов был вечерний чай, который Семья пила всегда в кабинете у Государя. После чая Дети занимались опять. Если же не было уроков, занимались чем-либо: рисовали, вышивали. В 8 часов был обед. После обеда Дети играли или вообще свободно проводили время. В 11 часов был чай в гостиной Императрицы»[336] (Е. Н. Эрсберг).

    На первых порах Царская Семья чувствовала себя в Тобольске даже лучше, чем в Царском Селе. Не было клеветнической кампании столичных газет, злобных выходок охранников, оскорбительных визитов революционных властей.

    Государь много физически работал, особенно он любил пилить дрова. «Для Государя Императора, воспитанного на привычке к физическому труду, для Августейших Детей единственным местом физической работы и физических развлечений был двор, где Государь Император при участии Великих Княжон Ольги Николаевны, Татьяны Николаевны и Марии Николаевны пилил дрова»[337] (Н. А. Соколов).

    При помощи Жильяра и других Император устроил на оранжерее площадку, куда вела сделанная общими усилиями лестница. На этой площадке вся Царская Семья любила посидеть на солнце.[338]

    Дети усиленно занимались. Единственно, кто был освобожден от занятий, была Великая Княжна Ольга Николаевна, закончившая в 1914 году полный курс обучения. Императрица преподавала детям богословие и немецкий язык Великой Княжне Татьяне Николаевне. Государь преподавал историю Цесаревичу. Учительница К. П. Битнер преподавала детям математику, графиня Гендрикова — историю Татьяне Николаевне. Гиббс преподавал всем детям английский, а Жильяр — французский языки.

    В свободное время ставили маленькие домашние спектакли. Играли чеховского «Медведя», французские пьесы.

    Главной отдушиной были прогулки, а главной радостью — богослужения. Вначале, когда Царской Семье еще не разрешали ходить в церковь, богослужения совершались в зале губернаторского дома. Государь оставил в своем дневнике множество записей об этих молебнах. «15 августа. Вторник. Так как нас не выпускают на улицу и попасть в церковь мы пока не можем, в 11 часов в зале была отслужена обедница»; «20 августа. Воскресенье. В 11 час. в зале была отслужена обедница»; «27 августа. Воскресенье. В 11 час. была отслужена обедница. Нам всем очень нравится священник, кот. служит у нас; поют четыре монахини»; «29 августа. Вторник. В 11 час. была отслужена обедница»; «30 августа. Среда. В 11 час. была отслужена обедница» и так далее.[339]

    К богослужению Семья готовилась очень тщательно. Особенно Государыня. Комиссар В. С. Панкратов вспоминал: «Всю работу по обстановке и приготовлению зала к богослужению брала на себя Александра Федоровна. В зале она устанавливала икону Спасителя, покрывала аналой, украшала их своим шитьем и пр. В 8 часов вечера приходил священник Благовещенской церкви и четыре монашенки из Ивановского монастыря. В зал собиралась свита, располагалась по рангам в определенном порядке, сбоку выстраивались служащие, тоже по рангам. Когда бывший царь с семьей выходил из боковой двери, то и они располагались всегда в одном и том же порядке: справа Николай II, рядом Александра Федоровна, затем Алексей и далее княжны. Все присутствующие встречали их поясным поклоном. Священник и монашенки тоже. Вокруг аналоя зажигались свечи. Начиналось богослужение. Вся семья набожно крестилась, свита и служащие следовали движениям своих бывших повелителей. Помню, на меня вся эта обстановка произвела сильное первое впечатление. Священник в ризе, черные монашки, мерцающие свечи, жидкий хор монашенок, видимая религиозность молящихся, образ Спасителя. (…) Монашенки запели: „Слава в Вышних Богу, и на земли мир и в человеках благоволение…“. Вся семья Николая II становится на колени и усердно крестится, за нею падают на колени и все остальные».[340]

    Не сразу, но Панкратов дал разрешение Царской Семье время от времени посещать церковь.

    «По воскресеньям Их Величествам разрешали ходить к ранней обедне в храм Благовещения, находившийся в нескольких шагах и в который можно было пройти через городской сад, почти прилегавший к загородке около губернаторского дома. По всему саду расставлялись в две шеренги солдаты, между которыми проходили Их Величества и свита»[341] (Мельник (Боткина)).

    Эта радость иногда омрачалась огромным стечением народа, стремившегося увидеть Царскую Семью. Государь в своем дневнике 8(21) сентября писал: «Первый раз побывали в церкви Благовещения, в которой служит давно наш священник. Но удовольствие было испорчено для меня той дурацкой обстановкой, при которой совершилось наше шествие туда. Вдоль дорожки городского сада, где никого не было, стояли стрелки, а у самой церкви была большая толпа! Это меня глубоко извело».[342]

    Священник, о котором упомянул в дневнике Император, был отец Алексей Васильев, назначенный, по выбору епископа Гермогена, духовником Царской Семьи. Отец Алексей очень нравился Государю и Государыне, но его действия по отношению к Царской Семье нельзя назвать мудрыми. Позже его имя будет ассоциироваться с именем зятя Распутина Б. Н. Соловьевым и деятельностью последнего (мнимой или действительной) по организации спасения Царской Семьи. Отношение к этому священнику со стороны многих из окружения Царской Семьи было отрицательным.

    Издаваемый русскими монархистами в Париже журнал «Двуглавый орел» приводит свидетельство П. ШабельскогоБорка, который зимой 1918 года был в Тобольске и разговаривал с одним местным ямщиком: «Разговорились. Речь ямщика раскрывала дебри народной души.

    — С Ними в Тобольске, сказывают, такое случилось, что в народе теперь по деревням бабы ревмя ревут. Дядя наш Микита Самойлов в то время в городу был и случаю этому самовидец был.

    Северное сияние разгоралось, столбы поднимались все выше.

    — Ишь сполохи то как разгораются, а потом сгинут и нету их. Так и страсти Нашему гостю Сибирскому от Господа положены. Как Христос от жидов безверных — так и Он… В соборе Он, вишь, был у обедни со всем Домом. Известно, Царь Богопомазанный — ни одной службы церковной пропущать не хочет. Народ, конечно, в Собор валом валил. Хоша его стреляй, хоша в огонь кидай, хоша в воде топи. Ну, точно мощам святым поклонение.

    Стоят Они в Храме все рядышком, молятся, а кругом люди слезы льют — душа разрывается. Да… Херувимскую запели. Он, Праведник то царственный, на колени опустился, крестное знамение на себя положил. А стража тут кругом окаянная, и Силантьев над ними старшой самый — вредный социалист-большевик. Стоит он за Батюшкой нашим и гадится. Уж такой идол. Злобился он, злобился, да как толкнет Молитвенника нашего в саму спину. Пошатнулся Государь. Народ так и ахнул. А Он поднял глаза к Пречистой, слова не сказал, только широко так перекрестился. Ропот пошел по собору. Что же это такое делается? Надвинулся было народ на караульных, да вовремя опамятовался: караульные тут же наганы свои повынули, да на пленных в упор наставили. Чуть было чистые душеньки не загубили. Заплакали люди. Тут открылись Врата Царские, воздвиглась Чаша с Дарами Святыми. Вдруг как заревет Силантьев истошным голосом:

    — Ай, ай! Сама Богородица! Глазами меня жгет! О, силушки нет… Сгинь! Сгинь, уйди! Сама к Нему идет. Сама Его приобщает. Сгинь! Сгинь! Бейте, товарищи! Ой, боюсь Ее, боюсь! Бейте Их, товарищи…

    А сам корчится в судорогах, на полу валяется, хулит Господа, чертыхается. Насилу его из собора вытащили. Засуетились товарищи, заторопились. Стеною окружили Батюшку Государя и всю Фамилию и сторожко так повели Их из храма. А Они, как Агнцы Божии, светлые, пресветлые среди этой своры кромешной по святому храму шествуют.

    Сказывают, Силантьев этот на паперти из рук вырвался и с криком страшенным и ругательствами от товарищей прочь убежал. С той поры, слышно, все по деревням бегает, места значит себе не находит, все о Богородице с Чашей золотой бормочет».[343]

    Это свидетельство, независимо от того, было ли описываемое в нем событие в действительности или же оно являлось народным воображением, убеждает нас в том, что в глубине своего сердца народ по-прежнему продолжал любить Царя и жалеть его.

    Отношение к заключенной Царской Семье со стороны тоболяков было разным. Были сочувствующие, были равнодушные, были преданные и люто ненавидевшие. Впрочем, Царской Семье писали и в Александровский дворец, и в «Дом Свободы», и потом в Ипатьевский дом со всей России. С. В. Фомин в своем замечательном исследовании этих писем делает упор прежде всего на письма верноподданных людей и лишь слегка касается писем, дышащих ненавистью. Конечно, для нас важнее мужество и благородство русских людей, которые с риском для себя продолжали в эти тяжелые дни писать Царской Семье письма, полные любви и сочувствия. Письма самые разные, начиная от графа Келлера на имя Керенского с просьбой разрешить ему быть с Государем до конца и заканчивая простыми крестьянами. Вот что писал, например, 12-летний мальчик, некий Георгий: «Всемилостивейший Государь Николай Александрович! Если Вам тяжко переносить заключение свое, то верьте и знайте, что миллионы русских сердец оплакивают Вас, как страдальца за Святую Русь. На нашей планете, начиная Спасителем, немало было страдальцев; и на Вашу долю выпала эта горькая чаша. Люди злы, но миллионы русских сердец возносят мольбы к Богу об утешении Вас. Молитесь же и бодрствуйте! Верный и неизменный Вам 12-летний Георгий».[344]

    Или вот еще одно письмо от неизвестной женщины: «Дорогой Николай Александрович! От души поздравляю Вас с наступающим днем Вашего рождения и горячо молю Бога, чтобы Он Милосердный спас и сохранил Вас на многие и долгие годы, и так же Вашего Сына. Пожалуйста, я Вас очень прошу, расцелуйте его за меня крепко, крепко, я так горячо его люблю и всегда молю Бога о его здоровье. Искренне Вас любящая, Елена К[345]

    Но, говоря об этих письмах, полных самоотвержения и любви, мы не можем не коснуться, в силу темы нашего труда, тех посланий, которые были полны злобы и ненависти. Естественно, мы вслед за С. В. Фоминым не будем цитировать эти примеры «политической порнографии». Но остановимся на характере одного из таких посланий, так как на нем отчетливо виден след той злой силы, с которой вел духовную брань Государь. Среди писем к Царской Семье имеются конверты, в которых были вложены фотографии Царя и Царицы с множественными прижиганиями сигаретами, причем у Царя были выжжены глаза, а у Государыни, которая была сфотографирована в платье сестры милосердия, прожжено все тело. Как здесь не вспомнить коптяковское кострище, расчленение тел, соляную кислоту!

    Все время пребывания в Тобольске Царя и Царицы отмечено тяжелыми душевными переживаниями. Главной причиной этих переживаний была боль за судьбы Родины и русского народа. Как только какие-либо сведения доходили до Императора о событиях в Петрограде или на фронте, он сразу же заносит их в свой дневник. «5-го сентября. Вторник. Телеграммы приходят сюда два раза в день; многие составлены так неясно, что верить им трудно. Видимо, в Петрограде неразбериха большая, опять перемена в составе пр-ва. По-видимому, из предприятия ген. Корнилова ничего не вышло, он сам и примкнувшие генералы и офицеры большей частью арестованы, а части войск, шедшие на Петроград, отправляются обратно»; «20-го октября. Пятница. Сегодня уже 23-я годовщина кончины дорогого Папа{5a/accent} и вот при таких обстоятельствах приходится ее переживать! Боже, как тяжело за бедную Россию!»; «17-го ноября. Пятница. Тошно читать описания в газетах того, что произошло две недели тому назад в Петрограде и в Москве! Гораздо хуже и позорнее Смутного времени»; после прихода сведений о начале переговоров большевиков с немцами: «18-го ноября. Суббота. Получил невероятнейшее известие о том, что какие-то трое парламентеров нашей 5-й армии ездили к германцам впереди Двинска и подписали предварительные с ними условия перемирия! Подобного кошмара я никак не ожидал. Как у этих подлецов большевиков хватило нахальства исполнить их заветную мечту предложить неприятелю заключить мир, не спрашивая мнение народа, и в то время, что противником занята большая полоса страны?».[346]

    Конечно, тяжелее всего переживал за происходящее Император Николай II. Глеб Боткин писал, что «У меня создалось впечатление, что в течение этого (тобольского. — П. М.) периода Император страдал более чем остальные».[347]

    Дети и Государыня, как могли, старались помочь ему переносить эти душевные страдания. Доктор Боткин рассказывал своему сыну Глебу: «Каждый раз, когда Император входит в столовую с грустным лицом, Великие Княжны говорят тихо: „Папá сегодня грустный, надо поднять ему настроение“. И они это делают, рассказывая смешные истории, смеясь, и в конце концов лицо Его Величества озаряется улыбкой».[348]

    Самое главное, что ни в дневниках, ни в письмах Императора Николая II и Императрицы Александры Федоровны, ни в воспоминаниях о них очевидцев нет ни одной строчки, ни одного свидетельства об их беспокойстве за собственную судьбу, жалоб, упреков, осуждения в чей-то бы ни было адрес: только волнение за судьбу России, народа и дорогих им людей. Это ярко видно из писем Государыни А. А. Вырубовой. 20 декабря 1917 года она пишет: «Он (Государь) прямо поразителен — такая крепость духа, хотя бесконечно страдает за страну, но поражаюсь, глядя на него. (…) Полная надежда и вера, что все будет хорошо, что это худшее и вскоре воссияет солнце. Но сколько еще крови и невинных жертв?! (…) О Боже, спаси Россию! Это крик души и днем и ночью — все в этом для меня (…) Чувствую себя матерью этой страны и страдаю, как за своего ребенка, и люблю мою Родину, несмотря на все ужасы теперь и все согрешения. Ты знаешь, что нельзя вырвать любовь из моего сердца и Россию тоже, несмотря на черную неблагодарность к Государю, которая разрывает мое сердце, но ведь это не вся страна. Болезнь, после которой она окрепнет. Господи, смилуйся и спаси Россию!»[349]

    Из письма Государыни А. В. Сыробоярскому 29 ноября 1917 года: «Могу себе представить, как ужасно все то, что там пережили. Тяжело неимоверно, грустно, обидно, стыдно, но не теряйте веру в Божию милость, Он не оставит Родину погибнуть. Надо перенести все эти унижения, гадости, ужасы с покорностью (раз не в наших силах помочь). И Он спасет, долготерпелив и милостив — не прогневается до конца. Знаю, что Вы этому не верите, и это больно, грустно. Без этой веры невозможно было бы жить…

    Многие уже сознаются, что все было — утопия, химера… Их идеалы рухнули, покрыты грязью и позором, ни одной хорошей вещи не сделали для Родины — свобода — разруха — анархия полная, вот до чего дошли, жаль мне даже этих идеалистов (когда они добрые), но поблагодарю Бога, когда у них глаза откроются. Лишь о себе думали, Родину забыли — все слова и шум. Но проснутся многие, ложь откроется, вся фальшь, а весь народ не испорчен, заблудились, соблазнились. Некультурный, дикий народ, но Господь не оставит, и святая Богородица заступится за Русь бедную нашу».[350]

    Из письма Императрицы Александры Федоровны А. В. Сыробоярскому от 10 декабря 1917 года: «(…) Бог выше всех, и все Ему возможно, доступно. Люди ничего не могут. Один Он спасет, оттого надо беспрестанно Его просить, умолять спасти Родину дорогую, многострадальную.

    Как я счастлива, что мы не за границей, а с ней все это переживаем. Как хочется с любимым больным человеком все разделить, вместе пережить и с любовью и волнением за ним следовать, так и с Родиной.

    Чувствовала себя слишком долго ее матерью, чтобы потерять это чувство — мы одно составляем и делим горе и счастье».[351]

    И это написано Императрицей, после долгих годов самой черной клеветы, оскорблений, ненависти, изливавшихся на нее в России!

    Великий пример мужества являла вся Царская Семья. Как верно писала Т. Е. Боткина: «Несомненно, что из всех заключенных больше всего выдержки, наибольшее присутствие духа было у тех, кто должен был больше всего страдать, — у Царской Семьи».[352]

    Никому не дано познать, какие душевные муки должен был переживать Император Николай II. Та легкая литература, какую он читал в Тобольске, те домашние спектакли, пилка дров и так далее были вызваны потребностью хоть как-то смягчить давящий нечеловеческий груз того предвидения событий, которое открывалось Государю в тех молитвах «до кровавого поту», какими он молился в те тобольские дни. Примечательно, что весь советский период чтение легкой литературы выставлялось врагами Государя в качестве примера примитивности его личности. К великому прискорбью, эта клевета ведется и сегодня, причем занимаются ею иногда и отдельные представители церкви. Так, диакон Андрей Кураев в своей книге «О нашем поражении» пытается опровергнуть, что Николай II предвидел свою мученическую кончину. В качестве доказательства Кураев, совершенно в духе материализма, особо подчеркивает, что Николай II играл в карты и читал детективы, а затем пишет: «В „Дневнике“ Государя времени ареста не указывается ни одной духовной книги в круге его чтения — лишь дважды упоминается Библия»[353]

    Эти заявления Кураева уже сами по себе довольно примитивны, так как человек по разным причинам может в своем дневнике не упоминать о чтении духовных книг и быть при этом глубоко духовным и верующим человеком. Но в случае с заключениями Кураева о дневнике Государя мы имеем дело с прямым искажением фактов, а поэтому остановимся на этом вопросе подробно.

    Что касается детективов, то действительно в дневнике Николая II имеются об этом записи. Но еще больше имеется свидетельств о чтении Царем серьезной литературы. За время ареста он прочел: «Историю Византийской империи» Успенского, «Россия на Дунае» Кассо, «Задачи Русской армии» генерала Куропаткина, «Морская идея в русской земле» ст. лейтенанта Квашнина-Самарина, «Всеобщую историю» Иегера, «Тобольск и его окрестности» Голодникова, «Близ есть при дверях» Нилуса, «Историю Великобритании» Грена, «Император Павел I» Шильдера. Кроме того, Николай II читал русскую классику: Лермонтова, Гоголя, Толстого, Тургенева, Салтыкова-Щедрина, Лескова, Апухтина, Мельникова-Печерского, Данилевского, а также произведения Мережковского, Соловьева, Виктора Гюго, Метерлинка. Что же касается детективов, в основном это произведения А. Конан Дойля, и легкой литературы, то, как правило, Император читал их вслух вечером детям.

    Теперь о духовной литературе. Действительно, Библия упоминается Государем в дневнике нечасто. Правда, не два раза, как пишет Кураев, а четыре (11 марта, 13 марта, 19 апреля и 20 апреля 1918 года). Но Кураев совершенно не пишет о том, как читал Николай II Библию. Мы вынуждены сделать это за него. 11 марта Николай II пишет: «На первой неделе начал читать Библию с начала»; 13 марта: «Так как нельзя читать все время Библию, я начал так же …» (далее идет название книги); 19 апреля: «Продолжал чтение Библии»; 20 апреля: «По утрам и вечерам, как все эти дни здесь, читал соответствующие Св. Евангелия вслух в спальне».[354] (Подчеркивания наши. — П. М.)

    Какой вывод мы можем сделать из этих записей? Вывод один: Государь постоянно, ежедневно читал Священное Писание, причем как для себя лично, так и вслух для своей семьи. В Екатеринбурге чтение Библии становится ежедневным два раза в день. Свидетельства об этом мы можем найти и в дневниках Императрицы: «19 апреля. Н. читал Евангелие на сегодняшний день. Н. читал мне Иова. Мы все сидели вместе, а Н. и Е.С. (Боткин), сменяя друг друга, читали 12 Евангелий»; «21 апреля. Н. читал Евангелие»; «23 апреля. Н. читал нам Евангелие»; «24 апреля. Н. читал нам Евангелие»; «25 апреля. Н., как и ежедневно, читал нам Евангелие»; «26 апреля. Н. читал нам Евангелие и отрывок из Библии на сегодняшний день»; «28 апреля. Н. читал нам отрывок из Евангелия»; «2 мая. Н. читал, как обычно, Евангелие, Деяния нам двоим».[355] (Подчеркивания наши. — П. М.)

    Чтение духовной литературы было для Императора Николая II насущной потребностью и естественным состоянием души. Этим чтением он занимался постоянно в течение всей своей жизни, и поэтому он и говорит о нем редко, как о само собой разумеющемся явлении. Лишь по отдельным моментам воспоминаний мы можем судить, какие предвидения даровал ему Бог в последний год жизни. Все предсказания предыдущих лет, огненный шар над головой в детстве, «гатчинское письмо» монаха Авеля, письмо святого Серафима, два отшельника-молчальника, поклонившееся ему в пояс в монастыре в 1916 году, — все становилось для Николая II как бы в одну логическую линию. Бывший губернатор Тобольска Н. А. Ордовский-Танаевский писал в своих воспоминаниях: «Опишу то, что мне было известно по письмам Шуры, детей и иными путями о жизни в Тобольске Царственной Семьи, Мучеников! Как-то, уже 10-летний Алексей Берегрюк прибегает домой вечером в темноте, сидит у нас доктор Боткин. Алексей рассказывает:

    — Только что меня нагнал бывший начальник сыскного отделения и говорит: „Не знаете, когда приедет Его Превосходительство?“ (имеется в виду губернатор Ордовский-Танаевский. — П. М.).

    — Да вы шутите!

    — Нет, нет. В Петербурге переворот. Восстанавливается монархия. Едет Николай Александрович (губернатор. — П. М.) вызволять Царскую Семью. Услышал Бог молитвы верных сынов!

    — Я его уверил, что все это — слухи.

    Боткин говорит:

    — Конечно, слухи, но радостные для мучеников. Вечером расскажу за чаем. Будет приятно услышать чаяния народа. Но если бы даже допустить чудо, Государь никогда не примет власть и свое отречение за себя и за сына обратно не возьмет.

    В следующее посещение семьи доктор рассказал:

    — Знаете, что вышло прошлый раз? Я рассказал. Вся семья, кроме Наследника, была за чаем. Государыня и дочери приняли, как я и предполагал, сообщение как радостные чаяния народа. Государыня сказала: „Нам было известно еще в 1916 году настроения Тобольской губернии из доклада Губернатора, Николая Александровича“. Потом обернулась к Государю: — Ведь помнишь? — Молчание. Государь, облокотившись о стол, углубился в свои мысли. — Да помню, — наконец, сказал он. — Да, да, да, Николай Александрович вернется, но не скоро, и не как губернатор, а глубоким старцем. Монахом. Империя будет, но нас всех не будет. И как все это верно! — Встал и медленно начал ходить. Я понял, что пора их покинуть».[356]

    Нам не дано узнать, как пришли к Государю эти слова: повторял ли он чье-то пророчество (монаха Авеля, Серафима Саровского, монаха Кукши, Иоанна Кронштадтского, Распутина?) или озарение снизошло на него самого, но когда через десятки лет ставший архимандритом, бывший губернатор Тобольска, глубокий 90-летний старик приехал в Тобольск в составе православной духовной делегации, то пораженный свершившимся, он воскликнул: «Государь стал провидцем!».[357]

    Еще большим предвиденьем стали самые известные слова Императора Николая II, переданные из Тобольска его старшей Дочерью Великой Княжной Ольгой Николаевной, которые звучат сегодня как завещание для всех христиан мира: «Отец просил передать всем тем, кто Ему остался предан, и тем, на кого они могут иметь влияние, чтобы они не мстили за Него, так как Он всех простил и за всех молится, и чтобы не мстили за себя, и чтобы помнили, что то зло, которое сейчас в мире, будет еще сильнее, но не что зло победит зло, а только любовь».

    27 марта 1918 года Государь принялся читать книгу С. А. Нилуса «Близ есть при дверех…». По этому поводу Государь записал в свой дневник: «Вчера начал читать вслух книгу Нилуса об Антихристе, куда прибавлены „протоколы“ евреев и масонов — весьма современное чтение».[358]

    Читая Нилуса, Государь не мог пройти мимо таких строк: «Царствующие заслонены своими представителями, которые дурят, увлекают своей бесконтрольной и безответственной властью. Не имея доступа к своему народу, в саму его среду, Царствующие уже не могут сговориться с ним и укрепиться против властолюбцев. Разделенные нами зрячая царская сила и слепая сила народа потеряли всякое значение, ибо отдельно, как слепец без палки, они немощны».[359]

    С приходом к власти большевиков материальное положение Царской Семьи еще более ухудшилось. По приказу Ленина вся Семья была переведена на солдатский паек. На содержание Семьи, свиты и прислуги выделялось всего 4000 рублей в месяц, что в условиях революционной инфляции было катастрофически маленькой суммой. При этом большевиками было ограничено число лиц, могущих прислуживать Царской Семье. Остальных пришлось уволить. Для того чтобы уволенные не остались без средств к существованию, Государыня решила в течение трех месяцев из своих личных средств выплачивать им жалование, но так как отпускаемых денег не хватало, Царица приказала выплачивать оставшимся слугам две трети их жалования, а оставшиеся деньги передавала уволенным слугам.[360]

    К концу 1917 года Царская Семья обжилась в Тобольске. Более того, ей нравился его сибирский здоровый климат. Уже 4/17 октября 1917 года Государь записал в своем дневнике: «Было теплее, чем бывало иногда в Крыму в этот день. Ай да Тобольск!»[361]

    Император и Императрица часто страдали зубами, и им требовалась стоматологическая помощь. Одним из лучших врачей Тобольска была госпожа Рендель, по национальности еврейка. Государь часто отмечал в своих дневниках, что Рендель лечила ему зубы. Интересно, что Рендель под влиянием революционной пропаганды была настроена крайне негативно к личности Николая II. Однако после общения с Царем Рендель была настолько очарована им, что открыто говорила об этом и комиссару Панкратову, и Кобылинскому, чем вызывала немалое удивление последних.

