Поиск

Навигация
  •     Архив сайта
  •     Мастерская "Провидѣніе"
  •     Добавить новость
  •     Подписка на новости
  •     Регистрация
  •     Кто нас сегодня посетил

Колонка новостей

Чат
фото

Ваше время


Православие.Ru

Видео - Медиа
фото

Статистика


Онлайн всего: 2
Гостей: 2
Пользователей: 0

Форма входа

Помощь нашему сайту!
рублей Яндекс.Деньгами
на счёт 41001400500447
( Провидѣніе )

Не оскудеет рука дающего


Главная » 2010 » Апрель » 22 » • Кругом измена, трусость и обман •
10:24
• Кругом измена, трусость и обман •
 

providenie.narod.ru

 
фото
  • Предисловие
  • Часть 1 Император Николай II и февралисты 1917 года
  •   Вступление
  •   Глава 1 Тайные силы Запада
  •     «Круглый Стол» и Бродвейская финансовая группа
  •     Участие англо американского тайного сообщества в свержении русской монархии
  •   Глава 2 А. И. Гучков, «сектантская» оппозиция и «прогрессивный блок»
  •     А. И. Гучков и «сектантская» оппозиция
  •     Военно промышленные комитеты, «Группа Кривошеина» и «Прогрессивный блок»
  •     Заговор Гучкова
  •     Рабочая группа и планы заговорщиков
  •   Глава 3 А. Ф. Керенский и Великий Восток народов России
  •   Глава 4 Заговор генералов
  •   Глава 5 Убийство Г. Е. Распутина как важный этап заговора
  • Часть 2 Император Николай II: отречение, которого не было
  •   Глава 1 Отъезд императора Николая II в Ставку Верховного главнокомандования: причины и последствия
  •     Почему Царь не прибегал к репрессиям?
  •     Отъезд Государя в Ставку
  •   Глава 2 Император Николай II в Ставке Верховного главнокомандования. 23–27 февраля 1917 г.
  •     22 февраля 1917 г. Среда. Собственный Его Императорского Величества поезд
  •     23 февраля 1917 г. Четверг. Царская Ставка. Могилёв
  •     23 февраля 1917 г. Петроград
  •     24 февраля 1917 г. Пятница. Царская Ставка. Могилёв
  •     24 февраля 1917. Петроград
  •     25 февраля 1917 г. Суббота. Царская Ставка. Могилёв
  •     25 февраля 1917 г. Петроград
  •     26 февраля 1917 г. Воскресенье. Царская Ставка. Могилёв
  •     26 февраля 1917 г. Петроград
  •     27 февраля 1917 г. Понедельник. Царская Ставка. Могилёв
  •     27 февраля 1917 г. Петроград
  •   Глава 3 Император Николай II по пути в Петроград. 28 февраля — 1 марта 1917 г
  •     Ночь 28 февраля 1917 г. Собственный Его Императорского Величества поезд
  •     28 февраля 1917 г. Вторник. Собственный Его Императорского Величества поезд
  •     28 февраля — 1 марта 1917 г. Петроград
  •     Изоляция Императрицы Александры Феодоровны, царских детей и Великого Князя Михаила Александровича
  •     Взаимодействие Ставки и революционного правительства
  •     Конец экспедиции генерала Н. И. Иванова
  •     1 марта 1917 г. Среда. Собственный Его Императорского Величества поезд
  •   Глава 4 Отречение, которого не было
  •     Псков. Вечер — ночь 1 марта — утро — день 2 марта 1917 г. Среда — четверг. Собственный Его Императорского Величества поезд
  •     Псковские «манифесты». Подлинники или фальшивки?
  •     «Манифест» Императора Николая II об Ответственном министерстве
  •     «Манифест» Императора Николая II об отречении от престола в пользу своего сына Наследника Цесаревича Алексея Николаевича
  •     «Манифест» отречения Императора Николая II в пользу Великого Князя Михаила Александровича
  •     Зачем А. И. Гучков и В. В. Шульгин ездили в Псков 2 марта 1917 г.?
  •     Была ли передача престола Великому Князю Михаилу Александровичу «внезапным решением» Императора Николая II?
  •     Таинственный манифест
  •     Таинственные манипуляции с «манифестом» 3–4 марта 1917 г
  •     Причины отъезда Государя в Ставку, прощание со Штабом и последний «приказ» войскам
  •     Почему дневники Царя противоречат реальным событиям?
  •     Почему Государь молчал?
  •     Духовный подвиг Императора Николая II
  • Список использованных источников и литературы
  •   1. Архивные источники
  •   2. Опубликованные источники
  •   3. Мемуарная литература
  •   4. Монографии
  •   5. Библиографии на иностранных языках
  •   6. Изданные источники на иностранных языках
  •   7. Статьи в периодической печати
  •   8. Интерактивные материалы
  • Примечания
  • Приложение
  •   С. П. Мельгунов СУДЬБА ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II ПОСЛЕ ОТРЕЧЕНИЯ

    Предисловие

    История знает множество мифов. Мифы бывают иногда настолько живучи, что их воспринимают как истину. Мифы создаются, конечно, конкретными людьми ради конкретных целей, но затем начинают жить самостоятельной жизнью, и бороться с ними бывает крайне нелегко.

    При этом, как хорошо сказал доктор исторических наук А. Н. Боханов, исторические мифы при всём их многообразии «сущностно разделяются на две группы. Одна включает мифы созидательные, другая — разрушительные»{1}.

    Важнейшее значение исторических мифов в жизни народов отмечает в своём глубоком исследовании доктор политических наук В. Р. Мединский: «Мифы рождаются в народном сознании. Но их порой используют и политики. А некоторые мифы специально создаются для ведения политической пропаганды. Целью создания подобных мифов является легитимизация власти, полученной в результате переворота или революции»{2}.

    К числу таких разрушительных мифов принадлежит утверждение, согласно которому 2 марта 1917 года Император Николай II добровольно или под нажимом обстоятельств отрёкся от царского престола. Это утверждение воспринимается как аксиома с марта 1917 г. «Отречение» с момента его обнародования и по сегодняшний день является главным обвинением последнему Государю. Уже Михаил Булгаков в «Белой Гвардии» устами Алексея Турбина восклицал: «Ему никогда, никогда не простится его отречение на станции Дно. Никогда».

    Интересно, что уже в этой фразе содержится ложь: по официальной версии царь отрёкся не на станции Дно, а в Пскове.

    Уже в наши дни недоброжелатели Императора Николая II и даже многие ему сочувствующие ставят в вину последнему царю сам факт «отречения». Так, например, О. А. Платонов, открыто симпатизирующий Императору Николаю II, пишет, что «жертва Царя оказалась для России напрасной и, более того, гибельной, ибо само государство стало жертвой измены»{3}.

    До сих пор бытует и другая версия происшедшего, суть которой выразил генерал Д. Н. Дубенский: «Отрёкся, как будто эскадрон сдал». Таким образом, «отречение» вырывается из общего контекста всех предшествующих событий и превращается в личный почин слабого царя.

    «Все разговоры, — справедливо пишет А. Н. Боханов, — „правильно“ или „неправильно“ поступил Николай II, когда отрекался от престола, возможны лишь в том случае, если эту тему вырвать из конкретных исторических обстоятельств времени и места»{4}.

    То, что произошло 2/15 марта 1917 г. во Пскове, до сих пор именуется в истории как «отречение» Императора Николая II от престола. До сих пор историческая наука и общественное сознание воспринимают как аксиому, что Император Николай II добровольно, но под давлением обстоятельств поставил свою подпись под Манифестом, объявлявшим, что он слагает с себя верховную власть.

    Практически весь советский период изучение вопроса об обстоятельствах отречения Императора Николая II было невозможным и находилось под запретом. Фрагментарные исследования шли в общей канве, призванной доказать отсталость, реакционность и обречённость царской России, апофеозом разложения которой стало отречение царя. Идеологизация науки, засекреченность большинства архивных фондов, невозможность ознакомления с зарубежными источниками — делали изучение обстоятельств отречения Императора Николая II практически невозможным.

    Первые немногочисленные работы советских авторов по этой проблематике стали появляться в конце 20-х — начале

    30-х гг. в основном в виде предисловий к публикациям исторического журнала «Красный архив». Следует отметить статьи М. Н. Покровского, Д. И. Заславского, А. А. Сергеева, И. Гелис и др.{5} Фактически эти статьи являлись своего рода идеологическими комментариями к издаваемым большевиками документам, а то и прямыми фальсификациями.

    В 1927 г. к 10-летию свержения монархии вышел сборник «Отречение Николая II», где помимо недоступных для советского читателя воспоминаний участников событий были помещены предисловия Л. Китаева и М. Е. Кольцова, представляющие несомненный исследовательский интерес{6}.

    В том же 1927 г. году вышло интересное исследование бывшего генерала императорской армии Е. И. Мартынова «Царская армия в февральском перевороте». Особый интерес этой работы заключался в том, что, с одной стороны, Мартынов хорошо знал многих представителей высшего военного руководства Ставки, а с другой — что ему было разрешено работать с закрытыми архивными источниками{7}. Е. И. Мартынов одним из первых поднял вопрос о решающей роли Ставки в свержении Государя.

    После распада СССР исследуемая тема фрагментарно получила развитие в трудах Г. З. Иоффе, В. И. Старцева, В. В. Кожинова, А. Ф. Смирнова, И. В. Алексеевой, А. И. Уткина, А. Н. Боханова{8}. Из последних исследований следует особо выделить монографии С. В. Куликова, А. Б. Николаева и О. Р. Айрапетова, П. А. Николаева{9}.

    Однако и у этих авторов вопрос об отречении Императора Николая II не вызывал никакого сомнения или, по их мнению, даже детального изучения.

    Тем более вызывает уважение группа энтузиастов, далёких от исторической науки, которая в наши дни предприняла смелые попытки поднять завесу тайны над событиями в Пскове: А. Романевика, М. Сафонова и др.{10}

    Но в первую очередь мы имеем в виду исследования А. Б. Разумова, который, на наш взгляд, убедительно доказал, что Манифест от 2 марта 1917 г., якобы подписанный Императором Николаем II, является искусной подделкой.

    Однако, несмотря на неоспоримость доводов А. Б. Разумова, они являются весьма уязвимыми. Причина этой уязвимости заключается в отсутствии официальных экспертиз на предмет подделки манифеста и дневников Императора Николая II, а также дневников и писем императрицы. Ясно, что пока такие экспертизы не будут проведены, доводы о подделке манифеста, пусть самые убедительные, будут восприниматься в серьёзных научных кругах в лучшем случае как оригинальная версия, в худшем — как околонаучная литература.

    Между тем русская история не знала такого факта, как отречение коронованного монарха от престола. Известен случай отказа от престола Наследника Цесаревича Великого Князя Константина Павловича, брата Императора Александра I, сделанного за несколько лет до смерти царствующего государя. Однако акт этого отказа был собственноручно написан Константином Павловичем, после чего 16 августа 1823 г. был составлен манифест Императора Александра I о передаче права на престол Великому Князю Николаю Павловичу. Манифест этот был засекречен и помещен на хранение в Успенский собор Московского Кремля. Три копии манифеста, заверенные Александром I, были направлены в Синод, Сенат и Государственный совет. После кончины Императора Александра I прежде всего надлежало вскрыть пакет с копиями. Тайну завещания знали Александр I, вдовствующая Императрица Мария Феодоровна, князь А. Н. Голицын, граф А. А. Аракчеев и составивший текст манифеста московский архиепископ Филарет.

    Как видим, решение об отказе Великого Князя от престола был заверено многочисленными свидетелями и утверждено манифестом Императора. При этом речь шла об отказе от престола не царствующего монарха, а о наследнике престола.

    Что же касается царствующего монарха, то Основные Законы Российской империи вообще не предусматривали самой возможности его отречения. (Теоретически таким основанием могло быть разве что пострижение царя в монахи.)

    Тем более невозможно говорить о каком-либо отречении царя, сделанного под моральным воздействием, в условиях лишения свободы действий.

    В связи с этим примечательны слова товарища обер-прокурора Святейшего Синода князя Н. Д. Жевахова, сказанные им в марте 1917 г. при отказе присягать Временному правительству: «Отречение Государя недействительно, ибо явилось не актом доброй воли Государя, а насилием. Кроме законов государственных, у нас есть и законы Божеские, а мы знаем, что, по правилам Св. Апостолов, недействительным является даже вынужденное сложение епископского сана: тем более недействительным является эта узурпация священных прав Монарха шайкою преступников»{11}.

    Епископ Арсений (Жадановский), принявший мученическую смерть на Бутовском полигоне, говорил, что «по церковно-каноническим правилам насильственное лишение епископа своей кафедры является недействительным, хотя бы оно произошло „при рукописании“ изгоняемого. И это понятно: всякая бумага имеет формальное значение, написанное под угрозой не имеет никакой цены, — насилие остается насилием»{12}.

    Таким образом, даже если бы Император Николай II и подписал бы под угрозой или под давлением некую бумагу, ни в коей мере не являющуюся ни по форме, ни по сути Манифестом об отречении, то это вовсе не означало бы, что он действительно отрекается от престола.

    Со стороны Государя налицо было бы не добровольное отречение, но акт, который, если бы это относилось к епископу, по 3-му правилу Святителя Кирилла Александрийского, имеет следующую оценку: «Рукописание же отречения дал он, как сказует, не по собственному произволению, но по нужде, по страху и по угрозам от некоторых. Но и кроме сего, с церковными постановлениями не сообразно, яко некие священнодействователи представляют рукописания отречения»{13}.

    Кроме того, Император Николай II, даже следуя официальной версии, не упразднял монархию, а передавал престол своему брату — Великому Князю Михаилу Александровичу.

    Отречение Императора Николая II, таким образом, не обрело силу Российского законодательного акта, поскольку Манифест обретает силу закона лишь в случае опубликования, которое может совершить только царствующий Император (то есть появление текста отречения в прессе не есть автоматическое узаконивание его), а Великий Князь Михаил Александрович таковым никогда не был — ни одной минуты{14}.

    Таким образом, «отречение» Императора Николая II, даже в случае подписания им известного текста, является юридически ничтожным.

    Независимо от того, подписал ли Государь псковский манифест или не подписал — никакого отречения не было. Более того, если бы даже Государь подписал этот манифест и действительно отказался от престола в Пскове, то его действия полностью бы соответствовали переживаемому моменту. Ибо царствовать в условиях всеобщего отступничества и стать начинателем Гражданской войны во время войны внешней накануне судьбоносного для России наступления Государь, конечно, не мог. Но проведенный автором целый анализ совокупности источников свидетельствует о том, что Государь псковского «манифеста» не подписывал.

    В связи с этим наш труд преследует не узкую задачу доказать только фальшивость манифеста от 2 марта 1917 г., но показать, что эта подделка стала закономерным этапом в той войне, которую вёл Император Николай II с так называемой внутренней оппозицией. Одним из важным факторов, призванных обеспечить победу в Первой мировой войне, Император Николай II считал «священное единение» между властью и обществом. Поэтому Государь шёл навстречу оппозиции вплоть до готовности привлечения её представителей в состав правительства. Царь до конца был против роспуска Государственной думы. Но, несмотря на то, что Николай II был готов идти на большие компромиссы с оппозицией, он не собирался перед ней капитулировать.

    Между тем думская оппозиция в лице Прогрессивного блока стремилась именно к свержению монарха, а не к поиску компромисса с ним. Оппозиция была чужда идеи «священного единения». Также ей не нужно было участие в императорском правительстве. Все цели оппозиции были направлены на одно — захват власти. Таким образом, у Николая II и оппозиции в 1915 — феврале 1917 гг. были разные цели. Царь стремился всеми силами одержать победу во внешней войне, оппозиция — во внутренней.

    События февраля — марта 1917 г. и отречение императора Николая II от престола являлись хорошо спланированным государственным переворотом, подготовленным и осуществленным думской оппозицией при поддержке влиятельных промышленных кругов и представителей западных правительств. Однако переворот был бы невозможен, если бы его не поддержали Ставка верховного командования и главнокомандующие армиями фронтов. Неоспорима решающая роль Ставки в заманивании императора в Могилёв, затем в изменении маршрута его поезда, а затем в фактической блокаде и лишении его свободы передвижения в Пскове. Более того, Ставка сыграла важную роль в составлении проекта манифеста об отречении, а главнокомандующие фронтами в давлении на царя подписать этот манифест.

    Насильственное свержение Императора Николая II с престола, подделка «манифеста», подделка других документов заговорщиками, упорное сопротивление им со стороны Государя не означает того, что Император Николай II собирался бороться за возвращение к власти. Он действительно отказался от неё, постигнув промысел Божий. Государь сделал всё, чтобы сохранить свою власть земную. Осознав невозможность этого, он смиренно передал эту власть Богу. Явление Пресвятой Богородицы Державной знаменовало, что Господь эту передачу принял. Император Николай II вступил на свой скорбный путь мученичества и обрёл на этом пути венец небесный.

    Вопрос о так называемом «отречении» Императора Николая II как нельзя более актуален сегодня с духовной и геополитической точек зрения. Речь идёт не только о правильном понимании подвига Святого Царя, но и о вопросе легитимности власти. Речь идёт, конечно, не о том, что сегодняшняя светская власть нелегитимна с мирской, земной точки зрения. Речь идёт о вопросе духовном. Только та власть в России сможет чувствовать себя надёжно и спокойно, только та власть сможет вывести Россию из тупика нынешнего духовного кризиса, которая будет чувствовать себя наследницей не богоборческого режима, а тысячелетней российской государственности, которая была насильственно оборвана 2 марта 1917 года.

    Все даты, касающиеся истории дореволюционной России, даются нами по Юлианскому календарю; даты же, касающиеся событий в Западной Европе и послереволюционного периода отечественной истории, даются либо по Григорианскому, либо через дробь (Юлианский/Григорианский).

    Часть 1 Император Николай II и февралисты 1917 года

    Вступление

    Так называемое отречение Императора Николая II от престола в феврале 1917 года явилось результатом хорошо спланированного государственного переворота.

    Документальные источники убедительно свидетельствуют о том, что в течение 1916 — начале 1917 г. ни в Петрограде, ни в Москве не было ни одной сколько-нибудь серьёзной революционной организации, способной и готовой осуществить революцию. Революционное подполье было дезорганизовано арестами, страдало от нехватки денег и ограничивалось распространением листовок или легальными формами борьбы. Социал-демократы, причём оба их крыла, меньшевистское и большевистское, фактически выбыли из активной борьбы. По оперативным сведениям полиции, меньшевики в начале 1917 г. отказались «от активной работы в подполье, находя ее несвоевременной, так как имеется масса легальных возможностей, использование которых может быть несравненно продуктивнее работы в подполье»{15}.

    К 1917 г. партия меньшевиков разбилась, по меньшей мере, на две группы: на основную группу, примыкающую к Ю. О. Цидербауму (Мартову), и группу меньшевиков-оборонцев Г. В. Плеханова{16}. Лидеры обеих групп находились за границей, и меньшевистские организации были лишены единого руководства и достаточного финансирования.

    За границей находился и лидер большевиков В. И. Ульянов (Ленин). Несмотря на то что, по определению правоохранительных органов Империи, «партия с.д. большевиков была наиболее жизненная», в результате проведённых полицией оперативных мероприятий большевистская партия была приведена «к полной бездеятельности и боролась за своё существование»{17}. Материальное положение большевистской партии ненамного отличалась от меньшевистской. Агент Московского охранного отделения «Пелагея» (социал-демократ Андрей Романов18 января 1916 г. сообщал: «Марией Ильиничной Ульяновой получен один экземпляр изданной Лениным и Зиновьевым брошюры „Об отношении Российской социал-демократической рабочей парии к войне“, часть которой ею перепечатана на пишущей машинке в нескольких экземплярах, розданных близким её знакомым»{18}.

    4 февраля 1916 г. тот же агент сообщал: «Служащая в Комитете попечения о беженцах на Неглинной улице сестра „Ленина“ Мария Ильинична Ульянова получила 1 экземпляр № 1–2 журнала „Коммунист“, издаваемого за границей при ближайшем участии „Ленина“ и „Григория Зиновьева“. […] № 1–2 журнала „Коммунист“ имеются также и у инженера Смидовича. Ульянова и Смидович дают этот журнал для чтения партийным лицам и за это берут с каждого по 3 рубля в партийный с.д. фонд»{19}.

    Поражают не только те, прямо скажем, ничтожные масштабы деятельности и возможностей большевистского вождя, но и то, что о любом факте его деятельности в России, даже незначительном, становилось сразу известно Охранному отделению. Революционные группировки были в буквальном смысле слова нашпигованы его агентурой.

    В агентурном сообщении от 29 апреля 1916 г. указывается, что большевик В. В. Сухарулидзе на собрании московского партийного актива доложил, что вследствие недавних арестов «Московский комитет РСДРП и „городской социал-демократический район“ распались, так как большинство их членов арестованы, […] и что в настоящее время каждую минуту можно ждать ареста»{20}.

    9 января 1917 г., то есть за месяц до Февральского переворота, Ленин писал: «Мы, старики, может быть, не доживём до решающих битв этой грядущей революции»{21}.

    Что касается партии эсеров, то её партийные организации были разгромлены уже к началу 1914 г. К началу 1917 г. эсерам приходилось лишь «мечтать о таких организациях и о партийной работе»{22}.

    По свидетельству начальника Петроградского охранного отделения генерал-майора К. И. Глобачёва, эсеры к моменту свержения монархии «влачили жалкое существование»{23}.

    Что касается анархистских групп, то они последовательно обезвреживались охранными отделениями и губернскими жандармскими управлениями, и «члены их в момент переворота почти все содержались по тюрьмам»{24}.

    Таким образом, ясно, что не революционные группировки совершили государственный переворот февраля 1917 г.

    Несостоятельной представляется мысль о том, что Февральский переворот стал следствием «стихийного выступления масс». Сегодня на примере целого ряда «бархатных», «цветных» и «цветочных» революций особенно становится понятно, что никакой государственный переворот, никакая революция не могут происходить стихийно, сами по себе. Революции побеждают не в результате «стихийного» бунта, а становятся результатом деятельности мощной организации, влиятельных сторонников и, главное, большого количества денег. Все эти составляющие мы видим на примере Февральского переворота.

    Февральские события были событиями локальными. Они коснулись только Петрограда и в очень небольшой степени Москвы. Вся остальная Россия была спокойна. В феврале 1917 г. начальник Тифлисского охранного отделения сообщал в Департамент полиции, что «по имеющимся агентурным сведениям, никаких намерений со стороны преступного в политическом отношении элемента вести означенную агитацию не возникало. […] Все внимание обращено на Петроград, и инициатива должна исходить оттуда»{25}.

    Примечательно, что подобные сообщения поступали со всех концов необъятной империи. Л. Д. Бронштейн (Троцкийсо знанием дела утверждал, что «Февральскую революцию совершил Петроград. Остальная страна присоединилась к нему. Нигде, кроме Петрограда, борьбы не было»{26}.

    В Петрограде в феврале 1917 г. на улицы вышли не «голодные, доведённые до отчаяния обездоленные массы», а организованные вооружёнными боевиками толпы рабочих, горожан и уголовного элемента.

    Великий Князь Михаил Александрович занёс в свой дневник 25 февраля: «Сегодня были беспорядки на Невском проспекте. Ходили рабочие с красными флагами, бросали в полицию ручные гранаты и бутылки, войскам пришлось стрелять»{27}.

    Г. М. Катков пишет, что 26 февраля 1917 г. «в военные отряды бросали бомбы, и они, обороняясь, немедленно пускали в ход оружие»{28}.

    Очевидно, что у рабочих не могло быть ни боевого оружия, ни боевых гранат (бомб). Кто кидал эти гранаты и бомбы в войска? Это делали не большевики, которые, наоборот, «делали всё, что было в их силах, чтобы предотвратить стрельбу на улицах»{29}.

    А. Г. Шляпников, который в отсутствие Ленина был фактическим руководителем большевистской организации, крайне опасался, что «разгорячённый товарищ, пустивший в ход револьвер против солдата, мог спровоцировать какую-либо воинскую часть, дать повод властям натравливать солдат на рабочих. Поэтому я решительно отказывал в поисках оружия всем»{30}.

    Между тем, как мы видели, выстрелы и метание «бомб» по войскам со стороны толпы велись весьма эффективно. Можно с уверенностью сказать, что в войска стреляли профессиональные террористы, организовано задействованные в государственном перевороте.

    Любопытные цифры о жертвах «великой и бескровной» приводит Л. Д. Троцкий: «1443 убитых и раненых, в том числе 869 военных, из них 60 офицеров»{31}.

    Солдаты могли пострадать только в бою, ибо расправ над солдатами толпа почти не чинила.

    Не находит своего подтверждения и версия об активной роли в февральских событиях германской агентуры, которая якобы играла важную роль в беспорядках в России.

    Следует сказать, что «поддержка мятежников в России была частью стратегии германского верховного командования с самого начала войны»{32}.

    Общее руководство подрывной деятельностью внутри России осуществлял опытный германский разведчик барон Г. фон Люциус, который в октябре 1914 г. направил из Стокгольма в Россию своих секретных сотрудников «с поручением подыскать агентов для организации противоправительственных выступлений и беспорядков на заводах, обслуживающих военное ведомство»{33}.

    Однако благодаря умелой работе русской контрразведки большая часть германских планов так и осталась невыполненной.

    В декабре 1915 г. известный социал-демократ И. Л. Гельфанд-Парвус пообещал германскому генштабу, что в начале 1916 г. он сумеет организовать по всей России мощные рабочие забастовки и беспорядки. Парвус утверждал, что революцию можно начать около 9 января, то есть в очередную годовщину «Кровавого воскресенья»{34}. По сведениям австрийской исследовательницы Э. Хереш, немцы выделили Парвусу на революцию в России два миллиона золотых марок{35}.

    Однако результаты деятельности Парвуса были весьма скромными и свелись к 45-тысячной забастовке рабочих Петрограда. Забастовка эта была заранее известна Охранному отделению.

    После провала Парвуса, немцы не обращались к его услугам вплоть до весны 1917 г.{36}.

    Таким образом, становится очевидным, что свержение Императора Николая II было осуществлено не в результате революции, а в результате заговора. Тем не менее трудно понять, почему заговорщики, многие из которых позиционировали себя как патриоты и даже монархисты, пошли на переворот во время тяжёлой войны, да ещё накануне наступления русской армии, которое, несомненно, обещало быть успешным. Понятно, что люди, возглавлявшие заговор, поставили свои политические интересы выше интересов Отечества. Но не понятно, почему при этом самую активную помощь руководителям заговора оказало ближайшее окружение Императора Николая II, генерал-адъютанты, члены свиты и даже представители правящей династии? Почему участие в заговоре приняли столь разные по своему социальному статусу и политической ориентации люди? Что или кто их объединил?