    В целом физическое здоровье Царской Семьи в Тобольске улучшилось, сказывался здоровый климат. Государь, обладавший железным здоровьем, привыкший к активному, спортивному образу жизни, и в Тобольске продолжал заниматься физическими упражнениями, которые ему заменили пилка и колка дров. С самого приезда Император устроил себе в саду висячий турник. Однако тяжелые моральные страдания за судьбы Родины сказались на внешнем облике Государя: он сильно поседел, лицо еще больше покрылось морщинами.

    Государыня также сильно изменилась: она сильно похудела и сделалась «совсем седая», как писала она Вырубовой.

    Великие Княжны и Наследник, наоборот, повзрослели и оправились от тяжелой формы кори, которая была у них в Царском Селе. Однако к концу тобольского заточения Великие Княжны заболели легкой формой краснухи, которой они заразились от сына доктора Деревенько, а затем 30 марта у Цесаревича Алексея Николаевича случился тяжелый приступ его болезни — кровоизлияние в паху. «У Алексея от кашля заболело в паху, — записал Государь в своем дневнике, — и он пролежал день». 31 марта болезнь усилилась, и Император Николай II записывает: «Он (Алексей Николаевич. — П. М.) ночь совсем не спал и днем сильно страдал бедный».[362]

    1 апреля состояние мальчика не улучшилось: «Алексей пролежал весь день; боли продолжались, но с большими перерывами».

    Татьяна Мельник-Боткина писала: «Вдруг слег Алексей Николаевич. Это было для всех большое несчастье, так как он очень страдал; у него появилось также внутреннее кровоизлияние от ушиба, уже так измучившее его в Спале. Страшно живой и веселый, он постоянно прыгал, скакал и устраивал очень бурные игры. Одна из них — катание вниз по ступенькам лестницы в деревянной лодке на полозьях, другая — какие-то импровизированные качели из бревен. Не знаю, во время которой из них, но Алексей Николаевич ушибся и опять слег».[363]

    Пьер Жильяр 2/15 апреля: «Алексей Николаевич очень страдал вчера и сегодня. Это один из его сильных припадков гемофилии».[364]

    Приступы продолжались и дальше, с небольшими перерывами. Наследник обессилел, лежал целыми днями в постели. В этот тяжелый для Царской Семьи момент в Тобольск приехал комиссар Яковлев.


    Комиссар В. С. Панкратов и охрана Царской Семьи в Тобольске

    Охрана заключенной Царской Семьи осуществлялась 330 солдатами и 7 офицерами, отобранными из 1-го, 2-го и 4-го гвардейских полков. Этот отряд назывался Отрядом особого назначения. Позднее, в Екатеринбурге, Дом Ипатьева, где будет заключена Царская Семья и где она примет мученическую смерть, также будет называться Домом особого назначения. Это «совпадение» лишний раз свидетельствует о том, что между Временным правительством и правительством большевиков по отношению к Царской Семье существовали общие цели и задачи.

    Многие из солдат охраны имели Георгиевские кресты.[365] Командовал охраной полковник лейб-гвардии Петроградского полка Е. С. Кобылинский. Из его письма комиссару Панкратову мы знаем некоторые фамилии офицеров Отряда особого назначения. Это капитан Аксюта и подпоручик Мундель.[366]

    По мистическому стечению обстоятельств, Кобылинский был дальний потомок Андрея Кобылы — предка Романовых.[367] В руках Кобылинского была сосредоточена вся полнота власти, местным властям он не подчинялся, эмиссаров Временного правительства в Тобольске пока еще не было. «Первое время, — пишет следователь Соколов, — приблизительно месяца 11/2, было едва ли не лучшим в заключении Семьи. Жизнь сразу вошла в спокойное, ровное русло».[368] Безусловно, что главной причиной этого спокойствия было отношение к Царской Семье полковника Кобылинского.

    Судьба этого человека глубоко трагична. Герой Германской войны, Кобылинский был тяжело ранен под Лодзью, вернулся в строй, был вторично ранен и потерял боеспособность. Волею судьбы Кобылинский оказался в составе караула, несшего охрану арестованной Царской Семьи в Александровском дворце. Тем не менее, несмотря на то что он оказался в позорной для русского офицера роли, тюремщика своего Царя, Кобылинский, по словам следователя Соколова, «в исключительно трудном положении до конца проявил исключительную преданность Царю».[369]

    Кобылинскому приходилось очень тяжело. С одной стороны, он был проводником политики Временного правительства в отношении Царской Семьи, с другой — командиром все более наглевших солдат, с третьей — человеком, глубоко любившим Царскую Семью. Это последнее и стало тем главным фактором, которое определило всю его дальнейшую жизнь. Кобылинский пресекал хулиганские выходки отдельных солдат, препятствовал «революционным» инициативам прибывших комиссара Панкратова и его помощника Никольского, занимался поисками денег на содержание Царской Семьи, пытался скрасить ее однообразную жизнь в заключении. В тяжелейших условиях Кобылинский сумел до конца сохранить контроль над ситуацией, и можно с уверенностью сказать, что пока Царская Семья была под его охраной, с ней бы не случилось ничего плохого. Все это стоило Кобылинскому огромных моральных усилий. В какой-то момент, после прихода к власти большевиков, перед лицом невероятных трудностей, Кобылинский упал духом и обратился к Государю с просьбой его отпустить. Это случилось после того, как солдатский комитет постановил обязать Николая II, Наследника Цесаревича и всех офицеров снять погоны.

    Кобылинский и Матвеев отправляют в Москву следующую телеграмму: «Отряд постановил снять погоны с бывшего императора и бывшего наследника. Просим санкционировать. Председатель Комитета Матвеев, командир отряда Кобылинский».[370]

    «Санкция» не заставила себя долго ждать. Через день в «Дом Свободы» приходит ответ из Москвы, подписанный Аванесовым: «Скажите, что бывшие император и наследник находятся на положении арестованных, и постановление отряда снять с них погоны Центральный Исполнительный Комитет находит правильным. Аванесов».[371]

    Снятие погон стало тягчайшим оскорблением для Государя. Государь записал в дневнике 8 апреля 1918 года: «Кобылинский показал мне телеграмму из Москвы, в которой подтверждается постановление отрядного комитета о снятии мною и Алексеем погон! Поэтому я решил на прогулки их не надевать, а носить только дома. Этого свинства я им никогда не забуду!»[372]

    Кобылинский вспоминал: «Все эти истории были мне тяжелы. Это была не жизнь, а сущий ад. Нервы были натянуты до крайности. (…) Когда солдаты вынесли постановление о снятии нами, офицерами, погон, я не выдержал. Я понял, что больше у меня нет власти, и почувствовал свое полное бессилие. Я пошел в дом и попросил Теглеву доложить Государю, что мне нужно его видеть. Государь принял меня в ее комнате. Я сказал ему: „Ваше Величество, власть ускользает из моих рук. С нас сняли погоны. Я не могу больше Вам быть полезным. Если вы мне разрешите, я хочу уйти. Нервы у меня совершенно растрепались. Я больше не могу“. Государь обнял меня одной рукой. Он сказал мне: „Евгений Степанович, от себя, от жены и детей я Вас прошу остаться. Вы видите, что мы все терпим. Надо и Вам потерпеть“. Потом он обнял меня, и мы поцеловались. Я остался и решил терпеть».[373]

    Кобылинский был по-настоящему предан Царю и претерпел моральные, а потом и физические муки за эту верность. «Что он выносит от них, — говорил один старый солдат из охраны, знавший Кобылинского до революции, — как с ним обращаются, ругают прямо, а он терпит».[374]

    «Я отдал Царю самое дорогое, что было у меня — свою честь», — скажет позже полковник Кобылинский.

    Но именно ему, Кобылинскому, как мы увидим ниже, было суждено, будучи обманутым, передать его в руки большевиков. После убийства Царской Семьи Кобылинский оказался отвергнут белогвардейским офицерством. Примечательно, что так называемое «белое воинство», состоявшее в основном из антимонархически настроенных людей и возглавляемое февральскими заговорщиками, не могло «простить» Кобылинскому «предательство» Царя! После разгрома белые не дали Кобылинскому возможности уехать за границу и он остался в Советской России. Тем не менее в 1920 году ему удалось уехать в Китай. В 1927 году его обманом выманили в СССР, где он был схвачен ГПУ и после истязаний расстрелян.

    Доставленная в город Тобольск и помещенная в бывший губернаторский дом Царская Семья продолжала находиться на положении арестантов, хотя и при первоначальном внешним благополучии. Губернаторский дом был окружен выстроенным забором, вдоль которого постоянно прохаживались часовые. Макаров недолго пробыл в качестве комиссара Временного правительства. Вскоре он был сменен старым революционером В. С. Панкратовым. Панкратов был членом «Народной Воли», в свое время отсидел 14 лет в Шлиссельбургской крепости за убийство (он, будучи молодым человеком, убил полицейского, который, по собственным словам Панкратова, грубо обошелся с его возлюбленной). Освободившись, Панкратов проживал в Петербурге, где в 1912 году вступил в масонский орден «Великий Восток Народов России».[375]

    Свой приезд в Тобольск Панкратов ознаменовал выступлениями на множестве митингов, на которых произносил следующие речи: «Посмотрите на меня! — восклицал он на высоких тонах, как истеричная женщина. — Царь разрушил мою жизнь! Я никогда не совершал никаких преступлений. Все, что я сделал — убил агента полиции, потому что он грубо разговаривал с моей близкой подругой. Мне было тогда 18 лет. Но царь не знал жалости; он держал меня 12 лет в тюрьме, потом сослал в Сибирь».[376]

    Эти слова весьма характерны и свойственны морали «вечно воспаленных» борцов «за народное счастье». Для Панкратова убийство полицейского не есть преступление, это подвиг, а его за этот подвиг Царь посадил в тюрьму! То есть Панкратов являл собой очередной пример морального уродства, которым оказалось заражено большая часть русского образованного общества.

    Естественно, что странно было бы ожидать от подобного человека хорошего отношения к Царской Семье. Между тем имеется множество свидетельств, в том числе и людей, находившихся в тобольской ссылке вместе с Царской Семьей, в которых Панкратов предстает в положительном свете.

    А. А. Теглева: «Про Панкратова я должна по совести сказать, что он был человек по душе хороший. Он был социалист и был в ссылке где-то в Сибири. Он был человек добрый и сердечный. К Семье, в особенности к Княжнам и особенно к Марии Николаевне, он относился хорошо. Панкратов проявлял заботу о Семье, как мог».[377]

    Е. Н. Эрсберг: «Панкратов был хороший, честный, добрый человек. Он хорошо относился к Ним и, как заметно, жалел Их».[378]

    С. Гиббс: «Панкратов был неплохой, но он был слабый. Панкратов не делал нам никаких стеснений».[379]

    П. Жильяр: «Панкратов был сектантом, насквозь пропитанным гуманитарными началами: он не был дурным человеком».[380]

    Мы готовы согласиться с тем, что по житейским меркам Панкратов, может быть, и был «неплохим человеком». То есть он не был прирожденным злодеем, типа Юровского. Но ведь и Юровский, как мы увидим, давал рекомендации, как надо перебинтовывать ногу больному Наследнику, и справлялся о его здоровье, уже зная наперед, что в ближайшее время мальчик будет убит со своими родителями. Панкратов, конечно, не был Юровским. Это был слабый полуинтеллигент, человек с неустойчивой нервной системой, напичканный «гуманитарными началами». Но именно эти начала позволили ему в юности убить человека и даже спустя десяток лет искренне не понимать, в чем была его вина. Кто дает гарантию, что когда этому человеку, во имя тех же «начал», не отдан был бы приказ убить Царскую Семью, то он бы этот приказ не выполнил? В личностном плане Панкратов был не злым и не добрым. Но именно такие люди являются прекрасными исполнителями чужих злодеяний.

    К слову сказать, Государь и относился к Панкратову с иронией и называл его «маленьким человеком».[381]

    Во всяком случае, объективные свидетельства не дают никаких данных для того, чтобы полагать, что Панкратов «любил Царскую Семью» и делал все для облегчения ее жизни. Все обстояло с точностью наоборот.

    Это хорошо видно из дневников Государя о Панкратове за 1917–1918 гг. «5-го октября. В день именин Алексея не попали в церковь к обедне из-за упрямства г-на Панкратова»; «21-го ноября. Праздник Введения во храм пришлось провести без службы, потому что Панкратову неугодно было разрешить ее нам!»; «26-го декабря. На днях приехала Иза Буксгевден, но не допущена к нам по капризу Панкратова!».

    Государыня записала в своем дневнике за 23 сентября 1917 г.: «Всенощная. Панкратов не разрешил монашкам пить чай ни в одном из этих двух домов».[382]

    Мы уже писали выше, что приезд Панкратова в Тобольск стал как раз причиной ужесточения режима содержания Царской Семьи. Именно Панкратов изменил этот режим, сделав его арестантским, и именно Панкратов не допустил перевода Августейших Узников для местожительства в Ивановский монастырь.

    Ярким свидетельством «доброго» отношения Панкратова к Царской Семье служит его письмо Керенскому от 20 сентября 1917 года. Вот что он пишет:

    «В присланной мне бумаге В. Соловьевым от 15 сентября с/г за № 3352 предлагается разрешить б. царю и его семье загородные прогулки и посещение церкви. Последнее уже делается. Что же касается прогулок, то в настоящее тревожное время и при отсутствии соответствующих средств передвижения — автомобилей или карет — пришлось бы это делать при помощи извозчиков. Для этого потребуется целая кавалькада, так как и для стрелков тоже понадобятся извозчики, что слишком шумно и сложно. Так я отказал в этих загородных прогулках б. ц., который живет с достаточными удобствами. Двор, где он и его семья гуляют, достаточно большой, воздуху более чем нужно. Но как только все успокоится и представится возможным устроить загородную прогулку, обязательно я это сделаю. Бывший царь просил моего разрешения допустить в качестве законоучителя к его младшей дочери священника Благовещенской церкви отца Алексея. Я ему ответил, что закон божий (так у Панкратова. — П. М.) может преподавать госпожа Битнер, о которой я уже сообщал Министру-Председателю. Бывший царь заявил, что это для него неприемлемо. Я же со своей стороны нашел невозможным допустить священника как законоучителя, мотивируя отказ тем, что всякие посторонние лица, посещающие помещение б. ц., осложняют обстановку охраны. Преданный Панкратов».[383]

    Прибыв в Тобольск, Панкратов первым делом начал вести среди солдат «просветительные» речи. Понятно, что речи эти были направлены против Царя. Спрашивается: если Панкратов действовал из интересов Царской Семьи, то зачем он занимался подобными речами? Ведь именно под влиянием панкратовских речей солдаты стали настраиваться против Царской Семьи. «Панкратов стал вести среди солдат охраны пропаганду крайних политических взглядов. С солдатами Государь и дети имели непосредственное общение, ходили в помещение охраны, играли с солдатами в лото. Теперь же солдаты с каждым днем становились грубее» (А. А. Волков).[384]

    Теглева вспоминает, что после появления Панкратова и Никольского «солдаты стали распускаться. Это происходило из-за того, что Панкратов и Никольский „просвещали“ их разговорами о политике».[385]

    Находясь в эмиграции, куда он сбежал от своих товарищей по революционной борьбе — большевиков, Панкратов написал книгу воспоминаний «С Царем в Тобольске». В этой книге бывший комиссар «Дома Свободы» излил всю свою «любовь» к Царской Семье. Она-де была и плохо образована, и недалека, и скупа. Особенно отвратительно у Панкратова последнее утверждение. В качестве доказательства Панкратов приводит факт, когда он обратился к Царской Семье с просьбой о пожертвовании на нужды фронта. «О скупости семьи Николая II, — продолжает Панкратов, — мне много приходилось слышать, но я не придавал этому значения и даже не верил. Но вот возвращают мне подписной лист, и на нем пожертвование всей бывшей царской семьи, всего только триста рублей. Меня, признаться, поразила эта скупость. Семья в семь человек жертвует только 300 рублей, имея только в русских банках свыше ста миллионов».[386]

    Мы, конечно, не должны ни на секунду верить Панкратову и принимать за чистую монету его сведения. Может быть, Царская Семья давала 300 рублей на нужды фронта, может быть, давала больше, а может быть, такого факта не было вообще, никто к Царской Семье с такой просьбой не обращался и все это выдумки Панкратова. (К слову сказать, ни в дневнике Государя, ни в дневнике Государыни это событие не упоминается.) Но примечательно другое: все это смел писать человек, ни дня не пробывший на фронте, в адрес Семьи, которая посвятила все свои силы и средства для победы русского оружия. Ведь с началом Мировой войны все свои средства Государь перевел в русские банки. После же революции эти средства Царской Семьи были взяты под контроль Временным правительством. Царская Семья была фактически лишена своих сбережений. «Фактически эти деньги были недоступны для Царской Семьи, — писал Н. А. Соколов. — Она жила на средства Правительства».[387] Продукты закупались для Царской Семьи в долг. Повар Харитонов ходил к зажиточным людям Тобольска и просил в долг. Примечательно, что ни одному из этих зажиточных людей, обязанных, к слову сказать, своим богатством императорскому строю, а значит, и Государю Императору, не пришла в голову мысль о безвозмездной помощи Царской Семье. «Свершились позорнейшие для чести русского народа события: ходили по городу Тобольску и выпрашивали деньги у частных лиц на содержание Царской Семьи, — писали очевидцы. — Один из купцов дал денег под вексель, к великому бесчестью всех буржуазно-интеллигентных слоев русского общества, столь легко отказавшихся от святых исторических идеалов — прийти бескорыстно на помощь своему Императору».[388]

    Кобылинский показывал на следствии: «Деньги уходили, а пополнений мы не получали. Пришлось жить в кредит. Наконец, повар Харитонов стал мне говорить, что больше „не верят“, что скоро и отпускать в кредит больше не будут».[389]

    Впоследствии Царская Семья была вынуждена отказаться от прислуги, многие из которой добровольно остались с нею.

    В таких условиях даже триста рублей были для Царской Семьи значительной суммой. В свете всего вышеизложенного возникает вопрос: мог ли представитель правительства, кем являлся Панкратов, не знать об обстоятельствах финансового положения арестованной Царской Семьи? Конечно, нет. Он отлично знал о нем, но клеветал.

    Эта клевета приобретает особо отвратительную форму, когда комиссар пишет о «скупости» Императрицы Александры Федоровны: «Она не была скупа во всех случаях, нет. Известны ее пожертвования на германский Красный Крест, уже во время войны. Известны ее дары Григорию Распутину. Да, Алиса была скупа для России. Она могла бы быть с людьми, которые готовы были жертвовать Россией».[390]

    Примечательно, что эти гнусности написаны Панкратовым уже после убийства Царской Семьи. Мы оставляем читателю самому судить, насколько комиссар Панкратов «любил» Царскую Семью и насколько это был «добрый и порядочный человек».

    Вместе с Панкратовым в Тобольск прибыл и его помощник А. В. Никольский. Если о Панкратове общее мнение было скорее положительным, то о Никольском полностью отрицательным. Государь, который вообще всегда был очень сдержан в оценке людей, о Никольском оставил следующие записи в дневнике: «Прибыл новый комиссар от Врем. прав. Панкратов и поселился в свитском доме с помощником своим каким-то растрепанным прапорщиком. На вид — рабочий или бедный учитель».[391] В другом месте Николай II называет Никольского «поганым».[392]

    Лица, близкие к Царской Семье, также резко отрицательно отзывались о Никольском: «Никольский был груб и непорядочен. (…) Не будь около нас Кобылинского, Никольский бы, пользуясь слабохарактерностью Панкратова, наделал бы нам много плохого».

    Е. Н. Эрсберг: «Никольский был страшно грубый и недалекий. Он худо относился не только к Ним, но и к нам. Нам с разрешения правительства было прислано в ящиках из Царского лекарственное вино: „Сан-Рафаэль“. Никольский, как увидал это, вскочил на ящики, давай их рубить и все вино уничтожил».

    С. Гиббс: «Никольский был грубый. Они его не любили».

    При этом во всех воспоминаниях приводится утверждение, что Никольский имел более сильную волю, чем Панкратов, и все антицарские выходки были его инициативой. «Оба они, Панкратов и Никольский, были ссыльные и были партийные люди, — вспоминала Эрсберг. — Никольский, кажется, был с более сильным характером, чем Панкратов. Вероятно, он влиял на него, и они стали читать солдатам „лекции“. После этого солдаты стали разлагаться, и худые из них стали вести себя хуже с нами».

    Думается, что версия «о добром и мягком Панкратове» и «злом Никольском» есть не что иное, как реализация преднамеренного плана тех сил, которые послали в качестве надсмотрщиков Панкратова с Никольским. «Мягкий и добрый» Панкратов должен был специально играть свою роль, так же как и Никольский. Первый, притесняя Царскую Семью, всякий раз мог развести руками и сослаться на «злого» Никольского, «недовольных солдат», гнев народа и прочее, а Никольский должен был продемонстрировать, как революционное правительство строго стережет «тирана». То есть повторялся спектакль с «добрым» Керенским, который ничего не мог поделать со «злым» Чхеидзе. Но эти спектакли вовсе не отрицают того факта, что и Панкратов, и Никольский по-настоящему не любили Царскую Семью и желали ей зла. Политика Панкратова и Никольского по отношению к Царской Семье была политикой Временного правительства и стоявших за ним сил — она заключалась во всяческом мучительстве над Царственными Узниками.

    Отношения между Царской Семьей и солдатами охраны были неоднозначными. Солдаты, по словам Теглевой, «разделялись на две партии. Одна партия относилась к Семье хорошо, другая худо. Когда дежурили хорошие солдаты, Государь ходил к ним в караульное помещение, где помещались дежурные солдаты, разговаривал с ними, играл в шашки. Ходил туда к ним и Алексей Николаевич, и Княжны тоже ходили с Государем. Плохие — хулигальничали. Однажды они вырезали какие-то нехорошие слова на доске качелей, которыми пользовались Княжны. Однажды они перерыли широчайшей канавой ледяную гору, которую собственноручно делала Августейшая Семья при помощи свиты и прислуги. Этим они лишили ее в сущности единственного развлечения на воздухе».[393]

    Но даже многие солдаты, настроенные против Николая II, под влиянием его личности меняли свое отношение к нему. В. Криворотов в своем романе «На страшном пути до Уральской Голгофы» приводит один разговор, состоявшийся между Императором Николаем II и одним унтер-офицером отряда. Вообще, мы стараемся не приводить цитаты из художественных произведений в качестве тех или иных доказательств. Но с Криворотовым дело обстоит несколько иначе. Его книгу трудно назвать чисто художественным произведением. Скорее это историческое повествование, обличенное в некоторую художественную форму. Все факты, приводимые Криворотовым, имеют реальную историческую фактуру. Поэтому мы и осмеливаемся процитировать этого автора. Так как у Криворотова этот разговор довольно длинен, то мы изложим его собственными словами. Однажды Государь с Цесаревичем и двумя Великими Княжнами Марией и Анастасией зашел в караульное помещение и поприветствовал солдат. Солдаты ответили на его приветствие, а один унтер-офицер-разводящий по фамилии Челябин его проигнорировал. Государь заинтересовался этим унтер-офицером и принялся с ним разговаривать. Тот сначала отвечал Царю враждебно, называя «гражданин Романов». Выяснилось, что этот унтер-офицер из студентов, был призван Временным правительством в армию, прошел какието учебные курсы и произведен в унтер-офицеры. Он рассматривался новой властью как благонадежный элемент, способный влиять на солдатскую массу в нужном для нее русле. В ходе беседы выяснилось, что его родители были учителями гимназии и убежденными монархистами. Разговаривая с Челябиным, своим умным и спокойным разговором, Государь полностью обезоружил собеседника: тот был смущен и растроган. Закончился разговор тем, что Челябин, прощаясь с Государем, вытянулся в струнку и называл Императора не иначе как «Ваше Императорское Величество».[394]

    Находясь в заключении под охраной солдат, Царь и Царица по-прежнему воспринимали их как своих солдат, которых они всегда любили и о которых заботились. «Во время чая — до 5 час. — пошли с Аликс в караульное помещение, — читаем мы в дневнике Государя за 24 декабря 1917 года, — и устроили елку для 1-го взвода 4-го полка. Посидели со стрелками, со всеми сменами до 51/2».[395]

    Примечательно, что отношение к Царской Семье среди солдат определялось, как правило, длительностью их пребывания на фронте. Вопреки бесконечной лжи о «ненависти солдатской массы к Царю, который заставлял ее гнить в окопах», старослужащие уважительно и даже любовно относились к личности Государя Императора. И наоборот, дезертиры и молодежь, не побывавшая на фронте или побывавшая очень мало, относились к Императору с враждой и неприятием. В этой связи примечательна сцена, произошедшая возле «Дома Свободы» между старым солдатом-часовым и молодым нижним чином, описанная бывшим губернатором Тобольска Н. А. Ордовским-Танаевским со слов своего сына Всеволода: «Проходя мимо „Дома Свободы“, Всеволод замедлил шаги, может, пошлет Бог счастье увидеть если не Государя, то хотя кого-либо из Них. По другой стороне, вдоль дома, за забором идет пожилой часовой. Всеволода обгоняет красноармеец, из вновь прибывших с фронта.