    Наконец, почему свержению Императора Николая II так способствовали правительственные круги союзных держав? Что подвигло их пойти на столь опасный шаг во время тяжёлой войны, когда её исход был ещё совсем не ясен? Ведь участие западных политиков в этом заговоре, независимо от его успеха или неудачи, грозило ни много, ни мало крахом Антанты с последующим выходом России из войны и даже её сепаратным миром с Германией. Это тем более странно, что западные союзные правительства были полностью уверены в верности Императора Николая II своим союзническим обязательствам. Один из главных участников заговора, сэр Дж. Бьюкенен утверждал: «Мы никогда не имели более преданного друга и союзника, нежели Император Николай»{37}. Другой соучастник февральского переворота французский посол М. Палеолог писал, что царь являлся «образцовым союзником»{38}. А французский министр колоний Г. Думерг 19 февраля 1917 г., то есть всего за несколько дней до переворота, был уверен, что у «Императора Николая имеется твёрдое решение довести войну до полной победы»{39}.

    Почему же западные демократические режимы сделали всё, чтобы лишить своего «преданного друга и образцового союзника» его верховной власти? Ни одна из называемых возможных выгод не стоила союзникам тех рисков, которые могли наступить для Запада даже в случае успеха переворота, не говоря уже о его провале. Между тем участие этих правительств в уничтожении монархии в России является важным моментом.

    Глава 1 Тайные силы Запада

    «Круглый Стол» и Бродвейская финансовая группа

    Говоря об участии Запада в свержении монархии в России, было бы неправильно представлять его как результат деятельности национальных правительств Англии, Франции и США. Представители этих правительств представляли в первую очередь не интересы своих стран, а интересы межнациональных финансовых групп и тайных сообществ.

    5 июня 1916 г. из Англии в Архангельск вышел английский крейсер «Хэмпшир», на борту которого находился военный министр Великобритании фельдмаршал граф Г. Китченер. Министр был приглашён в Россию лично Императором Николаем II. Официально целью поездки Китченера были переговоры с императором по вопросам снабжения русской армии. На самом деле цели миссии были куда шире. Китченер должен был обсудить реальную финансовую и военную помощь России, а также совместные действия против подрывных действий Германии внутри России. Ещё одной задачей Китченера было расследовать преступную деятельность фирмы «Виккерс» по срыву поставок России снарядов. На борту «Хэмпшира» Китченер вез с собой первый взнос будущего кредита — 10 миллионов фунтов стерлингов в золотых слитках, упакованных в металлические ящики{40}.

    Китченер стремился покончить с той политикой по сути саботажа и вредительства, которую проводили по отношению к России некоторые силы в английских правящих кругах. По пути в Россию неподалеку от Оркнейских островов (Шотландия) английский крейсер подорвался на немецкой мине и затонул, причём Китченер и все пассажиры погибли. Немецкий генерал Э. Людендорф считал, что загадочная смерть Китченера «была вызвана не германской миной или торпедой, но той силой, которая не позволила России воспрянуть с помощью лорда Китченера, потому что взрыв всей России уже был запланирован»{41}.

    Американский исследователь Р. Дуглас утверждает, что Китченер был «единственным, кто мог в этот момент поддержать Россию. С его смертью исчезло главное препятствие, сдерживавшее революцию в России»{42}.

    Гибель Китченера произвела тягостное впечатление на Императора Николая II и Императрицу Александру Феодоровну, которая назвала гибель лорда ужасной{43}.

    4/17 июня 1916 г. Великий Князь Михаил Михайлович, проживавший в Лондоне, писал Императору Николаю II, что «смерть и гибель бедного Китченера была большая, неожиданная драма, всех страшно поразившая. […] Он Россию очень любил… Он был нашим лучшим и вернейшим другом»{44}.

    Великий Князь, конечно, преувеличивал: Китченер был в первую очередь не другом России, а патриотом Великобритании. Китченер был убеждён, что её интересы требуют того, чтобы Россия успешно продолжала вести войну. Победа союзной России над Германией была в интересах Великобритании — вот каковой была установка Китченера. Как пишет К. Абрахам: «Конечным мотивом Китченера во всех ситуациях был один мотив: выиграть войну»{45}.

    Китченер с беспокойством наблюдал, как в английской политике набирают влияние силы, которые преследуют цели, далёкие от национальных интересов его страны, что британская политика всё больше начинает зависеть от мощной финансово-политической группировки, центр которой находился в Нью-Йорке.

    К началу ХХ века США становятся главным центром оккультного и сектантского мира. Главным тайным орденом, играющим исключительно важную роль в жизни США, да и других стран, являлся, да и, по всей видимости, является, так называемый орден иллюминатов. Название этого сообщества условно, и скорее всего речь идёт о нескольких различных группах и течениях, объединенных главной стратегической целью: создания мирового правительства и нового мирового по рядка путём так называемого организованного хаоса.

    В свое время Д. Варбург открыто заявил об этой цели: «Нравится вам это или нет, но мы создадим мировое правительство. Не кнутом, так пряником». Современная государственная символика Соединённых Штатов включает в себя иллюминатскую атрибутику. На государственной печати США изображена усеченная пирамида с всевидящим оком (символом иллюминатов). На основании пирамиды римскими цифрами начертана дата основания ордена баварских иллюминатов: 1 мая 1776 г. (Думается, отсюда же и происходит праздник Первомая.)

    Кроме того, государственный герб и печать включают в себя число 13, тоже одно из главных чисел символики иллюминатов (тринадцать листьев на ветке в правой лапе орла и тринадцать стрел — в левой, тринадцать букв на ленте в клюве орла, тринадцать ступенек пирамиды и так далее). Над пирамидой начертан лозунг с главной целью иллюминатов: «Новый мировой порядок».

    Иллюминаты называли себя «Новым Израилем», так же они называли и само государство Соединенные Штаты Америки.

    К началу ХХ века центр американского иллюминатства (так называемого масонстванаходился в Чарльстоне, специально построенном на 33-м градусе северной широты (как известно, высшей степенью в масонстве считается 33-я). Именно там находилась резиденция масонского «патриарха», «верховной догматической директории всемирного масонства» и «святого всемирного совета», состоявшего из 10 высокопосвящённых масонов. «Патриарху» подчинялись так называемые «треугольники» (управление масонскими сообществами в разных странах). «Треугольники» руководили «провинциями»{46}.

    В середине XIX столетия масонским «патриархом» был избран А. Пайк. А. Пайк был выходцем из масонства Шотландского ритуала. Сам Пайк не имел ничего общего с провозглашаемыми масонскими идеалами: «свобода, равенство и братство». К слову сказать, именно Пайк стал инициатором создание расистской организации «Ку-клукс-клан».

    Охранное отделение сообщало, что в 1874 г. Пайк вошёл в тесный контакт с иудейским тайным орденом «Бнай-Брит». Между «святым всемирным советом» и руководством «БнайБрита» был заключён договор о создании единой организации. Еврейские ложи США, Англии, Франции и Германии были объединены в «Конфедерацию», центр которой находился в Гамбурге{47}.

    Однако еврейские ложи самостоятельными не были и подчинялись «великой догматической масонской директории».

    Там же, в Гамбурге, был образован общемасонский «великий патриарший совет», в который вошли все «избранные ложи». Причём оговаривалось, что «ни одна из лож, ему подвластных, не должна никогда нигде упоминаться»{48}.

    В 1892 г. в Брюсселе состоялся масонский съезд, который провозгласил главную цель масонства: создание «Всемирной Республики»{49}.

    В 1910 г. эта цель была развита и уточнена на очередном масонском съезде в том же Брюсселе. Там было признано, что «человечество идёт к вселенской международной организации. Из этой организации впоследствии будут созданы международные правительственные организации. В недалёком будущем человечество придёт к идее создать органы международного законодательства и международный парламентский союз»{50}.

    Таким образом, была чётко заявлена идея единого между народного правительства.

    Эту же идею активно поддерживала группа ведущих американских финансовых и промышленных магнатов, штаб-квартирой которых был деловой центр, располагавшийся в небоскрёбе на Бродвее-120. Поэтому условно эту группу мы назовём Бродвейским банкирским сообществом.

    В эту группу входили представители крупнейших банкирских домов и финансово-промышленных кругов США: Дж. Морган, Я. Шифф, К. Лоёб, Ч. Крейн, Р. Доллар, директор Федеральной резервной системы США банкир П. Варбург и др.{51}. По адресу Бродвей-120 располагался офис Дж. М. Г. Гранта, который представлял в США петроградского банкира Д. Г. Рубинштейна.

    Вышеназванные люди состояли либо в одних и тех же организациях, либо в организациях, являвшихся частью единой структуры. Так, например, Якоб Шифф был главой иудейского ордена «Бнай-Брита», который с конца XIX века входил в тайное сообщество. К высшему тайному сообществу принадлежал и Ч. Крейн, который был не только ведущим американским промышленником, но и видным политическим деятелем, в частности, президент У. Тафт направлял Ч. Крейна в качестве посланника в Китай.

    Ч. Крейн являлся ближайшим деловым партнером Я. Шиффа как минимум с начала 1900-х гг.

    Крейн и Шифф были тесными партнёрами по работе в таких структурах, как Федеральная резервная система, «Америкэн Интернэшнл Корпорейшн», «Нейшнл Сити — Банк» и другие.

    Китченер весьма опасался влияния «Бродвейской группы», и в частности её представителя Дж. Моргана, на английскую политику. Граф А. А. Игнатьев, который во время войны был русским военным агентом в Париже, вспоминал, что во время их встречи, предваряя разговор, Китченер потребовал от Игнатьева подтвердить, что тот не является сторонником какого-либо соглашения с Морганом. На вопрос Игнатьева, почему лорд так против контактов с Морганом, Китченер ответил: «Хотя бы потому, что этого как раз желает Ллойд-Джордж»{52}.

    Китченер не случайно упомянул имя Д. Ллойд-Джорджа. Лорд знал о тесных связях последнего с Морганом и Шиффом. Ллойд-Джордж прилагал немало усилий, чтобы скомпрометировать Китченера и добиться его отставки.

    После гибели Китченера именно Д. Ллойд-Джордж занял пост военного министра, а в декабре того же 1916 г. — пост премьер-министра Великобритании. После гибели Китченера большое влияние в английской политике получил и лорд А. Мильнер, который в конце 1916 г. стал членом военного кабинета и фактическим военным министром, хотя официально этот пост Мильнер занял только в 1918 г. В это же время начинается активная деятельность посла Великобритании в Петрограде сэра Джорджа Бьюкенена по установлению контактов с либеральной оппозицией в России.

    Ллойд-Джордж, Мильнер, Бьюкенен — эти люди известны тем, что они активно поддерживали заговор против Императора Николая II в феврале 1917 г. Но помимо этого, названные лица были членами тайного общества, известного как «Круглый Стол». Это общество стало одной из самых влиятельных сил в формировании и осуществлении британской имперской и внешней политики начала ХХ века{53}.

    «Круглый Стол» был создан в 1891 г. в Лондоне. Первым администратором «Круглого Стола» был С. Родес. Своим богатством Родес был обязан клану Ротшильдов. Именно Ротшильд-Банк предоставил Родесу деньги для открытия своего дела по добыванию алмазов в Южной Африке{54}. Вскоре Родес стал фактическим повелителем целой страны, которая даже стала называться в честь Родеса — Родезией (сегодня Замбия и Зимбабве). После своего возвращения в Англию С. Родес вместе с Л. Ротшильдом основал общество «Круглого Стола». Среди членов-основателей — лорд Р. Эшер, лорд А. Мильнер, лорд А. Бальфур и сэр Дж. Бьюкенен{55}, все — видные государственные деятели Англии. Основной задачей группы было распространение британского господства на весь мир («объединение всего мира под господством Англии»), а также введение английского языка в качестве всемирного{56}. На самом деле Англия рассматривалась «Круглым Столом» только как плацдарм для осуществления главной цели общества — создания единого мирового правительства.

    То есть мы видим, что и у Бродвейского сообщества, и «Круглого Стола» была одна и та же цель — единое наднациональное мировое правительство. Так как эта цель была главной целью иллюминатов, то можно с точностью определить структуры Бродвея и «Круглого Стола» как структуры иллюминатские.

    В 1904 г., после смерти С. Родеса, во главе «Круглого Стола» встал А. Мильнер. Структура «Круглого Стола» во многом напоминала структуру ордена иезуитов, баварских иллюминатов и последующую структуру нацистского ордена СС. В начале ХХ века Мильнер становится председателем двух «дочерних» организаций «Круглого Стола» — «Комитета 300» и «Королевского института международных дел».

    А. Мильнер значительно расширил международные связи «Круглого Стола». Наибольшее влияние идеи общества получили в США, где посвящённый Мильнером в члены общества «Круглого Стола» американский историк Дж. Л. Бер в 1912 г. создал одноименную организацию в Нью-Йорке{57}.

    В США «человеком» лорда Мильнера и «Круглого Стола» становится Э. М. Хаус, более известный в истории как «полковник Хаус». Хаус задолго до Збигнева Бжезинского высказал мысль, что «остальной мир будет жить спокойнее, если вместо огромной России в мире будут четыре России. Одна — Сибирь, а остальные — поделенная европейская часть страны».

    М. Хаус, как и Ч. Крейн, был советником президента В. Вильсона. В Америке М. Хаус представлял интересы банкиров Я. Шиффа, П. Варбурга, Д. Моргана и других{58}. Между этой банкирской группой и «Круглым Столом» устанавливается тесная связь, которая осуществлялась через Хауса. Можно с уверенностью утверждать, что к началу Первой мировой войны клуб банкиров на Бродвее и «Круглый Стол» преследовали одну и ту же цель: полный контроль над мировыми политикой, экономикой и ресурсами.

    С бродвейским клубом банкиров был тесно связан Сидней Рейли, резидент английского разведчика В. Вайсмана. На самом деле и С. Рейли, и В. Вайсман работали не на Англию, а на всё тех же банкиров с Бродвея и руководителей «Круглого Стола». Настоящее имя и фамилия Сиднея Рейли — Соломон Розенблюм (по другой версии — Зигмунд Георгиевич Розенблюм), уроженец Одессы. Он неоднократно арестовывался Охранным отделением за участие в незаконных сходках и собраниях. Затем Рейли бежал в Бразилию, где завербовался в Британскую разведку{59}.

    В. Вайсман вышел на «полковника» М. Хауса именно через Рейли. Вайсман стал передавать информацию, полученную от Хауса, своим непосредственным начальникам в Лондон, минуя английского посла.

    С «Круглым Столом» был самым тесным образом связан и Д. Ллойд-Джордж. Впоследствии, во время Версальской конференции, все ближайшие советники Ллойд-Джорджа были членами «Круглого Стола».

    «Круглый Стол» имел своих союзников и в масонской ложе «Великий Восток Франции», и среди сионистов, и в правящих кругах США, Англии и Германии. Но при этом он не был частью сионистов, масонов или национальных правительств. Эти структуры были нужны тайным английским и американским обществам исключительно для получения контроля и влияния над той или страной, обществом или правительством. Так, известно, что Я. Шифф был противником сионизма, но, когда в 1918 году А. Бальфур выпустил декларацию от имени британского правительства, в которой поддерживал идею создания еврейского государства в Палестине, Шифф тоже поддержал её.

    Следует отметить, что и банкирская группа с Бродвея, и лорды «Круглого Стола» были тесно связаны с Германией. Так, лорд Мильнер родился и провёл свою молодость в Гессен-Дармштадте, его мать была немкой. Я. Шифф происходил из богатой раввинской семьи Гессена, родился и вырос во Франкфурте-на-Майне. Пол и Фриц Варбурги родились в Гамбурге в семье немецкого банкира и долго жили в Германии, где влиятельным банкиром оставался их брат — М. Варбург.

    Сэр Бьюкенен много лет провёл в Германии, в том числе и в Гессен-Дармштадте, в качестве сотрудника посольства.

    Интересно также и то обстоятельство, что одним из самых крупных и солидных банковских домов во Франкфурте-на-Майне конца XIX века был дом банкиров Бетманов. Бетманы и Ротшильды, хотя и были конкурентами, находились в добрых отношениях друг с другом и имели большое влияние не только во Франкфурте, но и в Дармштадте{60}. Выходец из рода Бетманов станет при Вильгельме II рейхсканцлером Германии, одним из главных поджигателей Первой мировой войны и яростным врагом России. Он войдет в историю как Теобальд фон Бетман-Гольвег{61}.

    Начиная с 1914 года немцы субсидировали русскую революцию через международный банк Варбургов в Гамбурге. Этот банк обеспечивал деньгами революционеров в России через свои представительства в Швеции{62}. На эти же деньги германские агенты организовывали забастовки и беспорядки в России в 1915 и 1916 гг.

    Эта тесная связь представителей тайных обществ Англии и США с финансовыми структурами Германии заставляет усомниться в том, что Шифф, Варбурги и «Круглый Стол» были на стороне Англии и США. Когда интересы Англии и США как государств расходились с интересами их тайных организаций, банкиры и лорды без сомнений руководствовались последними.

    С. П. Мельгунов пишет в своём труде: «Николай II указывал в телеграмме английскому королю на возможное влияние (английских) банков, находившихся в немецких руках»{63}.

    Однако неправильно было бы также думать, что между «Круглым Столом» и Бродвеем не было разногласий в вопросах организации государственного переворота в России. Они были, но касались не стратегической цели, свержения Императора Николая II и упразднения самодержавной власти, а путей её осуществления. Английский и американский планы переворота в России имели существенные отличия, которые нашли своё отражение в событиях февраля — марта 1917 г.

    Во второй половине 1916 г. в Англии происходит тихий государственный переворот. Все главные посты в государстве занимают представители «Круглого Стола»: Ллойд-Джордж — премьер-министр, лорд А. Мильнер — военный министр, лорд А. Дж. Бальфур — министр иностранных дел.

    Именно с этого момента начинается непосредственная подготовка к революции в России.

    Из главных причин, побудивших тайное американо-английское сообщество начать в 1916 году подготовку революции в России усиленными темпами, следует выделить следующие:

    1) неотвратимость победы императорской России в Мировой войне и вытекающая отсюда невозможность построения нового мирового порядка;

    2) неспособность помешать России завладеть черноморскими проливами, Константинополем и Святой Землей;

    3) стремление трансатлантического капитала подчинить себе русский рынок и сырьевые ресурсы;

    4) отсутствие рычагов воздействия на царскую Россию после войны;

    5) религиозно-мистическая и геополитическая доктрина сообщества, предусматривающая обязательное уничтожение православной самодержавной русской государственности.

    Важнейшей причиной ускорения верхушкой англо-американского сообщества подготовки государственного переворота в России стали взятые правительством Англии и Франции обязательства перед императорским правительством о территориальных приобретениях.

    Обладание проливами и Константинополем позволяло бы России контролировать военные и торговые пути в Средиземное море, открывало ей дорогу в Азию, в Индию и Африку.

    Господство России в проливах означало бы к тому же быстрое окончание войны в пользу Антанты. Это, к слову сказать, понимали как немцы, так и союзники. Гросс-адмирал А. фон Тирпиц писал: «Если Дарданеллы падут, то война для нас проиграна…»{64}.

    Такое завершение войны не устраивало Д. Ллойд-Джорджа и Я. Шиффа. Война должна была закончиться по их сценарию, и в этом сценарии для России не было места.

    Но помимо прочего было ещё одно обстоятельство, которое заставляло как английских, так и американских политиков и бизнесменов делать всё от них зависящее, чтобы не пустить Россию на Ближний Восток. Причина эта заключалась

    в том, что господство России в этом регионе означало бы крах сионистской идеи построения еврейского государства в Палестине.

    Надо отметить, что ни Шифф, ни Мильнер, ни Ллойд-Джордж не были сторонниками еврейского государства. Но сионисты являлись их важными союзниками в планах нового передела мира. Один из лидеров сионистского движения Х. Вейцман ещё в начале Мировой войны встречался с лордом А. Бальфуром и Д. Ллойд-Джорджем{65}.

    В начале ХХ века сионизм начал тесно смыкаться с революционным подпольем в России. В секретном циркуляре Департамента полиции от 16 мая 1912 г. говорилось, что «сионисты от чисто идейного учения постепенно стали переходить к тактике вмешательства в культурную, экономическую и политическую жизнь России. Эта эволюция сионизма привела последний в сторону противоправительственного направления»{66}.

    Сионисты прекрасно понимали, что если Иерусалим будут находиться под контролем или во владении русского православного царя, то ни о каком еврейском государстве речи быть не может. Охранное отделение сообщало в 1914 году, что евреи опасаются, что «русские, победив Турцию, могут лишить евреев сионистских плодов их долголетних усилий в Палестине»{67}.

    Сионисты испытывали такое беспокойство от возможного перехода Палестины под русское влияние, что, как только произошла Февральская революция, в Россию приехал видный эмиссар сионистского движения И. Трумпельдор[1]. Он обратился к А. Ф. Керенскому с просьбой помочь евреям в Палестине. В июле 1917 года в Петрограде открылся Сионистский съезд, на котором Трумпельдорф встретился с П. Рутенбергом, которому повторил ту же просьбу, заявив, что «мы не можем позволить, чтобы еврейская кровь безнаказанно орошала землю Палестины»{68}. А. Ф. Керенский назначил И. Трумпельдора комиссаром по еврейским делам Военного министерства, поручив ему создание и командование 120-тысячной армией, которая «должна была освободить Палестину, пройдя через территорию Армении»{69}.

    В то же самое время Керенский разрешил призывать в армию русских подданных, проживающих на территории Англии, а среди них было много евреев. Нетрудно догадаться, что сионисты спешили русскими руками окончательно закрепить свои права на Палестину.

    Поняв, что военным путём взять под контроль проливы и Константинополь им не удастся, тайное сообщество приступило к написанию полномасштабного сценария государственного переворота в Петрограде.

    Будучи холодными и расчётливыми людьми, руководители тайных обществ понимали, что императорская Россия является главным препятствием на их пути. Победа России в войне означала бы не только крах идеи мирового правительства, но и крах всего планируемого ими послевоенного мира. Общую обеспокоенность Запада высказал в письме президенту В. Вильсону его советник М. Хаус: «Если победят союзники, то это будет означать господство России на европейском континенте»{70}.

    Причём получалось, что тайные общества, поддерживая Антанту, способствуют победе России. Россию нужно было непременно уничтожить.

    «Причиной ненависти масонства к России, — писал в своём отчёте заведующий заграничной агентурой Департамента полиции (Парижское бюро) Л. А. Ратаев, — является то, что её считают самым надёжным оплотом христианства. Ведь, рассматривая деятельность масонов, никогда не надо упускать из виду, что прежде всего это не просто безбожники, это — сектанты»{71}.

    К концу XIX века эта международная сектантская сила представляла собой соединение иллюминатской философии, иудейского мессианства, американского протестантизма. Эту силу можно называть «мировой закулисой», орденом иллюминатов, масонским интернационалом или по-современному «неоконсерваторами» — название всё равно не будет отражать её сути. Для нас главное, что эта сила в ХХ веке стала реальной и могущественной.

    Эта единая организация имела огромные финансовые и политические возможности, так как среди её сторонников были ведущие финансисты мира, ведущие политики и высокопоставленные сотрудники спецслужб.

    Главным финансистом этого сообщества выступал американо-еврейский капитал, наиболее ярким представителем которого был банкир Якоб Шифф. В 1910 г. посол России в США барон Р. Р. Розен называл Шиффа «фанатическим ненавистником России, нанести удары которой всякими доступными ему средствами он считает своей священной обязанностью»{72}.

    Некоторые исследователи склонны объяснять эту ненависть еврейством Я. Шиффа. На наш взгляд, такой подход не объясняет природу этой ненависти. Барон Р. Р. Розен писал А. П. Извольскому 3/16 марта 1910 г.: «Было бы ошибочным приписывать заботы американского еврейства об улучшении участи евреев в России только естественной симпатии к соплеменникам. Тут значительную роль играют соображения совершенно эгоистического характера»{73}.

    Всячески провоцируя по политическим мотивам еврейскую эмиграцию из России, американские еврейские круги хорошо принимали только еврейских революционеров, от которых отвернулась бо́льшая часть российского иудейского раввината, но которых можно было с успехом использовать для противоправительственной деятельности в самой России.

    Простой же еврейский народ в России, с его местечковой культурой, трудолюбием и заботами, вызывал у американского еврейского сообщества презрение и неприязнь. Примечательно, что во время встречи Х. Вейцмана с А. Бальфуром последний был удивлён убеждённостью Вейцмана в победе сионистских идей. Когда Бальфур сказал Вейцману, что раньше он никогда не слышал от евреев ничего подобного, Вейцман сказал лорду: «Мистер Бальфур, вы встречаетесь не с теми евреями»{74}.

    Вот судьба «не тех евреев», то есть тех, кто не был согласен становиться пушечным мясом для идей мирового господства американских банкиров или идей сионизма, а таких евреев и в Англии, и в России было немало, совершенно не волновала ни Шиффа, ни Вейцмана.

    Таким образом, ненависть американских банкиров, членов тайного сообщества, нельзя объяснить их еврейским происхождением.

    К тому же ненависть к России испытывали и Мильнер, и Ллойд-Джордж, которые не были евреями. Истинное отношение к России было выражено Ллойд-Джорджем сразу же после свержения царя: «Одна из главных целей Англии в этой войне достигнута!»

    Главная цель этой силы, безусловно, духовная, идеологическая. В основе этой идеологии лежит антихристианская и антимонархическая составляющая, которая и была главной причиной ненависти тайного сообщества к царской России.

    В 1905 г. Л. А. Ратаев подчёркивал: масонские круги Франции считают, что «на долю Франции выпала высокая задача повсюду организовывать демократию и тем постоянно подготавливать достижение масонского идеала — Всемирной Республики»{75}.

    Об этом же пишет современный российский исследователь доцент Т. В. Грачёва: «Цель создания глобального государства — это цель духовного и религиозного характера. Для того чтобы её достичь, нужно до основания уничтожить священную государственность, даже идею о ней, даже память о ней, полностью скомпрометировать её историю»{76}.

    Адепты этой идеологии понимали, что без уничтожения царской России победа не может быть одержана. Причём сценарии развала России, которые прорабатывались в начале ХХ века, удивительным образом совпали с большевистским сценарием 1917–1922 гг. и либерал-демократическим сценарием 1991–1993 гг.

    В 1908 г. в Нью-Йорке появился некий русский подданный, именовавший себя Иваном Народным. Иван Народный заявил, что он является главой «временного правительства»

    России и предъявил чеки этого нового правительства на большие суммы, заявив, что они будут обеспечиваться начиная с 1915 года. Тогда многие, в том числе и русская революционная эмиграция, потешались над самозванцем, считая его авантюристом или безумцем. Однако в свете всего происшедшего с Россией в ХХ веке деятельность Ивана Народного смеха не вызывает. Иван Народный выпустил манифест, в котором объявлял о создании «Соединённых Штатов России». Это государство должно было состоять из 12 штатов, имевших право выхода из государства. «Мы, — писал Иван Народный, — провозглашаем конституцию, подобную конституции САСШ, с президентом, избираемым на три года, с Думой в качестве нижней палаты и Сенатом — верхней палатой»{77}.