    — Товарищ! Эй, товарищ! Покажи мне Николку Кровавого!

    Ответ часового и жест винтовкой выразительный:

    — Я тебе не товарищ, трус, сбежал с фронта? Счастье твое, что стоишь далеко. Я бы показал тебе Николку, даже Кровавого! Здесь бывший Император, ныне полковник Николай Александрович Романов и его семья! От таких сволочей, как ты, мы их и охраняем! Кого он окровавил? Кровавите вот такие, как ты. Беги мимо — застрелю!»[396]

    Один стрелок 1-го полка особенно хорошо относился к Царской Семье, старался, как мог, облегчить ей ее жизнь в неволе. Когда истек срок службы, этот стрелок не хотел покидать Царя, считая, что его долг и дальше служить ему. Но молодые солдаты не дали этому стрелку остаться.[397]

    Естественно, что революционные власти стремились в первую очередь отдалить от Царя именно старых, верных ему солдат. В январе 1918 года большевики отправили их по домам. Уходившие солдаты потихоньку шли в кабинет к Государю, прощались с ним и лобызались.

    «Во время утренней прогулки, — писал Николай II в дневнике, — прощались с уходящими на родину лучшими нашими знакомыми стрелками. Они очень неохотно уезжают теперь зимой и с удовольствием остались бы до открытия навигации».[398]

    Провожая этих солдат, Государь и Государыня поднялись на ледяную горку и долго смотрели вслед уходящим солдатам. Сразу же после этого оставшиеся молодые солдаты срыли эту горку.

    Как мы уже говорили, отношение солдат к Царской Семье стали меняться в худшую сторону с момента приезда в Тобольск Панкратова и Никольского. Панкратов был поражен, когда увидел, как запросто общается Государь с солдатами, играет с ними в шашки, шутит и так далее. Естественно, что все это не устраивало Панкратова. Именно в результате его «просветительских» бесед с солдатами стали происходить все бесчинства и хулиганские выходки с их стороны в отношении Царской Семьи. Образовавшийся солдатский комитет, состоявший именно из молодых солдат и дезертиров, все больше брал власть в свои руки.

    Один раз Государь надел черкеску, на которой у него был кинжал. Солдаты увидели этот кинжал и стали требовать у Кобылинского провести обыск у членов Царской Семьи на наличие у них оружия. Кобылинскому с трудом удалось успокоить солдат не делать обыска.

    В другой раз солдат Дорофеев, присутствующий на богослужении в качестве наблюдателя за Царской Семьей, поднял скандал на основании того, что дьякон упомянул во время службы «Святую Царицу Александру». По своему невежеству Дорофеев решил, что речь идет об Императрице Александре Федоровне.

    После того как о. Алексей Васильев упомянул имена Их Величеств с полным титулом, солдаты запретили Царской Семье ходить в храм, а самого священника хотели убить.

    Солдатский комитет безо всякого повода выселил прислугу из отдельного дома купца Корнилова и поселил ее вместе с Царской Семьей, создав ей дополнительные неудобства.

    Раздражение солдат особенно усилилось, когда большевики перестали платить им жалование. Это раздражение перекинулось на Царскую Семью, которая воспринималась главной виновницей солдатских неустройств, и Кобылинскому все труднее приходилось его сдерживать.

    Но, несмотря на все свои бесчинства, солдаты не имели никаких законченных злонамеренных целей в отношении Царской Семьи. Более того, несмотря на всю свою внешнюю злобу, они не решались открыто не подчиняться Кобылинскому. Даже когда, по их решению, после большевистского переворота комиссар Временного правительства Панкратов и его помощник Никольский были изгнаны солдатами, Кобылинский остался и продолжал командовать отрядом, хотя никакой легитимной власти у него больше не было.

    Солдаты отряда, при всей нелепости подобной ситуации, осознавали себя зависимыми от тех, кого он содержал под стражей. Во-первых, солдаты считали, что пока Царская Семья находится в их руках, то это является лучшей гарантией, что им выплатят жалование. Во-вторых, подспудно, солдаты при всей своей распропагандированности и серости не были убежденными большевиками, они сами по себе не хотели зла Царской Семье, тем более не хотели ее убийства. В начале 1918 года еще было совершенно не ясно, куда качнется маятник истории. Опять-таки подспудно, солдаты боялись ответственности, если с Царской Семьей что-нибудь случится. Эти обстоятельства и стали главной причиной того, что солдаты являлись главным препятствием для большевиков в их планах по вывозу Царской Семьи из Тобольска.

    Глава 4. Миссия комиссара Яковлева


    Личность комиссара Яковлева

    Личность комиссара Яковлева долгое время была окутана тайной. В. Александров так и назвал соответствующую главу своей книги: «Таинственный Яковлев». О самом комиссаре и о цели его миссии ходили разные легенды. Самой первой была версия, выдвинутая следователем Н. А. Соколовым, что Яковлев был посланником немцев и его целью был вывоз Царя в Москву, для осуществления планов германского правительства по использованию России в своих интересах.

    В своем расследовании личности Яковлева и обстоятельствах его приезда в Тобольск в апреле 1918 года Соколов допускает ряд неточностей, что, впрочем, вполне понятно: ему приходилось опираться лишь на косвенные свидетельства, полученные в ходе следствия. Соколов не знал и не мог знать, кто скрывался за фамилией Яковлева.

    Вслед за Соколовым и В. Александров считал Яковлева иностранным агентом. «Кем был Василий Яковлев? — вопрошает Александров. — Хотел ли он действительно, как это утверждали, как в среде монархистов в изгнании, так и среди большевиков, „бежать“ Царя и Царицу? Был ли Яковлев секретным агентом западной державы, желающей спасти Царя?»[399] На эти вопросы Александров отвечает категорично: Яковлев был иностранным агентом, но скорее не германским, а английским.

    Даже современные авторы продолжают считать Яковлева ставленником германцев. «Силой, стоявшей за Яковлевым, — пишет А. Уткин, — был Мирбах».[400]

    Большевики о личности Яковлева упорно молчали, приводя о нем только одно свидетельство — предатель. Одним из первых о Яковлеве заговорил бывший член Уральского Областного Совета П. М. Быков. Быков, хотя и признает, что Яковлев был посланцем ВЦИКа, пишет, что Яковлев вел двойную игру и на самом деле был предателем.

    Известный советский фальсификатор М. К. Касвинов в своей книге «Двадцать три ступени вниз» пишет о Яковлеве: «Личность последнего остается неясной до сих пор. Туманны, противоречивы данные и о его жизни, и о его конце».[401] Касвинов выдвигает несколько версий личности Яковлева, не утверждая ни одной из них. По первой версии Касвинова, комиссар Яковлев — это уфимец Константин Мячин, бывший участник ряда известных в России начала ХХ века экспроприаций государственной казны. По второй Яковлев якобы сын некоего киевского торговца Москвина, который лишь волею судьбы был втянут в серьезнейшие события Октября и гражданской войны в России. Третья версия: Яковлев — прибалт, уроженец Риги, сын инженера Зарина (или Зариня).

    Касвинов пытается представить действия Яковлева как авантюру. О том, что он был послан в Тобольск по личному приказу Свердлова, Касвинов не упоминает вовсе. Наоборот, он подбрасывает версию, что на назначение Яковлева уполномоченным ВЦИК оказала влияние партия левых эсеров! При этом не будем забывать, что Касвинов выполнял политический заказ, когда писал свое псевдоисторическое исследование. Значит, его заказчикам, а ими могли быть только высокопоставленные люди советского руководства, было необходимо, чтобы в широком сознании утвердилась именно эта версия о действиях Яковлева.

    В советское время о Яковлеве больше всего сообщил Г. З. Иоффе. Он же впервые утвердительно дал его подлинное имя — Константин Мячин.[402] В своей второй книге о судьбе Царской Семьи, вышедшей в 1992 году, Иоффе дал еще более широкие сведения о Яковлеве-Мячине.[403]

    Но наиболее полно биография Мячина изложена в книге А. Н. Авдонина «В жерновах революции». Эта работа вроде бы окончательно признала, что за именем комиссара Яковлева скрывался большевик-подпольщик Константин Алексеевич Мячин.[404]

    Мячин вступил в РСДРП в 1904 году и был членом Боевой Дружины, действовавшей на Урале. На счету этих дружин десятки убитых и ограбленных людей, терактов, «эксов» и других насилий. О том, какими методами пользовался Мячин и ему подобные в борьбе «за светлое будущее народа», хорошо видно из собственных слов самого Мячина: «по отношению к врагу все средства были хороши и беспощадны, и его мнение о нас было безразличным».[405]

    Возглавлял эту террористическую деятельность Я. М. Свердлов, известный под псевдонимом «товарищ Андрей». Таким образом, Мячин и Свердлов знали друг друга с давних пор, причем первый выполнял прямые приказы второго. Для нашей темы это обстоятельство имеет крайне важное значение.

    После подавления революции 1905–1907 годов Мячин переходит на нелегальное положение и живет по поддельному паспорту на имя Василия Васильевича Яковлева. По этому паспорту в 1908 году Яковлев ездил в Женеву, где участвовал на совещании боевиков.

    В 1910 году Яковлев организует и осуществляет ограбление почтового отделения в г. Миассе. В ходе вооруженного налета было убито несколько полицейских, похищены ценности на десятки тысяч рублей. Яковлева усиленно ищет полиция. Сам Яковлев в это время встречается с ангажированным адвокатом А. Ф. Керенским, и тот обещает ему всяческое содействие в случае ареста. Этот факт также для нас чрезвычайно важен.

    Кроме того, Яковлев по фальшивому паспорту едет на Капри к Максиму Горькому и вместе с ним участвует в подготовке обращения «прогрессивных» писателей, в том числе и самого Горького, «к честным людям мира», в котором речь идет о защите революционеров. Факт личного знакомства Яковлева и Горького также имеет большое значение для нашего повествования. Во время Мировой войны находится за границей, по некоторым данным, в Германии.

    После Февральской революции в марте 1917 года Яковлев через Стокгольм возвращается в Россию. Здесь он сближается с активным эсером, членом Военной секции Петроградского Совета Мстиславским-Масловским, тем самым, что ездил в Царское Село «арестовать» Государя. Под опекой Мстиславского-Масловского Яковлев устроился в библиотеку Генерального штаба (где ранее работал Мстиславский) в Отдел хранения военно-технической литературы на иностранных языках. Затем Яковлев вошел в Инспекцию Петросовета по проверке содержания под арестом Николая II и сохранения этого режима в отношении бывшего Императора России как заместитель Мстиславского. То есть Яковлев ездил вместе с Мстиславским в Царское Село весной 1917 года![406]

    Яковлев принимает активное участие во всех акциях большевиков. Он выполняет важные и ответственные поручения во время Октябрьского переворота. 25 октября 1917 года Троцкий дает ему следующее поручение: «Тов. Комиссару Яковлеву. Военно-Революционный Комитет приказывает вам немедленно занять центральную станцию Штаба воздушной обороны и принять меры к контролю и распоряжению средствами связи этой станции. Председатель Троцкий».[407]

    После создания ВЧК Яковлев — член ее президиума, один из ближайших помощников Ф. Э. Дзержинского. В его удостоверении ВЧК за № 21 говорится: «Предъявитель сего Яковлев Василий Васильевич, товарищ Председателя Всероссийской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Председатель Комиссии Дзержинский».[408]

    Троцкий, когда пишет о переговорах с немцами в БрестЛитовске, упоминает, что в составе советской делегации был некто Яковлев. Велика вероятность, что это был именно Мячин. Сам Яковлев пишет о своем участии в организации переговоров в Брест-Литовске.

    Яковлев недолго пробыл в высших структурах Советской власти. Вскоре он тяжело заболел, а когда выздоровел, его направляют на Урал, который он хорошо знал. Но затем снова вызывают в Петроград, по другим сведениям, он поехал туда за оружием, и Свердлов лично дает ему поручение особой государственной важности — вывезти Царя из Тобольска.

    Таким образом, личность Мячина-Яковлева вполне определенна: это был террорист, убежденный большевик, никогда не изменявший движению, личный знакомый Свердлова, человек, находившийся если не в большевистском руководстве, то, во всяком случае, очень к нему близкий. При этом Яковлев, так или иначе, соприкасался со многими людьми, которые сыграли в судьбе Императора Николая II зловещую роль. Мог ли такой человек стремиться спасти Царскую Семью? Ответ на этот вопрос очевиден: он мог это сделать только в том случае, если бы такую задачу ему поставили бы в центре. Но центр ставил Яковлеву совершенно противоположные задачи.


    Задание Свердлова

    Как Яковлев оказался на приеме у Свердлова? Бытует версия, поддерживаемая рядом историков, что Яковлев оказался у Свердлова случайно, так сказать, проездом. Вот что пишет в своей книге уральский историк И. Ф. Плотников: «С начала 1918 года Мячин работал в Уфимской губернии. В начале апреля 1918 года, будучи в Москве (возвращался из служебной командировки по поручению руководства Уфимской губернии в Петроград), зашел к Свердлову, старому революционному сподвижнику. От него и получил неожиданное задание, связанное с судьбой Семьи Николая Романова».[409]

    Но в так называемом «Перечне эпизодов моей жизни», которые Яковлев написал в Соловецком лагере в 1931 году для своих партийных товарищей, Яковлев указывал: «Перевозка 25 миллионов руб. из Петрограда в Уфимский банк. Вызов тов. Свердловым в Москву. Поручение Совнаркома и ВЦИКа перевезти Романовых из Тобольска в Екатеринбург»[410] (выделено нами. — П. М.). То есть Яковлев вернулся в Уфу и был специально вызван Свердловым в Москву, чтобы дать ему задание о перевозке Царской Семьи.

    Яковлев вспоминал, что при встрече Свердлов задал Яковлеву шутливый вопрос: «Ну что, много людей перестрелял?», а затем сообщил о задании государственной важности. Любопытно, хотя это не относится напрямую к нашей теме, что в своих мемуарах и отчетах Яковлев приводит этот вопрос Свердлова именно как шуточный, и многие авторы тут же делают вывод о кровожадном настроении Свердлова уже при этой первой встрече с Яковлевым. Однако в своих черновиках Яковлев более подробно останавливается на причинах этого вопроса Свердлова о «пострелянных людях». Итак, в своих черновиках Яковлев пишет, что во время доставки хлеба из Уфимской губернии в Петроград он по существу настолько превысил свои полномочия и действовал настолько свирепо, что на него было подано множество жалоб на имя Свердлова. Поэтому, писал Яковлев: «Свердлов бросил мне фразу: „Ну, Антон, сознайся, сколько перестрелял народу за скорость доставки хлеба?“ Я сразу понял, что все перипетии нашей скачки и столкновения с самостийными отрядами ему хорошо известны».[411]

    Из приведенного выше отрывка видно, что на самом деле ничего «кроваво»-шутливого в вопросе Свердлова не было. И Яковлев со всей серьезностью воспринял его. Яковлев готовился оправдываться за свои действия, и только важное задание, которое Свердлов собирался дать Яковлеву, избавили его от этих оправданий.

    При этом Свердлов задал Яковлеву еще один вопрос весьма характерный: «Ты заветы уральских боевиков не забыл еще? Говорить должно не то, что можно, а то, что нужно».[412] Запомним эти слова Свердлова, они очень важны в понимании миссии Яковлева.

    Куда приказал Свердлов перевезти Царскую Семью? Сам Яковлев на этот вопрос отвечает категорично: Свердлов приказал отвезти Царскую Семью в Екатеринбург. Яковлев приводит слова Свердлова: «Совет Народных Комиссаров постановил вывезти Романовых из Тобольска пока на Урал». Об этом же пишет и Быков: «ВЦИКом было решено перевезти Романовых из Тобольска в Екатеринбург».[413]

    Зачем? А. Н. Авдонин пишет: «В записках Яковлева отсутствует причина вывоза Царской Семьи из Тобольска. Может, Свердлов ему этого не раскрыл, но, вероятнее всего, Яковлев вынужден был умолчать об этом. Даже сейчас, когда документы, связанные с этой перевозкой, стали известны, причина перевозки по-прежнему остается неясной».[414]

    Мы все-таки постараемся осветить эти неясные причины.


    Царская Семья как объект большой германской игры

    Первой вероятной причиной вывоза Царской Семьи из Тобольска могло быть личное стремление кайзера Вильгельма II спасти Императора Николая II и его Семью, которые, хотя и стали из-за войны врагами Германии, все же были его родственниками. Английский автор Энтони Саммерс в своей книге «Досье на Царя» приводит слова Вильгельма II, сказанные им в 1935 году уже в изгнании английскому генералу Уотерсу: «Я отдал приказ своему канцлеру попытаться установить контакт с правительством Керенского и сообщить ему, что в случае если даже волос упадет с головы русского императора, я возложу всю вину на него».[415]

    Неизвестно как реагировал Керенский на грозные слова кайзера, скорее, всего никак, ибо от немцев не зависел. Но вот пришедшие в октябре 1918 года к власти большевики от немцев зависели очень сильно. Вильгельму II не доставляло никакого труда отдать ясный и прямой приказ на выдачу ему Царской Семьи. Большевики не смогли бы ему в этом отказать. Ничего подобного ни кайзер, ни германское руководство не сделали. Более того, германцы отвергали любые попытки монархистов вмешаться в дело спасения Царской Семьи.

    Представитель германского командования при посольстве в Москве майор Ботмер писал в своем дневнике, что монархисты буквально не давали прохода немецким дипломатам и военным стремясь «излить сердце» и уговорить Германию «ввести в игру немецкие штыки», так же как это было сделано на Украине.[416] Но немцы оставались глухи к их мольбам. Они в первое время рассматривали большевиков исключительно, как своих ставленников и помогать собирались только им.

    В 1918 году, после убийства Царской Семьи, генерал Леонтьев, бывший командир 85-го Выборгского полка, носившего до войны 1914 года имя германского императора Вильгельма II, писал кайзеру в открытом письме: «Скажите, Ваше Величество, что Вы сделали для спасения этой семьи? Ведь не может быть сомнения, что если бы Вы только захотели, одного слова Вашего Мирбаха было достаточно, чтобы семья бывшего Царя охранялась большевиками пуще своего глаза, ибо ведь собственная жизнь для большевистских главарей тоже дорога. И где же могли бы они надеяться получить спасение в недалеком будущем, как ни под Вашей защитой, на Вашей земле? Вы могли спасти и не спасли!

    Вы не только не спасли гибнущих, но с Ваших уст не слетело и ни одного слова протеста или осуждения!

    Ни Вы, ни Ваши министры, ни ваши послы не нашли в своем немецком лексиконе подходящих выражений. Вы навеки связали свое имя с именами представителей позорнейшего периода русской истории Лениным и Троцким».[417]

    Конечно, обвинения Вильгельма II в личном стремлении убийства Царской Семьи, или даже подготовки такого убийства, не имеют под собой никаких доказательств. Тем более что Вильгельм II к началу 1918 года сам уже плохо владел всей полнотой власти. Во всяком случае, кайзер в изгнании пытался оправдаться в обвинениях в потворстве екатеринбургскому злодеянию и писал: «На моих руках нет крови несчастного Царя».[418]

    Однако эти слова являются неправдой, даже если Вильгельм II и верил в их искренность. 15 марта 1918 года датский король Христиан Х телеграфировал императору Вильгельму, с просьбой вмешаться в разрешение судьбы низвергнутого монарха и его Семьи. «Можешь ли ты что-либо сделать, чтобы облегчить судьбу этих, таких близких мне, людей?», — спрашивал в телеграмме датский король. Вильгельм II ответил немедленно. По словам германского императора, он понимает озабоченность короля Христиана судьбой «этой такой близкой ему Царской Семьи», и хотя он, кайзер, и его народ страдают от несправедливости некогда благожелательной России, ему бы хотелось обеспечить Царской Семье более достойное и надежное будущее. Однако тут же Вильгельм II указывает, что соображения реальной политики отодвигают соображения о человеколюбии. Его, Вильгельма, вмешательство невозможно, ибо оно может быть истолковано как стремление восстановить Романовых, что в данный момент нежелательно для Германии.[419] Кайзер предлагал датскому королю направить общее обращение скандинавских королей советскому правительству. Германский император сознательно обрекал судьбу Царской Семьи на полную зависимость от большевиков.

    Генерал Леонтьев абсолютно прав, когда обвиняет императора Вильгельма в том, что после 17 июля 1918 года с его уст не слетело ни одного обвинения в адрес большевиков, не говоря уже о стремлении их покарать. Наоборот, в своем последнем выступлении перед рабочими завода Крупа 11 сентября 1918 года Вильгельм II так отозвался о большевистском режиме: «Вы читали, что произошло в Москве: огромный английский заговор против нынешнего русского правительства[420] Демократический английский народ, управляемый парламентом, пробовал свергнуть ультрадемократическое правительство, которое русский народ признал, так как оно, это правительство, взяло за основу интересы своей родины, добилось мира, к которому оно призывало, между тем как англосаксы не хотят еще мира».[421]

    Напомним, что эти слова были сказаны германским императором спустя три месяца после злодейского убийства Царской Семьи.

    Но немцы не могли быть равнодушны к судьбе Царской Семьи по политическим соображениям. Немцы понимали, что заключенный с большевиками зимой 1918 года Брестский мир не принес им желаемого результата. Они понимали, что большевики это не русское правительство и что брест-литовский пакт есть в глазах всего мира пустая бумажка. Зинаида Гиппиус довольно точно почувствовала эти германские устремления. В своем дневнике за 14 апреля 1918 года она писала: «Мирбах не очень доволен „услуживающими“; (т. е. большевиками. — П. М.) он понимает, что они — не Россия; Германии хочется другого. Услуживающие по мановению германского пальца разорвали с союзниками окончательно и готовы на дальнейшие знаки преданности. А Германии мало. Мирбах уже закидывает удочки, обещая всякой приличной части России помочь создать власть, растерев большевиков в порошок, лишь бы только эта власть их и Брестский мир признавала. Даже в Брестском мире обещают уступочки! Но с большевиками им чрезвычайно не уютно».[422]

    Нужно было каким-то образом легализовать в глазах русского народа и мирового сообщества брестский сговор с большевиками. Эту легализацию могла обеспечить только законная русская власть, то есть Царь.