    Нетрудно догадаться, что проект Народного в целом совпадает как с устройством СССР, так и сегодняшней РФ. Особенно следует отметить планы Народного в отношении Императора Николая II. Согласно этим планам, царю должны были быть предъявлены 26 пунктов обвинения. После чего «согласно 16 пунктам обвинения Вы, Русский Царь, являетесь преступником и недостойны править народом. С точки зрения международной справедливости и естественного права, именем русского народа, объявляем Вам, что Вы лишаетесь престола и династия Ваша лишается всех своих верховных прав в России»{78}.

    Участие англо американского тайного сообщества в свержении русской монархии

    В конце 1916 г. тайное американо-английское сообщество приняло окончательное решение о начале стремительного форсирования подготовки государственного переворота в России{79}. Целью этого переворота было свержение Императора Николая II и полное уничтожение монархии в России.

    14 февраля 1916 г. в восточной части Нью-Йорка состоялось тайное собрание, посвящённое организации революции в России. Костяк собрания представляли «ветераны» революции 1905 г. Финансовая сторона вопроса была взята на себя ведущими американскими банкирскими домами, в связи с которыми «имя Якова Шиффа неоднократно упоминалось»{80}.

    Исследователь Т. В. Грачёва утверждает, что «в архивах Государственного департамента США (1910–1929, № 861.4016/325 хранится следующее сообщение, подготовленное американскими разведывательными службами: „В феврале 1916 года впервые стало известно, что в России разжигается революция. Было выявлено, что упомянутые ниже лица вовлечены в это разрушительное предприятие: это директора „Куб, Лёйб энд Компани“ Якоб Шифф, Отто Канн, Мортимер Шифф, Джером Ханауэр, Феликс Варбург и его брат Пол“»{81}.

    Примечательно, что глава французской военной миссии при царской Ставке дивизионный генерал М. Жанен 7 апреля 1917 г. записал в свой дневник: Февральская революция «руководилась англичанами, и конкретно лордом Мильнером и сэром Бьюкененом»{82}.

    Однако не только английские лорды и американские банкиры приняли участие в подготовке свержения монархии в России. Активную помощь оказал им посол Франции в Петрограде Ж. М. Палеолог, который до сих пор считается во Франции «специалистом» по царской России. Поводом для этого стали многочисленные и весьма сомнительные с точки зрения исторической правды книги Палеолога по русской истории. В. А. Сухомлинов в своих воспоминаниях писал, что Палеолог «предпочитал серьезному делу пустую болтовню и сплетни», а в своих воспоминаниях рассказывал о России «разные небылицы». Генерал В. А. Сухомлинов свидетельствовал, что французский посол не знал Императора Николая II, а потому вкладывал в его уста «всякий тенденциозный вздор столичных политиков. Это не материал для серьезного исторического исследования, а лишь записки для легкого чтения, причём наивным и легковерным людям они могут понравиться, особенно на красивом, благозвучном французском языке»{83}.

    М. Палеолог утверждал, что он является потомком древнего императорского византийского рода Палеологов. Однако это полностью не соответствовало истине. Историк М. Струдза в своём исследовании установил, что родословная французского посла происходит вовсе не от византийских кесарей, а от фанарских греков или евреев, большей частью незаконнорожденных. «Для того чтобы предать своим родам значимость и скрыть своё внебрачное происхождение они присвоили себе знаменитую императорскую фамилию, а в конце XIX века румынские Палеологи напечатали в Константинополе генеалогическое дерево, которое приписывало им византийское происхождение, о котором нигде ранее не упоминалось. Этот любопытный документ хранится в Академии наук в Афинах. Последний представитель этого рода, на котором он и заканчивается, не кто иной, как Морис Палеолог, французский посол»{84}.

    М. Палеолог пользовался большим расположением в русском обществе и в придворных кругах. Дж. Бьюкенен при всем своём уме никогда не имел в России того расположения, какое имел М. Палеолог. Генерал А. И. Спиридович подмечал, что «прошедший хорошую школу, Морис Палеолог (его настоящая фамилия совершенно другая быстро разобрался в русском обществе, в партиях, завел, где надо было, агентуру, т. е. информаторов, отлично использовал некоторых дам русского высшего общества как осведомительниц и в результате ловко выбрал правильную линию поведения. И его любили»{85}.

    Изображая из себя верного друга России, М. Палеолог весной 1916 г. вёл тайные переговоры с польскими сепаратистами. По существу, за спиной своего союзника Франция обсуждали планы расчленения территорий Российской империи{86}.

    4 марта (по григорианскому стилю 1916 г. посол М. Палеолог отправил совершенно секретную записку министру иностранных дел Франции А. Бриану, в которой признавал польский вопрос «одним из самых сложных»{87}. Эта сложность, по Палеологу, объяснялась тем, что Император Николай II и превалирующее русское общественное мнение было против восстановления польской государственности, а «Франция не может быть безразлична к чаяниям поляков. Она должна по своей традиции им помочь обрести родину». Палеолог писал, что в настоящее время, пока идёт война, эта помощь может происходить только в сепаратных формах. Но, «когда придёт день мира, когда Россия будет готова реализовать свои грандиозные планы, которые обещает эта война, Франция должна протянуть руку помощи Польше»{88}.

    Французский посол указывал на необходимость объединения усилия всех союзных государств для достижения польской независимости. «Территориальное восстановление польского государства, — пишет он, — может быть реализовано только нашими общими усилиями»{89}.

    Условно план западных организаторов революции в России можно разделить на финансовую и организационную составляющие. Первая, безусловно, в основном лежала на бродвейском сообществе, вторая — на английском «Круглом Столе». Бродвейские банкиры имели большие связи в революционной среде, в части финансового сообщества России, некоторых депутатов Государственной Думы. Но они не имели серьёзного влияния в высших сферах русской политической и военной элиты. Я. Шифф не имел авторитета, например, у генералов Ставки. А. Мильнер и Дж. Бьюкенен, наоборот, такой авторитет имели, но не имели такого количества денег, какие имела «Бродвейская группа».

    Поэтому английские лорды получили большие финансовые вливания от трансатлантических корпораций.

    Генерал-лейтенант А. А. Гулевич писал в своей книге, что лорд А. Мильнер получил более 21 млн рублей из США для финансирования русской революции{90}.

    Эта сумма примерно совпадает с той цифрой, которую Я. Шифф, по словам его внука, затратил на русскую революцию{91}.

    Деньги американских банкиров шли на русскую революцию, в частности, через германские банки, владельцами которых были родственники и компаньоны Ротшильды и Мендельсоны. Деньги эти впоследствии назывались «германскими деньгами». П. Н. Милюков открыто говорил: «Ни для кого не тайна, что германские деньги сыграли роль в Февральской революции»{92}.

    Первый секретарь русского посольства в Вашингтоне граф И. Г. Лорис-Меликов сообщал 17/30 марта 1916 г., что «никакая иностранная нация не имеет в Америке столько банков, сколько Германия. Чтобы перечислить только крупнейшие из них, достаточно упомянуть о фирмах: „Кун, Лёйб и К°“, „Ляденбург, Тальман и К°“, „Селигман и К°“ и прочие. Эти банки всецело немецкие по происхождению, и если в настоящее время они и считаются американскими, то не подлежит сомнению, что интересами своими они все еще тесно связаны с Германией»{93}.

    В марте 1916 г. послом США в России был назначен банкир и хлеботорговец Д. Френсис, человек весьма близкий к Я. Шиффу. Д. Френсис, наряду с Бьюкененом и Палеологом, сыграл заметную роль в поддержке заговора против русского Императора. Одной из веских причин этого участия американского дипломата в помощи заговорщикам, помимо всего прочего, стали личные мотивы: будучи хлеботорговцем, Френсис был заинтересован в устранении России как конкурента с мирового рынка зерна.

    К концу 1916 г. Дж. Бьюкенен был хорошо осведомлён от П. Н. Милюкова, с которым находился в постоянном общении, о планах оппозиции по свержению Императора Николая II{94}.

    Сведения об этих планах английский посол передавал премьер-министру Д. Ллойд-Джорджу в Лондон{95}. Товарищ министра внутренних дел генерал П. Г. Курлов в своих мемуарах писал, «что розыскные органы ежедневно отмечали сношения лидера кадетской партии Милюкова с английским посольством»{96}. Примечательно, что этот текст у П. Г. Курлова имеет следующее примечание: «К счастью, документы, относящиеся до этого вопроса, сохранены моими подчиненными от революционеров, и я надеюсь, что буду иметь возможность опубликовать их при втором издании этой книги». Насколько известно, эти документы никогда не были опубликованы Курловым. Он умер в том же 1923 году, когда увидели свет его мемуары.

    Императору Николаю II было известно, что в посольстве у Дж. Бьюкенена происходят встречи с лицами оппозиционными царскому строю{97}. Среди обсуждаемых тем, волновавших гостей британского посла, была дискуссия, будет ли убита императорская чета в ходе грядущих потрясений{98}.

    Во время высочайшего приема по случаю Нового 1917 г. Император Николай II прямо заявил Дж. Бьюкенену, что ему известно, что английский посол «принимает у себя в посольстве врагов монархии»{99}.

    19 января 1916 г. в Петрограде собралась конференция союзников. Державы были представлены на самом высоком уровне. В делегации входили от Франции — министр колоний П. Думерг, французский посол в Петрограде — М. Палеолог и генерал Кастельно, от Англии — А. Мильнер и английский посол Дж. Бьюкенен{100}.

    Главным действующим лицом западных союзников на конференции был лорд А. Мильнер{101}. Премьер-министр Д. Ллойд-Джордж не скрывал своих надежд на эту конференции, которая «может привести к какому-нибудь соглашению, которое поможет выслать Николая и его жену из России и возложить управление страной на регента»{102}.

    В результате союзники передали царю меморандум со своими «советами»:

    1) ввести в штаб Верховного главнокомандующего союзных представителей с правом решающего голоса.

    2) обновить командный состав армии в согласовании с державами Антанты. 3ввести ответственное министерство{103}.

    На эти требования Государь ответил отказом по пунктам. По пункту 1: «Излишне введение союзных представительств, ибо своих представителей в союзные армии с правом решающего голоса вводить не предполагаю». По пункту 2: «Тоже излишне. Мои армии сражаются с большим успехом, чем армии моих союзников». По пункту 3: «Акт внутреннего управления подлежит усмотрению монарха и не требует указаний союзников»{104}.

    5 февраля лорд А. Мильнер среди прочих делегатов конференции был принят Императором Николаем II. Во время этого приёма была предпринята попытка со стороны А. Мильнера оказать прямое давление на царя. При этом Государю лордом Мильнером была представлена записка, в которой он предлагал назначить на высшие посты в государственных органах власти России людей из оппозиции, «не считаясь с официальными традициями»{105}. А. Мильнер дал понять, что в противном случае у царского правительства могут возникнуть серьезные затруднения, в том числе с поставками военных материалов из Англии{106}.

    Жёсткий ультимативный характер требований А. Мильнера был подчёркнут лордом А. Бальфуром в его беседе с военным обозревателем газеты «Таймс» полковником С. Репингтоном: «Монархам редко делаются более серьезные предупреждения, чем те, которые Мильнер сделал царю»{107}.

    Во время своего визита Мильнер встретился с председателем Военно-промышленного комитета Думы А. И. Гучковым, князем Г. Е. Львовым, председателем Государственной Думы М. В. Родзянко, генералом А. А. Поливановым, бывшим министром иностранных дел С. Д. Сазоновым, лидером кадетов П. Н. Милюковым{108}.

    Тогда же в Петроград прибыл из Москвы британский генеральный консул и по совместительству секретный агент британской разведки Р. Г. Брюс Локкарт. В течение второй половины 1916 г. по заданию Бьюкенена Локкарт встречался с председателем Всероссийского земского союза князем Г. Е. Львовым, будущим главой временного правительства. Вместе со Львовым на встречи с Локкартом приходили московский городской голова М. В. Челноков, лидер московских кадетов, член Прогрессивного блока Думы В. А. Маклаков, родной брат А. И. Гучкова, Николай Иванович Гучков{109}.

    Следует сказать, что Локкарт был «человеком» А. Мильнера, работавшим в тесном контакте с Сиднеем Рейли{110}.

    Кроме того, Локкарт был дружен с оккультистом сатанинского уклона А. Кроули. Брюс Локкарт и сам очень интересовался оккультизмом и был членом «Совета 300-х», «дочерней» организации «Круглого Стола». С Кроули Локкарта в Москве познакомил греческий то ли еврей, то ли армянин М. Ликиардопулос, более известный под прозвищем Лики, который был секретарём Московского Художественного театра. Локкарт впоследствии использовал Лики в качестве главы отдела британской пропаганды в Москве{111}. Интерес английской разведки к Художественному театру может показаться странным, если не знать, что скрывалось за его кулисами. С Художественным театром были тесно связаны писатель Максим Горький и его любовница М. Ф. Андреева, бывшая ведущая актриса театра. М. Ф. Андреева, тайный член РСДРП, ещё с 1905 года поддерживала тесные контакты с миллионером С. Т. Морозовым. С 1915 года Андреева жила в Москве, которая стала одним из главных центров подготовки переворота. Кроме того, другая ведущая актриса театра В. Ф. Комиссаржевская поддерживала дружественные отношения с А. И. Гучковым. Именно Комиссаржевская была посредницей между Гучковым и М. И. Зилотти в их бурно развивающемся романе. М. И. Зилотти приходилась свояченицей брату А. И. Гучкова К. И. Гучкову{112}.

    Через неделю А. Мильнер приехал в Москву и лично встретился с М. В. Челноковым и другими сторонниками Прогрессивного блока. Эта встреча прошла под предлогом награждения Челнокова орденом Подвязки{113}.

    Во время встречи Мильнера и Локкарта, с одной стороны, и Львова и Челнокова, с другой, последние передали Мильнеру меморандум, в котором говорилось, что, если со стороны Императора Николая II не будет в ближайшее время оказано никаких уступок, революция неминуема. По утверждению Львова, она произойдёт в течение трёх недель{114}.

    Кроме встреч с представителями думской оппозиции, англичане провели в Москве ряд важных переговоров с представителями ведущих московских финансовых кругов. Предмет переговоров был все тот же: грядущий переворот.

    Февральские события в полной мере выявили роль западных сил в её организации и осуществлении. Петроградский градоначальник генерал А. П. Балк вспоминал, что когда его 28 февраля 1917 г. в числе других представителей «старого режима» арестовали мятежники, которые повели арестованных в тюрьму, то «у Зимнего Дворца навстречу нам шли два английских офицера. Одного я знал хорошо в лицо, фамилию забыл, но фигуру его, необычно длинную и поджарую, знал каждый, кто бывал в „Астории“. Так вот этот офицер своеобразно приветствовал нас. Он остановился, повернулся к нам лицом, засунул руки в карманы и, пригибаясь назад во все свое длинное туловище, разразился громким хохотом, а потом что-то кричал и указывал на нас пальцем»{115}.

    Во время февральских волнений многочисленные английские агенты в Петрограде вели антиправительственную агитацию, предпринимали активные попытки подкупать солдат, чтобы те выходили из казарм и не подчинялись своим офицерам, предлагая им за это по 25 рублей. (В это время костюм стоил 15 рублей{116}).

    В дни февральского переворота в Ревеле базировалась британская военная флотилия под командованием командора Ф. Кроми. Официальным мотивом пребывания её здесь были совместные действия с флотом России против Германии. Однако капитан Кроми был не боевым офицером, а сотрудником британской разведки. Он находился в непосредственной связи с Локкартом и С. Рейли. В течение зимы 1916–1917 гг.

    Ф. Кроми, находясь в России, постоянно направлял в Лондон письменные отчёты. Адресатами его были: глава британской военно-разведывательной миссии в России С. Хор и британский военно-морской представитель при Царской Ставке контр-адмирал Р. Филлимор.

    1 марта 1917 г. после фактического признания Англией Временного комитета Госдумы, Ф. Кроми по приказу Дж. Бьюкенена со своим морским отрядом прибыл в Ревель для возможного противодействия войскам генерала Н. И. Иванова, которые Государь послал на Петроград{117}.

    В августе 1918 г. Ф. Кроми подозревался ВЧК в участии в покушении на Ленина. При попытке задержания Ф. Кроми оказал вооружённое сопротивление и был убит чекистами{118}.

    Таким образом, можно констатировать, что большая организаторская роль в деле свержения Императора Николая II принадлежала внешней силе. Следует признать, что за этой силой стояли не национальные интересы того или иного государства, а интересы тайного международного сообщества. Главная цель этого сообщества было уничтожение самодержавной России. Об этом откровенно писал британский историк-коммунист Эрик Джон Хобсбаум: «Если и существовало государство, в котором революция считалась не только желательной, но и неизбежной, так это империя царей»{119}.

    Глава французской военной миссии при Ставке Николая II дивизионный генерал М. Жанен в 1920 г. в телеграмме французскому верховному комиссару Сибири Р. Могра сделал интересное признание. Объясняя Р. Могра причины фактической выдачи адмирала А. В. Колчака большевистским силам, тем самым обрекая адмирала на неминуемую гибель, французский генерал писал, что «адмирал был передан комиссарам временного правительства[2], так же как это было сделано с Царём, которого французский посол мне персонально запретил защищать»{120}.

    То есть М. Жанен недвусмысленно давал понять, что в марте 1917 г. именно французская сторона сыграла ведущую роль в выдаче Императора Николая II временному правительству. О том, что французские правящие круги немедленно отстранились от свергнутого Императора, видно и из бумаг французского посла М. Палеолога.

    8/21 марта 1917 г. посол категорически запретил генералу Жанену присоединиться к пожеланию глав английской и бельгийской миссий сопровождать Императора в Царское Село, желая оказать ему тем самым услугу и защиту. Палеолог приказал Жанену не покидать Могилева{121}.

    Что же касается правящих кругов Соединенных Штатов, то мы видим не просто отстраненность от судьбы свергнутого Императора, но крайне враждебное отношение ко всем представителям дома Романовых.

    19 марта 1917 г. посол США в России Д. Френсис отправил государственному секретарю Р. Лансингу следующую телеграмму: «Порядок сохраняется по-прежнему. Приняты все меры, чтобы не допустить никаких претензий на трон, как со стороны великого князя Михаила, представляющего прямое наследование после отречения царя и царевича, так и сделать тщетной всякую попытку сохранить имперскую преемственность вплоть до „people act“»{122}.

    Это последнее выражение «people act» означает не что иное, как физическое устранение любого потенциального претендента на русский престол, если тот выразит готовность его занять.

    Таким образом, мы видим, что действия Англии, Франции и Соединенных Штатов Америки в отношении царской семьи носили слаженный характер и отличались сознательной враждебностью.

    Однако, признавая важную роль внешних сил в свержении монархии в России, было бы неправильно считать эту роль главной и решающей. Следует признать, что эти внешние силы не смогли бы добиться поставленных ими целей, если бы они не имели внутри России мощной поддержки в лице влиятельных общественных, думских, политических, промышленных и военных деятелей.

    Глава 2 А. И. Гучков, «сектантская» оппозиция и «прогрессивный блок»

    А. И. Гучков и «сектантская» оппозиция

    Наиболее известным и ярким участником заговора против Императора Николая II, безусловно, являлся председатель Центрального военно-промышленного комитета и член Государственного совета Александр Иванович Гучков. Пожалуй, нет ни одного сколь-нибудь значимого предприятия, направленного на умаление престижа Государя, на его дискредитацию или на ослабление его власти, — за которыми не стоял бы Гучков. Причины, по которым А. И. Гучков находился в непримиримой вражде к Николаю II, были не только политического, но и личного характера. По имеющимся сведениям, царь сначала, скорее, положительно относился к Гучкову, ценя его ум и способности. Однако Гучков позволил себе предать огласке подробности одного своего частного разговора с Николаем II. Октябрист Н. В. Савич свидетельствовал, что «Гучков рассказал о своей беседе с царём многим лицам, членам фракции при президиуме Государственной Думы. […] Хуже всего было то, что преданы гласности были не только факты, о которых шла речь, но и некоторые мнения, высказанные Государем. Факт оглашения в печати его интимной беседы Государь воспринял как оскорбление, как предательство. Он круто и резко изменил своё отношение к Гучкову, стал относиться явно враждебно»{123}.

    Крайне честолюбивый А. И. Гучков затаил обиду на Царя, которая к 1916 г. переросла в ненависть. Свержение Императора Николая II с престола к 1916 г. стало для Гучкова почти самоцелью. Октябрист и недавний почитатель А. И. Гучкова, князь А. В. Оболенский писал, что Гучков к моменту революции превратился в «открытого злобного революционера, настроенного больше всего против особы Государя Императора»{124}. В своём стремлении свергнуть Царя А. И. Гучков был готов объединяться с любыми силами.

    Государь называл Гучкова «Юань-Шикаем», по имени китайского революционного диктатора, и считал «своим личным врагом»{125}.

    Но, конечно, было бы неправильно считать, что эта вражда личного порядка была определяющей в деятельности А. И. Гучкова.

    Вражда Гучкова к самодержавию будет непонятна, если не учесть его принадлежности к тайным структурам, характер которых до сих пор фактически не исследован. Речь здесь идёт не о масонах, которые не представляли собой единой организации. Характер тайного сообщества, о котором пойдёт речь, трудно определить одним словом. В последнее время его иногда называют «старообрядческим сообществом», что в принципе также неверно, как считать «Бродвейскую группу» «еврейским сообществом». «Старообрядцами» себя называли самые разные религиозные направления, в том числе не имевшие никакого отношения к русской православной традиции. Многие из представителей тайного сообщества, о котором пойдёт речь, были выходцами из беспоповских согласий. Раскольники-беспоповцы не признают церковных таинств, церковной иерархии, имеют существенные отклонения от догматов Православия, а некоторые из них фактически переродились в опасные секты. Никакого отношения к православию старого обряда беспоповцы не имели и не имеют. Поэтому называть исследуемое сообщество «старообрядческим» неверно. Правильнее было бы именовать членов этого сообщества протестантами восточного обряда.

    Главным объединяющим положением этого сообщества была непримиримая ненависть к царствующему Дому Романовых.

    Русский царь в глазах раскольников был антихристом. Служить «антихристу» означало для них страшный грех. Поэтому раскольники были готовы служить любым врагам русского царя. Солдат-дезертир 22-го пехотного запасного полка О. П. Смирнов в январе 1917 г. обратился к своим собратьям с воззванием, в котором заявлял, что считает русского царя антихристом. «На сем основании мы не должны признавать власти антихристовой нашего российского императора, которого Священное Писание признаёт антихристом, ни молением за него, ни исполнением повинности военной службы.

    Предание свидетельствует, что сия война есть последняя перед кончиною мира, погибнет царство антихристово, и у нас в России больше царя не будет. Этот последний царь Никола»{126}.

    Особую опасность представляли, конечно, не эти простые раскольники, а представители крупного капитала — выходцы из беспоповских согласий и сект. Как верно пишет Н. Михайлова: «Излагать историю „буржуазной“ революции в России, не обращая внимания на конфессиональную принадлежность этой буржуазии, тогдашних „олигархов“, значит сознательно или по неведению замалчивать наиболее существенное в побудительных причинах к свержению царя и разрушению монархии»{127}.

    Однако трудно говорить о «конфессиональной принадлежности», к примеру, А. И. Гучкова или А. И. Коновалова, один из которых был выходцем из семьи федосеевцев, а другой — т. н. «Спасова Согласия». Никаких догматов даже этих религиозных объединений ни Гучков, ни Коновалов не придерживались, но пользовались их связями и возможностями. Поэтому термин «старообрядчество» служит неким «приличным» прикрытием «неприличных» имён типа «сектант», «либерал» или «революционер». Так, один из хулителей русской монархии и потомок А. И. Гучкова А. И. Гучков-Френкин пишет: «Не подлежит сомнению, что связь Гучковых, Рябушинских и многих других купеческих семей со старообрядчеством сыграла огромную роль в том, что почти все они оказались в либеральном лагере и считали своим долгом участие в борьбе за гражданские свободы. У них были расхождения в тактике и методах этой борьбы, и конечные цели они представляли себе по-разному. Но старообрядческие гены способствовали их воспитанию именно в этом духе»{128}.

    Любой человек имеющий представление о церковном старообрядчестве, знает, что никакого духа «либерализма» там нет, а дух этот свойственен некоторым беспоповским сектам. Именно эти секты и становились союзниками революционеров.

    Раскол заставил как старообрядцев, так и раскольников-беспоповцев выработать свою тайнопись, свои шифры, условные знаки и так далее. Эти знания не могли не привлекать революционеров-конспираторов, которые поддерживали с раскольниками тесные связи. Однако использование этих тайн раскольников и сектантов вовсе не всегда означало, что использующие их революционеры принадлежали к этим расколам и сектам. Эти связи позволяли революционному подполью пользоваться значительными денежными средствами сектантского сообщества.

    Конечно, большую роль играла духовная составляющая, которая объединяла революционные силы и религиозное сектантство. Некоторые секты настолько отошли от христианства, что переродились в оккультные или полуоккультные сообщества, практикующие чёрную магию и ритуальные убийства.

    В начале ХХ века враги императорского строя делали ставку на тесное взаимодействие со структурами, имеющими конфликтные отношения с законом и социально-религиозным устройством Российской империи. Идеальным для проникновения разрушительных идей в самую гущу народных масс являлось сектантство. Расшатав религиозные устои общества, дезориентировав широкие слои населения, оторвав их от православия, сектанты пытались лишить власть, имеющую в России сакрально-религиозный характер, главной её опоры: широкой поддержки народных масс. Современники отмечали необычайный рост сектантских общин и интереса к ним в конце XIX — начале ХХ века.

    Будущий обновленческий иерарх А. И. Введенский писал в 1913 г., что сектантство «широкой волной разлилось по Руси. Оно с каждым днём растёт и усиливается».

    В начале ХХ века ранее разрозненное сектантство стало приобретать организованные черты. Протестанты Запада и протестанты Востока искали возможность поддержать друг друга. Кроме того произошло объединение тайных организаций Запада, русского сектантского сообщества и оппозиционно-революционных организаций России. В преддверии революции 1905 г. в США под эгидой представителя Бродвейской группы Ч. Крейна прошла встреча между будущим лидером кадетской партии П. Н. Милюковым и главой российских баптистов И. С. Прохановым, который был выходцем из секты молокан{129}. П. Н. Милюков сказал И. С. Проханову, что «Россия нуждается в доброй революции». И. С. Проханов добавил: «Россия нуждается в доброй реформации»{130}.

    Революция и реформация, то есть уничтожение самодержавного строя и Русской Православной Церкви — вот что объединяло баптистов и кадетов.

    В 1911 г. американский Конгресс организовал визит в США делегации российских баптистов во главе с их лидером В. Г. Павловым на проходивший там Всемирный собор баптистов. Приём им был оказан на самом высоком уровне, включая президента У. Тафта{131}.

    После этой встречи, между кадетами и баптистами налаживаются тесные связи и взаимодействия. В. Г. Павлов писал в своём дневнике 10 февраля 1906 г.: «Был на собрании конституционно-демократической партии. Записался членом и участвовал в выборах бюро. Вместе со мной было несколько братьев»{132}.

    Русские баптисты получали значительную помощь не только от американских, но и от немецких «братьев». Последние, несомненно, были связаны с германской военной разведкой. Из донесений Охранного отделения порой трудно было понять, на кого ориентируется та или иная сектантская организация. Уверенным можно быть в одном: она работала против России.

    Крайне опасной раскольничьей сектой была секта «Новый Израиль», главой которой был В. С. Лубков. Сделавшись лжехристом, В. С. Лубков объявил себя «вождем новоизраильского народа», «царём 21 века», «сыном светлого эфира», которому «вручены премудрость и власть по всей земле». На 1912 г. секта «Новый Израиль» насчитывала 3012 человек.

    Опасность «лубковцев» заключалась в том, что эта секта приобрела влияние среди кубанского казачества. Это сыграло большую роль в дни февральских событий 1917 г. Большевик В. Д. Бонч-Бруевич, тесно связанный с сектантами, вспоминал, что 25 февраля 1917 г. к нему явилась группа кубанских казаков, служивших в то время в Петрограде. Это были представители секты «Новый Израиль». Они сказали Бонч-Бруевичу, что «клянутся употребить все усилия в своих сотнях как лично, так и через своих товарищей, чтобы ни в коем случае в рабочих не стрелять и при первой возможности перейти на их сторону». В знак доказательства своей принадлежности к секте они «отдали мне земной поклон по особому израильскому сектантскому способу — поклон рыбкой». Бонч-Бруевич знал этот ритуал хорошо исследованной мной секты. Казаки-сектанты перед уходом сказали Бонч-Бруевичу: «Стрелять не будем, а перейдём на сторону народа»{133}.

    В. Д. Бонч-Бруевич играл важную, но пока ещё не исследованную роль посредника между сектантским сообществом и революционным подпольем.

    В. Д. Бонч-Бруевич был активным пропагандистом сектантства. Он издал целую серию книг по истории и изучению русского сектантства, где доказывал, что оно стоит гораздо выше господствующей церкви. Бонч-Бруевич высказывал уверенность, что сектантство победит Церковь Христову.

    В. Д. Бонч-Бруевич был связан не только с лубковцами и богомилами, но и с толстовцами, и с духоборами. Он проходил по оперативным материалам Главного жандармского управления и Охранного отделения{134}.

    Любопытно, что в подробных справках на Бонч-Бруевича ни слова не говорится, что его родной брат генерал-лейтенант М. Д. Бонч-Бруевич занимался вопросами контрразведки на Западном и Северо-Западном фронтах!

    В. Д. Бонч-Бруевич и А. И. Гучков весьма плодотворно сотрудничали и обменивались информацией. Гучков, говоря о Распутине, сам признавался в этом{135}. Более того, по сведениям Г. М. Каткова, именно В. Д. Бонч-Бруевич познакомил А. И. Гучкова с Г. Е. Распутиным{136}.

    К 1917 г. сектантское сообщество выработало идею создания некой сектантской лжецеркви. Именно с этой целью шло создание единой сектантской идеологии, которая смогла бы преодолеть различия между отдельными сектами. Фактически происходило объединение западных и восточных тайных оккульт ных сектантских течений в один сектантский интернационал.

    Особую опасность представляло то обстоятельство, что выходцы из раскольничьего и сектантского мира стали основой молодого крупного русского капитала и купечества. Последние к началу ХХ века сконцентрировали в своих руках огромные финансовые средства. Ими были созданы свои коммерческие предприятия, а затем и банки.

    Обладая большими деньгами, большим влиянием и большими возможностями, представители раскольничьего капитала начали играть заметную роль в общественной, а затем и политической жизни страны. Морозовы, Рябушинские, Гучковы, Третьяковы, Второвы, Мамонтовы, Солдатенковы, Коноваловы стали известны всей стране как финансисты, меценаты, промышленники, общественные деятели. При этом их продолжали ошибочно именовать «старообрядцами». Сами раскольники также придерживались этого термина. В результате термин «старообрядцы» до сих пор некритически применяется историческим сообществом. Доктор исторических наук Ф. А. Селезнёв пишет, что «капиталисты-старообрядцы были одной из наиболее организованных и экономически сильных частей делового сообщества царской России. Проявляли они и заметную политическую активность»{137}.

    Эта политическая активность заключалась в поддержке ими в 1905–1907 гг. революционных группировок, а затем лидеров думской оппозиции. 6–10 августа 1905 г. в Нижнем Новгороде состоялось «частное собрание старообрядцев», которое определило: «Существующий строй не обеспечивает права старообрядцев. Самодержавие не соответствует интересам народа. Народное представительство необходимо. Народное представительство должно быть не совещательным, а законодательным. Выборы должны быть всеобщими, прямыми, равными, тайными, с участием женщин»{138}.

    После поражения революции 1905 г. и утверждения думской монархии, выходцы из раскольничьих родов занимали важное положение в Государственной думе и в Государственном совете. Среди них наиболее известны: А. И. Гучков, его брат Н. И. Гучков, М. В. Челноков, А. И. Коновалов, П. П. Рябушинский, С. Н. Третьяков, С. А. Смирнов.

    Так, в России сложилась раскольническо-сектантская политическая оппозиция. Эта оппозиция сочетала в себе большие политические и финансовые возможности, обладала широкими и влиятельными зарубежными связями, в том числе с тайными обществами и масонскими ложами.

    Сектантское сообщество имело тесное взаимодействие и с революционными партиями. Эсеры, кадеты, большевики, меньшевики, финские и польские сепаратисты — все так или иначе получали поддержку и помощь от капиталистов-раскольников. Особенно большую помощь эта буржуазия в 1900-х гг. оказала большевикам. В основном деньги стекались к большевикам при помощи писателя М. Горького, который вступил в партию в 1905 г., и особенно при посредничестве его любовницы М. Ф. Андреевой, которая поддерживала хорошие отношения с такими меценатами, как С. Т. Морозов и П. П. Рябушинский. С. Т. Морозов был дружен со многими большевиками, среди них были Н. Э. Бауман и Л. Б. Красин. Только в мае 1906 г. РСДРП получила от С. Т. Морозова 100 тыс. рублей для проведения V съезда, о чём сразу же стало известно департаменту полиции{139}.

    Представители раскольничьего сектантства были организаторами революции 1905 г., и в частности декабрьского мятежа в Москве. Одним из его организаторов был зять С. Т. Морозова фабрикант Н. П. Шмидт. Именно С. Морозов познакомил Н. Шмидта с молодым революционером Н. Э. Бауманом, который должен был стать вожаком мятежа, но был убит 18 октября дворником Н. Михалиным, который был оскорблён тем, что Бауман оскорблял имя Государя Императора.

    Другой П. П. Шмидт, по-видимому родственник фабриканта, один из руководителей мятежа на Черноморском флоте в 1905 г., был прекрасно осведомлен о финансовой помощи Морозова. Он открыто заявлял: «Морозов жертвует на наше дело целые миллионы»{140}. М. Горький писал про Морозова: «Он давал на издание „Искры“, много давал денег политическому Красному Кресту, на устройство побегов из ссылки, на литературу для местных организаций и в помощь разным лицам, причастным к партийной работе социал-демократов большевиков»{141}.

    Тесно связан с сектантством был и Я. М. Свердлов. Первой женой Свердлова была Е. Ф. Шмидт, родственница Н. П. Шмидта. Вторая жена Свердлова, К. Т. Новгородцева, была дочерью купца-раскольника, перешедшего в единоверческую церковь. Кроме того, и Нижний Новгород, родина Свердлова, и Екатеринбург, место его притяжения в годы русской смуты, были крупными центрами сектантства.

    Столицей «сектантской» оппозиции была Москва, которая стала местом постоянных совещаний её руководителей, Рябушинского и Коновалова, с лидерами либерально-кадетской оппозиции{142}.

    Во второй половине 1915 г. зародился тесный союз «сектантской» и либерально-кадетской оппозиций, направленный на осуществление дворцового переворота и низложение Императора Николая II.

    Военно промышленные комитеты, «Группа Кривошеина» и «Прогрессивный блок»

    Военные неудачи 1915 г. побудили думскую оппозицию возобновить давление на правительство с целью добиться от него больших уступок. Главной задачей этой деятельности было заставить Императора согласиться на так называемое «ответственное министерство». По замыслу оппозиции это

    министерство должно было подчиняться не Императору, а главе кабинета, в свою очередь ответственного перед Думой. То есть, по существу, кадеты стремились к введению парламентского строя в России, что шло вразрез с существующим законодательством Империи. Желая до поры скрыть свои парламентаристские устремления, кадеты заменили понятие «ответственного министерства» на понятие «министерства, ответственного перед народом». П. Н. Милюков заявил, что эта замена — тактический шаг. Как только, пояснял Милюков, «мы получим такое министерство, оно силою вещей скоро превратится в ответственное министерство»{143}.

    Весной 1915 г. внутри Совета министров, возглавляемого И. Л. Горемыкиным, сложилась группировка, ориентированная на союз с думской оппозицией. Эта группировка возглавлялась главноуправляющим земледелием и землеустройством А. В. Кривошеиным («группа Кривошеина»){144}. Вторым человеком в этой группе был министр иностранных дел С. Д. Сазонов. Император Николай II вначале не только не был против установления связей между Думой и правительством, но даже высказал своё пожелание А. В. Кривошеину, чтобы тот возглавил совет{145}. Кривошеин, по его собственным словам, пользовался поддержкой Государя, а «без неё ничего ни у кого не получится»{146}.

    «Группа Кривошеина» предполагала создать новый кабинет при участии октябристов, представителей капитала и общественных организаций. Видя себя уже во главе правительства, А. В. Кривошеин начал искать тех, на кого он будет в нём опираться. По его мнению, опорой нового кабинета должны были стать кадеты{147}. То есть тактика Кривошеина доказывала, что его стратегической целью было введение парламентаризма если не де-юре, то де-факто{148}. Возглавлять императорское правительство Кривошеин не хотел, а открыто присоединяться к требованию оппозиции ввести думское министерство означало для него опасность отставки. Поэтому А. В. Кривошеину приходилось действовать опосредованно.

    «Группа Кривошеина» потребовала от И. Л. Горемыкина убрать из правительства неугодных оппозиции министров: юстиции И. Г. Щегловитова, военного В. А. Сухомлинова, внутренних дел Н. А. Маклакова и обер-прокурора Священного синода В. К. Саблера, которые выступали против союза с оппозицией. Вместо этих министров Кривошеин предлагал генерала А. А. Поливанова, князя Н. Б. Щербатова и А. Д. Самарина. В противном случае министры-«оппозиционеры» грозили подать в отставку.

    28 мая министр финансов П. Л. Барк обратился к И. Л. Горемыкину с настойчивым предложением обратиться к Императору Николаю II с просьбой о приближении созыва Думы и замене неугодных оппозиции министров указанными выше лицами. Горемыкин присоединился к этому требованию более того, высказал пожелание, чтобы «более молодой человек заменил меня, я слишком стар для вас всех»{149}.

    Думская оппозиция и министерская «Группа Кривошеина» решили, что летом 1915 г. настал подходящий момент для создания неподконтрольного царю кабинета. Великий Князь Андрей Владимирович писал в своём дневнике, что Кривошеин «орудует всем и собирает такой кабинет министров, который был бы послушным орудием у него в руках»{150}. Цель Кривошеина, по мнению Великого Князя Андрея Владимировича, была «умалить власть государя»{151}.

    Эта позиция А. В. Кривошеина встречала со стороны части кадетов активную поддержку. Они увидели в «Группе Кривошеина» реальную возможность своего прихода к власти. Бывший легальный марксист П. Б. Струве вышел из кадетского ЦК и стал в июне 1915 г. политическим консультантом А. В. Кривошеина. Струве высказался за приглашение в совет министров на правах членов без портфеля «общественных деятелей, пользующихся широким доверием», — А. И. Гучкова и князя Г. Е. Львова{152}.

    В мае 1915 г. в Москве прошли немецкие погромы, поводом для которых стала вспышка холеры, вину за которую толпа возложила на проживавших в Москве немцев{153}. Этими погромами не преминула воспользоваться оппозиция для раздувания шпиономании с антидинастическим подтекстом{154}.

    Погромы происходили при попустительстве местных властей, главным образом московского градоначальника генералмайора А. А. Андрианова, причём полиция преступно бездействовала{155}.

    Во время великого отступления шпиономания охватила страну. «В обществе только и было разговоров, что о влиянии тёмных сил», — писал председатель Государственной думы М. В. Родзянко{156}.

    Видную роль в нагнетании шпиономании сыграла Ставка Великого Князя Николая Николаевича. В этом смысле она действовала заодно с А. И. Гучковым. Так родилось дело об «измене» жандармского полковника С. Н. Мясоедова, близкого к военному министру В. А. Сухомлинову, одному из главных врагов Гучкова. Полковник С. Н. Мясоедов ещё до войны беспочвенно обвинялся Гучковым в сотрудничестве с германской разведкой. Реанимация в 1915 г. обвинений Мясоедова в измене шли от Гучкова, имея целью смещение Сухомлинова. Непосредственно расследовали «дело Мясоедова» генерал-квартирмейстер М. Д. Бонч-Бруевич и начальник контрразведки штаба Северо-Западного фронта полковник Н. С. Батюшин, тесно связанные с Гучковым и даже революционными силами. Обвинения С. Н. Мясоедова были полностью надуманными. Тем не менее военно-полевой суд приговорил его к повешению{157}. Главнокомандующий Юго-Западным фронтом генерал от инфантерии Н. И. Иванов не утвердил смертного приговора, так как считал вину Мясоедова недоказанной. Но в дело вмешался великий князь Николай Николаевич и лично утвердил приговор. 19 марта 1915 г. Мясоедов был повешен.

    Ставка также активно поддерживала думскую кампанию по обвинению в шпионаже и покровителя С. Н. Мясоедова военного министра генерала В. А. Сухомлинова. Обвиняя этих лиц в измене, Великий Князь тем самым как бы указывал обществу и армии «истинных» виновников того, что русские войска проигрывают войну.

    Немецкие погромы и шпиономания, во многом организованная Ставкой и представителями оппозиционных кругов, стали тем «толчком», который укрепил позиции «Группы Кривошеина». Великий Князь Николай Николаевич «горячо сочувствовал этому движению»{158}.

    12 июня А. В. Кривошеин отправился в Барановичи, где встретился с Великим Князем Николаем Николаевичем и просил его воздействовать на Государя с целью отставки двух вызывающих раздражение в обществе министров: Сухомлинова и Маклакова{159}. 13 июня во время поездки Государя в Ставку, Великий Князь во время доклада настойчиво ему рекомендовал выполнить просьбу А. В. Кривошеина об отставке неугодных министров{160}. Неожиданно как для министров «оппозиционеров», так и Горемыкина, Государь удовлетворил все просьбы министров. Уже 4 июня Император Николай II послал главноуправляющему Собственной канцелярией А. С. Танееву записку, в которой приказал приготовить указы об увольнении Н. А. Маклакова и о назначении управляющим министерством внутренних дел князя Н. Б. Щербатова{161}.

    Замена Н. А. Маклакова князем Н. Б. Щербатовым произошла 5 июня, генерала В. А. Сухомлинова А. А. Поливановым — 13 июня, В. К. Саблера А. Д. Самариным — 5 июля и И. Г. Щегловитова А. А. Хвостовым — 6 июля.

    Протопресвитер Георгий Шавельский в своих воспоминаниях утверждал, что министры были отправлены царём в отставку «под натиском на Государя со стороны Великого Князя»{162}.

    В Ставке стали говорить о «новом курсе „на общественность“, который принимается по настоянию Великого Князя, а посредником примирения правительства с общественностью является вызванный в Ставку умный и хитрый Кривошеин»{163}.

    В беседе с Императором в Ставке, Великий Князь Николай Николаевич настойчиво просил Николая II даровать «ответственное министерство»{164}.

    Однако царь, на словах выразив сочувствие к этой идее, отказался отправлять в отставку И. Л. Горемыкина. Тактика Императора Николая II объяснялась тем, что он понимал неизбежность в создавшихся условиях компромисса с умеренной частью оппозиции для недопущения к власти оппозиции крайней. Государь полагал, что при оставлении во главе кабинета верного И. Л. Горемыкина и при отсутствии деятельности Думы, третья сессия которой закончилась 29 января 1915 г., возможно привлечение в правительство угодных Думе министров{165}. Император Николай II рассчитывал, что новое правительство, поддерживаемое обществом, будет воспринято Думой как «министерство общественного доверия». При этом контроль над этим министерством останется в руках царя.

    14 июня в Ставке Император Николай II подписал рескрипт, в котором призвал общество к «совместной с правительством работе для подготовки победы» и указал «на предстоящий созыв Государственной думы»{166}. Созыв Думы раньше положенного по закону срока было одним из основных требований оппозиции. Бывший начальник петербургского охранного отделения А. В. Герасимов в письме к А. В. Кривошеину от 16 июня 1915 г. называл «созыв Государственной думы в настоящее тяжелое время крайне опасным»{167}. Эта опасность заключалась «в возможном захвате правительственной власти Государственной думой»{168}.

    И. Л. Горемыкин пытался отсрочить созыв Думы и ограничить её заседания определённым сроком, чем вызвал резкое недовольство большинства членов совета министров.

    Император вновь пошёл навстречу этому большинству, и 19 июля Дума возобновила свою работу. Царь дал согласие на создание комиссии по расследованию деятельности В. А. Сухомлинова. 4 августа Совет министров с согласия Государя разрешил евреям повсеместное жительство, «за исключением столиц и местностей, находящихся в ведении министров Двора и военного»{169}. Фактически черта еврейской оседлости была отменена.

    Большие уступки оппозиции, на которые пошёл Император Николай II с целью сохранения общественного мира, были восприняты ею как слабость. Причиной этого восприятия было стремление оппозиции не к введению парламентского правительства в России, а к захвату власти. Это убедительно продемонстрировала открывшаяся 19 июля думская сессия. Дума отказалась от признания обновленного кабинета «министерством доверия».

    Между тем сотрудничество министерской парламентской группы и Ставки Николая Николаевича после открыто враждебной позиции Думы не прекратилось. Император Николай II имел об этом достаточно сведений. Ещё будучи министром, Н. А. Маклаков передал государю перехваченное секретное письмо А. И. Гучкова Великому Князю, которое «очень компрометировало обоих»{170}.

    А. А. Вырубова писала, что Император Николай II говорил, что Великий Князь Николай Николаевич постоянно без ведома Государя «вызывал министров в Ставку, давая те или иные приказания, что создавало двоевластие в России»{171}.

    Особенно Императора Николая II волновали связи Николая Николаевича с Прогрессивным блоком и военно-промышленными комитетами. Так называемый Прогрессивный блок был создан думской оппозицией 9 августа 1915 г. Ведущими лидерами блока были кадет П. Н. Милюков и прогрессист А. И. Коновалов. Позже к ним примкнули националисты В. В. Шульгин, В. А. Бобринский, В. Я. Демченко, А. И. Гучков, П. П. Рябушинский.

    Главным лидером Прогрессивного блока был кадет Павел Николаевич Милюков. Отношения между А. И. Гучковым и П. Н. Милюковым были далеко не дружескими. В 1908 г. Гучков даже вызвал Милюкова на дуэль за то, что тот обвинил Гучкова во лжи{172}. Лишь длительные переговоры секундантов привели обе стороны к отказу от дуэли.

    А. И. Гучкова и П. Н. Милюкова объединяла общая черта: ненависть к царю, неразборчивость в средствах и жажда власти. Во всём остальном они заметно расходились друг с другом. Гучков был октябристом, сторонником жесткой и авторитарной власти, Милюков, напротив, был кадетом и либералом. Они расходились по очень многим вопросам, например автономия Польши, против которой категорически выступал А. И. Гучков и которую не менее категорично защищал П. Н. Милюков{173}.

    А. И. Гучков обладал, конечно, гораздо бо́льшим опытом работы с правительством, пользовался большим авторитетом у промышленных, военных кругов. Но в либеральных кругах первенство принадлежало, безусловно, П. Н. Милюкову. Символом «русской свободы» на Западе считали Милюкова.

    У Милюкова было еще одно весьма сильное преимущество. Он был давно связан с Бродвейской группой, с которой поддерживал тесные контакты через Чарльза Крейна. Именно по приглашению Крейна Милюков неоднократно посещал в 1903–1906 гг. США. В разгар революционной смуты в России «добрый друг» Крейн организовал Милюкову «триумфальное шествие» по США{174}.

    В 1916 г. связи Милюкова с американскими финансовыми олигархами были дополнены контактами с представителями «Круглого Стола». Лидер Прогрессивного блока во время своей поездки в Лондон напрямую получал «указания от масонского центра с обещанием моральной поддержки в борьбе с правительством»{175}.

    Имеются веские основания полагать, что напрямую с «Круглым Столом» был связан и А. И. Гучков, который был членом так называемого Русско-английского общества, фактического филиала английских спецслужб{176}.

    После большевистского переворота всё руководство этого общества оказалось за границей. В 1919 г. в Англии по инициативе кадетов М. И. Ростовцева, П. Н. Милюкова и А. В. Тырковой было создано общество под названием Комитет Освобождения России. Председателем Комитета стал профессор М. И. Ростовцев, бывший глава Русско-английского общества. Членами Комитета были: Г. В. Вильямс, Д. Д. Гарднер, П. Н. Милюков. Деятельность Комитета поддерживали англичане Дж. Бьюкенен, Б. Перс, Р. В. Ситон-Уотсон — все связанные с секретными английскими службами. Историк Б. Перс в 1909 г. был одним из главных организаторов визита русской думской делегации, в состав которой входили А. И. Гучков и П. Н. Милюков, Челноков, в Англию. Именно Б. Персу А. И. Гучков в эмиграции диктовал свои воспоминания{177}.

    Кроме того, существенную финансовую поддержку кадетской партии оказывало банкирское семейство Каменка, тесно связанное как с А. И. Гучковым, так и с английскими промышленными кругами. Б. А. Каменка состоял председателем Азовско-Донского банка, членом Русско-Английской торговой палаты, а заодно и членом страхового общества «Россия», главой наблюдательного совета которого являлся А. И. Гучков{178}.

    В 1911 г. близкий родственник Б. А. Каменки А. И. Каменка выделил 3000 рублей в распоряжение конституционно-демократической партии на её предвыборную кампанию в IV Государственную думу{179}.

    Таким образом, А. И. Гучков и П. Н. Милюков были нужны друг другу для захвата власти в стране.

    Для этого они были готовы соединить свои силы в Прогрессивном блоке.

    Прогрессивный блок начал кампанию по организации военно-промышленных комитетов (ВПК), которые должны были объединить частную промышленность в деле помощи фронту. Инициатором создания ВПК был А. И. Гучков, опиравшийся на крупные промышленные круги Москвы и Петрограда. Военно-промышленные комитеты были созданы в августе 1915 г., в разгар борьбы оппозиции за введение ответственного министерства.

    Гучков и его сторонники решили под прикрытием военно-промышленных комитетов, проводить свою политическую деятельность. Эту деятельность начальник Петроградского охранного отделения генерал-майор К. И. Глобачёв называл «легальной возможностью вести разрушительную работу для расшатывания государственных устоев и обрабатывать через своих агентов общество и армию в нужном политическом направлении»{180}.

    Военно-промышленные комитеты было решено создавать по всей России. Председателем Центрального комитета был избран А. И. Гучков, его первым заместителем (товарищем— А. И. Коновалов, вторым — М. И. Терещенко. Московский ВПК возглавил П. П. Рябушинский.

    Помимо ВПК Гучков вошёл в созданное царём накануне отъезда в Ставку Особое совещание. Это совещание было призвано осуществлять контроль предприятий, изготовлявших предметы боевого снабжения, а также распределяло крупные военные заказы между русскими и иностранными заводами. Кроме того, оно занималось вопросами снабжения армии.

    Войдя одновременно и в руководство военно-промышленного комитета, и в Особое совещание, А. И. Гучков получил реальные рычаги взаимодействия и с военной верхушкой, и с регионами, так как к началу 1916 г. по России было создано 220 местных ВПК, объединённых в 33 областных. В военно-промышленные комитеты вошли такие представители «общественности», как меньшевик-оборонец К. А. Гвоздёв, председатель Рабочей группы, через которого был прямой выход на меньшевистскую думскую фракцию в лице Н. С. Чхеидзе и на «трудовика» А. Ф. Керенского.

    Император Николай II был вынужден считаться с участием оппозиции в ВПК и Особом совещании, так как её представители, Гучков, Коновалов, Терещенко, были представителями крупных промышленных кругов, без которых снабжение армии было невозможным, особенно в тяжёлых военных условиях лета 1915 г.

    Ситуация лета 1915 г. весьма благоприятствовала планам оппозиции. Отступление, паника, всеобщее недовольство командованием и недоверие к правительству оправдывало в глазах общества приход к власти «честных и порядочных народных избранников». Наличие сторонников ответственного министерства в императорском правительстве, в Ставке Великого Князя Николая Николаевича делало насильственное введение парламентского строя летом 1915 г. вполне возможным. Принятие Императором Николаем II верховного главнокомандования сорвало все планы А. И. Гучкова.

    «Решение Николая II, — писал историк Г. М. Катков, — взять на себя верховное главнокомандование было, по-видимому, его последней попыткой сохранить монархию и положительным актом предотвратить надвигающийся шторм»{181}.

    Потерпев летом 1915 поражение от царя, Прогрессивный блок не оставил борьбы. Наоборот, она приобретала в течение 1916 г. всё более активный характер. Причин для эскалации этого противостояния с правительством было несколько.

    Главными из них были оттеснение от власти сторонников блока в правительстве и усилившийся контроль правительства за деятельностью военно-промышленных комитетов.

    Промышленный капитал, выразителем интересов которого являлся А. И. Гучков, был обеспокоен и раздражён тем, что начиная с середины 1916 г. правительство Б. В. Штюрмера стало контролировать кредиты, отпускаемые авансом ВПК{182}. Эти кредиты по инициативе министра А. А. Поливанова были непропорционально большими. К декабрю 1915 г. из средств, выделяемых ВПК, 81 % было отпущено авансом{183}. По сведениям Б. В. Штюрмера, деятельность ВПК и Земгора «поддерживается исключительно на казённые средства (свыше 553 000 000 рублей казённых субсидий и только 4 362 000 рублей местных средств»{184}.

    При этом ВПК не справлялись со взятыми обязательствами. В связи с этим правительство неуклонно снижало выделяемые средства. Если с середины 1915 г. по 1 февраля 1916 г. ВПК было отпущено 129 млн рублей, то с 1 февраля 1916 по 1 февраля 1917 — всего 41 млн рублей{185}.