    Но немцы прекрасно знали непримиримую позицию Государя Николая II по вопросу Брестского мира. Знали они также, что Государь считал для России жизненно важным победоносное завершение войны. Того же мнения придерживалась и Государыня. В своем письме Вырубовой от 2/15 марта 1918 года она писала: «Боже как родина страдает! Знаешь, я гораздо сильнее и нежнее Тебя ее люблю. Бедная родина, измучали внутри, а немцы искалечили снаружи, отдали громадный кусок, как во времена Алексея Михайловича, и без боя во время революции. Если они будут делать порядок в нашей стране, что может обиднее и унизительнее, чем быть обязанным врагу — Боже спаси. Только они не смели бы разговаривать с Папой и Мамой (т. е. с Императором и Императрицей. — П. М.)».[423]

    Поэтому восстановление на престоле Императора Николая II было для немцев неприемлемым. Хотя имеются сведения, что немцы не оставляли надежду договориться с Государем и убедить его пойти на сепаратное соглашение с Германией, шантажируя его угрозой гибели его семьи. Издаваемый русскими монархистами журнал «Двуглавый орел» писал в 1927 году: «Незадолго до ужасного конца Государя ожидало великое испытание, испытание соблазном спастись изменою Родине. В Тобольск два раза приезжали под видом организации Красного Креста члены германской миссии и предлагали Государю подписать договор о сепаратном соглашении с Германией, обещая за это спасение Его и всей Его Семьи. Кто другой устоял бы перед таким соблазном?! „Скорее отрежут мне руку, чем подпишу позор России“, — отвечал Государь».[424]

    Другое дело, если бы на престоле оказался малолетний сын Николая II Цесаревич Алексей Николаевич. Сформированное вокруг него прогерманское правительство стало бы лучшим гарантом соблюдения германских интересов в России. Н. А. Соколов считал, что именно так и воспринимал Государь причины его увоза из Тобольска: «Наблюдая из своего заключения ход событий в России и считая главарей большевизма платными агентами немцев, Царь думал, что немцы, желая создать нужный им самим порядок в России, чтобы, пользуясь ее ресурсами, продолжать борьбу с союзниками, хотят через него дать возможность его сыну воспринять власть и путем измены перед союзниками заключить с ними соглашение. Такова была его мысль. Я думаю, что для всякого, кто пожелает вспомнить, в каких условиях произошел самый большевистский переворот в России, кто пожелает вспомнить, что весной 1918 года на ее территории гремели еще немецкие пушки, а генерал Гофман угрожал Петрограду, — мысль Царя родит не насмешку, а вызовет к себе серьезное отношение».[425]

    Кстати, эти устремления немцев в пользу Алексея Николаевича подтверждает Р. Вильтон: «Меры к восстановлению царской власти были приняты скоро после заключения Брест-Литовского договора; в апреле Свердлову было поручено устроить возвращение Государя и Цесаревича Алексея в Москву. Чтобы народ принял восстановление Династии, требовалось облечь таковое в торжественную обстановку. Кандидатом германцев был юный Алексей, который был бы более податлив их влиянию».[426]

    В пользу этого утверждения говорят и некоторые советские источники. Так, журнал «Красная Нива» в 1927 году называл автором возведения на престол Наследника Цесаревича при регентстве великого князя Павла Александровича генерала фон Гоффмана: «Гоффман, — писала „Красная Нива“, — ведя с нами переговоры, разрабатывал план реставрации монархии в России. Проект свержения советского правительства заключался в движении немецких войск на Смоленск-Москва-Петроград, причем с занятием этих пунктов предполагалось возведение на трон царевича, при регентстве великого князя Павла Александровича, с которым немецкое командование находилось в постоянных сношениях. Этот замысел Гофмана совпадал с планом Людендорфа, подготовившего короткий удар на Петроград».[427]

    Эти строки подтверждаются заметкой в газете «Вечерний час» от 29 ноября 1917 года. В этой заметке говорится, что бывший великий князь Павел Александрович был задержан петроградским военно-революционным комитетом и доставлен в Смольный. В Смольном великий князь провел четыре дня и был затем отпущен. «Как рассказывает один из постоянных посетителей Смольного, — говорилось в заметке — б. вел. кн. за все время пребывания своего в Смольном пользовался не только исключительным вниманием, но и особенным, странным для того места почетом. Его все без исключения, начиная с главы народных комиссаров, Ленина, называли не иначе как „ваше императорское высочество“. В распоряжении б. вел. кн. был свой штат, ему было представлено лучшее в Смольном помещение и подавалась лучшая пища. Ни о каких допросах не было и речи. В самой почтительной форме главари большевиков испрашивали у него аудиенции, причем аудиенции эти носили строго конституциональный характер и продолжались очень долго. Павел Александрович не был лишен свободы и из Смольного несколько раз выезжал, причем ему подавался лучший из автомобилей или великолепный открытый экипаж».[428]

    С. П. Мельгунов пишет, что «слухи о подготовляющейся реставрации были распространены повсюду в самых разнообразных кругах <…> Даже в большевистских концепциях монархическая реставрация становилась выходом из тогдашнего критического положения, в которое попала новая власть. Ей самой казалось, что она находится почти в тупике, и подчас вожди в интимных беседах не скрывали своего разочарования и своего пессимизма в будущем. Мой современник, подневными записями которого я пользуюсь постоянно для характеристики настроений эпохи революции, занес в свою летопись не сплетни, не стоустую молву, а подлинные разговоры близких Ленину людей о целесообразности в случае необходимости со стороны большевиков сдачи власти, восстановление в России монархии. Такая запись моим современником сделана в Москве 2-го декабря. А за несколько дней перед этим в дневник занесены слова знаменитого теоретика анархизма Кропоткина, что он слышал, что „большевики собираются посадить Алексея, а регентом Генриха Прусского“».[429]

    Безусловно, что среди германского руководства не было единого мнения по поводу возможности восстановления царского престола в России. В первую очередь это касалось военных. П. Н. Милюков писал в 1920 году: «В самой Германии не было единства по этим основным вопросам (т. е. вопросам будущего русской государственности. — П. М.). Большинство в рейхстаге не шло навстречу русским требованиям и, защищая немецкие требования, конечно, тем самым желало опираться на большевиков. Меньшинство, т. е. военная партия, смотрело на эти вопросы иначе, и, быть может, его точка зрения могла быть соглашена с русской. Но восторжествовала у них первая».[430]

    К середине весны 1918 года германское руководство все более опасалось за политическое будущее большевиков, чье положение становилось все более и более ненадежным. Немцы не могли не просчитывать вариант падения большевистской власти. Мирбах начинает предлагать Берлину налаживать связи с оппозиционными большевикам кругами правого «монархического» направления:[431]

    Немцы все чаще начинали задумываться, что будет, если большевизм падет, а также о том, какие силы придут к власти в случае его падения и в какой степени немцы смогут на них опираться. Немцы стали искать возможную замену Ленину. Эта замена должна была не только продолжить большевистскую политику Брестского мира, но и узаконить ее в глазах мирового сообщества. В противном случае германцы рисковали восстановить Россию в составе Антанты, что, безусловно, было бы с германской точки зрения безумием.

    Казалось бы, наиболее предпочтительным для немцев было восстановление подконтрольной им монархии. Это, с одной стороны, легализовало бы немецкие завоевания по Брестскому миру, а с другой — гарантировало установление в России прочного и законного порядка. К этому решению склонялось германское военное командование.

    Однако политические правящие круги Германии относились к восстановлению монархии в России отрицательно.

    Но нежелание германских политических кругов восстанавливать монархию вовсе не означает их безразличного отношения к тому, в чьих руках будет находиться Император Николай II и Наследник Цесаревич. Немцы были заинтересованы в том, чтобы они находились в поле их досягаемости. Германские высшие круги не могли не понимать, что даже свергнутый Император Николай II продолжал оставаться истинным Хозяином Земли Русской. Перевод Императорской Семьи, например, в Германию, в качестве почетных пленных, с одной стороны, означал окончательную победу Германии над Россией, а с другой — давал германцам возможность политических интриг и манипуляций вокруг русского Царя и его Наследника. «Поскольку „германофильские“ взгляды Николая II и Александры Федоровны были немцам хорошо известны, требовалось либо убрать Николая II, или вывезти его из ставшего опасным, не контролируемого немцами района», — пишут в своей книге Хрусталев и Буранов.[432]

    Интереснейшие сведения приводятся в книге доктора исторических наук Л. А. Лыковой. Она цитирует, впервые введенный научный оборот, текст следственного постановления Н. А. Соколова 1922 года. В этом постановлении Соколов пишет: «принимая во внимание общую политическую обстановку, в коей находилась Россия со времён переворота 25 октября 1917 года, нельзя не признать, что возможность со стороны немецкой власти, представленной в России в 1918 году послом Германии В. Мирбахом, попытки увоза из г. Тобольска Государя Императора путём требования предъявленного к названному Я. М. Свердлову, могла иметь место».[433]

    В. Л. Бурцев передал следователю Соколову свои показания, в которых утверждал, что из его беседы с одним из высокопоставленных сотрудников германского посольства в Москве ему, Бурцеву, известно, что «Мирбах обращался с категорическим требованием к Свердлову о привозе Государя Императора в Петроград».[434]

    Таким образом, высшая германская власть, включая императора Вильгельма II, дала тайный приказ большевикам вывезти Царскую Семью из Тобольска в Германию, скорее всего через Москву.

    В этой связи трудно не согласиться с историками Ю. А. Бурановым и В. М. Хрусталевым, которые утверждают: «В настоящее время с открытием архивов историки, так или иначе, обречены получить новую, возможно сенсационную информацию, в том числе и о позиции немецкого правительства в отношении судьбы Романовых».[435]

    Объективные данные свидетельствуют, что немцы знали о подготовке вывоза Царской Семьи из Тобольска, но для них было полной неожиданностью, что она оказалась в Екатеринбурге.

    Один из членов «Правого Центра» Д. Б. Нейдгарт, о котором мы будем еще говорить, свидетельствовал, что «ввиду того положения, которое занимали немцы с весны 1918 года в России, наша группа, в целях улучшения положения Царской Семьи, пыталась сделать все возможное в этом отношении через немецкого посла графа Мирбаха. По этому вопросу я сам лично обращался к Мирбаху раза три. В первый раз я был у него еще тогда, когда мы ничего не знали об отъезде Царской Семьи из Тобольска. В общей форме я просил Мирбаха сделать все возможное для улучшения Ее положения. Мирбах обещал мне оказать его содействие в этом направлении и, если не ошибаюсь, он употребил выражение „потребую“. Когда мы узнали об увозе Семьи, я снова был у Мирбаха и говорил с ним об этом. Он успокаивал меня общими фразами. На меня произвело впечатление, что остановка Царской Семьи в Екатеринбурге имела место помимо его воли. Исходило ли от него приказание о самом увозе Семьи из Тобольска в целях Ее спасения, я сказать не могу. Обещая мне сделать все возможное для улучшения положения Царской Семьи, граф Мирбах сказал мне приблизительно так: „Я не только от них (большевиков) потребовал, но и сопроводил требование угрозой“».[436] (подчеркивания наши. — П. М.)

    Следователь Соколов воспринимал эти слова Мирбаха как циничный ход покровителя большевистских палачей. Нам же представляется, что для Мирбаха остановка Императора и его близких в Екатеринбурге действительно была полной неожиданностью.

    Таким образом, версия о том, что поспешный вывоз комиссаром Яковлевым Императора Николая II из Тобольска был связан с немецким на то указанием, более чем вероятна. Но это лишь половина подлинной цели миссии комиссара Яковлева.

    Наиболее вероятной из них нам представляется желание германского руководства забрать у большевиков контроль за Царской Семьей в свои руки. По-видимому, в германских военных кругах, которые к концу войны играли все большую роль в правительстве Германии, пришли к выводу, что, независимо от будущего государственного устройства России, нахождение Императора и Наследника в их руках будет соответствовать интересам Германии. Генерал М. К. Дитерихс писал: «Во второй половине 1917 года и первой половине 1918-го политика Германии почти всецело сосредотачивается в руках „Верховного Командования“. В министерстве иностранных дел порой совершенно не было известно о тех политических задачах, которые задумывались и приводились в жизнь командованием».[437]

    Кроме того, здравомыслящая часть германского генералитета, типа фон Гоффмана, могла начать действовать в отношении вывоза Царской Семьи самостоятельно, без оглядки на правящую верхушку. Тем более что к концу войны германский генералитет становился все более самостоятельным. Генерал Мосолов в цитированных выше мемуарах пишет, что именно германские военные пытались оказать ему и другим русским монархистам организовать помощь Царской Семье. «Герцог Лейхтенбергский, — пишет Мосолов, — был нашим посредником в сношениях с германскими властями. Двоюродный брат баварского кронпринца, он имел свободный доступ к генералу Эйхгорну, начальнику оккупационных войск, и к генералу Гренеру, начальнику штаба.

    Немцы оказались очень предупредительными. Открыли нам кредиты и обещали предоставить в наше распоряжение пулеметы, ружья и автомобили».[438]

    Как мы помним, намерения германских военных вошли в противоречие с планами германской дипломатии, которая в лице графа Мумма отказала Мосолову в какой-либо помощи.

    В начале 1918 года никто не знал, куда качнется маятник истории. Немецкие военные, скорее всего, располагали какой-то весьма важной информацией об иностранных связях части большевиков, в том числе и на территории рейха, которые делали их крайне опасными для императорского строя в Германии. Допрошенный Соколовым в Париже А. И. Гучков показал, что в 1919 году в Берлине он встречался с рядом лиц, «принадлежащих к числу высших военных начальников Германии и, между прочим, с генералами Людендорфом, Гоффманом и адмиралом Гопманом. Как известно, генерал Людендорф играл у немцев выдающуюся роль как непосредственный помощник главнокомандующего всеми вооруженными силами Германии; генерал Гоффман был начальник штаба командующего русским фронтом Леопольда Баварского и главным представителем Германии при заключении Брест-Литовского мира; адмирал Гопман командовал германской эскадрой в Черном море. В беседах со мной все названные мной лица высказывались, что к весне 1918 года, увидев воочию характер деятельности большевиков в России, они ясно поняли опасность, угрожающую самой Германии, если большевики останутся долее у власти. Они настаивали перед своим правительством на необходимости свержения большевиков и создания в России правительства порядка, не враждебного Германии».[439] (Подчеркивания наши. — П. М.)

    Заметим время выработки этого плана германских военных — весна 1918 года, т. е. время экспедиции комиссара Яковлева. О том, что подобный план мог существовать у военных, подтверждает и генерал Дитерихс: «Конечно, если такой план существовал, то он исходил исключительно из недр различных политиканствующих бюро германского военного командования».[440]

    К этому же времени относится еще одно весьма важное показание П. Н. Милюкова: «Я не могу Вам ничего сказать по поводу того, что у немцев было определенное лицо, кандидатуру которого они желали бы видеть на русском Престоле. Но в результате всех обсуждений, всех переговоров с ними и в результате бесед моих с Гурко у меня отложилось тогда в памяти, что немцы или желали, или даже пытались реально спасти Царя и Наследника, причем я лично усматривал тогда в этом и политическое значение — их нежелание, чтобы какие-либо элементы, враждебные им, воспользовались личностью Николая Александровича и Его Сына. (…) Припоминаю, тогда говорилось, что с таким „требованием“ обращался к большевикам или должен был обратиться Мирбах. Слухи о желании Мирбаха спасти Царя и Наследника шли из Москвы».[441]

    Упоминание Москвы в данном контексте чрезвычайно важно. Именно отправкой в Москву будет объяснять Яковлев вывоз Царской Семьи из Тобольска.


    Игра Свердлова

    Если предположить, что немцы отдали приказ о перевозе Царя в Москву, то, скорее всего, они бы адресовали его Ленину как главе Совета Народных Комиссаров, так как, во-первых, из всех большевистских руководителей Ленин был наиболее тесно связан с немцами и имел хорошие личные отношения с Мирбахом, а во-вторых, Ленин представлял исполнительную власть, то есть силу, способную к действию. Если предположить, что Ленин получил такое распоряжение от немцев, он должен был создать отряд для перевозки Императора под руководством надежного человека и снабдить его мандатом.

    Здесь мы вынуждены остановиться и сказать два слова о мандате комиссара Яковлева. Во-первых, до сих пор неизвестно, что было написано в этом мандате и кем он был подписан? История об этом умалчивает, непонятно, существует ли сегодня сам подлинник этого документа. Сам Яковлев утверждал, что оригинал мандата был им «своевременно возвращен лично тов. Свердлову» по окончании операции по перевозу Царя в Екатеринбург.[442]

    Что же касается текста мандата, то в черновиках своих воспоминаний Яковлев писал, что «в мандате ввиду конспирации не упоминалось ни о бывшем Царе, ни о Тобольске».[443] Яковлев пишет, что в мандате говорилось, что «товарищ В. В. Яковлев назначается Совнаркомом и ВЦИКом чрезвычайным комиссаром на время специального поручения. Все обязаны исполнять его распоряжения. За неисполнение приказаний — расстрел».[444]

    По поводу подписей в мандате Яковлева вообще много непонятного. Так, сам Яковлев в своих черновиках пишет, что когда он пришел к Свердлову за бумагами, тот позвонил Аванесову и спросил: «Как бумаги Яковлева? Готово? Хорошо. Подпись Ильича? Сам пойду». Потом, обращаясь к Яковлеву, сказал: «Пока посиди, сейчас вернусь». «Минут через двадцать, — продолжает Яковлев, — он вернулся обратно: „Иди к товарищу Аванесову и закончи остальное“. У товарища Аванесова я должен был зарегистрировать бумаги, не выпуская из рук. Товарищ Свердлов поставил свою подпись и вручил мне мандат».[445]

    В письме к И. В. Сталину 15 марта 1928 года Яковлев писал, что мандат был подписан «товарищем Лениным».[446]

    В том же 1928 году в перечне документов Яковлев пишет об имеющейся у него копии мандата «за подписью Ленина, Свердлова и Аванесова».[447]

    Полковник Е. С. Кобылинский свидетельствует, что мандат Яковлева был подписан Свердловым и Аванесовым.[448] Можно предположить, что Кобылинский не помнил все обстоятельства предъявления Яковлевым своих мандатов. Но странно при этом, что Кобылинский забыл фамилию председателя Совнаркома Ленина, но запомнил фамилию секретаря ВЦИК Аванесова.

    Тем временем главной действующей фигурой в перевозке Царской Семьи в Екатеринбург стал не Ленин, а Свердлов. Весьма интересные сведения приводятся в книге австрийского исследователя Э. Хереш «Николай II». Несмотря на то что труд Хереш изобилует ошибками и неточностями, касающихся русской истории, ее работа весьма ценна своими находками в архивах Германии и Австрии. Поэтому для нас особенно ценно утверждение Хереш, что весной 1918 года граф Мирбах имел встречу со Свердловым. Мирбах заявил Свердлову, что «хочет увидеться с бывшим Царем». Далее Хереш начинает рассуждать за Мирбаха, почему тот хотел встретиться с Государем, якобы кайзер Вильгельм хотел, чтобы Николай II поставил свою дополнительную подпись под Брестским миром. Но нам важен сам факт: Мирбах требовал встречи с Императором Николаем II, и притом в Москве, так как Хереш дальше продолжает: «Свердлов пошел навстречу желанию Мирбаха и сказал, что распорядится доставить Николая II в Москву».[449]

    Тем не менее вместо Москвы и Петрограда Царская Семья была доставлена в Екатеринбург, где была убита. Более того, Свердлов изначально приказывал Яковлеву везти Императора в Екатеринбург. В чем же заключается причина этого противоречия?

    По нашему глубокому убеждению, Свердлов был представителем интересов тайного заграничного сообщества, или сообществ, чьи структура и роль в русской революции до конца не известны. В своей деятельности Свердлов руководствовался в первую очередь не интересами большевистского правительства, а интересами тех сил, которые поставили его у власти. Передача немцам Царской Семьи была даже в какой-то степени выгодна для большевиков, так как делала из них «гуманных спасителей» Царской Семьи и давала им прекрасную возможность после своего поражения скрыться в той же Германии, да и в любой другой стране.

    Но то, что было выгодно для большевиков как правительства, было совершенно противно Свердлову. Свердлов давно стремился перевезти Императора Николая II из Тобольска в какой-нибудь подконтрольный ему город. Первые пробные шары были запущены большевиками еще до своего прихода к власти. 2 ноября 1917 года Петроградский Военно-Революционный Комитет заслушал сообщение Э. К. Дрезена «о содержании семьи Романовых в Тобольске». Вскоре по Петрограду с явно провокационной целью стали распространяться слухи о том, что «Николай Романов бежал из Тобольска». Большевикам пришлось даже давать опровержение этим слухам, в частности опровержение давал В. Д. Бонч-Бруевич.[450]

    В феврале 1918 года, когда в ответ на отказ Троцкого согласиться на первые германские условия мира немецкие войска начали свободное наступление в сторону Петрограда, газета «Известия» писала: «Германский император идет походом на русскую революцию. Сердца Романовых в Тобольске радостно бьются при известиях о продвижении немецких войск. Мы говорим: необходимы экстренные меры. Необходимо перевезти Романова в надежное место. Необходимо целиком лишить его свободы сношений с кем бы то ни было. Необходимо заключить его в тюрьму и немедленно назначить суд над ним».[451]

    Напомним, что «Известия» являлись органом Советов, то есть подчинялись ВЦИКу, главой которого был Свердлов.

    Почти не приходится сомневаться, что, получив немецкое приказание перевезти Императора Николая II в Москву, Свердлов задумался, как это приказание не выполнить. Для этого надо было не довезти Царскую Семью до Москвы, спрятав ее в одном из российских городов.

    Безусловно, что из всех городов для Свердлова более всего подходил Екатеринбург.

    Екатеринбург был вотчиной Свердлова еще со времен революции 1905–1907 годов и находился под полным контролем его ставленников. Поэтому понятно, почему Свердлов выбрал именно Екатеринбург для перевоза в него Царской Семьи.

    Таким образом, если следовать дальше нашей версии, дав Мирбаху свое согласие на перевоз Императора Николая II в Москву, Свердлов приступил к немедленной подготовке своего плана, целью которого было недопущение перевоза Императора именно в Москву. А. Г. Белобородов писал в своих воспоминаниях: «Насколько я помню теперь, мы, уральцы, представляли дело таким образом: Николай и его Семья должны быть перевезены на Урал. Этим совершенно устраняется возможность к побегу. Кроме того, если бы друзья Николая с германской стороны захотели его от нас оторвать, у нас остаются тысячи возможностей его ликвидировать в процессе отправки».[452]

    Эти слова Белобородова лишний раз доказывают связь между перевозом Царской Семьи на Урал и немецкими планами ее перевоза в Москву. Стремясь не допустить этого, Свердлов был вынужден пойти на хитроумный ход.

    Вполне вероятно, что, понимая всю опасность того, что Государь и его Семья могут оказаться в руках другой силы и он, Свердлов, будет лишен возможности исполнить в отношении них свои преступные намерения, Свердлов задумал вывезти Царскую Семью силами уральских отрядов, списав всю ответственность за случившееся на их «самостоятельность».

    В Тобольск был отправлен Екатеринбургский отряд. Кроме того, туда же из Омска вышел Омский отряд, а из Тюмени — Тюменский. Появление этих отрядов, больше похожих на банды, было обставлено таким шумом, что известие об их появлении дошло даже до Государя, который записал в своем дневнике 22 марта: «Утром слышали, как уезжали из Тобольска тюменские разбойники-большевики на 15 тройках, с бубенцами, со свистом и с гиканьем. Их отсюда выгнал Омский отряд!»[453]

    Яковлев пишет в своих воспоминаниях, что «екатеринбургские комиссары пытались войти в соглашение с охраной Романовых и перевезти их в местную тобольскую тюрьму. Однако охрана категорически отказалась исполнить просьбу Уральского и Тобольского Советов».[454]

    На самом деле на позицию Отряда особого назначения повлиял полковник Кобылинский, который заявил, что в случае перевода Царской Семьи в тюрьму всему отряду придется отправляться нести службу туда же. Эта перспектива не обрадовала солдат охраны, и они выступили против Совета. Между тем Екатеринбургский, Омский и Тюменский отряды враждовали друг с другом. Свердлову становилось понятно, что над его планами нависла серьезная опасность. Нужно было срочно брать ситуацию в свои руки.

    9 апреля власть в Тобольске сосредотачивается в руках бывшего матроса, большевика П. Д. Хохрякова. Весной 1918 года Хохряков был послан в г. Тобольск. Кем он был послан и зачем? И. Ф. Плотников пишет, что Хохряков был послан в Тобольск Ш. И. Голощекиным, «для контроля над положением в городе, губернии и овладения Царской Семьей».[455]

    Хохряков был известен тем, что во время Февральской революции принял личное участие в убийстве офицеров, а после прихода к власти большевиков служил в карательных отрядах ЧК. Было бы смешно думать, что Кобылинский отдаст Царскую Семью в руки таких людей, как Хохряков, не скрывавшего своих намерений в отношении Царской Семьи. Но приезд в Тобольск Екатеринбургского, Омского и Тюменского отрядов, по нашему мнению, был призван сыграть как раз совершенно противоположную роль: а именно встревожить руководство Отряда особого назначения, что им вполне удалось сделать. Яковлев позднее писал: «Атмосфера в городе создалась самая напряженная. Отряды Омский и Екатеринбургский оспаривали друг у друга права на бывшего Царя и в то же время продолжали вымогательства, пускаясь на всевозможные средства. У отряда особой охраны составилось впечатление, что Николая Романова хотят завоевать, готовились к обороне».[456]

    В этом докладе Яковлев лишний раз подтверждает наши предположения о характере и сущности действий «самостоятельных» уральских отрядов: они создали в Тобольске «самую напряженную атмосферу».

    Между тем, наряду со взятием под контроль ситуации в Тобольске, Свердлов в Москве продолжал вести двойную игру: на словах уверяя немцев, что им предпринимается все для перевозки Царя в Москву, он на самом деле готовил его перевоз в Екатеринбург.

    О том, что Царь должен был быть перевезен в Москву, видно из отчета о заседании Президиума ВЦИК, состоявшемся 1 апреля 1918 года, по поводу положения дел в Отряде особого назначения. Во 2-й части постановления говорилось: «II. Поручить Комиссару по военным делам немедленно сформировать отряд в 200 человек (из них 30 чел. из партизанского отряда ЦИК, 20 чел. из отряда левых с.-р.) и отправить их в Тобольск для подкрепления караула и в случае возможности немедленно перевести всех арестованных в Москву. (Настоящее постановление не подлежит оглашению в печати)».[457] (Подчеркивание наше. — П. М.)

    Но уже 6 апреля 1918 года состоялось новое заседание ВЦИК, на котором рассматривался вопрос «о бывшем Царе Николае Романове». Президиум ВЦИК вынес решение: «В дополнение к ранее принятому постановлению поручить т. Свердлову снестись по прямому проводу с Екатеринбургом и Омском о назначении подкрепления отряду, охраняющему Николая Романова и о переводе всех арестованных на Урал».[458]

    Отметим здесь, что постановление о перевозе Царя в Москву не подлежало оглашению, а вот о перевозе его в Екатеринбург на Урале знали все. Таким образом, Свердловым изначально создавалась конфликтная ситуация.

    Внешне же советское руководство делало все, чтобы создать видимость выполнения приказа Мирбаха. Еще зимой 1918 года начинается кампания о вывозе «Николая Романова» из Тобольска для предания его суду. 29 января 1918 года Совнарком рассматривает вопрос «О передаче Николая Романова в Петроград для предания его суду». 20 февраля 1918 года Совнарком вновь возвращается к этому вопросу: «Поручить Комиссариату Юстиции и двум представителям Крестьянского съезда подготовить следственный материал по делу Николая Романова. Вопрос о переводе Николая Романова отложить до пересмотра этого вопроса в Совете Народных Комиссаров. Место съезда не предсказывать пока».[459]

    Если следовать версии о германском приказе в деле вывоза Царской Семьи, то перевод Царя из Тобольска в одну из столиц для суда над ним должен был оправдать действия большевиков в глазах своей партии. Вопрос о месте суда над Императором Николаем II также весьма интересен и имеет, по нашему мнению, прямую связь с планами Свердлова. Изначально суд над Императором Николаем II предполагалось провести в Петрограде, затем суд увязывался с созывавшимся V съездом Советов без указания места его проведения, затем в апреле Свердлов официально заявлял, что Императора должны доставить в Москву для суда над ним.