    Попытка правительства взять под контроль прибыль ВПК затронула личные денежные интересы представителей крупного капитала. Так, член Государственной думы и Прогрессивного блока кадет А. И. Шингарев через своих доверенных лиц контролировал общество оптовых закупок, которое получило из общественных средств товаров свыше чем на 100 тыс. рублей, и ссуду в 50 тыс. При этом общество продавало продукты выше установленных цен{186}.

    Другой представитель ВПК, председатель его Саратовского областного отделения Ф. Ф. Шмидт, пользуясь своим общественным положением, летом 1916 г. искусственно завышал в Саратове цены на муку. В результате проведённой правительственной проверки в отношении Ф. Ф. Шмидта началось судебное разбирательство{187}.

    Задетые правительством за экономические интересы, ВПК становились активными сторонниками введения ответственного министерства. Летом 1916 г. оппозиция пыталась воздействовать на правительство с помощью Ставки. Когда Гучков понял, что правительство будет пресекать любые его попытки использовать ВПК в открытой агитации, он перешёл к другой тактике, организовав через те же ВПК кампанию по обвинению правительства в неспособности снабдить армию снарядами.

    18 августа А. И. Гучков написал «секретное» письмо начальнику штаба Ставки генералу М. В. Алексееву. При этом Гучков сделал всё, чтобы это письмо было предано огласке и чтобы с ним было ознакомлено наибольшее число заинтересованных людей. Письмо это, по признанию А. И. Гучкова, им «было использовано как агитационное средство против строя»{188}.

    В своём письме генералу М. В. Алексееву А. И. Гучков сообщал «голые факты», что Б. В. Штюрмер запретил премировать заводы, выпускающие тяжёлые снаряды сверх нормы. При этом Гучков, ссылаясь на генерала А. А. Маниковского, сообщал, что «вряд ли удастся при новых условиях добиться увеличения выпуска тяжёлых снарядов»{189}.

    Гучков напрямую обвинил Б. В. Штюрмера, военного министра Д. С. Шуваева и министра торговли князя В. Н. Шаховского в работе на Берлин{190}.

    Несостоятельность изложенных в письме А. И. Гучкова фактов была убедительно раскрыта в докладах Б. В. Штюрмера Государю{191}.

    Б. В. Штюрмер объяснял причину появления письма Гучкова неудачей «руководителей противоправительственного движения сломить проводимую Правительством систему». Эта неудача, по словам Б. В. Штюрмера, заставила оппозицию действовать «путём инсинуаций о том, что оно парализует деятельность военных властей в деле борьбы с внешним врагом». Эта «клевета нашла выражение в письмах Гучкова на имя начальника штаба Верховного Главнокомандующего»{192}.

    Б. В. Штюрмер разоблачал слова Гучкова о «вредительском» отказе правительства от премий заводам за выпуск снарядов. Штюрмер писал, что вопрос о премиях был рассмотрен на Особом совещании, которое «признало эти премирования нецелесообразными». Особое совещание исходило при этом из того, что «премировка справедлива, если завод, взявшийся поставить в июне месяце 1000 снарядов и исправно их изготовивший, в июле месяце выработает не только прежнюю 1000, но 1200 снарядов. Лишние 200 снарядов подлежат премировке. Если же завод, взявшийся в июне поставлять 1000 снарядов, изготовил всего 200, то есть не исполнил контракта, а в июле выработал 210 снарядов, то эти последние не подлежат премировке»{193}.

    Понятно, что в первую очередь это письмо было предназначено не генералу М. В. Алексееву. Письмо было рассчитано на то, что Алексеев распространит среди военных следующую информацию: защитниками интересов армии и Родины является не «предательское» правительство, а Гучков и Родзянко.

    Отставка одного из лидеров «Группы Кривошеина» С. Д. Сазонова с поста министра иностранных дел и назначение сначала на эту должность, а потом и главы правительства Б. В. Штюрмера в значительной степени ломало планы Прогрессивного блока. Летом 1916 г. Б. В. Штюрмер представил Императору Николаю II письменный доклад, в котором определил, что целью Прогрессивного блока является внесение в Думу большого числа заранее невыполнимых законопроектов, «несоображённых ни с историей, ни с практикой, ни с духом русского законодательства». Отказ правительства утверждать подобные законопроекты будет использован Прогрессивным блоком в качестве доказательства, что Дума «не в состоянии ничего практически осуществить, ибо Правительство, опасаясь всяческих преобразований, ведёт постоянную и упорную борьбу с прогрессивными течениями общественной мысли»{194}.

    Б. В. Штюрмер сообщал Государю, что Дума в лице её «прогрессивного» большинства отказывалось работать с Советом министров и требовала создания «кабинета из лиц, облечённых её доверием и перед нею ответственных». Дума, по убеждению Штюрмера, «прямо обратилась к штурму власти»{195}.

    В июле 1916 г. Император Николай II потребовал ускорить роспуск Думы на каникулы. На докладе Штюрмера Государь повелел распустить Думу не позднее середины июля 1916 г.{196}.

    Пока Дума бездействовала в перерывах между сессиями, правительство попыталось провести ряд действий, направленных на ослабление позиций А. И. Гучкова в военно-промышленных комитетах. «Правительством, — докладывал Б. В. Штюрмер, — был принят ряд мер, направленных к ограничению деятельности учреждений, созданных Особыми совещаниями по обороне государства, когда деятельность этих учреждений выходила за рамки закона и учреждения эти являлись ареной для политической агитации. […] В дальнейшем положен предел политической агитации Военно-промышленных комитетов, ограничены случаи созвания всякого рода съездов и приняты другие меры предупредительного характера»{197}.

    Заговор Гучкова

    Ситуация в стране и на фронте весной — летом 1916 г. окончательно привели А. И. Гучкова к мысли о дворцовом перевороте.

    В конце сентября — начале октября 1916 г. на квартире кадета М. М. Фёдорова состоялось несколько встреч А. И. Гучкова со своими единомышленниками, среди которых были М. В. Родзянко, Н. В. Некрасов, С. И. Шидловский, А. И. Шингарёв, М. И. Терещенко{198}.

    Вскоре к ним примкнул князь Д. Л. Вяземский. Князь Д. Л. Вяземский был доверенным лицом Великого Князя Николая Николаевича. По словам А. И. Гучкова, именно на Д. Л. Вяземского должна была быть возложена задача по привлечению войск для осуществления переворота.

    По словам Гучкова, у его группы «план очень быстро сложился»{199}. План этот заключался в захвате царского поезда во время одной из поездок Государя из Петрограда в Ставку или обратно. Для этого «были изучены маршруты» следования поезда. Арестовав Государя, предполагалось тут же принудить его к отречению от престола в пользу Цесаревича Алексея при регентстве Великого Князя Михаила Александровича. Одновременно с этим в стране вводился конституционный строй{200}.

    По словам Гучкова, рассматривался вариант с убийством Государя, но он якобы были отвергнут{201}.

    Согласно Гучкову, выработанный план был «хирургической операцией в смысле революционного акта воздействия на Государя, в смысле отречения». Гучков и его единомышленники «крепко верили, что удастся вынудить у Государя отречение с назначением Наследника в качестве преемника. Должны были быть заготовлены соответствующие манифесты, предполагалось все это выполнить в ночное время, наиболее удобное, и предполагалось, что утром вся Россия и армия узнают о двух актах, исходящих от самой верховной власти, — отречении и назначении Наследника»{202}.

    Обратим внимание на свидетельство А. И. Гучкова и про «заготовленные» манифесты, и про «ночное время» отречения, и про то, что Россию собирались поставить перед фактом смены царя. Всё это будет с точностью выполнено 1–2 марта 1917 г.

    Таким образом, замысел заговора Гучкова представлял собой быстрый дворцовый переворот, закамуфлированный под легитимную передачу власти от Императора Николая II к Цесаревичу Алексею при регентстве Великого Князя Михаила Александровича, который, в свою очередь, полностью бы зависел от регентского совета, в котором главную роль должен был играть Гучков.

    Но почему Гучков был так уверен, что им удастся вырвать у Императора Николая II отречение?

    Здесь примечательно то, что Гучков несколько раз употребляет слово «цареубийство», всякий раз, правда, подчёркивая, что на это заговорщики никогда бы не пошли. Тем не менее Гучков ясно даёт понять, что именно убийство было бы оптимальным вариантом. «Если б цареубийство…» — мечтательно произносит он. Закономерно встаёт вопрос: если убийство Императора было оптимальным решением вопроса, то почему Гучков не мог пойти на него?

    П. Н. Милюков в своих воспоминаниях прямо указывал, что А. И. Гучков «не исключал и самых крайних форм устранения царя, если бы переворот совершился в форме, напоминавшей ему XVIII столетие русской истории, — в форме убийства. Но если бы переворот совершился в форме, которую он лично предпочитал, — в форме военного пронунциаменто, то он желал бы удаления царя в форме наиболее „мягкой“ — отречения от престола»{203}.

    Профессор Ю. В. Ломоносов, бывший во время войны высоким железнодорожным чиновником и по совместительству активным агентом революции, писал в своих воспоминаниях: «наиболее вероятным исходом казалась революция чисто дворцовая, вроде убийства Павла»{204}.

    П. Н. Милюков признавал, что руководство Прогрессивного блока изначально было посвящено в замысел заговора. Представители блока, включая самого Милюкова, присутствовали на встречах у М. М. Фёдорова{205}.

    «Блок исходил из предположения, — вспоминал П. Н. Милюков, — что при перевороте так или иначе Николай II будет устранен с престола. Блок соглашался на передачу власти монарха к законному наследнику Алексею и на регентство до его совершеннолетия — великому князю Михаилу Александровичу. Мягкий характер великого князя и малолетство наследника казались лучшей гарантией перехода к конституционному строю»{206}.

    Понятно, что в регентский совет при малолетнем государе должны были войти А. И. Гучков, П. Н. Милюков, представители российского промышленного олигархата. Сам Гучков отрицал наличие у себя амбиций регента и существование списка кандидатов в регентский совет. Дескать, думали только о России, а не о власти{207}.

    Однако очевидно лукавство Гучкова. Если задолго до переворота существовали списки так называемого Ответственного министерства, то тем более должен был существовать и список регентского совета. Именно там, в регентском совете, и должна была быть сосредоточена главная власть заговорщиков.

    Рабочая группа и планы заговорщиков

    Слова А. И. Гучкова о том, что он и его соратники по заговору отказались от организаций массовых беспорядков и использования их для начала переворота, не соответствовали истине. На самом деле и Гучков, и Милюков не только не отказались от организации рабочих выступлений, но, наоборот, возлагали на них большие надежды. Однако сам Гучков не был в состоянии вывести рабочих на улицы. Кто-то должен был ему в этом содействовать. Это ему было оказано в лице так называемой Рабочей группы Центрального военно-промышленного комитета.

    «Создание рабочих групп военно-промышленных комитетов, — пишет Г. М. Катков, — было задумано и проведено в жизнь в 1915–1916 гг. Гучковым и Коноваловым в Петрограде и Москве, а в Киеве — М. И. Терещенко. Текстильный магнат А. И. Коновалов ещё до начала войны связался через большевика И. И. Скворцова-Степанова с революционными кругами и пытался организовать „информационный комитет“ „всех партий и оппозиционных групп“»{208}.

    Рабочие группы состояли почти полностью из меньшевиков-мартовцев. Меньшевики, как и всё социал-демократическое движение, переживало в конце 1916 г. далеко не лучшие дни. Между тем, социал-демократы имели немалое влияние на рабочих крупных петроградских заводов. В тот момент, когда руководство большинства социал-демократических партий и группировок не верило в реальность государственного переворота и отказывалось выводить людей на улицы, Рабочая группа с радостью ухватилась за предложенный ей А. И. Гучковым тактический союз{209}. Начальник Петроградского охранного отделения генерал К. И. Глобачёв в своём секретном докладе директору департамента полиции сообщал, что «рабочая группа ЦВПК вошла в тесное соприкосновение с оппозиционной общественностью»{210}.

    Для П. Н. Милюкова, который не имел никаких рычагов воздействия на рабочих, возможность использования связей Гучкова в рабочей группе было весьма заманчивой возможностью. Генерал К. И. Глобачёв докладывал департаменту полиции, что «руководящие „дельцы“ парламентского Прогрессивного блока, руководимого тесно сплотившейся группой Родзянко, Милюкова» изверились в возможности заставить Правительство добровольно «передать всю полноту власти думскому большинству», которое ввело бы «в России начала „истинного парламентаризма по западноевропейскому образцу“»{211}.

    Милюков и Родзянко примкнули к другой конспиративной группе, во главе которой стояли «не менее жаждущие власти А. И. Гучков, князь Львов, С. И. Третьяков-Коновалов»{212}.

    Группа П. Н. Милюкова делала ставку на организацию массовых выступлений рабочих в защиту Государственной думы, которую, по планам прогрессистов, царь должен был обязательно распустить.

    А. И. Гучков, наоборот, полагал, что рабочие выступления должны стать отвлекающим манёвром для тихого государственного переворота, с тем чтобы на следующее утро страна узнала бы имя нового царя, регента и главы регентского совета, то есть его, Гучкова, имя.

    Генерал А. И. Спиридович писал, что Гучков, «с оздав широкое рабочее движение около Гос. думы, надеялся более легко осуществить персональный дворцовый переворот»{213}.

    Как сообщал генерал К. И. Глобачёв, группа Гучкова «все свои надежды и упования основывает на исключительной уверенности в неизбежности „в самом ближайшем будущем“ дворцового переворота, поддержанного всего-навсего лишь одной-двумя сочувствующими этому перевороту воинскими частями». Дворцовый переворот должен был передать группе А. И. Гучкова всю полноту власти{214}.

    Несмотря на имеющиеся разногласия, Гучков и Милюков «самым усердным образом» шли навстречу друг другу{215}.

    А. И. Гучков приобрёл в руководстве Рабочей группы значительное влияние, став наряду с А. И. Коноваловым фактическим её руководителем{216}. При этом гучковцы собирались превратить Рабочую группу в руководящий орган всего рабочего класса{217}.

    А. И. Гучков и оппозиция всячески заигрывали с революционными организациями, поощряя и потворствуя их деятельности среди рабочих.

    Это дало возможность генералу А. И. Спиридовичу утверждать, что «представители буржуазии помогали организации рабочих революционных кадров»{218}. А. И. Спиридович писал о «лицемерной тактике Гучкова, Коновалова и К°», которые мечтали «не о победе над немцами, а о победе над Самодержавием. Капитал стремился к власти»{219}.

    Начиная с осени 1916 г. А. И. Гучковым и другими участниками заговора была развёрнута активная пропагандистская кампания с целью компрометации власти. Главным рупором этой кампании в Думе стал её председатель камергер М. В. Родзянко. Н. А. Маклаков в письме к Императору Николаю II определял роль Родзянко как «напыщенного и неумного» исполнителя, за которым «стоят его руководители, гг. Гучковы, кн. Львовы и другие, систематически идущие к своей цели»{220}. Н. А. Маклаков полагал, что цель эта «ослабить силу значения святой, истинной и всегда спасательной на Руси идеи Самодержавия»{221}.

    План действий руководителей Государственной думы заключался в том, чтобы спровоцировать правительство на перерыв занятий Думы, после чего организовать беспорядки в её поддержку среди рабочих, молодёжи и даже в войсках{222}.

    Петроградское охранное отделение сообщало, что серьёзных организованных выступлений «следует ожидать только в случае роспуска Государственной думы»{223}.

    Поэтому Император Николай II считал роспуск Думы опасным шагом и полагал, что он станет не нужен после успешного наступления на фронте. Это понимали и в оппозиции. Уже после февральских событий П. Н. Милюков в письме монархисту И. В. Ревенко признавал, что оппозиция твёрдо решила «воспользоваться войною для производства переворота. Ждать больше мы не могли, ибо знали, что в конце апреля или начале мая наша армия должна была перейти в наступление, результаты коего сразу в корне прекратили бы всякие намеки на недовольство и вызвали бы в стране взрыв патриотизма и ликования»{224}.

    Эти строки П. Н. Милюкова подтверждаются словами генерала К. И. Глобачёва, который писал, что «для революционного переворота в России имелся один месяц, то есть до 1 апреля. Дальнейшее промедление срывало революцию, ибо начались бы военные успехи, а вместе с ними ускользнула бы благоприятная почва»{225}.

    Между тем оппозиция, как могла, провоцировала правительство на жёсткие шаги. Осенью 1916 г. заговорщики нагнетают обстановку, изображая дело таким образом, словно Россия из-за деятельности правительства стоит перед военным поражением. Оппозиция напрямую обвиняла верховную власть в измене.

    1 ноября 1916 г. П. Н. Милюков, выступая на заседании Думы, заявил: «Если бы германцы захотели употребить средства влияния или средства подкупа, то ничего лучшего они не могли сделать, как поступать так, как поступало русское правительство». Далее Милюков заявил, что существует придворная партия, которая сознательно ведёт Россию к поражению, и что эта партия «группируется вокруг молодой царицы». Перечислив все «ужасы» положения в стране и на фронте, Милюков патетически воскликнул: «Что это, глупость или измена?» В конце выступления П. Н. Милюков повторил требование кадетской оппозиции: «Кабинет, не удовлетворяющий этим признакам, не заслуживает доверия Государственной думы и должен уйти».

    Выход из создавшегося положения Гучков, Милюков и их сторонники, уже не скрывая, связывали с насильственным переворотом. Требования об ответственном министре (ответственном министерстве сменяются призывами к «активным действиям»{226}.

    30 декабря 1916 г. А. И. Гучков на заседании ЦК октябристской партии «намекнул на возможность неожиданного выхода из тупика в ближайшие дни, вне воздействия и усилий общественности. В этих соображениях А. И. Гучков рекомендовал своей партии всячески поддерживать Прогрессивный блок»{227}.

    В конце 1916 г. князь А. В. Оболенский утверждал, что во главе заговора были «председатель Думы Родзянко, Гучков и Алексеев. Принимали участие в нём и другие лица, как генерал Рузский, и даже знал о нем А. А. Столыпин (брат Петра Аркадьевича). Англия была вместе с заговорщиками. Английский посол Бьюкенен принимал участие в этом движении, многие совещания проходили у него»{228}.

    С конца октября и до начала ноября 1916 г. в донесениях наружного наблюдения за «Санитарным», под таким псевдонимом проходил Гучков в справках филёров, появляются сообщения об активизации деятельности объекта наблюдения. А. И. Гучков посетил штаб Северного фронта, в Риге встретился с начальником гарнизона генералом Радко-Дмитриевым. 30 октября имела место встреча А. И. Гучкова и с графом В. Н. Коковцовым. В своих поездках Гучков пользовался автомобилем А. И. Коновалова{229}.

    Другим автомобилем, который использовал Гучков, был «мотор» № 561, принадлежавший князю В. Н. Орлову, который входил в близкий круг Великого Князя Николая Николаевича{230}.

    Прогрессивный блок ждал от власти роспуска Думы для организации беспорядков. В секретном докладе начальника Охранного отделения генерала К. И. Глобачёва в конце января 1917 г. сообщалось, что представители руководящего думского большинства собираются «повторить события 9 января 1905 года»{231}.

    Застрельщицей этого нового «кровавого воскресенья» должна была стать меньшевистская Рабочая группа ЦВПК, негласно ориентированная на А. И. Гучкова. Рабочая группа собиралась к открытию очередной думской сессии провести 14 февраля 1917 г. «мирную демонстрацию»{232}. О том, что эта должна была быть за «мирная» демонстрация, свидетельствуют донесения Охранного отделения, которые прямо называют её — восстанием{233}. По мнению Особого отдела департамента полиции, «14 февраля нужно ожидать чего-то тяжёлого и серьёзного»{234}.

    24 января Рабочая группа распространила среди рабочих прокламацию, в которой призывалось «решительно устранить самодержавный режим». К моменту открытия сессии Думы Рабочая группа призывала рабочих быть готовым на общее организованное выступление. Воззвание призывало: «Пусть весь рабочий Петроград, завод за заводом, район за районом, дружно двинется к Таврическому дворцу, чтобы там заявить основные требования рабочего класса и демократии»{235}.

    В двадцатых числах января Петроградское охранное отделение сообщало, что Рабочая группа усиленно готовит массовые выступления. «Город разбит на районы, — говорилось в докладных записках директору департамента полиции, — руководство которыми в смысле устройства митингов и т. д. поручены отдельным членам коллегии. Так, Выборгский район поручен членам группы Гвоздёву, Брейдо, Абросимову. Василеостровский район — Емельянову, Невская застава — Вайнеру. Петроградская сторона — Шамарину»{236}.

    27 января Петроградское охранное отделение нанесло по замыслам заговорщиков ощутимый удар, арестовав всё руководство Рабочей группы: К. А. Гвоздёва, И. И. Емельянова, Г. Х. Брейдо, Е. А. Гудкова, В. М. Абросимова и других{237}. Все арестованные были заключены в тюрьму «Кресты».

    Руководство рабочей группы было обвинено в том, что оно «под предлогом участия в учреждении содействий обороне страны» встало «на путь организации революционного движения в Империи»{238}.

    Аресты были произведены с санкции министра внутренних дел А. Д. Протопопова, который, согласно воспоминаниям генералов К. И. Глобачёва и А. И. Спиридовича, пошёл на этот арест под сильным давлением охранного отделения. При этом А. Д. Протопопов категорически отказался арестовывать А. И. Гучкова, якобы из-за страха перед общественным мнением.

    Арест Рабочей группы произвёл на А. И. Гучкова и его единомышленников «ошеломляющее впечатление»{239}. Одним ударом правительство лишило их орудия организации переворота. У Гучкова «была выдернута скамейка из под ног; связующее звено удалено, и сразу обрывалась связь центра с рабочими кругами»{240}. По некоторым сведениям, после ареста Рабочей группы А. И. Гучков стал предлагать единомышленникам провести немедленный дворцовый переворот по разработанному им плану{241}.

    Гучков убеждал соратников «захватить Государя Императора, вынудить его отречение в пользу Цесаревича, причём при сопротивлении Гучков был готов прибегнуть и к цареубийству»{242}.

    А. И. Спиридович указывал, что кроме Гучкова в плане участвовали Н. В. Некрасов, князь Д. Л. Вяземский, М. И. Терещенко и генерал-майор А. М. Крымов.

    По сведениям А. И. Спиридовича, план провалился, потому что «Гучков не нашел среди офицеров людей, соглашавшихся идти на цареубийство».

    27 января 1917 г. был нанесён тяжёлый удар по заговору Гучкова и «Прогрессивного блока». Начавшиеся 23 февраля выступления рабочих в Петрограде были не в поддержку Государственной думы, как того планировала либеральная оппозиция, а с неполитическими требованиями: «хлеба!»{243}. В этих условиях дворцовый переворот Гучкова становился сложно выполнимым.

    Арестовав Рабочую группу, охранное отделение считало, что фактически обезоружило Гучкова. Исходя из этой информации, министр А. Д. Протопопов полагал, что арест А. И. Гучкова, которого требовало охранное отделение, только будет способствовать росту его популярности.

    Кроме того, в МВД исходили из оперативной информации, которая утверждала, что любое массовое выступление должно быть связано с роспуском Государственной думы. 16 февраля 1917 г., то есть сразу же после разгона февральской демонстрации в Петрограде, А. Д. Протопопов получил от Московского охранного отделения уверение, что «следует ожидать возникновения серьёзных демонстративных выступлений не в настоящее время, а только в случае роспуска Государственной думы»{244}.

    Но ни А. Д. Протопопов, ни руководство Охранного отделения не предполагали, что помимо Гучкова и Прогрессивного блока с их Рабочей группой существовали иные силы, способные организовать беспорядки, никак не связанные с Думой. Эти силы и стали ведущими в февральских событиях 1917 г.

    Глава 3 А. Ф. Керенский и Великий Восток народов России

    С лёгкой руки советской пропаганды в сознании большинства людей утвердился ложный образ Александра Фёдоровича Керенского. Этот образ неизменно ассоциировался с его киноверсией из фильма С. М. Эйзенштейна «Октябрь»: ничтожный самовлюблённый паяц с выпученными глазами, разыгрывающий из себя Наполеона и бежавший от победившей революции в женском платье. В постсоветский период в либеральной историографии образ Керенского претерпел изменения в том смысле, что вокруг его имени стал создаваться ореол этакого романтика революции, благородного демократа, который трагически проиграл большевикам именно в силу своего благородства. Это образ Керенского-демократа так же лжив, как и советские агитки о Керенском-ничтожестве.

    Пожалуй, не было в революционном подполье такого врага царской власти, который бы сочетал в себе столько отталкивающих черт, какими обладал Керенский. Одновременно, мало кто из революционеров был столь же опасен для царской власти, как был опасен этот «присяжный поверенный».

    Керенский был хитёр, осторожен, находчив и коварен. Он был непревзойдённый демагог и выдающийся оратор, обладал несомненными организаторскими способностями. Революционные идеи Керенского волновали мало. Неудержимая похоть власти составляла сущность его натуры. К тому же Керенский был склонен к наживе и нечистоплотен в денежных делах. Генерал К. И. Глобачёв писал, что Керенский присвоил деньги, собранные рабочими для вооружения дружин оружием. «Следствием этого было то, что комитет ему выразил недоверие и порвал с ним всякие сношения»{245}.

    Ко всему этому Керенский был труслив и, как всякий трус, мстителен и жесток. Человеческую жизнь Керенский не ставил ни во что. Это не мешало ему изображать из себя милосердного и великодушного героя-революционера.

    Последнее качество в полной мере проявилось во время «великой и бескровной» Февральской революции. Когда в Думу революционные патрули приводили избитых и изувеченных жандармских офицеров и чинов полиции, то Керенский разыгрывал на людях сцены милосердия. Так было, например, с приведённым в Думу жестоко избитым начальником жандармского губернского управления генерал-лейтенантом И. Д. Волковым, которого Керенский при всех заверил, что он находится в полной безопасности. При этом А. Ф. Керенский в Думе генерала не оставил и не отправил в госпиталь, а приказал отвезти его в одно из временных мест заключений, где в ту же ночь пьяный начальник караула его застрелил{246}.

    А. Ф. Керенский от природы обладал актерскими способностями и с молодых лет был склонен к лицедейству. Свои гимназические письма к родителям он неизменно подписывал: «Будущий артист императорских театров А. Керенский»{247}. Керенский много играл в любительских спектаклях, «где его бесспорной актерской удачей, по общему признанию, была роль Хлестакова, написанная как будто исключительно для него»{248}. Свои политические роли Керенский играл так же отлично, как и театральные, и каждый раз незримый режиссёр был доволен его игрой.

    Зачастую, когда говорят о А. Ф. Керенском, изображают дело так, будто его революционная карьера началась в феврале 1917 г., а сам Керенский был настолько потрясён якобы случайно свалившейся на него властью, что буквально опьянел от неё. Член Временного правительства В. Д. Набоков писал: «Трудно даже себе представить, как должна была отразиться на психике Керенского та головокружительная высота, на которую он был вознесен в первые дни и месяцы революции»{249}.