    Одновременно Свердлов изначально создавал миф о якобы самостоятельных действиях уральских властей в отношении Царской Семьи. Эта ложь о своеволии уральцев будет объяснением и злодеяния 17 июля 1918 года. Вот что говорил Свердлов Яковлеву: «Мы, большевики, в правительстве никогда не забываем о Тобольске и придаем наиважнейшее значение извлечению Царской Семьи из Тобольска без особого шума. Но там сложилась нездоровая атмосфера, потому что чекистские военные отряды наперебой стремятся оторвать Царскую Семью от охраны, без всяких полномочий и указаний со стороны правительства Советской России. Из-за этой возни Николай II уходит из поля зрения Москвы. Нужен большой такт, чтобы наладить хотя бы кажущиеся хорошие отношения с царским охранением и добиться их добровольного согласия увезти Царскую Семью в наше распоряжение». На вопрос Яковлева, почему уральцы не совершат перевозку Семьи сами, Свердлов ответил: «Они испортили все дело своей бестактностью, и теперь, кто бы от них ни приехал, это только вызовет в охране озлобление и недовольство. Нужно нейтральное лицо, не связанное с Екатеринбургом».[460]

    Эти слова, по нашему убеждению, являются ключевыми в объяснении действий уральских отрядов и цели поездки в Тобольск именно Яковлева. Мы уже говорили и поговорим подробно об этом еще ниже, что к апрелю 1918 года Свердлов полностью контролировал ситуацию на Урале. Никаких самостоятельных действий без его ведома ни Голощекин, ни Белобородов, ни тем более Хохряков с Заславским предпринимать не могли. Говоря о том, что уральские отряды действуют по «своей инициативе», Свердлов лгал. Организуя и посылая в Тобольск банды «самостоятельных уральцев», он преследовал цель создать вокруг Царской Семьи тревожную обстановку, вызвать у охраны «Дома Свободы» страх за судьбу Царственных Узников.

    На этом фоне приезд вежливого интеллигентного официального представителя правительства комиссара Яковлева, имевшего мандаты от первых лиц большевистского руководства и, безусловно, их предписание перевезти Царскую Семью в Москву или Петроград должен был дезориентировать и Кобылинского, и Отряд особого назначения и облегчить им выдачу Царской Семьи только Яковлеву, а не кому другому.

    Для этого Свердлов срочно вызвал к себе Яковлева и дал ему соответствующие указания. В чем же они заключались, эти указания? По нашему мнению, отправляя Яковлева в Тобольск, Сверлов объяснил ему немецкие требования. Он также сказал Яковлеву, что официально тот должен придавать всей операции особую таинственность, но при этом сделать так, чтобы до Царской Семьи и ее окружения дошла бы информация, что Государя собираются увезти в Москву, а затем за границу. Однако при этом Яковлев должен был знать, что на самом деле Император должен быть доставлен в Екатеринбург и сдан местным властям. При этом Яковлев наверняка был предупрежден и о том, что вокруг его экспедиции будут различные провокации, вплоть до угрозы нападения. При этом Яковлев должен был играть роль человека, всеми силами стремившегося выполнить задание Свердлова, но не сумевший этого из-за противодействия «своевольных» уральцев.

    Именно этим вызваны слова Свердлова «говорить должно не то, что можно, а то, что нужно».

    Состоявшийся между Свердловым и Яковлевым разговор чрезвычайно важен, поэтому мы приведем его практически полностью.

    «Во время остановки в Москве я явился к Председателю ВЦИК тов. Свердлову, с которым работал вместе еще в дореволюционное время в подполье на Урале и в Петрограде.

    — У меня к тебе секретный разговор. Сейчас мне некогда. Ты пойди пока на заседание ВЦИКа, а после приходи ко мне в кабинет, и я тебе скажу, в чем дело. Да, кстати, ты заветы уральских боевиков не забыл еще? Говорить должно не то, что можно, а то, что нужно, — заграница из тебя это еще не вытравила? Это я спрашиваю потому, что я буду говорить с тобой — знаем ты да я, понял?

    И он ушел.

    После я узнал, что в это время у него происходило совещание по этому вопросу с тов. Лениным.

    — Ну, дело вот в чем, — прямо и решительно приступил к делу Свердлов. — Совет Народных Комиссаров постановил вывезти Романовых из Тобольска пока на Урал.

    — Каковы будут мои полномочия?

    — Полная инициатива. Отряд набираешь по своему личному усмотрению. Поезд специального назначения. Мандат получишь за подписью товарища Ленина и моей, с правами до расстрела, кто не исполнит твоих распоряжений. Только… уральцы уже потерпели поражение. Как только были получены сведения о подготовке побега Романовых, Екатеринбургский Совет отозвал туда свой отряд и хотел увезти Романовых — ничего не вышло, охрана не дала. Омский Совет со своим отрядом тоже ничего не смог сделать. Там теперь несколько отрядов и может произойти кровопролитие.

    — А как велики силы уральских отрядов и охраны Царя? — прервал я Свердлова.

    — Приблизительно около 2000 человек. Охрана около 250 человек. Там такая каша, надо ее скорее расхлебать. В Москве у нас недавно был представитель охраны некто Матвеев. Жаловался на положение, на безденежье, на враждебное к ним отношение некоторых отрядов. Тебе предстоит это все уладить. А самое главное — это то, что ты должен выполнить свою миссию чрезвычайно быстро. Скоро будет распутица, и если тронется лед, тогда придется отложить перевозку до установки пароходного сообщения с Тюменью, а это ни в коем случае нежелательно. Понял теперь, в чем твоя задача?

    — А разве охрана отказалась выдать Романовых? — спросил я.

    — И да, и нет, — сказал Свердлов. — Там, во всяком случае, положение очень серьезное. Верить охране нельзя. Большинство — из офицерского состава. Мне удалось убедить Матвеева, что Романовых нужно вывезти оттуда, и я сказал ему, что мы немедленно командируем туда своего чрезвычайного комиссара. Матвеев уехал и предупредит об этом охрану. Уральскому Совету я сообщу о твоем назначении. В Омский Совет я дам тебе письмо, и ты его немедленно и с верным курьером отправишь в Омск к председателю тов. Косареву. Все уральские и омские отряды будут в твоем распоряжении, а также и Тобольский гарнизон. В Тобольск я дам специальную телеграмму, а приедешь — предъявишь свой мандат. Все это тебе пригодится. В Тобольске, говорят, скопилось в большом количестве белое офицерство. Имей это в виду. С солдатами охраны нужно рассчитаться. А деньги у тебя есть?

    — Пять миллионов.

    — Хорошо, — продолжал Свердлов, — возьмешь с собой сколько нужно. Итак, запомни твердо: Совет Народных Комиссаров назначает тебя чрезвычайным комиссаром и поручает тебе в самый кратчайший срок вывезти Романовых из Тобольска на Урал. Тебе даются самые широкие полномочия — остальное должен выполнить самостоятельно. По всем вопросам, касающимся перевозок, обращайся исключительно лично ко мне. Вызывай по прямому проводу: Москва, Кремль, Свердлов. — Одновременно с мандатом тов. Свердлов вручил мне несколько писем: председателю Омского Совета тов. Косареву, Уральскому Совету и Тобольскому (в мандате ввиду конспирации не упоминалось ни о Царе, ни о Тобольске).

    — Теперь все, — обратился ко мне Свердлов. — Действуй. Когда едешь? Сейчас? Хорошо. Ну, помни, что я тебе сказал. Действуй быстро, энергично, иначе опоздаешь.

    Чтобы окончательно убедиться в правильности понятых мною инструкций, я спросил:

    — Груз должен быть доставлен живым?

    Тов. Свердлов взял мою руку, крепко пожал ее и резко отчеканил — Живым. Надеюсь, выполнишь мои инструкции в точности. Все нужные телеграммы уже отправлены. Действуй конспиративно. Ну, прощай».[461]

    Какие выводы мы можем сделать из этого разговора Яковлева со Свердловым, хотя наверняка Яковлев привел его не полностью и утаил какие-то очень важные его детали?

    Первое это то, что Свердлов рисует заранее лживую остановку в Тобольске. Слова Свердлова: «Верить охране нельзя. Большинство — из офицерского состава» всерьез воспринимать нельзя. Так же как нельзя принимать всерьез информацию Свердлова «о попытке Романова бежать». Никакого сосредоточения в Тобольске «белого офицерства» не было. Вообще миф о «побеге» Царской Семьи и «заговоре» вокруг нее нагнетался уральскими большевиками, и можно быть абсолютно уверенным, что они это делали с ведома Свердлова. Так, 24 апреля 1918 года заместитель председателя Уральского облсовета Б. В. Дидковский послал Свердлову телеграмму, в которой почти дословно повторял собственные слова Свердлова, сказанные за две недели до этого Яковлеву: «Все в руках офицеров».[462] Мы рассматривали выше состав Отряда особого назначения и видели, что офицеров там было немного, а большинство оставшихся солдат были настроены равнодушно, а иногда и враждебно к Царской Семье. Причем сам Яковлев в отчете о перевозе Царя, сделанном им в мае 1918 года, сообщал: «Николай Романов находился (в Тобольске. — П. М.) под охраной особого отряда, состоявшего из наиболее надежных, опытных в боевом деле солдат. Отряд особой охраны имел распоряжение ЦИК не выдавать Николая Романова никому без его разрешения».[463] И тем не менее определенная опасность того, что Кобылинский может не выдать Царскую Семью, а солдаты его в этом поддержат, у Свердлова была. Но не она, как нам кажется, была главной причиной беспокойства Свердлова.

    Главной причиной его беспокойства было то, что кто-то может помешать его планам о вывозе Императора из Тобольска. Вывоз Царской Семьи из Тобольска представлялся Свердлову делом настолько сложным, что он направляет для этого проверенного своего подручного Яковлева. При этом Свердлов торопит Яковлева «Действуй быстро и энергично, иначе опоздаешь», — говорит он ему. Опоздать с чем или куда? Ответ на этот вопрос может быть только один: какая-то сила могла опередить Яковлева и захватить Царскую Семью раньше, чем это сделает Яковлев. Что это была за сила? Объективные факты говорят, что этой силой могли быть только немцы и их русские сторонники. Немцы могли почувствовать или подозревать, что Свердлов ведет какую-то свою игру, и послать своих людей в Тобольск. Вполне возможно, что немцы посылали отряды русских монархистов, выполнявших их задания и раньше, и вполне возможно, что какие-то прогерманские силы были сосредоточены недалеко от Тобольска и ждали немецких приказов по поводу Царской Семьи. Татьяна Мельник-Боткина вспоминает, что зимой 1918 года в Тобольск вошел «красноармейский» отряд: «Однажды мы все были свидетелями появления многих троек с бубенцами, в которых сидели по двое-трое человек солдат. В тот же день страшная весть разнеслась по Тобольску: „Красноармейцы“. Действительно, это был отряд из 50 человек. Начальниками их были два молодых офицера, местные жители, хорошо известные в Тобольске: один Демьянов, выгнанный из семинарии, про которого говорили, что он был мальчишкой скверного поведения, другой — корнет Дегтярев, появление которого в числе красноармейцев всех страшно поразило. Дегтярев был сирота, чуть ли не родственник одного из тобольских губернаторов и известный с гимназической скамьи своим монархическим направлением. При поступлении в Петроградский университет он был членом Союза Михаила Архангела и вдруг появился в роли красногвардейца. Но по его поведению было видно, что он такой же красногвардеец, каким был прежде.

    За все время пребывания в Тобольске этот отряд красногвардейцев не произвел ни одного обыска, не сделал ни одного расстрела, не замешался ни в одну скандальную историю. Когда же приехал какой-то особенно грозный отряд из Тюмени, приступивший кормить себя в этом клубе даром, то Дегтярев со своим отрядом потребовал их удаления, а так как дегтяревский отряд поддержал „отряд особого назначения“, то те на другой же день покинули Тобольск.

    Наш знаменитый организатор говорил, что Дегтярев, в их кругу, совершенно открыто говорил о своем монархическом направлении, показывая даже какие-то бумаги от омских монархических организаций; по словам того же организатора, был какой-то случай в Тобольске, когда Дегтяреву удалось, благодаря своему высокому положению начальника красногвардейцев, спасти жизнь Царской Семье».[464]

    Действия и состав этого отряда удивительно напоминают методы действий Б. Н. Соловьева и «Маленького-Маркова». Вполне возможно, что и они выполняли немецкие задания.

    Таким образом, для Свердлова отряды, руководимые немцами, могли представлять серьезную и единственную опасность. Именно так можно воспринимать слова Свердлова, сказанные Яковлеву об особой сложности данного ему задания.

    Однако задание Яковлева, данное ему Свердловым, носило изначально двойственный характер: одна часть задания была ложной и предназначалась для немцев и, может, части большевистского руководства, другая была подлинной, абсолютно секретной и касалась только Свердлова лично. По первому заданию Яковлев якобы должен был везти Царя в Москву, а на самом деле он должен был вывезти всю Царскую Семью в Екатеринбург. При этом уральские большевики были ознакомлены только с постановлением президиума ВЦИК от 6 апреля 1918 года, то есть о том, что Император Николай II должен содержаться в Екатеринбурге. По-видимому, только Ф. Голощекин знал о существовании постановления от 1 апреля, то есть о том, что Императора следует отвезти в Москву. В этой двусмысленности изначально была заложена конфликтная ситуация между Яковлевым и уральцами, которую сознательно создал Свердлов. Ниже мы увидим, как он воспользовался ею.

    Эта двусмысленность стала причиной того, что действия и личность Яковлева вызвали глубокую подозрительность Уральского Совета и командиров уральских отрядов, которые заподозрили Яковлева в предательстве революции. Этому способствовал также и мандат, выданный Яковлеву, где «в целях конспирации» не сообщалось ничего «ни о Царе, ни о Тобольске». Конспирация была настолько полной, что Яковлев, набирая людей в свой отряд, «не только красноармейцам, но даже своим помощникам не говорил ни о месте, ни о цели поездки». А ведь это были в основном его бывшие товарищи по террористическим группам 1905 года, то есть люди хорошо Яковлеву известные и проверенные.

    Свердлов чрезвычайно спешил с выполнением задания. Причину этого Свердлов называет сам: начнется распутица и придется ждать пароходного сообщения до Тюмени, что очень не желательно. Почему? Потому что при варианте сухопутного перевоза Царской Семьи Свердлов мог объяснить остановку Царя в Екатеринбурге «своеволием» уральцев, которые остановили поезд, перевели стрелки, захватили состав и т. д. и не дали ему проехать в Москву, а объяснить аналогичное при речной перевозке — намного труднее. Кроме того, дальнейшее пребывание Царской Семьи в далеком Тобольске, при совершенно неясном будущем для большевиков и угрозе отпадения Сибири от Советов, грозило провалом планам Свердлова.

    Особого внимания заслуживает то обстоятельство, что Свердлов предупреждает Яковлева о том, что о сути яковлевской миссии знают лишь Свердлов и он. В этой связи упоминание Яковлевым, что Свердлов перед началом разговора с ним беседовал с Лениным по поводу перевозки Царя, вызывает большие сомнения. Яковлев словно хочет убедить читателя, что это было не личное задание Свердлова, а задание советского правительства, главой которого был Ленин. Почему же тогда, если, по словам Свердлова, задание Яковлеву дал СНК, с ним беседовал не Ленин, а Свердлов, и почему информацию по ходу выполнения этого задания Яковлев должен был предоставлять не Ленину, а лично и только Свердлову?

    Для подготовки миссии Яковлева в Тобольск прибыл тайно Хохряков вместе с некоей большевичкой Татьяной Наумовой, которая была уроженкой Тобольска. «Павел с Наумовой, — пишет Столяренко, — прибыли в Тобольск. Решено было действовать хитростью. Всем знакомым Таня сообщала, что привезла жениха. Постепенно с помощью друзей Наумовой удалось установить необходимые связи. Только после этого из Екатеринбурга прибыла группа красногвардейцев во главе с комиссаром А. Д. Авдеевым и трое рабочих Надеждинского завода».[465]

    Официально целью Хохрякова было установление контроля над Тобольском. Казалось бы, это ему вполне удалось: он был избран председателем городского Совета. Это обстоятельство еще раз доказывает всю несостоятельность утверждений, что будто бы вся власть в Тобольске находилась в руках меньшевиков и эсеров. Будь это так, оголтелый большевик Хохряков никогда бы не стал главой Совета. Но вот что странно, как только Яковлеву удалось организовать вывоз Царя из Тобольска, как Хохряков немедленно оставил свой пост и покинул Тобольск! Значит, истинная цель его приезда в город была не установление контроля над городом, а организация вывоза из него Царской Семьи. Как только Свердлов получил известие о том, что Хохряков стал председателем Совета, он посылает в Екатеринбург телеграмму: «Дорогие товарищи! Сегодня по прямому проводу предупреждаю вас о поездке к вам тов. Яковлева. Мы поручили ему перевезти Николая на Урал. Наше мнение: пока поместите его в Екатеринбурге. Решите сами, устроить его в тюрьме или же приспособить какой-нибудь особняк. Без нашего указания из Екатеринбурга никуда его не увозите. Задача Яковлева — доставить Николая в Екат./бург/ живым и сдать его Пред. Белобородову или Голощекину. Яковлеву даны самые точные и подробные инструкции. Все, что необходимо, сделайте. Сговоритесь о деталях с Яковлевым. С тов. приветом, Свердлов».[466]

    Таким образом, в тексте телеграммы ясно сказано, что Государь должен быть доставлен в Екатеринбург живым. (Заметим, что речь идет только об Императоре Николае II и ни слова о его Семье.) И. Ф. Плотников утверждает, что, давая вышеприведенную телеграмму, Свердлов лгал, так как хотел, чтобы Царь был убит по дороге уральцами, а вся ответственность при этом легла бы на Яковлева. «Обратим внимание на то, — пишет он, — что согласно телеграмме миссия Яковлева сводилась к доставке бывшего Царя в Екатеринбург. На деле задание и полномочия, данные ему в Москве на словах и по мандату, были куда обширней. В такой противоречивости в официальном определении роли уральского руководства, с одной стороны, и уполномоченного кремлевских руководителей Яковлева, с другой, был явный источник возможного конфликта между ними. А это могло привести к вооруженным стычкам, гибели Царской Семьи, и вину за эту гибель можно было возложить на одну из сторон. Скорее всего, виновным признали бы Яковлева, как не сумевшего выполнить поручение — „довезти груз живым“».[467]

    На наш взгляд, подобные объяснения И. Ф. Плотникова надуманные. Во-первых, откуда И. Ф. Плотникову известно, что задание и полномочия Яковлева были «куда обширней»? Ведь ни текста мандата, ни полного содержания разговора Свердлова и Яковлева у нас нет. А судя по отрывкам этого разговора и по посланной Свердловым телеграмме, задачи Яковлева заключались именно в перевозке Царя в Екатеринбург.

    Во-вторых, безусловно, Свердлов был злодеем, но привычки разбрасываться верными ему людьми, а Яковлев был, несомненно, предан Свердлову, за ним не водилось. Напомним, что ни Белобородов, ни Голощекин, ни другие исполнители екатеринбургского злодеяния не только не понесли никакого наказания за свою «самостоятельность», но, наоборот, были открыто поддержаны Свердловым и ВЦИКом. Представляется весьма сомнительным, чтобы Свердлов, отправляя Яковлева в Тобольск, вынашивал планы последующей его «подставы». Во-вторых, почему, если Яковлев должен был перевезти в Екатеринбург только Царя, по дороге должна была погибнуть, по И. Ф. Плотникову, вся Царская Семья?

    По Плотникову получается следующее: Свердлов дает приказ Яковлеву довезти «груз живым» в Екатеринбург, а сам одновременно дает тайное распоряжение уральским отрядам убить Царя по дороге. При этом Яковлев ничего не знает об этом двурушничестве Свердлова и ценой собственной жизни изо всех сил пробивается в Екатеринбург. Подобная версия не выдерживает никакой критики. В самом деле, зачем Свердлову был нужен этот сложный и запутанный гамбит? Он мог совершенно спокойно дать четкие указания Яковлеву уничтожить самому «груз по дороге» или не препятствовать сделать это уральцам. Скрывать в таком случае цель убийства от Яковлева и давать при этом ему мощную охрану было просто нелепо. Или И. Ф. Плотников сомневается, что кровавый террорист Яковлев, на совести которого были десятки человеческих жизней, испугался бы пролить кровь Царскую? Очевидно, что нет. Если Свердлову было бы необходимо, чтобы Государь был убит по дороге, то можно не сомневаться: Яковлев выполнил бы этот приказ, и никакие уральцы в этом случае ему бы не понадобились. Так почему же Яковлев так упорно защищает Царя? Ответ очевиден: потому что он имел четкий приказ Свердлова довезти «груз живым» в Екатеринбург.

    Об этом же свидетельствует и четкая инструкция Свердлова, переданная Яковлевым всем членам своего отряда : «Жизнь заключенных гарантируется головами всех, кто и не сумеет уберечь, и всех, кто сделает покушение на жизнь семьи бывшего Царя или попытку увоза, перевода без распоряжения тов. Яковлева».[468]

    Яковлев выехал из Москвы, имея на руках мандаты, подписанные Свердловым и, вероятно, Лениным. Его сопровождал отряд, состоявший из 15 кавалеристов, около 100 пехотинцев при 4 пулеметах, 2 телеграфистов и сестры милосердия. Позже его догнали незначительные подкрепления.[469] Яковлев прибыл в Уфу, где продолжил формирование своего отряда, откуда выехал в Екатеринбург.

    В Екатеринбурге Яковлев имел долгую беседу с военным комиссаром Уральского облвоенкомата Ш. Ф. Голощекиным и с зам. председателем исполкома Уральского областного Совета Б. В. Дидковским. Яковлев вспоминал об этой встрече: «В Екатеринбурге меня встретили на вокзале тов. Дидковский и тов. Голощекин. Они уже имели точные сведения от тов. Свердлова, куда я еду и зачем. Тов. Дидковский поставил меня в известность о только что подошедшем к Тобольску новом омском отряде, у которого в пути происходили стычки с крестьянами. В Тобольске положение чрезвычайно натянутое. <…> Из разговоров с Дидковским я заключил, что в Екатеринбурге очень обескуражены создавшимся положением в Тобольске и весьма недовольны действиями своих представителей, сумевших своим поведением лишь вызвать злобу охраны Романовых и тем самым дать им козырь оправдывать свой отказ выдачи Романовых. Тов. Дидковский пытался было навязать мне свой план действий и стал доказывать, что нужно сделать и как лучше сделать. В ответ на это я спросил его, не он ли был главным инициатором инструктирования своих посланцев в Тобольск? Я сердечно поблагодарил его за советы и заявил ему, что уже прекрасно инструктирован центральным правительством, а мои широкие полномочия дают возможность действовать своеобразно с местными условиями. А посему никакой, даже небольшой возможности нет заранее предрешить, что можно, а чего нельзя будет сделать. За то, что „груз“ привезу, и потом привезу живым, я ручаюсь головой. И как это будет сделано, об этом я извещу центр по возвращении в Москву. Прошу только немедленно инструктировать представителей в Тобольске и отряды, что с момента моего приезда все они находятся в моем распоряжении, а чтобы не вызывать никаких в дальнейшем трений, должны исполнять мои распоряжения безусловно. Мой ответ очень не понравился Дидковскому. Это еще больше усилило его недовольство тем, что правительство не дало возможности довести начатое несколько месяцев тому назад дело: увезти Романовых из Тобольска».[470]

    И. Ф. Плотников, вырывая слова Яковлева о «грузе» из общего контекста текста, утверждает, что Дидковскому очень не понравились слова Яковлева, что «груз довезу живым», между тем как очевидно, что Дидковский был недоволен общим командным тоном Яковлева, тем, что он делал ему замечания и ставил на место. У Яковлева нет и намека на то, что уральцы ставили себе в те дни своей целью убить Царя. Он лишь говорит, что они хотели увезти «Романовых из Тобольска».

    Конечно, это вовсе не исключает преступных намерений Голощекина, Дидковского и Белобородова. Наличие таких намерений вышеназванные полностью подтвердили в ходе своей кровавой деятельности. Но Уральский Совет подчинялся Свердлову, и совершенно очевидно, что, если Свердлов требовал довезти Царя до Екатеринбурга живым, никто из уральской верхушки не осмелился бы не исполнить его приказа. Действия Голощекина полностью подтверждают это. Он распорядился подчинить Яковлеву всех уральских красногвардейцев, уже находившихся в Тобольске или следовавших туда. При этом Яковлеву были выданы соответствующие документы Уральского Комитета большевистской партии.

    Интересно, что пока Яковлев ехал в Тобольск, в Москву как по команде направляются одна за другой телеграммы: одна из Тобольска от комиссара И. Демьянова с просьбой заменить Отряд особого назначения красногвардейским отрядом и другая от Б. В. Дидковского о переводе «Николая Романова в более надежное место». Все это объяснялось ненадежностью «солдат Керенского».[471] Телеграммы отправлялись на имя Ленина и Троцкого.

    В самом Тобольске уже знали о приезде Яковлева. Однако о цели его прибытия сообщали явную дезинформацию в духе запросов Демьянова и Дидковского: «Из Москвы едет посланный Советом Народных Комиссаров комиссар Яковлев, — сообщала газета „Сибирский листок“ 10/23 апреля, т. е. тогда, когда Яковлев уже прибыл в Тобольск, — которому поручено выяснить положение дел, создавшееся в Тобольске в связи с пребыванием здесь Николая. Едет также отряд для подкрепления охраны Николая».[472]

    Обратим внимание: приезд Яковлева прочно увязывался с большевистским правительством, т. е. с Лениным, а не с ВЦИКом и не со Свердловым. Это еще раз доказывает: Свердлов предпочитал оставаться в тени, перекладывая миссию Яковлева на СНК, в то время как истинной движущей силой этой миссии был он. Примечательно также, что о предстоящем вывозе Царя из Тобольска не говорится ни слова. Наоборот, из газет создавалось впечатление, что цель Яковлева усилить охрану заточенного Императора в самом Тобольске.