    Однако это определение неверно. А. Ф. Керенский не только не был «случайным человеком» Февральской революции, но во многом являлся её организатором и руководителем. К февралю 1917 г. Керенский прошёл большой путь от рядового эсера-пропагандиста, адвоката по политически делам, до руководителя крупнейшей Трудовой фракции (фракции «трудовиков» в Государственной думе. Он был знаком с представителями самых разных слоёв оппозиции и революционного движения, многие из которых сыграли затем руководящую роль не только в Февральском, но и в Октябрьском перевороте.

    Эмигрантский историк И. П. Якобий писал, что Керенский «предназначался с самого начала на большую роль»{250}.

    В августе 1915 г. Охранное отделение в своих донесениях выделяло Керенского как главного руководителя революционного подполья. «Вся революционная агитационная работа, — говорилось в секретных донесениях директору департамента полиции, — в настоящее время сосредоточилась, по категорическим указаниям всех серьёзных осведомительных источников — в социал-демократической и трудовой фракции, причём последняя во главе со своим лидером Александром Керенским за последнее время стала играть доминирующую роль»{251}.

    А. Ф. Керенский был также и одним из руководителей партии эсеров, возглавляя её так называемую «Южную конференцию»{252}. Партия эсеров отказалась входить в Государственную Думу, её интересы представляли там трудовики во главе с Керенским.

    А. Ф. Керенский был одним из злейших врагов русской монархии и лично Государя Николая II. 14 февраля 1917 г. Керенский громогласно заявил, что «необходимо устранить самого Царя, не останавливаясь, если не будет другого выхода, перед террористическими насильственными действиями»{253}.

    А. Ф. Керенский в январе 1917 г. утверждал, что «революция нам нужна, даже если б это стоило поражения на фронте»{254}.

    Нет сомнения, что к февралю 1917 года Керенский был одним из руководителей готовящегося государственного переворота. Керенский внушал, что «преступное бездарное правительство» не в силах бороться с внешним врагом. Победа возможна только при учреждении в стране народного полноправного правительства, то есть Учредительного собрания. Вопрос о созыве Учредительного собрания Керенский настойчиво и систематически пропагандировал, объезжая всю Россию, информируя революционные силы и подготавливая их к выработке общих лозунгов, которыми должны руководствоваться при революционном выступлении все революционные элементы России{255}.

    Генерал К. И. Глобачёв писал о планах Керенского: «Военные и придворные круги представляли себе простой дворцовой переворот в пользу великого князя Михаила Александровича с объявлением конституционной монархии. В этом были убеждены даже такие люди, как Милюков, лидер партии конституционных демократов. В этой иллюзии пребывала даже большая часть членов прогрессивного блока. Но совсем другое думали крайние элементы с Керенским во главе. После монархии Россию они представляли себе только демократической республикой»{256}.

    Заговор Керенского изначально был антимонархическим и предусматривал полное уничтожение монархии, а не замену самодержавного Императора Николая II другим конституционным государем.

    А. Ф. Керенский был первым, кто на заседании Государственной думы 14 февраля 1917 г. призвал «устранить самого Царя, не останавливаясь, если не будет другого выхода, перед террористическими насильственными действиями»{257}.

    В январе 1917 г. Керенский был твёрдо уверен в успехе грядущего переворота, ради которого он был готов идти на любые жертвы. «Он говорил: „Революция нам нужна, даже если б это стоило поражения на фронте“. Для него весна 1917 г. представлялась единственным возможным моментом, чтобы сбросить ненавистный ему государственный строй, даже в том случае, если бы это грозило величайшими потрясениями страны и целости государства»{258}.

    Главная мысль Керенского, постоянно им пропагандируемая, заключалась в том, что «преступное бездарное правительство не в силах бороться с внешним врагом, и победить его может лишь народное полноправное правительство, то есть Учредительное собрание»{259}.

    Изначально между планами либеральной оппозиции и планами Керенского была принципиальная разница. Генерал К. И. Глобачёв писал, что если первые «представляли себе простой дворцовой переворот в пользу Великого Князя Михаила Александровича с объявлением конституционной монархии», то Керенский и его сторонники представляли Россию «после монархии только демократической республикой»{260}.

    Из вышеприведённых сведений можно сделать несомненный вывод: заговор Керенского предусматривал уничтожение монархии, а не замену самодержавного Императора Николая II конституционным государем.

    Однако свои планы А. Ф. Керенский до поры скрывал от Прогрессивного блока, без помощи которого он не мог рассчитывать на осуществление своих замыслов. Особые отношения были установлены между А. Ф. Керенским и А. И. Гучковым. Последнего Керенский выделял из общей среды прогрессистов.

    Первые контакты А. И. Гучкова и А. Ф. Керенского имели место 8 августа 1915 г., когда был сформирован Прогрессивный блок{261}. Через месяц, 8 сентября 1915 г., была составлена секретная так называемая «Диспозиция № 1», которая провозглашала создание «Комитета народного спасения». Эта диспозиция была подписана как А. И. Гучковым, так и А. Ф. Керенским. Диспозиция заявляла, что Россия ведёт войну «против упорного и искусного врага вовне и против не менее упорного и искусного врага внутри. Достижение полной победы над внешним врагом немыслимо без предварительной победы над врагом внутренним»{262}. Внутренним врагом «Комитет народного спасения» объявлял царя и его правительство. Пункт 5 «Диспозиции» предусматривал создать для успешной борьбы на внутреннем фронте «штаб верховного командования из десяти лиц, предоставив сие основной ячейке: князь Львов, А. И. Гучков и А. Ф. Керенский»{263}. Верховным главнокомандующим всех заговорщиков был провозглашён А. И. Гучков{264}. Мы вернёмся к этому вопросу, когда поведём речь о шапке «манифеста» об отречении «начальнику штаба».

    Керенский активно участвовал в разработке этой «Диспозиции»{265}.

    В декабре 1916 г., когда А. И. Гучков вырабатывал план свержения Императора Николая II, Керенский был полностью в курсе дела, хотя о деталях плана не знал даже П. Н. Милюков. А. Ф. Керенский писал, что лидер «„Прогрессивного блока“ знал лишь, что подготовка к осуществлению заговора идет своим чередом»{266}.

    Роль Керенского в организации русской революции будет непонятна, если не принимать во внимание его масонскую составляющую. Русское масонство никогда не было самостоятельным и единым явлением. Оно было производным от масонства западного. Ничего своего нового русские масоны не изобрели, а лишь слепо копировали уставы и обряды многочисленных лож Западной Европы, добавляя к ним свойственные русской интеллигенции несобранность и болтливость. Для западного масонства русские «братья» были нужны только в качестве «пятой колонны», той силы, которая должна была расшатать русский императорский строй и сделать возможным масонскую революцию.

    К началу ХХ века русское общество было заражено масонским духом. Крупнейший масон князь Д. И. Бебутов писал: «Сила масонства в том, что в него входят люди различных слоев, различных положений, и, таким образом, масонство в целом имеет возможность действовать на все отрасли государственной жизни»{267}. Во время революции 1905 г. в полной мере выявилось глубокое проникновение масонства в самые высшие сферы власти. Так, например, масоны, состоявшие членами военно-полевых судов, специально выносили мягкие и оправдательные приговоры террористам. Видный масон А. И. Браудо получал от высшего чиновничества сведения о секретных совещаниях у Государя, а также секретные документы{268}.

    Масонство интересовало организаторов революции в первую очередь своими организаторскими возможностями по свержению монархии. Видный масон В. П. Обнинский в 1909 г. писал, что русское масонство, «столетие мирно спавшее в гробу», воскресло к новой жизни, «оставив там, в гробу этом, внешние доказательства в виде орудий ритуала и мистических книг». Масонство, по словам Обнинского, выступило в эмансипированном виде политических организаций. «Под девизом „свобода, равенство, братство“ могли соединиться чуть ли не все политические группы и партии, соединиться для того, чтобы свергнуть существующий строй»{269}.

    Масонство позволяло объединить в едином организме и великих князей, и генералов царской свиты, и гвардейских офицеров, и либералов, и представителей революционных партий, и крупных промышленников. В этом смысле масонство было для организаторов переворота незаменимым явлением.

    А. Ф. Керенский стал масоном в 1912 г., вступив ложу «Полярная звезда». Керенский писал, что «общество, в которое я вступил, было не совсем обычной масонской организацией». В ней была ликвидирована «масонская система степеней; была сохранена лишь непременная внутренняя дисциплина, гарантировавшая высокие моральные качества членов их и их способность хранить тайну. Не велись никакие письменные отчёты, не составлялись списки членов ложи. Такое поддержание секретности не приводило к утечке информации о целях и задачах общества»{270}.

    Ложа «Полярная звезда» была создана 15 января 1906 г. в Петербурге и была дочерней ложей Великого Востока Франции. На её открытии присутствовали видные представители Великого Востока: барон Б. Сеншоль и Г. Буле{271}.

    В 1908 г. «Полярная звезда» получила из Парижа право самостоятельно открывать новые ложи в России. По целому ряду свидетельств, примерно в 1909 г. была создана так называемая «Военная ложа», в которую вошли многие старшие офицеры императорской армии.

    Деятельность «Полярной звезды» изначально носила ярко выраженный антиправительственный характер и была нацелена на свержение самодержавия.

    В 1913 г., накануне Мировой войны, был создан Великий Восток народов России. Сами масоны говорили, что ВВНР был масонским «только по названию», а главной его целью, так же как и «Полярной звезды», было «свержение самодержавного режима»{272}.

    Исследователь масонства А. И. Серков пишет, что Великий Восток народов России «приобрёл характер политического объединения к 1915–1916 гг»{273}. В ордене, по принципу «Полярной звезды», царила строжайшая конспирация, не велось «никаких протоколов заседаний»{274}.

    В рамках ВВНР произошла смычка между ведущими представителями думской оппозиции и левыми революционными группировками. В Великий Восток входили: трудовик А. Ф. Керенский, лидер фракции меньшевиков в Государственной думе Н. С. Чхеидзе, меньшевик-оборонец, депутат Государственной думы М. И. Скобелев, председатель Рабочей группы ВПК, меньшевик-оборонец К. А. Гвоздёв, «нефракционный» большевик Н. Д. Соколов{275}. Членом ВВНР с 1915 г. был большевик И. И. Скворцов-Степанов{276}. А также представители крупного капитала А. И. Коновалов, М. И. Терещенко, П. П. Рябушинский{277}. Все эти люди, по словам масона и активного участника Февральского переворота Н. В. Некрасова, сыграли в этом перевороте «закулисную, но видную роль»{278}. Во время начавшихся беспорядков всем масонам «был дан приказ немедленно встать в ряды защитников нового правительства: сперва Временного комитета Государственной думы, а затем и Временного правительства»{279}.

    В рамках ВВНР проходило тесное сотрудничество масонов — прогрессиста А. И. Коновалова и большевика И. И. Скворцова-Степанова{280}. А. И. Коновалов планировал помирить и объединить меньшевиков и большевиков для использования их потенциала для свержения императорского строя в России. С этой целью он оказывал финансовую поддержку как большевикам, так и меньшевикам. Подобные контакты имели место и в 1915, и в 1916 гг. Последние совещания проходили в Москве у Коновалова в феврале 1917 г.! Из секретных сообщений Охранного отделения: «Совещания у Коновалова объединили к.д., прогрессистов, трудовиков, и в состав его, кроме членов Гос. думы, вошли видные петроградские общественные деятели»{281}. На этих совещаниях присутствовали масоны-меньшевики В. Н. Малянтович и A. M. Никитин, будущие члены Временного правительства. Участниками совещаний были также масоны П. П. Рябушинский и Н. Д. Морозов.

    Все ведущие члены ВВНР стремились использовать эту организацию для своих политических целей, а не для торжества всемирного масонства. Не был исключением и А. Ф. Керенский. Большевик В. Д. Бонч-Бруевич писал, что А. Ф. Керенский был «вспоен и вскормлен масонами, ещё когда он был членом Государственной думы, и был специально воспитываем ими»{282}.

    16 декабря 1916 г. А. Ф. Керенский занял должность Генерального секретаря ВВНР, по некоторым сведениям, просто секретаря. Интересно, что в ночь с 16 на 17 декабря 1916 г. в Петрограде был злодейски убит Г. Е. Распутин.

    Руководство Верховного совета, А. И. Коновалов, А. Ф. Керенский, Н. В. Некрасов, было осведомлено о плане убийства Г. Е. Распутина{283}. Руководству ВВНР, включая Керенского и Коновалова, заранее было известно о предстоящем убийстве Г. Е. Распутина{284}.

    Неправильно было бы считать, что принадлежность к масонству делала из Керенского политика, подчиненного французскому Великому Востоку, чьей дочерней ложей официально считался ВВНР. Керенский работал не столько на Великий Восток Франции, сколько на Бродвейскую группу. Собственно, на неё же в начале ХХ века во многом уже работал и сам Великий Восток Франции. Ещё в 1910 г. заведующий заграничной агентурой Л. А. Ратаев сообщал, что пропаганда масонства в России исходит не только из Франции и что французское масонство прямо зависит от американо-еврейского капитала{285}.

    Одним из главных финансистов Керенского был ведущий деятель банкирского Бродвейского сообщества Ч. Крейн. По словам бывшего американского посла в Германии У. Додда, Крейн «много сделал, чтобы вызвать революцию Керенского»{286}.

    Бродвейской группе не нужна была любая монархия в России, ни самодержавная, ни думская, ни конституционная. В этом она отличалась от английского «Круглого Стола», который рассматривал возможный вариант с возведением на престол Цесаревича Алексея Николаевича, что отвечало и цели А. И. Гучкова при разработке им своего плана государственного переворота. Причины, по которым Гучков ориентировался на вариант с конституционной монархией, а Керенский — на республику, вполне понятны. Гучков мог оказаться у власти только как «легитимный» глава регентского совета, назначенный на эту должность новым государем. В случае республики он становился бы всего лишь одним из министров нового правительства. Для Керенского всё обстояло наоборот: неоднократно заявляя о себе как о враге монархического образа правления, будучи выскочкой в глазах даже таких людей, как Гучков, Керенский в случае установления конституционной монархии не мог претендовать на какой-либо значимый пост, республика же давала ему всю полноту власти.

    Разгром властями Рабочей группы сильно усилил позиции Керенского. 29 января по поводу ареста Рабочей группы собралось совещание «общественных деятелей», на котором присутствовали Гучков, Коновалов, Переверзев, Керенский, Чхеидзе, Караулов, Милюков, Бубликов и другие. В результате совещания было решено «избрать из своей среды особо законспирированный и замкнутый кружок, который мог бы играть роль руководящего центра для всей общественности», а также провести 14 февраля 1917 г. «мирную демонстрацию»{287}.

    Эта «мирная демонстрация» должна была быть приурочена к открытию занятий Государственной думы. О том, какая это должна была быть «мирная» демонстрация, свидетельствуют донесения Охранного отделения, которые прямо определяли демонстрацию как восстание{288}. Охранное отделение докладывало, что «на 14 февраля нужно ожидать чего тяжёлого и серьёзного. Сигнал уже дан»{289}.

    В декабре — январе 1917 г. на квартирах А. И. Коновалова и П. П. Рябушинского проходили совещания, на которых обсуждались возможные действия оппозиции в случае роспуска Думы. Было решено в случае роспуска Думы объявить его «недействительным, и заседание Гос. думы продолжится в Москве, в частном помещении одного из крупных московских коммерсантов»{290}. Дума должна была собраться на одной из дач А. И. Коновалова и «обратится к стране с воззванием, в котором укажется, что Правительство умышленно ведёт Россию к поражению, дабы заключить союз с Германией»{291}.

    А. И. Гучков должен был организовать распространение этого воззвания в действующей армии{292}.

    В феврале 1917 г. в секретных сообщениях Петроградского охранного отделения говорилось, что «прогрессисты» убеждены, что «в настоящих условиях беречь как угодно Государственную Думу значит компрометировать её и что с кабинетом князя Голицына не может быть ни принципиальных, ни деловых сношений»{293}.

    Однако Керенского такое развитие событий не устраивало, так как «думская забастовка» не означала полного уничтожения монархии, к чему стремился Керенский. Поэтому, на словах поддерживая идею о выступлении 14 февраля, Керенский делал всё, чтобы минимизировать его последствия.

    Как мы знаем, попытки оппозиции провести «мирную демонстрацию» 14 февраля потерпели неудачу: малочисленные отряды рабочих были быстро рассеяны полицией. Керенский и Некрасов позже уверяли, что выступление сорвали «отмобилизованные большевики», которые были против выступления рабочих. Действительно, 14 февраля большевики призвали петроградских рабочих на демонстрацию в знак протеста против Государственной думы{294}. То есть большевики объективно играли против Милюкова и «Прогрессивного блока». При этом не стоит забывать, что большевистские организации Петрограда во многом находились под руководством того же А. Ф. Керенского{295}.

    Об объединении социал-демократов и эсеров зимой 1917 г. свидетельствовали и сообщения Охранного отделения{296}.

    Вполне вероятно, что срыв большевиками рабочей демонстрации 14 февраля в поддержку Думы был организован с подачи Керенского. Кроме того, провал демонстрации успокоил власти, которые в очередной раз решили, что оппозиция и революционеры после разгрома Рабочей группы не способны на мощное выступление.

    Но на следующий день после неудачной демонстрации А. Ф. Керенский начал претворять в жизнь свой сценарий переворота. Он начал агрессивную кампанию в Государственной думе с призывами к свержению монархии. Кампания велась при самой активной поддержке Коновалова и Чхеидзе. 15 февраля Керенский с трибуны Государственной думы дал сигнал готовности всем революционным силам, заявив, что «настал 12-й час, сегодня или никогда!»{297}.

    «Это было началом революционной славы Керенского», — писал генерал А. И. Спиридович{298}.

    Таким образом, к моменту начала беспорядков в Петрограде главным действующим лицом «революции» становится не «Прогрессивный блок», а Керенский. Так как выступления рабочих и жителей Петрограда начались не под лозунгами защиты Государственной думы и не под революционными лозунгами, то и главным защитником «голодных» стала не Дума, а революционное подполье, ориентированное на А. Ф. Керенского.

    Лозунг «хлеба!» был сильным ходом заговорщиков. Если бы толпы вышли с революционными лозунгами, они были бы немедленно рассеяны войсками. Когда же на улицы вышли «голодные» женщины и дети, просившие хлеба, то войскам было гораздо труднее их разгонять. В исторической литературе уже много раз говорилось об искусственно созданной нехватке хлеба в столице империи. Хлеба в столице было в изобилии. Достаточно сказать, что в самый разгар февральских событий в Петрограде социал-демократы организовывают подачу муки для солдат гарнизона, чтобы не допустить их участия в подавлении мятежа. Социал-демократ Б. В. Авилов вспоминал, что в февральские дни в его распоряжении было «несколько тысяч пудов печеного хлеба и несколько десятков вагонов муки»{299}.

    В ордерах за февраль/март 1917 г., по которым мятежники добывали хлеб на складах и в булочных, требовалось «отпустить для нужд Государственной думы 40 пудов хлеба, 100 пудов хлеба»{300}.

    Сотрудничество большевиков и Керенского заметно и по организации забастовки на Путиловском заводе, которая стала катализатором событий в Петрограде. Керенский в своих воспоминаниях пишет, что 22 февраля 1917 г. к нему явилась на приём группа рабочих Путиловского завода, которая предупредила, что на заводе начинается политическое движение, которое может иметь далеко идущие последствия{301}.

    Формально организаторами политической забастовки на Путиловском заводе были большевики. 22 февраля Выборгский районный комитет большевиков поддержал путиловцев и решил остановить 23 февраля работу на предприятиях двух районов города, Нарвского и Выборгского, провести митинги солидарности с путиловцами{302}. Историк С. В. Холяев считает, что именно большевики были «по меньшей мере инициаторами вывода рабочих на улицы»{303}.

    Однако в феврале 1917 г. Путиловский завод находился в ведении начальника Главного артиллерийского управления генерала А. А. Маниковского, без которого не проходило ни одно крупное событие на Путиловском заводе. Если учесть, что А. А. Маниковский после Октябрьского переворота вступил в РККА, то связь его с большевиками в феврале 1917 г. можно считать почти доказанной. Одновременно Маниковский находился в самых тесных связях с А. И. Гучковым и А. Ф. Керенским. Всё, вместе взятое, свидетельствует о совместных действиях Керенского и большевиков по организации беспорядков, осуществленных ими через посредника — генерала А. А. Маниковского.

    Таким образом, у Гучкова и Керенского, несмотря на внешние различия, был общий план государственного переворота. Этот план предусматривал свержение с престола Императора Николая II.

    Глава 4 Заговор генералов

    Участие генералов и старших офицеров Ставки Верховного главнокомандующего, а также командующих фронтами и их штабных работников в государственном перевороте февраля 1917 г. представляет собой одну из главных причин его успешного осуществления. Однако было бы неправильным считать, что генералитет представлял собой некую самостоятельную однородную силу. Оппозиционные генералы, с одной стороны, были составной частью объединённого заговора думской и революционной оппозиции, а с другой — зачастую соперничали друг с другом, имея порой разные центры политического притяжения.

    В отечественной историографии версия о «заговоре генералов» получила неоднозначную, иногда прямо противоположную оценку. Большая часть эмигрантских исследователей, иногда осторожно — С. С. Ольденбург, иногда категорично — В. С. Кобылин, И. П. Якобий, И. Л. Солоневич, высказывалась в пользу существования такого заговора. И. Л. Солоневич прямо указывал, что военные сыграли «первую скрипку» в низложении Императора Николая II{304}.

    В современной российской историографии этого же мнения в той или иной степени придерживаются такие учёные, как д. ист.н. А. Н. Боханов, д. ист.н. С. В. Куликов, д. ист.н. О. Р. Айрапетов, д. ист.н. В. С. Брачев, д. ист.н. А. Б. Николаев.

    Исследователь белого движения д. ист.н. В. Ж. Цветков в целом отрицает существование «заговора генералов» и участие в нём начальника штаба М. В. Алексеева, хотя и не отрицает сговора отдельных генералов с организаторами переворота. Категорически отрицают существование военного заговора д. ист.н. А. В. Смолин, а также публицисты А. С. Кручинин и В. Е. Шамбаров.

    На наш взгляд, главная причина отрицания военного заговора со стороны некоторых исследователей объясняется сложившейся в последнее время у части нашего исторического сообщества героизации белого движения. Большинство генералов Ставки, которые оказали неоценимую услугу Февральской революции, впоследствии стали командующими белыми армиями.

    Другие исследователи, признавая участие высшего военного комсостава императорской армии или части его в заговоре против царя, объясняют это участие конкретной политической ситуацией зимы — весны 1917 г., в которой генералы были «обмануты» заговорщиками. Согласно этой версии, сотрудничество Ставки и заговорщиков началось только в условиях февральского политического кризиса. Подобного мнения придерживался, например, эмигрантский историк Г. М. Катков.

    Совокупность источников позволяет нам сделать определённый вывод, что тесное сотрудничество части высшего военного руководства Российской империи и оппозиционных Императору Николаю II общественных и политических сил началось гораздо раньше февраля 1917 г.

    Нет сомнений, что если бы генералы Ставки остались хотя бы нейтральными в противостоянии царя и его противников, то исход событий в феврале 1917 года мог бы быть иным. На деле же мы видим не только сочувствие к заговорщикам со стороны представителей верховного командования, но и самое активное им содействие.

    Как верно писал И. Л. Солоневич: «В этом предательстве первая скрипка, конечно, принадлежит военным. Этой измене и этому предательству нет никакого оправдания. И даже нет никаких смягчающих вину обстоятельств: предательство в самом обнажённом его виде»{305}.

    Успех заговора зависел от того, на чьей стороне окажется армия, и прежде всего Ставка Верховного главнокомандования. А. Я. Аврех отмечал, что Ставка была «вторым правительством не только на театре военных действий, но и в столице»{306}.

    Именно поэтому Гучков, задолго до переворота, стремился установить с армейскими кругами тесную связь.

    А. И. Гучков понял всю необходимость установления контроля над армейской верхушкой задолго до 1917 года. Будучи человеком лично смелым, добровольно принявшим участие в двух войнах (англо-бурской и русско-японской), Гучков не понаслышке знал, что может совершить даже небольшое военное соединение, спаянное железной дисциплиной. С. Ю. Витте утверждал, что в 1905 г. ему передавали слова А. И. Гучкова о том, что «в 1905 г. революция не удалась потому, что войско было за Государя… теперь в случае наступления новой революции необходимо, чтобы войско было на нашей стороне»{307}.

    Являясь в 1907–1910 гг. председателем думской комиссии по государственной обороне, Гучков смог войти в тесный контакт со многими генералами и офицерами, некоторые из которых занимали высокие должности в военном руководстве. В конце 1916 г. охранное отделение составило приблизительный список военных, с которыми Гучков поддерживал политические контакты. Среди них были три бывших военных министра: генерал от инфантерии А. Ф. Редигер, генераладъютант А. Н. Куропаткин и генерал от инфантерии А. А. Поливанов, бывший морской министр вице-адмирал С. А. Воеводский, главнокомандующий войсками Северного фронта генерал-адъютант Н. В. Рузский, генерал-лейтенант пограничной стражи Е. И. Мартынов{308}.

    По сообщениям охранного отделения, Гучков «устроил в квартире некоего генерала на Сергиевской улице так называемый „гучковский главный штаб“»{309}. В собраниях этого «штаба» принимали участие чины Генерального и Главного штабов, офицеры разных родов войск, военные писатели и члены Комиссии по государственной обороне. На этих частных собраниях нередко оглашались и совершенно секретные сведения{310}.

    По сведениям охранного отделения, «Гучков явно стремился к тому, чтобы сосредоточить в своих руках все нити управления вооружёнными силами страны»{311}.

    В 1916 — начале 1917 г., Гучков вошёл в тесный контакт с начальником штаба Ставки генерал-адъютантом М. В. Алексеевым и многими главнокомандующими фронтами.

    Тесные контакты были у Гучкова и с главнокомандующим войсками Северного фронта генерал-адъютантом Н. В. Рузским. Последний считал своим долгом советоваться с Гучковым даже по специальным, исключительно военным вопросам{312}.

    Особые отношения объединяли Гучкова с генералом от кавалерии В. И. Ромейко-Гурко. В 1899–1900 гг. Гучков и Гурко воевали за дело буров против англичан в Южной Африке.

    Довольно тесные контакты Гучков поддерживал и с капитаном 1-го ранга А. В. Колчаком. Именно Гучков сделал всё возможное, чтобы в 1916 г. «либерал и оппозиционер» Колчак получил звание вице-адмирала и был назначен командующим Черноморским флотом{313}.

    Другой связью Гучкова был командир 25-го армейского корпуса Особой армии генерал-лейтенант Л. Г. Корнилов. Имя Корнилова попало в гучковский список «сторонников Думы»{314}.

    Особо доверительные отношения были у Гучкова с полковником Генерального штаба С. И. Зиллоти{315}, родным братом любовницы Гучкова М. И. Зиллоти{316}.

    Не исключено, что вовлечению военных в планы Гучкова способствовала т. н. «военная ложа», бывшая частью масонского ордена Великого Востока народов России, который был создан в 1913 г. и преследовал исключительно одну политическую цель — свержение самодержавного режима{317}. По свидетельству Л. А. Ратаева, масонская «атака на армию велась уже давно: ещё до Японской войны»{318}. Военный, попадая под влияние масонской организации, переставал считать приказы верховной власти главными для себя. Командир лейб-гвардии Финляндского полка генерал-майор В. В. Теплов при приёме его в масонскую ложу на вопрос одного из «братьев» о царе ответил: «Убью, если велено будет»{319}.

    Военная ложа была создана зимой 1913–1914 гг. Организатором её был библиотекарь Генерального штаба С. Д. Масловский (псевдоним Мстиславский){320}. Среди членов ложи В. И. Старцев называет генералов А. А. Свечина, А. А. Орлова-Давыдова, В. В. Теплова{321}.

    Другой исследователь русского масонства В. С. Брачев называет имена генералов В. И. Гурко, П. А. Половцева, М. В. Алексеева, Н. В. Рузского и полковника А. М. Крымова{322}.

    Известная исследовательница русского масонства Н. Н. Берберова указывала, что «генералы Алексеев, Рузский, Крымов, Теплов и, может быть, другие были с помощью Гучкова посвящены в масоны. Они немедленно включились в его „заговорщицкие планы“»{323}.

    Однако видный исследователь белого движения В. Ж. Цветков хотя и признаёт связи некоторых генералов с масонами, но считает членство в масонских ложах генералов М. В. Алексеева, Л. Г. Корнилова и вице-адмирала А. В. Колчака ничем не доказанным{324}.

    А. Я. Аврех был категорически не согласен с утверждением об участии масонов, в том числе и армейских, в февральском перевороте{325}. Он считал, на наш взгляд, неубедительно, что раз не существовало списков масонов-военных, то и говорить о принадлежности генералов ложам нельзя{326}.

    Тем не менее, по нашему мнению, совокупность имеющихся исторических источников всё же свидетельствует если не о прямом членстве старшего генералитета в масонских организациях, то, во всяком случае, о его тесных связях с ними. Военная ложа позволяла генералитету устанавливать прямые контакты с либеральной оппозицией.

    Объяснялось ли участие генералитета в февральском перевороте членством в «военной ложе», или на это имелись другие, немасонские причины? Вопрос этот по большому счёту не имеет принципиального значения.

    По замечанию С. В. Куликова, «перемена верховного главнокомандования не вывела Ставку, находившуюся в Могилёве, из числа союзников парламентаристов. Наоборот, она стала содействовать им ещё более последовательно. Связано это было с появлением в роли начальника штаба верховного главнокомандующего генерала М. В. Алексеева»{327}.

    Участие в заговоре генерала М. В. Алексеева, второго человека в русской армии после Императора Николая II, безусловно, являлось ключевым. Царь относился к генералу М. В. Алексееву с большим уважением. Произведя Алексеева в свои генерал-адъютанты, Император Николай II лично принёс начальнику штаба погоны со своим вензелем в кабинет. В это время генерал Алексеев уже активно вёл переписку с главным заговорщиком Гучковым{328}. Гучков был знаком с генералом Алексеевым ещё до начала Первой мировой войны. В ноябре 1911 г. депутат Государственной думы А. И. Савенко посоветовал А. И. Гучкову обратить внимание на генералов Алексеева и Иванова, которых он характеризовал как «даровитых и блестящих генералов»{329}.

    Министр торговли и промышленности князь В. Н. Шаховской докладывал Императору и Императрице о переписке М. В. Алексеева с А. И. Гучковым и М. В. Родзянко. Эта переписка, по словам князя В. Н. Шаховского, привела Алексеева к политической деятельности{330}.

    С. П. Белецкий на допросе следственной комиссии Временного правительства говорил, что «Штюрмер и Протопопов боялись влияний Алексеева, а через Алексеева А. И. Гучкова, с которым он был в хороших отношениях»{331}.

    Назначение М. В. Алексеева на должность начальника штаба Императора Николая II состоялось в том числе по рекомендации единомышленника А. И. Гучкова генерала А. А. Поливанова. 16 августа 1915 г. Поливанов писал царю «о необходимости безотлагательно приблизить генерала Алексеева к верховному главнокомандующему»{332}.

    Активное вовлечение Алексеева в деятельность против царя началось с отставкой С. Д. Сазонова и назначением сначала на должность министра иностранных дел, а потом и главы правительства Б. В. Штюрмера. Это назначение ломало планы оппозиции, которые находили отклик в душе М. В. Алексеева{333}.

    С зимы 1916 г. А. И. Гучков поддерживал генерала Алексеева в его кампании против Б. В. Штюрмера. Алексеев активно содействовал «шпионскому» делу вокруг людей, по тем или причинам сотрудничавшим с Штюрмером: И. Я. Гурлянда, Д. Л. Рубинштейна, И. Ф. Манасевича-Мануйлова{334}. По согласованию с Алексеевым вышеназванные лица были арестованы генералом контрразведки Н. С. Батюшиным. За арестами кроме Алексеева стоял и Гучков.

    С помощью интриг Алексеев всячески способствовал падению престижа Государя в глазах главнокомандующих фронтами. Император Николай II решил отправить на покой главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта генерала Н. И. Иванова. Сам Иванов уже неоднократно жаловался на своё здоровье и усталость. Николай II посоветовался с генералом Алексеевым, и тот высказался в пользу отставки генерала{335}.

    17 марта 1916 г. эта отставка состоялась. 31 марта М. В. Алексеев при встрече с Н. И. Ивановым сказал ему, что тот уволен вследствие большой интриги из Петрограда, «по приказанию Государя, Распутина и Вырубовой»{336}. Дезинформированный Алексеевым недалёкий Иванов, которого Государь оставил при Ставке в качестве своего генерал-адъютанта, затаил неприязнь к Николаю II. Нет сомнений, что эта неприязнь сыграла не последнюю роль в неудаче «бумажного» похода Иванова на Петроград 27 февраля — 2 марта 1917 г.

    Пока Гучков «обрабатывал» М. В. Алексеева, другой лидер оппозиции М. И. Терещенко активно склонял на свою сторону генерала А. А. Брусилова{337}.

    В этот же период стали регулярными встречи князя Г. Е. Львова с М. В. Алексеевым, на которых обсуждалась возможность ареста царя в Ставке{338}. Тогда же этими же лицами планировался арест императрицы Александры Фёдоровны, её ссылка в Крым и принуждение царя «согласиться на министерство „доверия“ во главе со Львовым»{339}.

    В ноябре 1916 г. М. В. Алексеев передал доверенному лицу Г. Е. Львова, что «всё, о чем он просил, будет выполнено»{340}.

    А. Ф. Керенский демонстрирует в своих воспоминаниях поразительную осведомлённость в том, что касается планов Львова и Алексеева. Вполне возможно, Керенский знал об этих планах из своего источника в Ставке, военного цензора штабс-капитана М. К. Лемке. По сведениям русского контрразведчика генерал-майора Н. С. Батюшина, бывший эсер, историк и журналист М. К. Лемке попал в Ставку «благодаря своему очень давнему знакомству с генерал-квартирмейстером при верховном главнокомандующем генералом Пустовойтенко»{341}.

    М. К. Лемке писал, что «около Алексеева есть несколько человек, которые исполняют каждое его приказание», в том числе и арест государя в Могилёвском дворце{342}.

    15 июня 1916 г. генерал М. В. Алексеев подал Николаю II секретную докладную записку. В ней генерал предлагал для организации деятельности в тылу ввести должность верховного министра государственной обороны, наделив его чрезвычайными полномочиями{343}. «Лицу этому, — писал М. В. Алексеев, — облечённому высоким доверием вашего императорского величества и полнотой чрезвычайной власти, необходимо представить: объединять, развивать и направлять единой волей деятельность всех министров, государственных и общественных учреждений, находящихся вне пределов театра военных действий»{344}.

    В свете февральских событий 1917 г. идея начальника штаба о введении военной диктатуры в тылу видится как возможный этап переворота. Став «диктатором», М. В. Алексеев гораздо бы облегчил осуществление парламентаристских планов оппозиции. Идея Алексеева о «диктатуре» солидаризировалась с планами другого кандидата в «диктаторы», начальника ГАУ генерала А. А. Маниковского, который объяснял затруднения в обеспечении армии боевыми припасами и расстройство железнодорожного транспорта отсутствием в тылу «единой твёрдой власти»{345}. Похоже, что у идей М. В. Алексеева и А. А. Маниковского были одни те же соавторы из Прогрессивного блока. Его представители Г. Е. Львов и А. И. Коновалов в июне 1915 г. предлагали создать Комитет государственной обороны, глава которого был бы наделён чрезвычайными правами и

    был бы ответственен только перед императором{346}. В комитет кроме министров должны были войти представители общественности и законодательных палат. Так как Алексеев не ограничивал «диктатора» только лицами из военной среды, то в подобной роли мог оказаться тот же Г. Е. Львов. Таким образом, Прогрессивный блок при помощи военной верхушки пытался проникнуть во власть.

    Несмотря на то что 28 июня на совещании совета министров в Ставке под председательством царя идея М. В. Алексеева о «диктатуре» была отвергнута, Алексеев не прекратил свои контакты с оппозицией.

    Вполне вероятны контакты М. В. Алексеева с А. Ф. Керенским через доверенное лицо последнего, подполковника В. Л. Барановского, который являлся штаб-офицером Ставки и одновременно зятем Керенского.

    18 сентября 1916 г. императрице Александре Фёдоровне стало известно о переписке между М. В. Алексеевым и А. И. Гучковым, о чём она написала царю в Ставку{347}.

    Император Николай II вызвал к себе Алексеева и спросил его: переписывается ли он с Гучковым? Алексеев ответил отрицательно. Но Гучков сам предал огласке своё письмо Алексееву, не спрашивая его согласия, чем поставил Алексеева в очень неудобное положение{348}.

    Б. Локкарт в своём донесении в Лондон от 21 декабря 1916 г. передаёт слова Алексеева о Николае II в пересказе Г. Е. Львова: «Император не изменится. Нам надо менять императора»{349}.

    11 ноября 1916 г. Алексеев уехал на лечение в Крым. По официальным данным, у Алексеева обострилась давняя почечная болезнь. По иным данным, «болезнь» Алексеева имела политическое происхождение и была вызвана всплывшей его перепиской с Гучковым.

    В конце 1916 г. заговорщикам активно помогал фактический заместитель генерала Алексеева генерал от кавалерии В. И. Ромейко-Гурко, который, по словам Гучкова, «был настолько осведомлён (о заговоре), что делался косвенным участником»{350}.

    Гурко был тесно связан с думской оппозицией, благодаря давнему знакомству с А. И. Гучковым и связям своего брата камергера Вл. И. Гурко, члена одновременно Государственного совета и Прогрессивного блока. По совместной договорённости с Алексеевым, Гучковым и своим братом генерал В. И. Гурко в конце 1916 г. несколько раз пытался вести с царём разговоры на политические темы, рассуждая о необходимости удаления Г. Е. Распутина и ратуя за введение ответственного министерства. Однако всякий раз В. И. Гурко получал мягкий, но твёрдый отпор императора{351}. В декабре 1916 г. Николай II приказал В. Н. Воейкову указать В. И. Гурко «по поводу проявления им слишком большого интереса к делам внутренним»{352}. Царь при этом добавил, что «делает это Гурко под влиянием Гучкова». Однако Гурко не стал выслушивать Воейкова под предлогом сильной занятости.

    Перед своим отъездом на лечение Алексеев передал исполнение своих обязанностей генералу В. И. Гурко. После назначения Гурко «появились неизвестно откуда взявшиеся слухи, что он, если ему не удастся повлиять на государя, примет против него какие-то решительные меры»{353}.

    После того как Алексеев уехал в Крым, генерал Гурко продолжал свои частые встречи с Гучковым, а также представителями союзников лордом А. Мильнером и послом Дж. Бьюкененом{354}. Именно после встречи с Гурко Бьюкенен послал в Лондон телеграмму с сообщением, что «если государь не уступит, то в течение ближайших недель что-нибудь произойдет или в форме дворцового переворота, или в форме убийства»{355}.

    По свидетельству А. И. Деникина, в Севастополь к М. В. Алексееву приехали «представители некоторых думских и общественных кругов» и сообщили, что назревает государственный переворот. Алексеев «в самой категорической форме указал на недопустимость каких бы то ни было государственных потрясений во время войны». Во имя «сохранения армии» Алексеев просил посланцев «не делать этого шага». Далее, по словам Деникина, эти «представители» посетили Брусилова и Рузского и, «получив от них ответ противоположного свойства, изменили свое первоначальное решение»{356}.

    Вызывает большое сомнение самостоятельность поддержки заговорщиков со стороны Н. В. Рузского и А. А. Брусилова. Согласиться на такой рискованный шаг, как участие в перевороте, направленном против царя, без согласия Алексеева, означало бы поставить себя в крайне щекотливое положение. В своё время генерал Н. И. Иванов писал, что без участия Алексеева в перевороте «главнокомандующие не могли бы и не решились бы согласиться с Думой»{357}.

    Ближайший сотрудник Алексеева генерал-квартирмейстер Ставки А. С. Лукомский, был по крайней мере осведомлён о заговоре. Провожая 18 декабря 1916 г. Императора Николая II из Ставки в Царское Село, Лукомский уже знал, что «государь в Ставку не вернётся и состоится назначение нового главнокомандующего»{358}.

    Командир 8-го корпуса генерал А. И. Деникин писал в своих мемуарах, что в первой половине марта 1917 г. «предполагалось вооруженной силой остановить императорский поезд во время следования его из Ставки в Петроград. Далее должно было последовать предложение государю отречься от престола, а в случае несогласия — физическое его устранение. Наследником предполагался законный правопреемник Алексей и регентом Михаил Александрович»{359}.

    Представляет несомненный интерес тот факт, что после Февральского переворота А. И. Деникин совершил резкий карьерный скачок: с должности командира 8-го корпуса он был поставлен начальником штаба верховного главнокомандующего. Примечательно, что на должность начальника штаба Деникин был назначен по личному приказу А. И. Гучкова. Причём этот приказ Гучков отдал Алексееву, который был против назначения Деникина, в ультимативной форме{360}.

    Генерал Ю. Н. Данилов тоже писал о заговоре со знанием посвящённого человека{361}.

    Важнейшую роль в поддержке переворота сыграл главнокомандующий войсками Северного фронта генерал-адъютант Н. В. Рузский. Рузский был давно и тесно связан с Гучковым и руководством ВВНР. Двоюродный брат Рузского профессор Санкт-Петербургского политехнического института

    Д. П. Рузский был секретарем городского петербургского совета Великого Востока народов России{362}.

    В январе 1917 г. у английского посла Бьюкенена прошло совещание, на котором присутствовал генерал Н. В. Рузский. На этом совещании обсуждался план дворцового переворота и даже была назначена дата — 22 февраля 1917 г.{363}.

    Одним из самых активных сторонников переворота был командующий Уссурийской дивизией генерал-лейтенант А. М. Крымов. В январе 1917 г. в Петрограде состоялась встреча генерала Крымова, которого М. В. Родзянко называл «доверенным лицом Алексеева», и руководством Прогрессивного блока{364}. Крымов выразил полную готовность армейской верхушки поддержать думцев в их заговорщической деятельности и заявил, что «переворот неизбежен»{365}.

    9 февраля 1917 г. в кабинете М. В. Родзянко в Государственной думе состоялась ещё одна встреча лидеров оппозиции и генералов Рузского и Крымова. Было решено, что в апреле, когда император Николай II будет возвращаться из Ставки, его поезд будет остановлен в зоне действия штаба Северного фронта, император арестован и его «заставят отречься от престола»{366}.

    Имеются сведения и о вовлечённости в планы заговорщиков командования Балтийского флота. Капитан 1-го ранга И. И. Ренгартен писал в своём дневнике, что из его разговора с командующим флотом вице-адмиралом А. И. Непениным стало известно о «довольно определённых сношениях между А. Гучковым, генералом Алексеевым, Непениным об организации переворота»{367}.

    Не менее интересной представляется роль в заговоре против императора начальника гарнизона Пскова генерала М. Д. Бонч-Бруевича. Сам генерал в своих воспоминаниях свою осведомленность о заговоре не отрицал, хотя от прямого участия открещивался, причисляя себя к «легковерным людям», которые полагали, что можно заменить «последнего царя кем-либо из его многочисленных родственников».

    По словам Бонч-Бруевича, сложившаяся политическая ситуация в 1916 г. «вызвала к жизни немало заговорщических кружков и групп, помышлявших о дворцовом перевороте». Бонч-Бруевич называет имена генералов-заговорщиков: Алексеев, Брусилов, Рузский, Крымов, а также указывает, что к заговору примыкали члены Государственной думы и о нём были осведомлены послы М. Палеолог и Дж. Бьюкенен{368}.

    Бонч-Бруевич был близок и к революционным силам. Один из руководителей русской контрразведки, он приходился родным братом видному большевику В. Д. Бонч-Бруевичу, с которым, как он сам писал, был всегда близок. Через своего брата генерал Бонч-Бруевич имел неплохие контакты с большевистским руководством. Сам генерал Бонч-Бруевич писал, что он не был далёк от большевиков{369}.

    В истории февральских событий практически не изучена роль генерала от артиллерии А. А. Маниковского. Между тем он сыграл немалую роль в осуществлении переворота. Генерал Маниковский был начальником Главного артиллерийского управления. П. Н. Милюков писал, что были предложения «объявить Думу Учредительным собранием и передать власть диктатору (генералу Маниковскому)»{370}.

    Связи оппозиции продолжались и с Великим Князем Николаем Николаевичем. От Великого Князя, который не забыл царю отстранение от командования, всё чаще слышали скрытые угрозы царствующей чете{371}.

    9 декабря 1916 г. на совещании у князя Г. Е. Львова был выработан «план дворцового переворота с целью свержения Николая II и замены „неспособного“ Монарха Великим Князем Николаем Николаевичем»{372}.

    А. И. Хатисов в эмиграции сообщил С. П. Мельгунову, что «Николай Николаевич должен был утвердиться на Кавказе и объявить себя правителем и Царём»{373}. Хатисов прибыл в Тифлис к Великому Князю с предложением занять российский престол{374}. Великий Князь выслушал доклад Хатисова и сделанное им предложение спокойно. Он не выразил ни удивления, ни протеста против намерения низвержения царствующего императора{375}.

    Тем не менее Великий Князь Николай Николаевич не был уверен в успехе заговора, а потому колебался{376}. В конце концов Николай Николаевич отказался от участия в перевороте, но высказал заговорщикам свою полную моральную поддержку{377}.

    По замыслам заговорщиков большую роль в «Кавказском плане» должен был сыграть вице-адмирал А. В. Колчак. Именно он должен был осуществить военно-морскую «демонстрацию в пользу Николая Николаевича»{378}.

    Имя А. В. Колчака связывают не только с «Кавказским планом». По имеющейся, хотя и не точной, информации, в конце 1916 г. на квартире М. Горького возник «Морской план», участниками которого были А. В. Колчак и В. В. Шульгин. План заключался в том, чтобы, заманив Николая II с императрицей Александрой Фёдоровной на военный корабль, арестовать их и отправить в Англию{379}. Правда, некоторые исследователи отрицают наличие этого «морского плана»{380}.

    Причины участия генералов в Февральском перевороте представляются различными. Но, безусловно, важнейшей из них было стремление верхушки армии к активному участию в политической жизни страны при новом государственном строе. Давние связи генералов М. В. Алексеева, Н. В. Рузского, А. А. Брусилова с А. И. Гучковым с лидерами Прогрессивного блока способствовали их взаимодействию в феврале 1917 г. Кроме того, генералитет предполагал, что временное правительство лучше сможет продолжать войну, чем правительство царское.

    В генеральском корпусе произошли большие изменения морально-нравственных устоев. В отличие от предыдущих столетий, «воеводы» Императора Николая II отнюдь не были опорой престола. Как показало будущее, отношение Алексеева к царской семье всегда было враждебным. Весной 1917 г., когда царская семья находилась в заточении, Алексеев продолжал клеветать на Государыню, сказав А. И. Деникину, что «при разборе бумаг Императрицы нашли у неё карту с подробным обозначением войск всего фронта, которая изготовлялась в двух экземплярах — для меня и для Государя»{381}. Тем самым Алексеев намекал на возможность шпионажа Императрицы Александры Федоровны. Интересно, что если Алексеев клеветал на арестованную Императрицу, то Деникин, сочувственно повторяя в 20-х гг. клевету Алексеева, злословил имя уже умученной Государыни.

    Уже после Февральского переворота, во время «корниловского мятежа», генерал М. В. Алексеев категорически выступал против восстановления монархии, чем несказанно удивил одного из участников её свержения и под влиянием всего происшедшего в феврале 1917 г. ставшего монархистом В. А. Маклакова{382}.

    Обязанные своей карьерой исключительно царской власти, вознесённые на свои высокие посты Императором Николаем II, который доверил им ведение судьбоносной войны, вышеназванные генералы не только не испытывали благодарности к Государю, но и постоянно интриговали против него, обижались на недостаточное, как им казалось, проявление к ним милости.

    Высшее военное руководство Российской императорской армии в конце 1916 — начале 1917 г. поддерживало не своего Государя и Верховного Главнокомандующего Николая II, а политическую оппозицию, готовившую его свержение{383}.

    Глава 5 Убийство Г. Е. Распутина как важный этап заговора

    Убийство в ночь с 16 на 17 декабря 1916 г. Григория Ефимовича Распутина представляет собой одну из самых таинственных страниц русской истории ХХ века. По поводу этого преступления написано множество книг и воспоминаний, которые, однако, мало приблизили нас к выяснению причин и обстоятельств этой трагедии. Не выходя за рамки настоящего труда, мы коснёмся этих причин исключительно с позиций изучения заговора против Императора Николая II.

    Почему был убит Г. Е. Распутин? До сих пор на этот вопрос нет ясного вразумительного ответа. Долгие годы этим ответом служили объяснения убийц сибирского крестьянина. Объяснения сводились к тому, что Распутин был «дьяволом во плоти», «колдуном», подчинившим своему влиянию царскую чету и фактически управлявшим империей. Убить Распутина, объясняли князь Ф. Ф. Юсупов, В. М. Пуришкевич и иже с ними, было просто необходимо во имя спасения монархии. Если учесть, что долгое время не было никаких серьёзных трудов по изучению личности Г. Е. Распутина, объяснения убийц воспринимались как аксиома.

    Однако начиная с конца ХХ века стало выходить все больше научных работ, посвящённых Г. Е. Распутину. В первую очередь здесь следует отметить труды д. ист.н. А. Н. Боханова{384}.

    А. Н. Боханов справедливо пишет: «Ни в какой иной теме по истории России, как в теме о Распутине, вульгарная заданность сочинителей всех мастей не проступает так наглядно. „Распутиниада“, „распутинщина“ давно стали обиходным мифом, питаемым не только историческим невежеством производителей и потребителей, но и неприкрытым коммерческим расчётом»{385}.

    Труды А. Н. Боханова и иных авторов убедительно доказали, что многочисленные утверждения об огромном влиянии Г. Е. Распутина на государственные дела, какой-либо его контроль над Государем и Государыней, а также пьяные дебоши — на деле оказались лживыми домыслами и клеветой. Одновременно стали выясняться и другие странные и малопонятные вещи. Оказывается, в убийстве Распутина активную роль сыграла английская разведка. На этом фоне версия убийц Распутина предстала полностью несостоятельной.

    Последующие попытки исследователей-недоброжелателей Распутина скорректировать версию убийц, приписав убитому ко всем прочим грехам ещё и стремление заключить сепаратный мир с немцами, оказались также беспочвенны. Последним примером этого является книга О. А. Шишкова «Распутин. История преступления»{386}. Несмотря на то что автор цитирует ряд интересных документов, всё, что касается якобы участия сибирского крестьянина в посредничестве или даже в подготовке сепаратного мира с немцами, построено на домыслах и фальсификациях, родившихся ещё при жизни Распутина. Доказывая возможность участия Распутина в деле заключения сепаратного мира, О. А. Шишков ссылается на главного германского организатора диверсий в России барона Люциуса. Сам Люциус черпал подобную информацию о Распутине из газеты «Воля России», которую, по информации того же Шишкова, сам же Люциус и финансировал. Не легче ли было бы предположить, что немецкий разведчик просто отслеживал, как финансируемая им газета справляется с публикациями нужной дезинформации? Вот лишь один пассаж той «достоверной информации» из «Воли России», на основе которой Люциус, по мнению О. А. Шишкова, делал свои выводы о Распутине. «Вся группа людей вместе с германскими агентами поставила своей задачей обработать Распутина в направлении того, чтобы он возглавил вместе с царицей движение за мир с Германией»{387}.

    Любому здравомыслящему человеку должно быть понятно, что речь идёт о германской пропаганде, направленной на очернение имени Императрицы, то есть на подрыв престижа монархии, что являлось идеологической диверсией в России. Но О. А. Шишков считает, что обработать Распутина немцам не представляло большого труда, так как ещё накануне войны в частных беседах с княгиней Радзивилл (псевдоним писательницы К. Кольбон подтвердил, что он уже год назад сумел убедить царя не начинать военных действий против Австрии{388}.

    Е. А. Ржевуская, она же Екатерина Радзивилл, она же «князь Павел Василий», она же Екатерина Колб-Данвина, являет собой особый тип авантюристки, мошенницы и фальсификатора. Ссылаться на неё можно с таким же успехом, как на барона Мюнхгаузена или графа Калиостро. Радзивилл занималась созданием заведомо ложных «романов» и «исторических» произведений о европейских царствующих династиях. Причём её творчество легко можно отнести к жанру «чёрного пиара». Особенно доставалось от Радзивилл Дому Романовых. Впрочем, её ненависть к Романовым будет понятна, если учесть, что в начале ХХ века Радзивилл жила в Южной Африке и была любовницей и сподвижницей основателя «Круглого Стола» Э. Родеса.

    Генерал-лейтенант П. Г. Курлов, занимавший в 1909–1911 гг. должность товарища министра внутренних дел и заведующего полицией, писал, что «у Распутина было гораздо более развито национальное чувство, чем у многих его обвинителей в стремлении к сепаратному миру. Обвинение Распутина в измене было столь же обосновано, как и опровергнутое уже обвинение Государыни»{389}.

    Ответом на антираспутинское мифотворчество явился ряд работ, указывающих прямо противоположную причину злодейства во дворце Юсупова. Их суть сводится к тому, что Г. Е. Распутин был великим старцем, молитвенником, которому Бог посылал возможность вымаливать здоровье тяжело больного Наследника Цесаревича. Г. Е. Распутин доносил народную правду до Императора Николая II, и поэтому врагам церкви и царя понадобилось во что бы то ни стало его убить.