    Между тем отряд Яковлева стремительно приближался к Тобольску. Яковлев, выполняя распоряжения Свердлова, торопился изо всех сил. Он вспоминал:

    «Распутица была в полном ходу. Вот-вот вскроются реки, а самая главная работа еще впереди. Как бы из-за этого не застрять с Романовыми в Тобольске — вот опасность, которая мне угрожала. Поэтому мы прилагали все усилия к тому, чтобы нам обеспечить не только свободное и быстрое продвижение к Тобольску, но и, главное, обратное возвращение должно было совершиться самым быстрым темпом и без всяких внешних помех. Опыты уральских и омских боевых отрядов, которые крестьяне нередко встречали огнем, мы должны были учесть. За каждую остановку, ямщикам мы щедро платили и очень часто давали на водку за быструю езду. Кулаки-ямщики, задетые за самое больное место, за машину, наперерыв предлагали своих лошадей. Стоило лишь нам показаться в село и более 20 тарантасов стояли и ожидали нашего приезда. Лишь только мужики пронюхали, что комиссар Яковлев платит наличными, да еще свежими, хрустящими романовскими кредитками (я специально взял романовские деньги — керенок у меня не было), а если быстро промчишь, то дает на водку — это было достаточно, чтобы мы нигде, никогда не получали отказа в квартирах и лучших тарантасах. Вот почему, несмотря на распутицу, на непролазную грязь, мы летели так, как ездили, вероятно, в старину фельдъегеря».[473]

    Чем-то жутким веет от этих строк Яковлева! Сибирские мужики за царские деньги делают все, чтобы выслужиться перед тем, кто ставит своей целью как можно быстрее доставить Царя на место его мученической гибели!

    По воспоминаниям Яковлева, недалеко от Тюмени он встретил отряд Авдеева. Авдеев, по его поздним воспоминаниям, также уверяет, что ехал из Тобольска в Екатеринбург, якобы для того, чтобы добиться там «директив по вопросу об увозе бывшего Царя в такое место, где побег ему был бы невозможен».

    Таким образом, получается, что Яковлев и Авдеев впервые встретились по дороге в Тобольск. Эту же версию можно прочесть и у других авторов. «По пути в Тюмень, — пишет М. А. Столяренко, — Авдеев встретил выгружавшуюся из эшелона кавалерийскую часть. Выяснилось, что отряд под командованием уполномоченного Всероссийского Центрального и Исполнительного Комитета В. В. Яковлева направлен в Тобольск, чтобы вывезти оттуда Романовых. В доказательство своих слов уполномоченный предъявил Авдееву мандат, подписанный председателем ВЦИК Я. М. Свердловым. Он показал также предписание Уральского Комитета партии, в котором говорилось, что красногвардейские отряды Хохрякова, Авдеева и Заславского отныне должны выполнять приказания Яковлева. Авдееву Яковлев предложил немедленно возвращаться в Тобольск».[474]

    Однако это не вяжется с теми же воспоминаниями Яковлева. По ним, Авдеев присутствовал на встрече Яковлева с Голощекиным и Дидковским в Екатеринбурге. «В заключение наших переговоров Дидковский заявил мне, что они посылают со мной своего нового представителя, „чтобы связать меня с находившимися в Тобольске уральцами“. Я поглядел на стоящего подле Дидковского товарища с его лисьей вытянутой физиономией и сразу оценил, что в роли соглядатая за мной он будет для екатеринбуржцев неоценимым помощником. Мне представили товарища Авдеева».[475]

    Таким образом, получается, что Авдеев с самого начала был в подчинении у Яковлева. При этом Яковлев заявил Авдееву, что Император будет немедленно вывезен из Тобольска туда, куда ему будет указано Москвой по прямому проводу из Тобольска.

    Далее в верстах 80–90 от Тобольска Яковлев нагнал еще один отряд Бусяцкого (в воспоминаниях Яковлева эта фамилия пишется как Гусяцкий), который также подчинил себе.

    Наконец, 22 апреля 1918 года отряд Яковлева вошел в Тобольск, где ему предстояла нелегкая задача выполнить первую часть личного приказа Свердлова.

    Таким образом, учитывая все вышеизложенное, можно сделать следующие выводы:

    1) Вывоз Царской Семьи из Тобольска был инициирован определенными германскими кругами. В этом смысле следователь Соколов был прав, когда писал, что это немецкое намерение было вызвано не заботой о благополучии Царской Семьи, «а обслуживанием немецких интересов».

    2) Свердлов и большевистское руководство в целом, не будучи в состоянии напрямую отказать немцам, было вынуждено согласиться на перевоз Царской Семьи в Москву или иное подконтрольное немцам место. Но Свердлов при этом имел свои собственные намерения в отношении Царской Семьи и, воспользовавшись германским указанием, решил перевезти Царскую Семью в подконтрольный именно ему город.

    3) Яковлев выполнял особое задание Свердлова, состоящее в том, что он должен был, создав видимость отправки Царской Семьи в Москву, на самом деле перевезти ее в Екатеринбург и сдать местным властям. Таким образом, нельзя не признать, что следователь Соколов ошибался, когда считал, что «Яковлев пытался увезти Царскую Семью далее Екатеринбурга, выполняя возложенное на него поручение».


    Вывоз из Тобольска Императора Николая II, Императрицы Александры Федоровны и Великой Княжны Марии Николаевны в Екатеринбург

    Яковлев прибыл в Тобольск 22 апреля 1918 года. В тот же день о его приезде узнали Царская Семья и ее окружение. Государь записал в своем дневнике: «9 апреля. Понедельник. Узнали о приезде чрезвычайного уполномоченного Яковлева из Москвы; он поселился в Корниловском доме. Дети вообразили, что он сегодня придет делать обыск, и сожгли все письма, а Мария и Анастасия даже свои дневники».[476]

    Императрица Александра Федоровна, не называя фамилии Яковлева, пишет в дневнике за 9/22 апреля: «Жгла письма, приводила в порядок документы».[477] А 10/23 апреля она писала в письме Вырубовой: «Новый комиссар из Москвы приехал, какой-то Яковлев. Ваши друзья сегодня с ним познакомятся»[478]

    А. А. Теглева в показаниях Соколову сообщала: «Первый комиссар, который появился у нас после большевистского переворота, был Яковлев. Его приезда ждали. Об этом говорили солдаты, ездившие зачем-то в Москву до приезда к нам Яковлева».[479]

    Полковник Е. С. Кобылинский: «Приехал комиссар Яковлев. Он прибыл в Тобольск 9 апреля вечером и остановился в Корниловском доме. Вместе с ним прибыл какой-то Авдеев (его помощник, как я его считал), телеграфист, через которого Яковлев сносился по телеграфу с Москвой и Екатеринбургом, и какой-то молоденький мальчишка.

    Одет он был в матроску, а под ней вязаную фуфайку, черные суконные брюки и высокие сапоги. Он производит впечатление интеллигентного человека и, во всяком случае, если не вполне интеллигентного, то „бывалого“ и долго жившего за границей».[480]

    Пьер Жильяр записал в свой дневник: «Понедельник, 22-го апреля. Московский комиссар прибыл сегодня с маленьким отрядом; его фамилия — Яковлев. Вчера я пил чай у Их Величеств. Все обеспокоены и ужасно встревожены. В приезде комиссара чувствуется неопределенная, но очень действенная угроза».[481]

    Таким образом, узники «Дома Свободы» интуитивно почувствовали в приезде Яковлева для себя скрытую угрозу. Яковлев это понял и попытался эти опасения развеять. 10/23 апреля он вместе с Кобылинским посетил губернаторский дом. «10(23) апреля. Вторник, — записал Император Николай II в свой дневник. — В 101/2 часов утра явился Кобылинский с Яковлевым и его свитой. Принял его в зале с дочерьми. Мы ожидали его к 11 часам, поэтому Аликс не была еще готова. Он вошел, бритое лицо, улыбаясь и смущаясь, спросил, доволен ли я охраной и помещением. Затем почти бегом зашел к Алексею, не останавливаясь, осмотрел остальные комнаты и, извиняясь за беспокойство, ушел вниз. Так же спешно он заходил к другим в остальных этажах. Через полчаса он снова явился, чтобы представиться Аликс, опять поспешил к Алексею и ушел вниз. Этим пока ограничился осмотр дома».[482]

    Секретарь Яковлева С. Т. Галкин составил отчет о посещении Комиссией «Дома Свободы»[483]. В этом документе, в котором, естественно, смущенным и растерянным представлен не Яковлев, а Государь, говорится: «Комиссия в составе комиссара Совнаркома Яковлева, его секретаря Галкина, коменданта дома Кобылинского, председателя комитета охраны Матвеева, представителя Екатеринбургского Исполкома Авдеева и дежурного офицера по наружному входу (…) Николая вместе с тремя дочерьми встретила в зале. Тов. Яковлев со всеми поздоровался и спросил Романова:

    — Довольны ли вы охраной? Нет ли претензий?

    На что Николай, потирая руки и глупо улыбаясь, ответил:

    — Очень доволен, очень доволен.

    Комиссар изъявил желание посмотреть Алексея. Николай замялся.

    — Алексей Николаевич очень болен.

    — Мне необходимо видеть его, — упорствовал комиссар.

    — Хорошо, только разве вы один, — согласился Романов.

    Тов. Яковлев и тов. Авдеев ушли в комнату Алексея. Дочери с любопытством разглядывали во время разговора представителя коммунистического правительства.

    Алексей действительно оказался сильно больным от кровоподтека наследственной болезни рода Гессенов.

    Желтый испитый мальчик казался уходящим из жизни.

    Бывшая Царица на этот раз не была готова к посещению. Тов. Яковлев посещал ее после один: Александра, выступая поцарски, с величием встретила его, любезно отвечая на вопросы и часто улыбаясь. Алексея еще раз посетили».

    Надо учитывать, что этот свой отчет Галкин писал для своих революционных товарищей, поэтому у него Яковлев такой решительный и революционный, а Император слабый и безвольный. При этом, как бы мимоходом, Галкин сообщает, что Цесаревич Алексей Николаевич «казался уходящим из жизни», как будто специально готовил общество, чтобы оно не удивлялось, если Цесаревич вдруг действительно «уйдет из жизни».

    На самом деле Яковлев изо всех сил старался быть не просто любезным и предупредительным, а почтительным перед Государем. Яковлев продолжал играть свою роль — роль делегата какой-то могущественной силы, стремящейся освободить Царя. Сын доктора Е. С. Боткина Г. Е. Боткин писал в своих воспоминаниях: «22 апреля в полдень мы узнали ошеломляющую новость: прибыл комиссар из Москвы Яковлев. Это был человек высокого роста, физически развитый, одетый в форму матроса и вооруженный до зубов. После завтрака он посетил Царскую Семью.

    — Я поражен состоявшимся разговором Яковлева с Императором, — рассказывал мой отец. — Этот человек, Яковлев, одет в форму простого матроса, но это, скорее всего, маскарад. Он выглядит, как человек культурный. Что еще более потрясающе, что он разговаривал с Императором, стоя во время всего разговора по стойке „смирно“ и несколько раз повторил: „Ваше Величество“. Можешь ли ты себе представить, чтобы Панкратов говорил Императору „Ваше Величество“? Я не знаю, но, быть может, Яковлев закамуфлированный германский агент».[484]

    Последние слова доктора Боткина говорят о том, что Яковлев прекрасно справился со своей ролью. В «Доме Свободы» его восприняли не как большевика, а как представителя иностранной силы или по меньшей мере интеллигентного человека. Этим Яковлев чрезвычайно озадачил недалекого Авдеева. «Николай подошел к Яковлеву, — вспоминал тот, — протянул ему руку, и, к нашему удивлению, тот подал ему в свою очередь руку, и они обменялись приветствиями».[485]

    Вежливость и интеллигентность Яковлева запомнилась всем обитателям «Дома Свободы». Правда, наблюдательная Государыня заметила еще и страшную нервозность Яковлева: «10/23 апреля, — записала она в свой дневник. — Вторник. Утром новый комиссар Яковлев пришел посмотреть нас (впечатление интеллигентного, крайне нервного работающего инженера)».[486]

    Камердинер А. А. Волков вспоминал: «22 апреля явился комиссар Яковлев. Он приехал со своей пехотной охраной, с 17 конными солдатами и со своим телеграфистом. По приезде Яковлев тотчас же отправился к солдатам, потом прошелся по помещению, занимаемому Царской Семьей. Побывал у Государя и у Императрицы. Был очень учтив. После его ухода я спросил, кто это такой. Императрица назвала его. Я спросил, образован ли он. Государыня сказала, что он не столько образован, сколько начитан, но очень вежлив».[487]

    Пьер Жильяр: «В одиннадцать часов приехал комиссар Яковлев. Он осмотрел весь дом, затем прошел к Государю и вместе с ним направился к Алексею Николаевичу, который лежит в постели. Так как ему нельзя было видеть Государыню, которая еще не была готова, он вернулся немного позже со своим помощником и вторично посетил Алексея Николаевича. Он хотел, чтобы и его помощник удостоверился, что ребенок болен».[488]

    А. А. Теглева: «Яковлева я видела потом, когда он приходил в детскую, где находился Алексей Николаевич, тогда болевший. Около Алексея Николаевича в то же время находилась и Императрица. Пришел он (Яковлев) в сопровождении какого-то блондина в солдатском платье, не интеллигентного, видимо, человека. Сам Яковлев производил впечатление человека полуинтеллигентного. Он держал себя с Государыней вполне прилично. <…> Ее Величество Яковлеву подавала руку. Руки Ее Величеству он, конечно, не целовал, но все-таки он был приличен с Ней».[489]

    Итак, прибыв в Тобольск, Яковлев первым делом скоординировал действия всех отрядов, четко обозначив свое единоначалие, и установил контакт с Царской Семьей.

    Теперь перед ним встала следующая задача: объявить Государю о его предстоящем отъезде. Этому сообщению предшествовала весьма интересная беседа по телеграфу между Яковлевым и Москвой. Произошла она после того, как Яковлев посетил «Дом Свободы» и обнаружил, что Наследник серьезно болен. В связи с этим Яковлев вызывает к аппарату Москву: «Народному комиссару Свердлову. Москву. А, что Свердлов у аппарата? Передайте от моего имени следующее. Мой сын опасно болен. Точка. Распутица мешает взять весь багаж. Точка. Вы меня понимаете? Точка. Если понимаете, то отвечайте, правильно ли поступаю, если, не дожидаясь хорошей дороги, пущусь только с частью багажа. Точка. Пусть Невский даст телеграмму на ст. Тюмень, чтобы мой поезд немедленно не задерживали экстренным без стоянок и дали в состав вагон первого или второго класса. Яковлев».[490]

    Интересно, что сведения о том, что из Тобольска будет вывезена вся Царская Семья, предавались Свердловым и Яковлевым гласности только в узком кругу. Официально же из Тобольска должен был быть вывезен только Император Николай II. Между тем из телеграфного разговора Яковлева с Москвой, состоявшегося 22 апреля 1918 года, видно, что цель вывоза всей Царской Семьи ставилась перед Яковлевым изначально. От имени Свердлова Теодорович отвечал Яковлеву: «Возможно, что придется везти только одну главную часть, предвиделось вами и товарищем Свердловым еще и раньше. Он вполне одобряет ваше намерение. Вывозите главную часть». (Подчеркивания наши. — П. М.)

    Почему же Свердлову и Яковлеву понадобилось вплоть до приезда в Тобольск последнего скрывать от большей части даже посвященных в операцию людей о предстоящем вывозе всей Семьи, а не только одного Государя? Да потому, что, скорее всего, немцам требовался в первую очередь лично Государь, во вторую Наследник и только в последнюю «принцессы немецкой крови». А Свердлову, готовившему убийство всей Царской Семьи, требовалось, наоборот, вывезти ее из Тобольска всю, в полном составе. Но сделанное заранее объявление, что из Тобольска вывозится вся Царская Семья, могло приоткрыть занавес над преступными истинными намерениями Свердлова в отношении нее.

    12/25 апреля Яковлев во второй половине дня явился в «Дом Свободы» и первым делом отправился к Кобылинскому для того, чтобы сообщить ему о предстоящем вывозе Императора из Тобольска. Состоявшийся между ними разговор известен нам со слов доктора Боткина, в пересказе его сына. Этот разговор чрезвычайно важен и полностью свидетельствует в пользу нашей версии. «25 апреля, после обеда, — пишет Г. Е. Боткин, — мой отец пришел заметно взволнованный:

    — Яковлев нам наконец объявил, что он приехал отвезти нас в Москву. Он имел длинный разговор с Кобылинским, который ему объявил, что пока он жив, он не даст никуда отвезти Царскую Семью, если он не будет уверен, что ей не сделают ничего плохого. Но Яковлев ему показал все свои документы, мандаты и секретные инструкции. Совершенно ясно, что Советы обещали германцам освободить Царскую Семью, но немцы проявили тактичность и просили ее не жить у них в стране. Нас, таким образом, отправят в Англию. Одновременно, чтобы успокоить народные массы, мы должны проследовать через Москву, где будет иметь место короткий суд над Императором. Он будет признан виновным во всем, в чем захотят революционеры, и его приговорят к высылке в Англию».[491] (Подчеркивания наши. — П. М.)

    Таким образом, если верить Г. Боткину, у Яковлева, оказывается, с собой был не только мандат, а еще и какие-то секретные инструкции. Нет сомнения, что в этих инструкциях, если они существовали, было написано о вывозе Царской Семьи из Тобольска в Москву и за границу по настоянию немцев. Конечно, разговоры про Англию, скорее всего, были придуманы самим Яковлевым: навряд ли немцы позволили бы Царской Семье оказаться в руках своих злейших врагов англичан. Но все остальное не вызывает никаких сомнений: Яковлев был воспринят Кобылинским не как большевик, а как посланец Германии, присланный спасти Царскую Семью. Это, а также гарантии Яковлева в личной безопасности Царской Семьи и упоминание союзной Англии сделали свое дело: Кобылинский отправился вместе с Яковлевым к Государю убежденным в необходимости его отъезда.

    Правда, сам Кобылинский в своих показаниях следствию не говорит ни о каких секретных инструкциях. «10-го утром, — показывал он, — Яковлев пришел ко мне с Матвеевым и отрекомендовался мне „чрезвычайным комиссаром“. У него на руках было три документа. Все эти документы имели бланк „Российская Федеративная Советская Республика“. Документы имели подписи Свердлова и Ованесова (или Аванесова). Первый документ был на мое имя. В нем мне предписывалось исполнять беспрекословно все требования чрезвычайного комиссара товарища Яковлева, на которого возложено поручение особой важности. Неисполнение мною его требований влекло за собой расстрел на месте. Второй документ был на имя нашего отряда. Он аналогичен по содержанию с первым. Санкция была в нем такова: суд революционного трибунала и также расстрел. Третий документ был удостоверение в том, что предъявитель удостоверения есть такой-то, на которого возложено поручение особой важности. О сущности же поручения в документах не говорилось».[492]

    Думается, однако, что Кобылинский в своих показаниях был не до конца искренен. Воспоминания Г. Боткина вызывают большее доверие. Их также подтверждает и его сестра Т. Е. Мельник-Боткина: «На второй день пребывания Яковлева мой отец сообщил нам важную новость: Яковлев приехал сюда, чтобы повезти по приказанию Ленина Их Величества на суд в Москву, и вопрос в том, отпустит ли их отряд беспрепятственно. Несмотря на страшное слово „суд“, все приняли это известие скорее с радостью, так как были убеждены, что это вовсе не суд, а просто отъезд за границу. Наверное, сам Яковлев говорил об этом, так как Кобылинский ходил бодрый и веселый и сам сказал мне, уже после отъезда: — Какой там суд, никакого суда не будет, а их прямо из Москвы повезут на Петроград, Финляндию, Швецию и Норвегию».[493]

    В самом деле, если бы Кобылинский увидел бы в мандатах Яковлева только одно слово: «расстрел», то навряд ли он бы так спокойно выдал бы ему Царскую Семью. Да и все другие свидетельства подтверждают, что Яковлев смог каким-то очень серьезным аргументом убедить Кобылинского в особой важности его миссии и в том, что она не направлена против Государя. Кобылинский на допросе следователя мог скрыть наличие у Яковлева секретных инструкций по понятным причинам: правительство адмирала Колчака было проантантовским и кадетско-эсеровским, и Кобылинскому было бы трудно объяснить следствию свое сотрудничество с предполагаемым германским агентом Яковлевым. Кроме того, получалось, что фактически Кобылинский отдал Царя и его Семью на смерть именно из-за того, что Яковлев предъявил ему какие-то серьезные документы, говорящие о вмешательстве в судьбу Царской Семьи руки Берлина. В этих условиях для Кобылинского лучше было промолчать о секретных инструкциях и представить ситуацию так, чтобы она выглядела как насильственный увоз Царя в неизвестном направлении без участия Кобылинского.

    В том, что Государя собираются везти в Москву, были уверены практически все жители губернаторского дома. Е. Н. Эрсберг свидетельствовала: «Все тогда знали, что Яковлев приехал из Москвы и распоряжается по уполномочию Москвы. Княжны передавали мне со слов, конечно, Родителей, что Яковлев везет Государя в Москву. И Государь, и Государыня, по словам Княжон, думали, что большевики хотят перевезти Его в Москву, чтобы Он заключил мирный договор с немцами».[494]

    Гоф-лектрисса Э. Шнейдер в своем дневнике от 12 апреля писала: «Комиссар Яковлев пришел в 2 ч. объявить, что Государь должен уехать с ними в 4 часа утра; он не может сказать куда. (Вероятно, по догадкам, в Москву и потом м. б. за границу.)»[495]

    А. А. Теглева: «Дети передавали мне, как Их убеждение, что Яковлев увозит Их в Москву. Ни слова тогда не говорилось про Екатеринбург».[496]

    У нас есть и прямое свидетельство того, что Яковлев прямо сказал Государю и Государыне, что их увезут в Москву. Председатель солдатского комитета П. М. Матвеев вспоминал: «Александра Федоровна высказала сомнение, повезут ли Романова в Москву, и спросила т. Яковлева, окончательно ли решен вопрос, что их нужно перевезти в центр. Последнее т. Яковлев подтвердил».[497]

    Таким образом, Император Николай II и Императрица Александра Федоровна также были убеждены в том, что Яковлев выполняет германские требования. «Государь правильно понял Яковлева, — писал Н. А. Соколов. — Скрываясь под маской большевика, он пытался увезти Царя и Наследника, выполняя немецкую волю. Но не Царя спасали немцы, а свои интересы».[498]

    Однако и Государь, и Соколов ошибались: не немецкую волю выполнял Яковлев, но волю Якова Свердлова, который, используя в своих целях немцев, с их узконациональными хищническими и политически близорукими целями, подготавливал истребление Царской Семьи. Заранее зная, что Царская Семья будет отправлена в Екатеринбург, Яковлев лгал ей и ее окружению про Москву и скорое освобождение.

    Предполагая в Яковлеве германского агента, Государь встретил Яковлева настороженно и вначале категорически отказался куда-либо ехать. Полковник Кобылинский вспоминал: «В 2 часа мы вошли с Яковлевым в зал. Посредине зала рядом стояли Государь и Государыня. Остановившись на некотором отдалении и поклонившись им, Яковлев сказал: „Я должен сказать Вам (он говорил, собственно, по адресу одного Государя), что я чрезвычайный уполномоченный из Москвы от Центрального Комитета, и мои полномочия заключаются в том, что я должен увезти отсюда всю Семью, но так как Алексей Николаевич болен, то я получил вторичный приказ выехать с одними Вами“. Государь ответил Яковлеву: „Я никуда не поеду“. Тогда Яковлев продолжал: „Прошу этого не делать. Я должен исполнить приказание. Если Вы отказываетесь ехать, я должен или воспользоваться силой, или отказаться от возложенного на меня поручения. Тогда могут прислать вместо меня другого, менее гуманного человека. Вы можете быть спокойны. За Вашу жизнь я отвечаю головой. Если Вы не хотите ехать один, можете ехать с кем хотите. Будьте готовы. Завтра в 4 часа мы выезжаем“. Яковлев при этом снова поклонился Государю и Государыне и вышел. Одновременно и Государь, ничего не сказав Яковлеву на его последние слова, круто повернулся, и они оба с Государыней пошли из зала. Яковлев направлялся вниз. Я шел за ним. Но Государь, когда мы выходили с Яковлевым, сделал мне жест остаться. Я спустился с Яковлевым вниз и, когда он ушел, поднялся наверх. Я вошел в зал, где были Государь, Государыня, Татищев и Долгорукий. Они стояли около круглого стола в углу зала. Государь спросил меня, куда его хотят везти. Я доложил Государю, что это мне самому неизвестно, но из некоторых намеков Яковлева можно понять, что Государя увозят в Москву. <…> Тогда Государь сказал: „Ну, это они хотят, чтобы я подписался под Брестским договором. Но я лучше дам себе отсечь руку, чем сделаю это“».[499]

    Вскоре весть о предстоящем отъезде Государя облетела «Дом Свободы». Она произвела на всех гнетущее впечатление. Пьер Жильяр уже накануне сообщения Яковлева писал в своем дневнике 11/24 апреля: «Мы все ужасно встревожены. У нас чувство, что мы всеми забыты, предоставлены самим себе, во власти этого человека. Неужели возможно, чтобы никто не сделал ни малейшей попытки спасти Царскую Семью? Где же, наконец, те, которые остались верными Государю? Зачем они медлят?»

    12/25 апреля Жильяр сообщает в своем дневнике: «Около 3 часов, проходя по коридору, я встретил двух лакеев, которые рыдали. Они сообщили мне, что Яковлев объявил Императору, что Его увозят. Что же происходит, наконец?».[500]

    Весть о предстоящем отъезде оказалась тяжелым ударом в первую очередь для Государыни. Для нее встала дилемма: либо оставаться с серьезно больным сыном, либо следовать за мужем. Императрица буквально не находила себе места. Ее ужасное состояние хорошо описал Жильяр: «Минуту спустя Татьяна Николаевна постучала ко мне в дверь. Она была в слезах и сказала, что Ее Величество просит меня к себе. Я следую за ней. Она подтверждает, что Яковлев был послан из Москвы, чтобы отвезти Государя, и что отъезд состоится сегодня ночью.

    „Комиссар уверяет, что с Государем не случится ничего дурного и что, если кто-нибудь пожелает его сопровождать, этому не будут противиться. Я не могу отпустить Государя одного. Его хотят, как тогда, разлучить с Семьей. Хотят постараться склонить его на что-нибудь дурное, внушая ему беспокойство за жизнь его близких. Царь им необходим; они хорошо чувствуют, что один он воплощает в себе Россию. Вдвоем мы будем сильнее сопротивляться, и я должна быть рядом с ним в этом испытании. Но мальчик еще так болен! Вдруг произойдет осложнение… Боже мой, какая ужасная пытка!.. В первый раз в жизни я не знаю, что мне делать. Каждый раз, как я должна бывала принять решение, я всегда чувствовала, что оно внушалось мне свыше, а теперь я этого не чувствую“<…> В разговор вмешалась в эту минуту Татьяна Николаевна: „Но, мама{5a/accent}, если папа{5a/accent} все-таки придется уехать, нужно, однако, что-нибудь решить!“

    Я поддержал Татьяну Николаевну, говоря, что Алексею Николаевичу лучше и что мы за ним будем очень хорошо ухаживать.

    Государыню, видимо, терзали сомнения; она ходила взад и вперед по комнате и продолжала говорить, но обращалась больше к самой себе, нежели к нам. Наконец она подошла ко мне и сказала: „Да, так лучше; я уеду с Государем; я вверяю вам Алексея“.

    Через минуту вернулся Государь; Государыня бросилась к нему со словами:

    „Это решено — я поеду с тобой, и с тобой поедет Мария“.

    Государь сказал: „Хорошо, если ты этого хочешь“».[501]

    В этом случае Императрица Александра Федоровна в который раз явила необычайную силу духа и чувство долга. В мучительной борьбе, происходившей в душе ее, борьбе между чувством долга матери и чувством долга Русской Царицы, долга Супруги Русского Царя — победило второе. Но только Бог ведает, какими душевными страданиями далось ей это решение! В ее дневнике за 12/25 апреля записано: «После обеда пришел ком. Яковлев, так как я хотела организовать походы в церковь в Страстную неделю. Вместо этого он объявил по приказу своего правительства (большевиков), что должен увезти всех нас (куда?). Увидев, что Бэби очень болен, пожелал увезти Н. одного (если не хочет, то он вынужден будет применить силу). Мне пришлось решать, оставаться ли с больным Бэби или сопровождать его. Решила сопровождать его, т. к. я могу быть нужнее и слишком рискованно не знать, где и куда (мы представляли себе Москву). Ужасные страдания»[502]

    Несмотря на эти страдания, все поражались выдержке духа Императрицы. «При этом отъезде, — вспоминала Т. Мельник-Боткина, — еще раз можно было наблюдать выдержку и силу духа Царской Семьи. Ее Величество лежала у себя на кушетке, и слезы градом катились по Ее лицу, но когда Она вышла прощаться, то выражение ее было доброе и ласковое, действующее на всех ободряюще».[503]

    Запись Императора Николая II в его дневнике за 1/12 апреля также отражает душевную муку Царя: «После завтрака Яковлев пришел с Кобылинским и объявил, что получил приказание увезти меня, не говоря куда? Аликс решила ехать со мной и взять Марию; протестовать не стоило. Оставлять остальных детей и Алексея — больного, да при нынешних обстоятельствах — было более чем тяжело!»[504]

    Свое пожелание ехать вместе с Государем, Государыней и Великой Княжной Марией Николаевной выразили князь Долгорукий, доктор Боткин, камердинер Чемодуров, лакей Седнев и комнатная девушка Демидова. Когда Кобылинский доложил об этом списке Яковлеву, тот ответил: «Мне это все равно». «У Яковлева, — считал Кобылинский, — я уверен в этом, была в то время мысль: как можно скорее уехать, как можно скорее увезти. <…> Он страшно торопился».[505]

    В чем была причина подобной спешки Яковлева? Боялся ли он появления другой силы, способной перехватить у него Царскую Семью, или он опасался действий своих соперников из уральских отрядов? На этот вопрос до сих пор невозможно дать ясного ответа. Ясно одно: Яковлев чего-то сильно опасался и потому спешил с отъездом.

    Последнюю ночь перед отъездом никто из Царской Семьи и Ее окружения не спал. «Грустно провели вечер, — пишет в дневнике Император Николай II, — ночью, конечно, никто не спал».[506]

    «Вечером, в 101/2 часов, мы пошли наверх пить чай. Государыня сидела на диване, имея рядом с собой двух дочерей. Они так много плакали, что их лица опухли. Все мы скрывали свои мучения и старались казаться спокойными. У всех у нас было чувство, что если кто-нибудь из нас не выдержит, не выдержат и все остальные. Государь и Государыня были серьезны и сосредоточенны. Чувствовалось, что они готовы всем пожертвовать, в том числе и жизнью, если Господь, в неисповедимых путях Своих, потребует этого для спасения страны. Никогда они не проявляли по отношению к нам больше теплоты и заботливости.[507] Та великая духовная ясность и поразительная вера, которой они проникнуты, передаются и нам. В одиннадцать часов с половиной слуги собираются в большой зале. Их Величества и Мария Николаевна прощаются с ними. Государь обнимает и целует всех мужчин, Государыня всех женщин. Почти все плачут. Их Величества уходят».[508]

    Подобные же чувства самопожертвования испытывали и отъезжающие с Августейшей Четой лица. Т. Е. Мельник-Боткина вспоминала: «О докторах не было никаких распоряжений, но еще в самом начале, услыхав, что Их Величества едут, мой отец объявил, что поедет с Ними. — А как же Ваши дети? — спросила Ее Величество, зная наши отношения и те ужасные беспокойства, который мой отец переносил в разлуке с нами. На это мой отец ответил, что на первом месте для него всегда стоят интересы Их Величеств. Ее Величество до слез была этим тронута и особенно сердечно благодарила».

    По свидетельству своего сына, доктор Боткин предвидел свою судьбу. Незадолго до отъезда он сказал своим детям: «„В этот час я должен быть с Их Величествами“. Он остановился, с видимым усилием подавляя чувства. Потом продолжил: „Может быть, мы больше никогда не увидимся… Да благословит вас Бог, дети мои!“»[509]

    На рассвете, в 4 часа утра, 13/26 апреля к «Дому Свободы» были поданы сибирские «кошевы» — плетеные тележки на длинных дрожинах, одна из которых была крытая. Сиденья у этих тележек были сделаны из соломы, которая держалась при помощи веревок. Слуги и солдаты загрузили вещи. Доктор Боткин был одет в тулуп князя Долгорукова, так как свою длинную меховую шубу, доху, он отдал Государыне и Великой Княжне Марии Николаевне, которые имели только легкие шубки. В пять часов утра на крыльце появились Государь с Государыней, Великие Княжны и вся свита. Комиссар Яковлев что-то почтительно говорил Государю, часто прикладывая руку к папахе. Стали садиться. «Несмотря на холодную погоду, — вспоминал А. А. Волков, — Государь был одет легко. Яковлев спросил: — Разве вы так и поедете? — Да, мне тепло, — ответил Государь. — Это невозможно, — сказал Яковлев, соскочил с повозки, вбежал в подъезд, снял с вешалки пальто и положил его в тележку. — Если сейчас не нужно, то пригодится в дороге, — сказал он».[510]

    Государь подошел к каждой из своих дочерей и перекрестил их. Затем он простился с Кобылинским, обнял и поцеловал его. Яковлев сел в одну повозку с Государем. Государыня села в одну повозку с Великой Княжной Марией Николаевной. Долгорукий сел с Боткиным, Чемодуров — с Седневым, Демидова — с Матвеевым. Император, прощаясь, сказал Волкову: «Надеюсь до скорого свидания», Императрица произнесла: «Берегите Алексея».

    Повозки тронулись, выехали за ворота «Дома Свободы», которые с шумом захлопнулись.

    «Уехали, — вспоминал Волков. — Стало скучно, как будто при потере. Прежде в доме было некоторое оживление, теперь же мертвая тишина».[511]

    Интересно, что те же чувства переживал Кобылинский: «Уехали и создалось чувство какой-то тоски, уныния, грусти. Это чувство замечалось и у солдат. Они сразу стали много сердечнее относиться к детям».[512]

    Несмотря на секретность отправления Царской Семьи в столь ранний час, несколько десятков тобольчан собралось возле губернаторского дома, чтобы проводить уезжающего Царя, но по чьей-то команде они были рассеяны.[513]

    Словно и Волков, и Кобылинский, и солдаты, и эти неизвестные тоболяки чувствовали, что сибирские «кошевы» только что навсегда отняли у них их природного Царя, отняли чтото очень дорогое, важное, то, чему они служили, во имя чего умирали, что подсознательно определяло смысл жизни, мысли, чувства их прадедов и отцов в течение веков и чего больше никогда не увидят ни они, ни их дети.


    По пути в Екатеринбург

    Насколько логичны и понятны действия комиссара Яковлева в его стремлении как можно более легко и безболезненно забрать Царскую Семью из-под «отряда особого назначения» и вывезти ее из Тобольска, настолько нелогичны, подозрительны и странны его действия по обеспечению безопасности перевозки Царской Четы из Тобольска в Тюмень. Яковлев делает все, чтобы вызвать у уральских отрядов самые серьезные подозрения в своих намерениях в отношении Императора. С одной стороны, Яковлев всеми силами старался как можно быстрее доставить перевозимых в Екатеринбург, с другой — он сделал все, чтобы этот путь был полон опасностей и неожиданностей.

    Мы видели, как Яковлев умел мастерски находить компромиссы и с солдатами Отряда особого назначения, и с Кобылинским, как он умел разговаривать с толпой, которую, по словам Кобылинского, он «зажигал». Яковлев нашел нужный тон и в общении с Государем. Но вот в общении с командирами уральских отрядов он как будто специально делал все, чтобы с ними войти в конфликт.

    Яковлев, а вслед за ним и практически все исследователи этот конфликт объясняют стремлением командиров уральских отрядов во что бы то ни стало убить по дороге Царя. Посмотрим, так ли это.

    Яковлев уверяет, что, прибыв в Тобольск 22 апреля, он сразу столкнулся со стремлением представителя Уральского Совета С. С. Заславского убить Государя. Яковлев пишет, что при первой же встрече Заславский ему сказал:

    «— Ну, товарищ Яковлев, нам надо с этим делом кончать.

    — С каким? — спросил я.

    — С Романовыми!

    Я насторожился. Значит, все слухи о том, что есть отдельные попытки покончить на месте с Николаем II, имеют под собой почву!

    — Товарищ Заславский, я имею определенные инструкции нашего правительства и приму все меры, чтобы их выполнить в точности.

    — Ничего у вас, товарищ Яковлев, не выйдет, вам не выдадут Романовых. Мы уже пытались это сделать. Остается единственное средство — воспользоваться вашими полномочиями и силой напасть на охрану, разоружить ее. Мы уже сконцентрировали достаточное количество сил и вполне справимся с ними. Не забывайте, что среди охраны много офицеров. В город понаехало много белогвардейцев, и у нас есть определенные сведения, что, как только тронутся реки, будет совершена попытка похитить Романовых. Есть еще несколько дней — и начнется ледоход. Вам придется здесь застрять.

    — Товарищ Заславский, вы возглавляете уральские отряды и, по-моему, совершенно неправильно толкуете полученные вами от Уральского Совета инструкции. <…> Здесь какое-то недоразумение или какая-то личная злая воля, преследующая свои цели. Я пока могу только одно вам сказать: все ваши отряды и вы лично должны подчиняться мне».[514]

    Из этого разговора совершенно непонятно, почему Яковлев решил, что Заславский собирается убить Царя. Очевидно, что слова Заславского «нам надо с этим делом кончать» подразумевают не убийство Николая II, а его захват. Но Яковлев сразу, даже не задав никаких вопросов Заславскому, приходит к выводу, что тот стремится именно к убийству. Между тем дальнейший разговор все больше подтверждает стремление Заславского к похищению. Заславский говорит, что охрана не выдаст Царя, и поэтому надо ее разоружить. Заметим, даже охрану Заславский предлагает не перебить, а разоружить. Дальнейшие слова Заславского, про белых офицеров и скором начале ледохода, как-то подозрительно похожи на слова Свердлова, сказанные Яковлеву перед отъездом. Они настолько похожи, если не идентичны, что напрашивается мысль, а не приписал ли их Яковлев Заславскому?

    Примечательно также, что Яковлев даже не пытается добиться какого-то компромисса с Заславским или общего языка с ним, что было бы абсолютно необходимо перед началом опасного переезда. Наоборот, Яковлев делает все, чтобы настроить Заславского против себя.

    Интересно, что при разговоре Яковлева с Заславским присутствует Хохряков, который, по словам Яковлева, «не разделял мнения Заславского о Романовых и надеялся, что конфликт можно решить мирным путем». Пройдет несколько дней после этого разговора, и Яковлев причислит Хохрякова к «екатеринбургским заговорщикам», стремившимся убить Императора.

    По воспоминаниям Авдеева, первая встреча Яковлева состоялась 22 апреля. «По приезде в Тобольск Яковлев созвал совещание. Присутствовали: Павел Хохряков, Семен Заславский, Гузаков, Зенцов, Авдеев и другие. На этом совещании Яковлев попросил Хохрякова сделать информацию о положении дела в Тобольске, после которой, со своей стороны, Яковлев изложил свой план действий, вернее сказать — план выполнения возложенной на него задачи и то, что он должен увезти бывш. Царя из Тобольска, в чем должны ему все помочь, а куда он с ним поедет — об этом рассуждать не следует.

    Несмотря на то что на этом совещании было принято наше предложение о вывозе бывш. царя, все же мы, уральцы, решили в ту же ночь собраться отдельно, так как поведение Яковлева показалось нам подозрительным. На наше совещание в числе других товарищей был приглашен товарищ Бусяцкий — начальник отряда пехоты, прибывшего к нам в Тобольск из Екатеринбурга».[515]

    Эти воспоминания Авдеева весьма интересны. Во-первых, по словам Авдеева, на совещании 22 апреля присутствовал Петр Гузаков, который, по Яковлеву, был им вызван из Екатеринбурга в Тобольск только 23 апреля.

    Во-вторых, никакого жесткого противостояния между Яковлевым и уральцами на этом совещании не было. Определенное недоверие Яковлеву было высказано на внутреннем совещании уральцев, но и оно не предусматривало никаких «боев» и ультиматумов Яковлеву.

    Теперь поговорим о поведении Заславского. Именно этого человека Яковлев будет делать главным сторонником «уничтожения багажа» по дороге, именно этого человека Яковлев обвинял во всевозможных провокациях на пути из Тобольска в Тюмень.

    Авдеев нам также рисует поведение Заславского в том же ключе: «На этом совещании тов. Заславский предложил организовать по дороге в Тюмень близ села Иевлева засады вооруженных групп, которые на „на всякий случай“ могли бы служить подкреплением. Некоторые предложили еще, чтобы вблизи Яковлева и бывш. Царя всегда были уральцы, чтобы вовремя принять решительные меры. Также было решено при увозе из Тобольска бывш. Царя вместе с Яковлевым направить Заславского, Авдеева и отряд Бусяцкого, а Хохрякова оставить в Тобольске».[516]

    Итак, по Авдееву, именно Заславский инициатор вооруженных засад в Иевлево.

    О том, что Заславский нагнетал обстановку на встрече с отрядом, говорил и полковник Кобылинский: «11 апреля Яковлев опять потребовал собрать отряд. На собрание от совета явились: Заславский и студент Дегтярев, бывший тобольский комиссар юстиции. <…> Студент начал держать к солдатам речь, все содержание которой сводилось к обвинениям Заславского в том, что он искусственно нервировал отряд, создавая ложные слухи о том, что Семье угрожает опасность, что под дом ведутся подкопы (слухи такие действительно были, и одна ночь была очень тревожная). Идея речи заключалась именно в этом. Заславский защищался, но бесполезно. Его ошикали, и он удалился».

    Сам Яковлев писал, что «анархистские действия Заславского сильно тревожили меня, и я никак не мог уяснить себе, как он может действовать вопреки инструкциям Екатеринбурга, которые, как заверил меня Дидковский, ни в коем случае не расходятся с инструкциями центра».[517]

    Яковлев рисует всю сложность своих отношений с Заславским. Но при этом Яковлев сообщает, что решил поручить Заславскому, тому самому, который «собирался убить Царя» и чьих «анархистских действий» он так опасался, задание особой важности: «Отобрать лучших боевиков; подготовить 15 троек; расставить патрули; взять Романова с места в карьер, пока не остыло произведенное моим приездом впечатление».[518]

    После посещения губернаторского дома Яковлев решил поговорить с Заславским о предстоящей операции и пришел к нему. Заславский встретил его очень сухо и сказал, что не верит в дальнейший успех миссии Яковлева. «Дадут ли вам его (т. е. Государя. — П. М.) увезти — вот вопрос. А кроме того, товарищ Яковлев, если его и повезете, то дорогой может быть что-нибудь случиться.

    Я весь обратился во внимание. Заславский невольно, очевидно в порыве злобы, выдал свой план.

    — Товарищ Заславский, говорите яснее, — заявил я ему, — вопрос слишком серьезный.

    — Я ничего не знаю. Ведь за других людей нельзя отвечать. Только могу сказать определенно, если повезете Романовых, то не садитесь рядом с Царем.

    — Вы хотите сказать, что и меня могут убить?!

    Заславский смолчал и только как-то криво усмехнулся. Я вынул документ.

    — Товарищ Заславский, вы уже однажды ознакомились с этим документом. Но вам очень полезно прочесть его еще раз, и прочесть внимательно. <…> Я вам заявляю, что ваш отряд будет охранять мой поезд от Тобольска до Иевлево. В тарантасе с Романовым я буду находиться самолично. И если найдутся сумасшедшие головы наперекор инструкциям Москвы поступать посвоему, то они жестоко поплатятся».[519]

    По словам Яковлева, Заславский решил действовать самостоятельно и покинуть Тобольск. Яковлев утверждал, что Заславский поехал организовывать убийство Николая II и самого Яковлева. В письме к Сталину от 15 марта 1928 года Яковлев пишет: «По приезде в Тобольск я встретил там противодействие со стороны т. Заславского, который сам хотел вывезти Романовых, но, несмотря на долгое там пребывание, сделать этого не смог. Через несколько дней (4–5 точно не помню) мне удалось заставить охрану подчиниться мне, и я увез Николая, его жену, дочь и часть прислуги. Заславский срочно выехал в Екатеринбург, оставив своему отряду приказ меня дальше Иртыша не пропускать».[520]

    Из этого отрывка непонятно, когда уехал Заславский — до или после отъезда Яковлева. Судя по телеграмме Яковлева Голощекину от 27 апреля 1918 года, Заславский уехал до отъезда Яковлева: «Заславский перед моим выездом за день скрылся».[521]

    Это же подтверждает Кобылинский: «Заславский приехал в Тобольск за неделю, приблизительно, до прибытия Яковлева и уехал из Тобольска часов за 6, приблизительно, до отъезда Яковлева».

    Странно, почему если Яковлев подозревал Заславского в «анархистских намерениях», он в течение дня, когда ему стало известно об исчезновении Заславского, не послал хотя бы немедленную телеграмму в Екатеринбург, а сделал только 27 апреля, когда находился в безопасной Тюмени?

    Ответ на эти «загадки» прост. Все это время «мятежный» Заславский в точности исполнял задания Яковлева. 24 апреля 1918 года он не «скрылся» из Тобольска в неизвестном направлении, а поехал предварять в жизнь распоряжения чрезвычайного комиссара. Об этом свидетельствует его записка Яковлеву от 24 апреля: «Тов. Яковлев! Сегодня получил телеграмму Екатеринбурга выехать. План В/будет приведен в исполнение 25-го утром в 8 часов утра с/м единовременно во всех местах. Выполнять поручено тов. Щетину /Уфимский отряд/ и т. Пронину (Омский отряд). Привет, счастливо выполнить поручение. Заславский».[522]

    Что это за план В, который должен быть «приведен в исполнение единовременно»? А это тот спектакль под названием «самоуправство уральцев», который Заславский и его «уральцы» должны были организовать по дороге в Тюмень и который должен был в конце концов стать оправданием остановки Государя в Екатеринбурге. Яковлев не только знал о действиях Заславского, но и руководил ими. Одновременно он лгал, создавая из Заславского «мятежника» и «самоуправца». Причем лгал уже и в 1918 году, и позже в своих многочисленных «воспоминаниях». В своем «Отчете о перевозке Романовых» от 3 мая 1918 года Яковлев утверждал: «В Омске скрылся Заславский, он прислал тов. Яковлеву записку, в которой объяснил причину своего внезапного отъезда тем, что его потребовали явиться немедленно в Екатеринбург».[523]

    Но мы видели, что в действительности Яковлев прекрасно был осведомлен от самого Заславского, что тот поехал в Екатеринбург. Яковлев делает все, чтобы создать вокруг отъезда Царя обстановку нервозности и неразберихи. На состоявшейся встрече с солдатами охраны Яковлев сказал то же самое, что и на совещании с уральцами: «Что касается вопроса, почему и куда пожелала Москва вывезти Романовых, то на это я вам отвечу так, как начальник отвечает своему подчиненному: вы должны делать то, что вам приказывают».[524]

    Однако при этом же Яковлев постарался сделать так, чтобы сведения о том, что он собирается увезти Царя в Москву, стали бы известны широкому кругу лиц. Он прямо об этом сообщил председателю отрядного комитета Отряда особого назначения П. М. Матвееву, который впоследствии вспоминал: «Тов. Яковлев побыл несколько времени в Тобольске, ознакомился с положением. Дней через пять вызывает меня к себе и задает вопрос, приходилось ли мне выполнять секретные поручения. Получив от меня утвердительный ответ, т. Яковлев сообщил, что ему дано задание перевести бывш. Царя в Москву».[525] (Подчеркивания наши. — П. М.)

    Как мы видели, ту же информацию Яковлев прямо или иносказательно довел Кобылинскому. На встрече с солдатами отряда перед самым отъездом, 12/25 апреля, Яковлев сказал солдатам, что должен увезти Государя, но просил их держать все в секрете.

    Что должны были думать после всего этого уральцы о Яковлеве? Только одно: он хочет увезти Царя неизвестно куда. Естественно, они стали принимать меры по недопущению этого. Понятно, что эти их действия были вызваны тем, что они просто не могли себе представить, что Яковлев ведет двойную игру по сценарию самого Свердлова. При этом сами уральцы были в трудном положении: с одной стороны, у Яковлева был мандат, подписанный Свердловым, а с другой, — Яковлев вел себя, по их мнению, крайне подозрительно. Оснований для подозрений на счет действий Яковлева у уральцев было достаточно.

    Между тем Екатеринбург, в лице Голощекина, полностью поддерживал Яковлева. Еще 21 апреля, когда Яковлев только следовал в Тобольск, Голощекин направил Хохрякову телеграмму следующего содержания: «Тобольск из Екатеринбурга. № 2608/А 21/IV. 9 ч. 30 м. Председателю Хохрякову. Узнал о вчерашнем вашем разговоре с Дидковским. Ваша беспечность не позволительна. Точка. Высылаю три отряда, запятая, один под командой Гузакова. Общая численность войск тысяча человек. Объявите всему городу за малейшее сопротивление и не подчинение распоряжениям Яковлева направить артиллерию и беспощадно снести гнездо контрреволюции. Уральский Областной Военный Комиссар Голощекин».[526] (Это подтверждает слова Авдеева, что на первом совещании присутствовал Гузаков.)

    Таким образом, по дороге Яковлев должен был располагать огромной воинской силой. Не говоря уже о том, что члены его отряда, «товарищи Касьяны и Фадеевы», были профессиональными боевиками, своего рода террористическим спецназом. Вот лишь маленький штрих «подвигов» боевика П. В. Гузакова, который был послан Голощекиным на помощь Яковлеву. Свою преступную деятельность Гузаков начал в 1906 году, когда при вооруженном ограблении открыл стрельбу по полиции, убив полицейского.[527] Дальше были митинги, убийства, насилия, но между ними и Италия, куда Гузаков нелегально выезжает для учебы в нелегальной школе в Болонье.[528]

    В 1911 году в Уфе Гузаков был арестован и при нем были обнаружены зашифрованные письма. Так выяснилось, что Гузаков был видным большевистским шифровальщиком.[529]

    После этого разговора Яковлев вспоминает, что он отправил телеграмму Гузакову с просьбой как можно скорее выехать в Тобольск. Но мы знаем, что Гузакова в Тобольск уже послал Голощекин.

    Между тем, по воспоминаниям Яковлева, хотя он все время и подозревал Заславского в «анархистских намерениях», тот выполнял поручения Яковлева вовремя и в срок. Так, Заславский выполнил распоряжение Яковлева и прислал к нему Бусяцкого, которого Яковлев называет Гусяцким. Яковлев сразу обрушивает на Бусяцкого грозные предупреждения.

    Бусяцкий произвел на Яковлева впечатление милого интеллигентного и смущенного человека. Яковлев сказал ему: «Слушайте и запоминайте хорошенько, что я вам скажу. Вы должны немедленно вместе со своим отрядом выступить из Тобольска. Я возлагаю на вас охрану дороги от Тобольска до Иевлево. Главные посты расставьте в следующих местах. Там имеются мои патрули. На вашей обязанности лежит только охрана моего проезда. Вы и ваш отряд отвечаете мне головой за безопасность, и если что-нибудь случится, вы будете расстреляны первым.

    Гусяцкий стоял передо мною бледный как полотно. Он тут только, вероятно, понял, что мне известно значительно больше, чем он думает.

    — Сегодня снимаюсь с отрядом и выступлю из Тобольска и постараюсь точно выполнить свою задачу, — ответил Гусяцкий, и мы расстались».[530]

    Не вяжется как-то образ Бусяцкого с образом кровожадного и отчаянного мятежника.

    В 1928 году Яковлев утверждал, что Заславский был под Екатеринбургом, где готовил против него нападение.

    Из всего вышеприведенного можно сделать один вывод: Яковлев сознательно преувеличивал грозившую ему опасность. Яковлев сознательно нагнетал обстановку вокруг перевозки Государя. Яковлев в Тобольске и по пути следования, совместно с Голощекиным в Екатеринбурге, сознательно скрывал от уральцев, куда Яковлев должен везти Царя. Несомненно, что уральцы были убеждены, что Яковлев везет Императора Николая II в Москву, а затем за границу. Между тем, как они знали, что имеется постановление ВЦИК о перевозке Государя в Екатеринбург.

    В этом же был уверен и Бусяцкий. Один из солдат его отряда А. И. Неволин уже после окончания яковлевской экспедиции 3 мая 1918 года сообщил, что Бусяцкий, еще в Тобольске, собрал своих бойцов и сказал им: «Вот сюда приехал комиссар Яковлев и хочет увезти Романова в Москву, а потом у них, кажется, решено отправить его за границу. А нам предстоит такая задача: во что бы то ни стало предоставить его в Екатеринбург».[531] (Подчеркивания наши. — П. М.)

    Отсюда можно сделать вывод, что активность отдельных командиров типа Бусяцкого могла быть вызвана только одной мотивацией: не допустить отъезда Императора Николая II за границу. Если бы Заславский и Бусяцкий знали бы, что Яковлеву поручено везти Царя в Екатеринбург, то, конечно, они бы такой активности не проявляли.

    Сам Бусяцкий, а вслед за ним и Белобородов спустя много лет вспоминали, что якобы Голощекин ставил им задачу убить Николая II еще по дороге. И. Ф. Плотников безоговорочно верит Бусяцкому, Белобородову, Голощекину и пишет: «Это ответ на вопрос, ставило ли уральское руководство непременную цель убить Николая Александровича Романова по пути в Екатеринбург? Да, ставило. Осуществить намерение помешали лишь непредвиденные обстоятельства».[532]

    А ведь И. Ф. Плотников, столь долго изучавший личности и нравы большевистских руководителей, должен был бы знать, что для них ложь была обыденным явлением. Надо было, они лгали одно, надо — другое. В 20-х, 30-х годах им выгодно было сочинять версии о предполагаемом убийстве Государя по дороге, так как это оправдывало позднейшие действия «самостоятельного» Уральского Комитета 17 июля 1918 года. Тем более это хорошо совпадало с образом «предателя» Яковлева, который «задумал спасти Романовых» и отвезти их за границу.

    Если принять точку зрения И. Ф. Плотникова, то ситуация вокруг действия Яковлева становится просто нелепой. Свердлов дает Яковлеву задание перевезти Императора Николая II из Тобольска в Екатеринбург, посылает телеграмму об этом уральскому руководству, подтверждая в ней задание Яковлева, а тем временем сам Яковлев ни слова не говорит командирам уральских отрядов о задании Москвы, не сообщает, что везет Царя в Екатеринбург, сознательно вызывает у подозрительных Заславского и Бусяцкого еще большую подозрительность и добивается того, что эти отряды начинают активно ему мешать выполнить московское задание, преследуя при этом ту же самую цель, что и Яковлев: во что бы то ни стало доставить Царя в Екатеринбург! Так же при этом Голощекин, вопреки воле и указаниям своего непосредственного начальника Свердлова, отдает приказ об убийстве «по дороге Царя», словно так, как будто речь идет о каком-то безымянном уголовнике.

    Между тем, как видно из документов и воспоминаний того же Яковлева, Голощекин всегда был на стороне Яковлева. Мы помним про телеграмму Голощекина Хохрякову с угрозой разнести город в случае неповиновения Яковлеву. Странная телеграмма для человека, задумавшего убить Царя по дороге! Но, может быть, Голощекин снова лгал Яковлеву, а сам дал негласный приказ своим людям убить Государя? Но когда Яковлев получает известие, что Заславский замышляет убить Царя по дороге и с этой целью скрылся, прислав Яковлеву письмо, что его вызвали в Екатеринбург, Яковлев решил проверить правдивость слов Заславского и связался не с кем-нибудь, а с Голощекиным. Яковлев задал ему вопрос: вызывал ли он Заславского в Екатеринбург или нет? По логике, если бы Голощекин задумал бы уже убийство Государя при помощи Заславского, он бы ответил утвердительно, что, да, вызывал. При этом ему не надо было искать никаких объяснений: мало ли для чего понадобилось Голощекину вызывать Заславского! Но Голощекин отвечает Яковлеву: «Надобности вызывать Заславского у меня не было». Тем самым Голощекин разоблачает Заславского и дает Яковлеву возможность подготовиться к отражению его действий. Белобородов при этом пишет, что «Заславский, очевидно, вел себя так, что его намерения были разгаданы Яковлевым». Из приведенных выше сведений понятно, что поведение Заславского Яковлев разгадал в первую очередь благодаря ответу Голощекина. Хочется также заметить, что в своей телеграмме Свердлову из Тюмени Яковлев пишет: «У Екатеринбурга, за исключением Голощекина, одно желание — покончить во что бы то ни стало с багажом».[533] (Подчеркивания наши. — П. М.)

    Если говорить о воспоминаниях Белобородова, то в них он демонстрирует свое полное незнание пути следования Яковлева. В частности, он пишет: «Яковлев поехал в Тобольск, взял там Николая, усадил на пароход, на пароходе довез до Тюмени, а из Тюмени повез дальше на Екатеринбург».[534]

    На самом деле отлично известно, что никакого парохода не существовало, а были тележки на колесах. Как мог человек, серьезно планировавший убийство Царя по пути следования, забыть такие вещи?

    Нет никаких сомнений, что командиры и бойцы уральских отрядов были дезинформированы об истинных целях Яковлева. Нет также сомнений, что в этой дезинформации принимали участие Свердлов, Голощекин, Дидковский и сам Яковлев. Зачем это было сделано? Ответ напрашивается сам собой: действия «самостоятельных» уральских отрядов должны были «заставить» Яковлева, который официально вез Государя в Москву, «изменить» свой план и доставить его в Екатеринбург, после чего Свердлов мог со спокойной совестью сказать тем, кто хотел доставить Царя в Москву, что из-за революционной анархии выполнить их задание не удалось и что Император задержан в Екатеринбурге.

    Теперь два слова о планах Бусяцкого. Многие исследователи считают, что Бусяцкий хотел маниакально убить Царя во что бы то ни стало и Яковлев был вынужден принимать титанические усилия, чтобы этого не допустить. Однако объективная картина мало соответствует этим утверждениям. Послушаем, что рассказывали об этом боец отряда Бусяцкого А. И. Неволин и сам Яковлев, делая при этом скидку на то, что оба, по тем или иным причинам, были заинтересованы в приписывании Бусяцкому намерения убить Царя[535] Неволин сообщает, что Бусяцкий, сказав своим бойцам, что Яковлев хочет увезти Царя в Москву и что им нужно любой ценой не допустить этого, а доставить Николая II в Екатеринбург, стал развивать план, как это нужно сделать: «У Яковлева девять пулеметов, а пулеметчиков двое. Я рекомендую ему пулеметчиков своих, к его пулеметам, и поедем вместе. По известному сигналу вы должны напасть на них, отобрать у них все оружие и Романова».[536] (Подчеркивание наше. — П. М.)

    Заметим, Бусяцкий ставит цель не убить Императора, а «отобрать» его у Яковлева. Однако Неволину удалось организовать противодействие Бусяцкому и его план провалился. «Через два или три часа, слышу, опять делают собрание. Я, конечно, пришел. Слышу, помощник инструктора Пономарев и инструктор Богданов начинают.

    — Мы уж этот план бросили, теперь решили так: на пороге к Тюмени сделать засаду. Когда Яковлев последует с Романовым, как только сравняются с нами, вы должны из пулеметов и винтовок весь отряд Яковлева ссечь до основания. И никому ничего не говорить. Если кто станет спрашивать, какого вы отряда, то говорите, что московского, и не сказывайте, кто у вас начальник, потому что нужно это сделать помимо областного и вообще всех советов.

    Я тогда ему задал вопрос.

    Разбойничками, значит, быть. Я лично с вашими планами не согласен. Если вам нужно, чтоб Романова убить, так пущай единолично кто-нибудь решится, а такой мысли я и в голову не допускаю, имея в виду, что вся наша вооруженная сила стоит на страже защиты Советской власти, а не для единоличных выгод и людей, если комиссар Яковлев командирован за ним от Совета Народных Комиссаров, так он и должен его представить туда, куда ему велено, а мы разбойничками не были и быть не можем, чтоб из одного Романова расстрелять таких же товарищей красноармейцев, как и мы. Они, конечно, заспорили, что ты, Неволин, всегда суешься везде и расстраиваешь всех, ну все-таки я товарищей убедил, что мы не можем так поступать, и некоторые даже стали спорить и все ихние планы ни к каким результатам не привели.

    После собрания Бусяцкий, Богданов, Пономарев сделали мне серьезное замечание и все время пуще и пуще меня стали притеснять».[537]

    Заметим, что план нападения на яковлевский отряд исходил не от Бусяцкого, а от двух инструкторов. Но даже в этом плане речь идет не об убийстве Царя, а об уничтожении отряда Яковлева. О Царе нет ни слова. Почему же Неволин сразу же полагает, что речь идет о цареубийстве? Не потому ли, что в мае 1918 года Яковлев, заставив Неволина выступать перед обвинявшими Яковлева в предательстве уральцами, поставил перед ним задачу убедить всех, что уральские отряды ставили своей задачей убить Царя и тем самым мешали Яковлеву выполнять задание Москвы?

    Неясна также и суть замечаний Бусяцкого и его товарищей к Неволину. Вполне возможно, что обвиняли они его как раз в том, что он мешает им отбить Царя у Яковлева.

    Поэтому, скорее всего, главной целью Бусяцкого было не убийство Царя «по дороге», а заставить Яковлева следовать в Екатеринбург, тогда как он, по мнению Бусяцкого, вез его за границу. Когда этот план провалился, Бусяцкий попробовал подбить свой отряд на задержание Царя возле самого Екатеринбурга: «Ну, если в Екатеринбурге пятая и шестая роты его не задержат, то, значит, Романов ушел».

    Кстати, это подтверждает и телеграмма самого Яковлева, посланная из села Иевлево в Екатеринбург на имя Голощекина: «Мною получены сведения, что ваши люди во главе с Заславским, начальником отрядов Хохряковым и другими хотят нас обезоружить, чтобы взять наш багаж. Примите меры, иначе произойдет кровопролитие».[538] (Подчеркивания наши. — П. М.)

    Заметим, что эта телеграмма, полученная уже после сообщения Неволина, свидетельствует, что уральцы хотели не расстрелять отряд Яковлева, а лишь его обезоружить и «взять багаж». Это полностью противоречит тому, что говорили впоследствии и Неволин, и сам Яковлев.

    Таким образом, можно с большей степенью вероятности утверждать, что все действия Заславского, Бусяцкого и других были вызваны не их маниакальным желанием во что бы то ни стало убить Царя, а стремлением не дать ему возможности уехать за границу, что, по их мнению, предпринимал Яковлев. При этом екатеринбургское руководство, в лице Голощекина, было точно осведомлено об истинной цели поездки Яковлева и что последний должен был доставить Императора в Екатеринбург. Поэтому оно контролировало ситуацию, поддерживая Яковлева и ведя совместно со Свердловым тонкую игру, главная цель которой — создать представление, что Николай II оказался в Екатеринбурге вопреки воле Яковлева и Москвы.

    Между тем путь Царственных Узников от Тобольска до Тюмени проходил в тяжелых условиях. Яковлев чрезвычайно спешил. Впереди шла конная разведка. От Тобольска до Тюмени, где ожидал поезд, нужно было пройти в распутицу около 300 километров. Император Николай II писал в своем дневнике 13/26 апреля: «Погода была холодная с неприятным ветром, дорога очень тяжелая и страшно тряская от подмерзшей колеи. Переехали Иртыш через довольно глубокую воду. Имели четыре перепряжки, сделав в первый день 130 верст. На ночлег приехали в село Иевлево. Поместили в большом чистом доме; спали на своих койках крепко».[539]

    Государь, физически сильный и выносливый, в отличие от всех остальных, дорогу переносил легко. По дороге он часто беседовал с Яковлевым, причем, как вспоминал кучер, правивший повозкой, «Государь с Яковлевым вели беседы на политические темы, спорили между собой, и Государь не бранил большевиков. Кучер говорил, что Яковлев „вертел“ Царя, а Царь ему „не поддавался“».[540]

    Яковлев вспоминал, что в дороге, проезжая мимо какойнибудь церкви, Император Николай II, «очень богомольный, всегда в таких случаях крестился».[541]

    Но другие пассажиры переносили дорогу нелегко. Особенно тяжело было Государыне. 13/26 апреля она описывала в своем дневнике условия переезда: «Мария и я в тарантасе. Н. с комиссаром Яковлевым. Холодно, пасмурно и ветрено, переехали Иртыш. После перемены лошадей в 8 и в 12 останавливались в деревне и пили чай с нашей холодной провизией. Дорога совершенно отвратительная, сплошная замерзшая земля, грязь, снег; вода лошадям по брюхо, страшная тряска, боль все время. После 4 перемен, пересадка, чека соскочила и мы должны были в другую повозку (корзину). Переменили лошадей в 5.00 и пересели в другую корзину. Другие меняли экипажи постоянно. В 8.00 достигли Иевлево, где мы переночевали в доме, где был сельский магазин раньше. Мы втроем спали в одной комнате, на наших кроватях, Мария на полу — на ее матрасе. <…> Смертельная усталость, боль во всем теле. Никто не говорит нам, куда мы собираемся после Тюмени — некоторые предполагают Москву. Маленький последует за нами, как только освободится река и Бэби станет лучше. С каждым поворотом каждый экипаж теряет колесо или что-то разбивается. Душевная боль растет — написать письмо детям с первым встречным ямщиком».[542]

    «Сама почти не спала, — писала Императрица детям из Иевлево, — сердце и все болит».[543]

    Однако, как всегда, Императрица ни единым жестом не показывала свою усталость и свои страдания. Яковлев вспоминал: «Александра Федоровна утомилась значительно больше (чем Государь. — П. М.), но старалась не показывать этого. Вообще она пыталась держаться гордо и замкнуто».[544]

    В дороге в полной мере проявилась трогательная любовь русского крестьянина, особенно сибирского крестьянина, к своему Царю, любовь, которую не смогла поколебать никакая революционная ложь. Для нас самое ценное, что свидетельства об этой крестьянской любви к Царю исходят из уст большевиков, командиров отряда Яковлева. Д. М. Чудинов, командир отряда, обеспечивающего перевоз Царской Четы, вспоминал, как отряд вошел в одну из сибирских деревень: «Пока перепрягали лошадей, минут 5–7, вокруг меня собралась вся деревня — и стар, и млад. Один старик с большой седой бородой особенно пристал ко мне: — Паря, ты уж будь добр, скажи Бога ради, куда это Царя-Батюшку везут? В Москву што-ль?

    — В Москву, дедушка, в Москву.

    Отъезжая, слышу слова старика:

    — Ну, слава Тебе Господи, теперь будет порядок.

    Не доезжая к станку, сразу видно, что крестьяне откуда-то уже знают, что везут Романовых. На улицу вышли почти все жители. Опять летим вперед».[545]

    Заметим, кстати, что в том, что Царя везут в Москву, были уверены не только члены отрядов Яковлева, но и крестьяне.

    14/27 апреля отряд вошел в село Покровское — родину Г. Е. Распутина — и остановился прямо возле его дома. Вся семья Распутина, его вдова, младшая дочь Варвара и сын Дмитрий, а также другие жители Покровского, пришедшие встретить Царя и Царицу, стали махать из окон белыми платками, приветствуя Государыню, которая в ответ кивала им. Матвеев послал двух вооруженных людей, которые под угрозой оружия заставили людей отойти от окон.

    Государь по этому поводу записал в дневнике: «В с. Покровском была перепряжка, долго стояли как раз против дома Григория и видели всю его семью»[546]

    В том же Покровском Государь вышел из повозки, пока перепрягали лошадей. В этот момент, вспоминал Матвеев, крестьянин, везший Царя, только сейчас понял, кого он вез. Государь обратился к нему: «„Что же, дядя, лошадки-то эти твои?“ Тот снял шапку и низко поклонился, а на глазах у него были слезы. Он ответил: „Да, Царь-Батюшка, это лошадки-то мои, вот Господь привел провезти вас на моих родных“». Государь поблагодарил крестьянина и пошел садиться на другую подводу. Матвеев подошел к крестьянину, который не прекращал плакать, и спросил его: «„Что же ты, старый, плачешь-то?“ Он ответил мне: „Что как же, батюшка, мне не плакать, ведь смотри, вот Господь привел провезти на моих-то лошадках самого Царя-Батюшку“».[547]

    По дороге в Тюмень, в селе Борки, у Е. С. Боткина случился приступ мочекаменной болезни, и на полтора часа выезд был задержан. Наконец, в 20 часов 15 минут 14/27 апреля Царская Чета и сопровождающие ее лица, окруженные кавалеристами Яковлева, при полной луне въехали в г. Тюмень. Утомленные нелегкой дорогой путники вошли в уже подготовленный для них поезд. «Приятно было попасть в поезд, — писал Государь в дневнике, — хотя и не очень чистый. Сами мы и наши вещи имели отчаянно грязный вид. Легли спать в 10 часов не раздеваясь».[548]

    Здесь мы должны вернуться к действиям комиссара Яковлева. С его слов, он строго предупредил Бусяцкого и Заславского об их ответственности в случае любой самодеятельности с их стороны. Но тем не менее он был предупрежден Неволиным, что против его отряда готовится нападение. «Гузаков сообщил мне, — вспоминал Яковлев, — очень тревожные известия, полученные им от перебежчика из отряда Гусяцкого. Нам по пути угрожала большая опасность. Гузаков обрисовал мне в общих чертах, какая создалась в связи с перевозкой Романовых обстановка, и предложил мне расспросить Неволина. Выслушав Неволина, мы стали обсуждать с Гузаковым дальнейший план действий. У него на станции Тюмень имелся отряд в 250 человек хорошо вооруженных рабочих. Таким образом, с момента прибытия в Тюмень мы будем в полной безопасности. Подъезд к Екатеринбургу мы тоже сумели обеспечить. Самое серьезное — это добраться до Тюмени».[549]

    Здесь ясно, что слова Яковлева не сходятся со словами Неволина. Вспомним, что Неволин говорил, что ему удалось отговорить красноармейцев Бусяцкого, и тот был вынужден отступить, сказав, только «что если вы ничего не сможете сделать, то никто ничего не говорите» Яковлеву. Но Неволин тут же побежал доносить Яковлеву о случившемся. Если он говорил то, что было изложено им 3 марта 1918 года, то Яковлеву нечего было беспокоиться: Бусяцкий явно был в меньшинстве и ничего не мог поделать по дороге в Тюмень. Единственно, где он мог оказать какое-то противодействие, то это возле Екатеринбурга, и то чисто гипотетически, судя по его же словам («если в Екатеринбурге 5-я и 6-я роты его не задержат, то, значит, Романов ушел»). Но как раз, по словам Яковлева, подъезд к Екатеринбургу был для него обезопасен, правда, неизвестно, как и чем. Таким образом, выходит, что никакой серьезной опасности у Яковлева по дороге в Тюмень не было.

    Но Яковлеву зачем-то обязательно нужно было придумать эту мнимую опасность. Для этого он рисует следующую картину ночлега 14/26 апреля в селе Иевлево: «В Иевлево мы приехали вечером. Гузаков принял особенно тщательные меры охраны и окружил арестованных тройным кольцом. Несколько красноармейцев с ручными гранатами все время находились начеку. Гузаков, Касьян, Зенцов и я дежурили беспрерывно. Ночь прошла спокойно».[550]

    Но мы имеем другие свидетельства об этой ночи в Иевлево. На утро 27 апреля Государь пишет в своем дневнике: «Встали в 4 ч., т. к. должны были ехать в 5 ч., но вышла задержка, пот., что Яковлев разоспался и, кроме того, он ожидал потерянный пакет»[551]

    Что это был за потерянный пакет, остается загадкой, сам Яковлев об этом ничего не говорит. Но вот поведение самого Яковлева, «разоспавшегося» во время самого опасного момента переезда, говорит о многом и в первую очередь о том, а была ли реальной эта самая опасность?

    Об этом метко заметил французский историк Пьер Лорран: «Курьезная ситуация, — писал он. — Яковлев опасался нападения по дороге, но проспал час отъезда и затем целый день шел таким медленным темпом, что прибыл в Тюмень ночью».[552]

    Из уже упоминаемой нами телеграммы Яковлева из Иевлево на имя Голощекина вновь говорится о попытках уральцев «взять багаж» именно на переезде Иевлево — Тюмень.

    Однако в тот же день из Тюмени Яковлев посылает Голощекину еще одну телеграмму: «В ваших отрядах одно желание — уничтожить тот багаж, за которым я послан. Вдохновители: Заславский, Хохряков и Кусяцкий. (Опечатка, правильно Бусяцкий. — П. М.) Они предприняли ряд мер, чтобы добиться в Тобольске, а также в дороге, но мои отряды довольно еще сильны и у них ничего не вышло. У меня есть один арестованный из отряда Бусяцкого, который во всем сознается.

    Не буду говорить все, а лишь предстоящее. Оно заключается в следующем. Заславский перед моим выездом за день скрылся, сказав, что вы его вызвали в Екатеринбург. Выехал он, чтобы приготовить около Екатеринбурга пятую и шестую роты и напасть на мой поезд. Это их план. Осведомлены ли вы в этом? Мне кажется, что вас обманывают, и их постоянные усмешки при разговорах о вас наводят меня на подозрение, что вас обманывают. Они решили, что если я не выдам им багажа, то они перебьют весь наш багаж вместе со мной.

    Я, конечно, уверен, что отучу этих мальчишек от их пакостных намерений. Но у вас в Екатеринбурге течение среди отрядов сильное, чтобы уничтожить багаж. Ручаетесь ли вы охранить этот багаж? Помните, что Совет Народных Комиссаров клялся меня сохранить. Отвечайте подробности лично. Я сижу на станции с главной частью багажа и как только получу ответ, то выезжаю. Готовьте место».[553]

    Эта телеграмма Яковлева очень интересна. Во-первых, она полностью опровергает мысль Радзинского, что Яковлев считал, что везет Царя в Москву. «Готовьте место», — телеграфирует он Голощекину, явно имея в виду Екатеринбург. Единственно, чем был обеспокоен Яковлев, это сохранение жизни перевозимых, так как он имел по этому поводу четкий приказ Свердлова, и своей собственной судьбой: «Совет Народных Комиссаров клялся меня сохранить». Заметим также, что Неволин, который в воспоминаниях Яковлева называется «перебежчиком», в телеграмме уже назван «арестованным».

    Но здесь интересно еще и другое. Яковлев достиг Тюмени. Здесь он чувствовал себя, по его же словам, в полной безопасности. Самый опасный этап, согласно его воспоминаниям, пройден. На посланную им из Иевлево телеграмму председатель Тюменского Совета Немцов выслал навстречу яковлевскому отряду тюменские воинские части. Отряд пополнился и представлял определенную силу. Мы помним, что Яковлев в тот же день, когда он достиг Тюмени, то есть 27 апреля, выслал Голощекину телеграмму из Иевлево, где он говорит об опасности переезда Иевлево — Тюмень и ни слова не говорит о Екатеринбурге. Мы помним также, что в своих воспоминаниях Яковлев считал Екатеринбург безопасным для себя местом. И вдруг он посылает подобную телеграмму Голощекину. При этом, как мы видели, утверждения, что екатеринбуржцы только и озабочены, как убить Императора, не соответствовали действительности.

    Кстати, в письме к Сталину 1928 года Яковлев вновь утверждает, что опасность подстерегала его в Екатеринбурге: «На полпути из Тобольска в Тюмень меня встретил с остальной частью моего отряда тов. Гузаков и сообщил мне, что нужно быть осторожным, ибо на пути в Екатеринбург готовится нападение».[554]

    Ясно, что Яковлев где-то лжет, но где и зачем?

    Определенный ответ дают на это действия Яковлева в Тюмени. В своих воспоминаниях Яковлев пишет, что, прибыв в Тюмень, он немедленно отправился на телеграф «для переговоров со Свердловым. Мы вызвали Кремл