    Мы не будем здесь вдаваться в рассуждения о том, кем был Г. Е. Распутин с точки зрения православного понимания святости. Однако следует отметить, что беспристрастное исследование даёт однозначный ответ: Г. Е. Распутин был человеком глубоко верующим, самобытным, духовно одарённым и лично совершенно бескорыстным. Император Николай II говорил о нём, что это «хороший, простой, религиозный русский человек. В минуты сомнения и душевной тревоги я люблю с ним беседовать, и после такой беседы мне всегда на душе делается легко и спокойно».

    Не вызывает сомнений и то, что после молитв Распутина улучшалось состояние здоровья Цесаревича Алексея Николаевича даже тогда, когда он был на волосок от смерти.

    Полностью сочувствуя идее написания правдивой биографии Г. Е. Распутина, мы тем не менее хотим предостеречь от чрезмерного преувеличения его роли в русской истории, которое просматривается в произведениях некоторых авторов. Из этих произведений можно сделать вывод, что именно Г. Е. Распутин являлся главным человеком в Российской империи. Не следует забывать, что Распутин жил в эпоху Императора Николая II, а не наоборот. Именно волю Императора Николая II выполнял Распутин, а не Николай II выполнял волю Распутина. Конечно, никаким «другом» царской семьи в общепринятом смысле этого слова, как любят именовать крестьянина из села Покровского некоторые авторы его биографий, Распутин не был. У самодержавного монарха друзей не может быть по определению. Дружба предполагает определённое предпочтение одного человека другим, причём этот человек в силу своей дружбы может влиять на решения государя. Дружба предполагает определённое равенство, отсутствие границ в отношениях друг с другом. Определения Распутина как «нашего Друга», встречающиеся чуть ли ни в каждом письме царицы своему супругу, взяты большинством авторов безо всякого критического анализа из сомнительной переписки «Николая и Александры Романовых». Следует сказать, что слова «наш Друг, наш Брат, наш Герой» иногда могут означать: тот, о ком мы говорим, имярек, свой, кого нет необходимости или даже нежелательно называть.

    Именно «своим», верноподданным был Императору Николаю II Распутин. Он служил царю верой и правдой, и именно за царя он мученически погиб.

    Убийство верного царю Распутина не могло не быть на руку тем, кто стремился к устранению самого Николая II, к крушению русской монархии в целом.

    Как показал В. А. Маклаков на допросе судебному следователю Н. А. Соколову, расследовавшему убийство царской семьи, князь Ф. Ф. Юсупов говорил, что так как он занимается оккультизмом, то уверен, что «такие люди, как Распутин, с такой магнетической силой, являются раз в несколько столетий. Никто Распутина не может заменить, поэтому устранение Распутина будет иметь хорошие последствия. Если Распутин будет убит, Императрицу придётся через несколько же дней посадить в дом для душевнобольных, а если Императрица будет сидеть в больнице и не сможет влиять на Государя, то по своему характеру он будет очень недурным конституционным Государем»{390}.

    Ещё одно объяснение убийства можно найти в мемуарах того же Юсупова.

    Юсупов писал, что сразу же после «отречения» Государя к нему во дворец на набережной реки Мойки в Петрограде пришли Великий Князь Николай Михайлович, М. В. Родзянко и вице-адмирал А. В. Колчак, которые уговаривали Юсупова занять императорский престол. Это предложение, писал Юсупов, «взялось из убийства» Распутина{391}.

    Зная обстановку февраля 1917 г., когда власть стремительно ускользала от тех, кто мнил себя вершителями истории, можно не сомневаться, что люди типа Родзянко или Колчака были готовы пойти на любую авантюру, лишь бы вырвать власть из рук своих более удачливых подельников.

    Но события, описываемые Ф. Ф. Юсуповым, если только они не являются плодом выдумки князя, произошли уже после убийства Распутина и после февральского переворота. Эти события могли быть последствием, но не причиной преступления во дворце на Мойке.

    Предположение же о том, что этой причиной явилась только исключительная сила Г. Е. Распутина как христианского молитвенника, вымаливавшего жизнь Наследника, тоже не может быть признана единственной, хотя отрицать её было бы неверно.

    Причина приближения Распутина к царской чете объясняется далеко не только его даром исцеления. Как верно пишет С. В. Фомин, причины, по которым царская семья поддерживала отношения с Распутиным, «были намного глубже и гораздо более весомыми», чем болезнь Цесаревича Алексея{392}.

    Если бы деятельность Распутина сводилась только к горячей молитве за Наследника и к роли духовного советника Императора Николая II, то Распутина нужно было бы всячески изолировать от публичного общества. Скрытый от общих глаз неподалеку от Императорской резиденции, Распутин мог бы точно так же оказывать молитвенную и духовную помощь царской семье. Тем более известно, что Распутин тяготился своей известностью и не стремился к ней.

    Кроме того, как мы знаем, к помощи Г. Е. Распутина царь и царица прибегали в крайних случаях, когда обычная медицина была бессильна. Причём часто личного присутствия Распутина и не требовалось, как, например, в 1912 г. в Спале, когда выздоровление Наследника началось сразу же после получения распутинской телеграммы{393}. В остальных же случаях Наследника лечили ведущие доктора медицины — лейбмедик Е. С. Боткин, лейб-хирург С. П. Фёдоров, лейб-педиатр К. А. Раухфус и другие.

    Наконец, главным доказательством того, что основной причиной, по которой Распутин был приближен к Государю и Государыне, была не его целительная сила, служит само время знакомства Императора Николая II с сибирским странником. Первое сообщение о Распутине появляется в дневнике Императора Николая II 1 ноября 1905 года: «1 ноября 1905 года. Вторник. Петергоф. […] Познакомился с человеком Божиим — Григорием из Тобольской губернии»{394}. Затем больше года, Император Николай II и Императрица Александра Феодоровна виделись с Распутиным от случая к случаю, почти всё

    время в присутствии посторонних людей. А между тем приступы гемофилии уже были у Наследника постоянным явлением. А. Н. Варламов пишет, что «болезнь Наследника всерьёз проявилась после того, как Распутин был ведён во дворец, и, совершенно очевидно, что не она была причиной первых встреч крестьянина с Августейшей Четой»{395}.

    Начиная примерно с 1912 г. делалось всё, чтобы придать Распутину максимальную известность: он жил почти в центре Санкт-Петербурга, был у всех на виду, посещал различные общественные и официальные учреждения, ездил по стране, принимал у себя целые толпы посетителей, среди которых были самые разные люди, начиная от простых крестьян и заканчивая высокопоставленными особами.

    Что все эти люди искали у него? Высокого политического покровительства, составления протекции? Объективные факты убедительно свидетельствуют, что этого покровительства и этой протекции Распутин оказать не мог, да и не стремился. Положим, этого могли не знать простые или малопосвящённые люди, но генералы жандармерии, политические деятели, крупные финансисты и даже иностранные дипломаты, которые встречались с Распутиным, этого не знать не могли. Может быть, их влекла к Распутину жажда духовного просвещения, простое любопытство посмотреть на этого человека, который был известен своим целительным и пророческим даром? Конечно, полностью исключать эти причины нельзя, но совершенно очевидно, что этих причин для объяснения контактов Распутина с верхушкой русского общества и Церкви недостаточно.

    Осветить же подлинную роль, какую играл Распутин в жизни русского общества начала ХХ века, представляется очень трудным. Это объясняется прежде всего той стеной лжи, которой личность Г. Е. Распутина отгорожена от беспристрастного изучения историков. Этими ложью и фальсификациями наполнена большая часть воспоминаний о Распутине. Причём не только врагов Распутина, но и людей, которые вроде бы его и не знали или были к нему беспристрастны, и даже людей, которые были близки к нему. К их свидетельствам следует относиться с большой осторожностью, как и к воспоминаниям дочери Распутина М. Г. Распутиной[3]. По непонятным причинам М. Г. Распутина и в своих показаниях следователю Н. А. Соколову, и в своих (или якобы своих воспоминаниях сообщала откровенно ложные сведения. Здесь у нас нет возможности останавливаться на природе и анализе этой лжи. Частично такой анализ был проведён в нашем труде об убийстве царской семьи{396}.

    В настоящее время нельзя ссылаться и на переписку Императора Николая II с Императрицей Александрой Феодоровной как на полностью достоверный источник. Эта переписка в своей основе базируется на вышедшей в 1923 г. в Госиздате под редакцией известного большевистского деятеля М. Н. Покровского «Переписке Николая и Александры Романовых». Между тем в начале 1921 г. состоялось заседание Политбюро, четвертым пунктом которого значилось: «Поручить т.т. Радеку и Каменеву ознакомиться с дневником бывш. импер. Александры Федоровны для дачи отзыва в Политбюро»{397}.

    «Отзыв» не заставил себя долго ждать. В 1922 г., то есть за год до издания «Переписки», в Берлине, в книгоиздательстве «Слово», вышли в свет «Письма Императрицы Александры Федоровны к Императору Николаю II». В отличие от «Переписки», где переводчик не указывался и подлинный текст по-английски не приводился, в «Письмах» был указан и переводчик, им оказался масон В. Д. Набоков, бывший управляющий делами Временного правительства, тот самый, кто своей рукой написал текст «отречения» Великого Князя Михаила Александровича.

    В 1923 г., как бы в противовес «Письмам», выходит «Переписка» под редакцией М. Н. Покровского.

    На размышления наводит тон предисловий как Покровского, так и «Слова». Покровский навязывает читателям вывод, что царь и царица были люди психически ненормальными, а их царствование — сплошной ужас для России. То, что «Россией управлял „Он“, „Наш Друг“, „Григорий“, переписка ставит вне всякого сомнения», — пишет Покровский,

    Такой же вывод делает и «Слово»: «Царствование Императора Николая II представляет одну из самых мрачных страниц русской истории. Решающее влияние на государственные дела принадлежало, как то видно из писем Императрицы Александры, Григорию Распутину, убитому затем членом царствующего дома»{398}.

    Когда читаешь эти комментарии, невольно ловишь себя на мысли, что их писал один и тот же человек, настолько они похожи. Вся разница в стиле: один вариант написан для заграницы, другой для внутрирусского пользования в условиях большевистской диктатуры.

    Поэтому, что насочиняли в «письмах» и «переписках» покровские и набоковы, можно только гадать.

    Точно так же можно говорить и о фальсификации некоторых документов письменного наследия Г. Е. Распутина. Почти все исследователи, за редким исключением, не проводят критического анализа распутинских документов, составляющих большую часть фонда 612 (Распутин Г. Е. Государственного Архива Российской Федерации. В силу рамок нашего труда коснёмся лишь телеграмм, которые приписывают Г. Е. Распутину.

    Почти все телеграммы Распутина, хранящиеся в ГА РФ, посланы из села Покровского. Все бланки телеграмм не имеют года отправления. К этим бланкам приклеены белые кусочки бумаги, на которых написаны какие-то каракули, похожие на известные образцы почерка, который принято считать почерком Распутина. Содержание этих каракуль полностью разобрать очень трудно, почти невозможно, можно понять отдельные слова: «милай, дарагой, прими» и т. д. Полная расшифровка этих каракуль требует большого количества времени.

    Между тем порядок подачи телеграмм в царское время был таким же, как и сейчас. Человек приносит текст телеграммы, работник телеграфа считает слова, вычёркивает лишние, если они есть, и называет сумму оплаты за телеграмму.

    Для того чтобы посчитать слова и определить сумму оплаты, «барышня» должна была их прочитать. А как она могла прочитать нечитаемые каракули, которые сливаются друг с другом, обрываются, не имеют окончаний? В таком случае «барышня» должна была либо вернуть текст Распутину, либо записать текст под диктовку Распутина. Тогда каракули бы исключались.

    В ГА РФ имеются тексты Распутина, написанные на телеграфных бланках ясным чистым почерком, скорее всего лицами, принимающими телеграмму. Почему же в одном случае Распутин находил возможность составлять удобочитаемые тексты, а в подавляющем числе случаев — нет?

    Скорее всего, перед нами не телеграммы Распутина, а их подделки, созданные с целью создания ложного образа старца.

    Подтверждением этому служат другие так называемые «телеграммы» Распутина и его «дневник», хранящиеся в ГА РФ. Текст первой «телеграммы» написан неизвестным от руки. Речь в ней идёт якобы о назначениях И. Г. Щегловитого и С. П. Белецкого. «Телеграмма (копия) Распутина за подписью „Новых“ в Ставку Александре Федоровне о назначении Ивана и Степана. „Пока Дума думает, да гадает, у Бога всё сделано: старшим будет Иван, а младшим Степан. Так и действуй. Новых“. Дальше идёт следующая приписка той же рукой: „Кажется, последняя телеграмма приводилась в [неразбор.] П. Н. Милюковым“»{399}.

    Во-первых, Распутин очень редко подписывался фамилией, в основном он писал в конце письма своё имя. Тем более когда речь шла о письмах Государю или Государыне. Но если уж он подписывался и фамилией, то писал Новый, но не Новых. Вот пример подлинной телеграммы Распутина Великой Княжне Анастасии Николаевне из Киева: «Надеюсь на силы Высшей Власти Милости Божией, молитесь и беседуйте со Господом, гордых Бог не любит, простота победит, кто у власти, должен быть смирен подобно Ангелу. […] Григорий Новый»{400}.

    Во-вторых, назвать это копией телеграммы невозможно. В лучшем случае это описание кем-то когда-то увиденной телеграммы, а в худшем — выдумка.

    В-третьих, вышеназванная телеграмма была известна уже в дореволюционное время. Её цитировал один из убийц Распутина В. М. Пуришкевич, рассказывая, что текст этой «телеграммы» гулял в Государственной думе, вызывая всеобщее осуждение{401}.

    Текст второй «телеграммы» написан той же рукой, что и текст первой. Это тоже «копии телеграмм», «ходивших по рукам в ноябре 1916 года: 1. телеграмма Вырубовой из Ставки после 5.10.16 Григорию Распутину: „Всех видела. Хорошо. Маленькому лучше. Об узнике пишу.1) Анатолия просила. Раев отказал. Суслика сделали.2) Благослови, Анна. 1) О бывшем министре Сухомлинове; 2) Анатолий — архимандрит одного из Самарских монастырей“»{402}.

    Что касается «дневника» Распутина, который был недавно издан под видом подлинного, то в самой описи ГА РФ слово «дневник» взято в кавычки и указано, что он фальшивый.

    Особый интерес представляют собой документы, которые почему-то считаются справками наружного наблюдения за «Тёмным», то есть за Распутиным. На самом деле если мы сравним эти справки со справками наружного наблюдения за другими лицами, то сразу же убедимся в их различиях. Так, документы наружного наблюдения за Гучковым («Санитарным»), или за Бонч-Бруевичем («Фарисеем»), или за Голощёкиным («Рыжим» имеют точные названия оперативного документа. Например: «Наблюдение за „Рыжим“. Установка: Голощёкин Шая Ицков. 31 года»{403}.

    Сами дела агентурного наружного наблюдения представляют собой конкретные справки, написанные лично филёрами, «топтунами», которые точно, поминутно, сообщают, где, когда, с кем был объект наблюдения, куда ездил, с кем встречался. Даются приметы объекта и его связей. Никаких личностных оценок при этом филёр объекту не даёт.

    Ничего подобного мы не видим в так называемом деле о наблюдении за «Тёмным». Во-первых, само название дела звучит по-другому: «Особо важные справки по делам лиц связи „Тёмного“». То есть это уже не материалы наружного наблюдения, а некие справки о «связях». Точнее сказать, это агентурные записки, то есть сведения, полученные от агента, а не от профессионального сотрудника, проводившего скрытое наружное наблюдение.

    Во-вторых, о самом Распутине в материалах сказано крайне мало. Также исключительно мало сведений о связях упоминаемых лиц с Распутиным.

    В-третьих, материалы дела представлены в подавляющем числе машинописными копиями, не имеющими никаких подписей.

    В-четвёртых, все немногочисленные сведения о Распутине, носящие порочащий его характер, не представляют собой конкретно подтверждённого, точно зафиксированного факта, а носят расплывчатый и повествовательный характер. Вот, например, справка о Б. К. Алексееве, чиновнике, как утверждается в справке, для особых поручений Министерства торговли и промышленности. В декабрьской справке 1915 г. говорится: «Алексеева Бориса часто посещают разные лица и бывают из высшего общества, например, 7-го сего декабря его посетил Бельгийский консул, пробыл полтора часа, а также квартиру Алексеева посещает Григорий Распутин. Однажды Распутин, находясь у Алексеевых, был изрядно выпивши, танцевал. Нередко посещает квартиру Распутина и супруга Алексеева. В настоящее время Алексеев занят устройством себя к г. Министру Внутренних Дел или к его тов. тайному советнику Белецкому»{404}.

    Заметим разницу: дата посещения бельгийского консула называется точная, а о цели посещения и характере его поведения не говорится ни слова. Зато о Распутине сразу же сообщается, что он был «выпивши» и танцевал. А затем сообщается о стремлении Алексеева попасть на службу в МВД. Таким образом, даётся и мотивация: Распутин пришёл к Алексееву, чтобы попьянствовать, а Алексеев пригласил Распутина, чтобы сделать карьеру. Отсюда следует и вывод записки: пьяный Распутин проталкивает своих ставленников на важные государственные посты.

    На самом деле встречи Распутина с Алексеевым носили совсем иной характер. Начнём с того, что Борис Кирович Алексеев, племянник выдающегося учёного В. И. Вернадского, был действительно чиновником для особых поручений, только не министерства торговли и промышленности, а департамента полиции. Поэтому у Алексеева не было никакого смысла просить рекомендаций у Распутина об устройстве его, Алексеева, в МВД. Б. К. Алексеев был назначен ещё П. А. Столыпиным на должность специального эксперта по сбору сведений о масонстве. С этой целью Б. К. Алексеев был командирован в Париж, где он работал в тесном сотрудничестве с заведующим заграничной агентурой Л. А. Ратаевым. Б. К. Алексеев вошёл в контакты с влиятельной организацией «Антимасонская лига», во главе которой стоял аббат Турмантен. Материал, собранный Б. К. Алексеевым, позволял ему сделать выводы о том, что пропаганда масонства в России исходит не только из Франции и что французское масонство прямо зависит от американо-еврейского капитала. Сводка докладов Алексеева была представлена Столыпину, который внимательно ознакомился с планом совместной с Антимасонской лигой борьбы и требуемой для этого суммой денег, а затем выразил желание, чтобы этот проект получил непосредственную санкцию Императора, лично интересующегося масонским вопросом{405}.

    Особые поручения, которые выполнял для Департамента полиции Б. К. Алексеев, заключались в аналитической разработке и выявлении деятельности масонских лож в высших эшелонах власти Российской империи. Бывший директор департамента полиции С. П. Белецкий на допросе следственной комиссии Временного правительства рассказывал, что Б. К. Алексеев составлял для Государя доклады о масонстве, особенно по деятельности французских и германских лож{406}.

    Б. К. Алексеев был хорошо знаком с Г. Е. Распутиным и по его рекомендациям посещал многих видных сановников. Имеется письмо Б. К. Алексеева к дворцовому коменданту В. Н. Воейкову от 9 февраля 1915 г., в котором Алексеев писал, что Г. Е. Распутин «снабдил меня собственноручным к Вам письмом и приказал мне быть у Вашего Превосходительства в один из ближайших дней»{407}.

    Эти встречи Алексеев совершал не с корыстной целью, а для передачи конфиденциальной информации по вопросам, касавшимся государственной безопасности. Причём делал он это по приказу Распутина.

    Другие сообщения о «похождениях» Распутина, напечатанные на машинке и не имеющие подписей составителей, представляют собой повторение одних и тех же сплетен часто порнографического содержания, не имеющих под собой никаких конкретных источников.

    Наоборот, крайне немногочисленные сведения в материалах дела, свидетельствующие в пользу Распутина, имеют под собой чёткие и конкретные основания, с указанием источника информации.

    На то, что в ГА РФ не имеется подлинников дневников наружного наблюдения за Г. Е. Распутиным, указывает ведущий специалист архива доктор З. И. Перегудова{408}.

    З. И. Перегудова убеждена, основываясь на воспоминаниях генерала К. И. Глобачёва, что наблюдение за Распутиным велось, а имеющиеся в архиве копии предназначались для министра внутренних дел. Правда, при этом непонятно все-таки, где же подлинники самих дневников? Кроме того, отношение самого генерала Глобачёва к Распутину было весьма далеко от объективного. Чего стоит, например, этот пассаж из его рассуждений о Распутине: «Искренней любви ни к одной из его многочисленных любовниц у него не было. Его просто влекло к женскому телу чувство похоти и разврата»{409}. Это не стиль оперативного сотрудника, тем более высокого ранга.

    Поэтому на сегодняшний день бесспорным является факт, что подлинных дневников агентурного наблюдения за Распутиным — нет. Что же касается так называемых «материалов по связям» Распутина, то они ко всему прочему прошли «чистилище» Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, штамп которой красуется на обложке дела. Можно только догадываться, что могли привнести от себя в

    это дело присяжные заседатели «самого свободного» правительства мира.

    Эти «документы» являют собой образцы той яростной кампании по дискредитации Распутина, которая велась в последние четыре года перед революцией. Кем и как велась эта кампания, видно из письма некоего Афанасия Худоносова П. Н. Милюкову от 24 февраля 1912 г.: «Премногоуважаемый Павел Николаевич. Уведомляю Вам: при мне есть фотографическая карточка, на одной трое личностей: Григория Распутина, епископа Гермогена и иеромонаха Илиодора. Внизу под каждой своеручная роспись, от которых Вы бы могли заключить, что нужно, из поз и над почерком Григория Распутина можно подивиться, лично доказывает малограмотность»{410}.

    Из этого письма ясно следует, что П. Н. Милюков собирал любые материалы о Распутине, которые можно было использовать в качестве компрометирующих его свидетельств. А так как этих свидетельств не было, их приходилось придумывать. Кстати, вспомним, что вышеупомянутые «телеграммы» распространялись тоже П. Н. Милюковым.

    Но не только П. Н. Милюков собирал письма и фотографии Г. Е. Распутина. Странную страсть к этому собирательству проявлял другой активный враг самодержавия А. И. Гучков. Причём не только собирал, но и активно распространял. Некий Г. Карпов писал в марте 1912 г. некоему Николаю Петровичу, что ему удалось выпросить у «А. И. Гучкова письмо от Распутина. Может быть, Вам будет приятно заключить эту достопримечательность в Вашу коллекцию»{411}.

    Не вызывает сомнений, что подобных «коллекций» с интимными «письмами» Распутину было великое множество. Также распространялись фотомонтажи, на которых изображены Государыня и царские дети якобы рядом с Распутиным. К сожалению, многие исследователи считают эти фотомонтажи подлинниками и помещают их в своих книгах именно как подлинные фотографии.

    В принципе главные причины этой клеветнической кампании понятны: клевета на Распутина была направлена против царя и царицы.

    Гораздо менее понятна причина, по которой Г. Е. Распутин подвергался поношениям, побоям и неоднократным покушениям на убийство. Ещё менее понятным является характер тех сил, представители которых делали всё, чтобы дискредитировать, а потом и убить Распутина.

    Травля Распутина, будь то в газетах, с трибуны Государственной думы или в общественных учреждениях, преследовала, конечно, цель не столько его компрометировать, сколько компрометировать царскую семью. Тем не менее полагать, что компрометация Распутина была вызвана лишь одним желанием навредить царской семье — неверно. Травля А. А. Вырубовой и П. А. Бадмаева, которая также была направлена против царя и царицы, никогда не достигала таких масштабов, как в случае с Распутиным. Кроме того, травля Вырубовой и Бадмаева никогда не выливалась в серьёзные намерения их физического устранения.

    Получается, что враги Распутина хорошо понимали его опасность для них самих, а потому их ненависть к нему носила целенаправленный и конкретный характер. При этом мотивы убийства Распутина у всех участников преступления разные. Предположим, что Юсупов и Пуришкевич убивалитаки Распутина, чтобы «спасти династию» от «чёрного колдуна», который дискредитировал монархию. Ну а английские разведчики, принявшие участие в убийстве, они тоже пеклись о престиже русской монархии? Той самой монархии, крушение которой их начальники в Лондоне уже готовили полным ходом? Для английских организаторов переворота миф о «монстре Распутине» был просто необходим, так же как и для союзных им революционных сил. Этот миф способствовал успеху революционной пропаганды, оправдывал готовящийся переворот.

    Уверяют, что англичане могли бояться какого-то мифического сепаратного мира, который царь мог заключить под воздействием Распутина. Но в Лондоне и в Париже в конце 1916 г. были полностью убеждены в верности Императора Николая II союзническим обязательствам. Союзники знали лучше, чем кто-либо, о боевых возможностях русской армии, о росте вооружений, о развитии оборонной промышленности. Знали союзники и о всей смехотворности легенды о всесилии Распутина при царском дворе. Знали, но участие в убийстве Распутина приняли самое непосредственное.

    А какими мотивами руководствовался министр внутренних дел А. Н. Хвостов, когда в 1915 г. пытался организовывать убийство Г. Е. Распутина? Этот эпизод неоднократно описывался в мемуарной литературе, в частности в воспоминаниях генералов А. И. Спиридовича и К. И. Глобачёва. Рассказывал о нём и так называемый «секретарь» Распутина А. С. Семанович в своей записке, которую он направил в департамент полиции. Семанович рассказывал, что 4 февраля 1915 г. к нему явился неизвестный ему инженер В. В. Гейне, который сообщил Семановичу, что познакомился с неким Ржевским, который работает помощником при директоре департамента полиции С. П. Белецком и состоит в негласном «личном распоряжении министра в. Д. Хвостова».

    Один раз сожительница Ржевского, будучи в ссоре с ним, рассказала Гейне, что «Хвостов поручил Ржевскому проехать в Христианию и войти в соглашение с проживающим там Илиодором об убийстве Распутина и высших лиц, ему протежирующих»{412}.

    В Норвегию (Христианию Ржевский поехал вместе со своей сожительницей и в присутствии её вёл все беседы с Илиодором. Илиодор согласился предоставить для убийства Распутина «своих пять фанатиков из Царицына и Петрограда». Об их приезде в Петроград Илиодор должен был сообщить Ржевскому условной телеграммой. Агенты Илиодора должны были быть снабжены МВД подложными паспортами и деньгами в размере 50 тыс. рублей{413}. По возвращении в Петроград Ржевский действительно получил от Илиодора условные телеграммы, «в которых было сказано что-то вроде: „братья согласны“, „братья вызваны“, „братья приехали“»{414}.

    Не будем гадать, насколько правдиво Семанович изложил обстоятельства, при которых ему стали известны намерения министра А. Н. Хвостова. Главное другое: то, что изложено у А. С. Семановича, подтверждается воспоминаниями А. И. Спиридовича и К. И. Глобачёва. Причём К. И. Глобачёв делает весьма важные дополнения к записке Семановича. Изобразив страдания А. Н. Хвостова, который вынужден был получать от «грязного мужика» прямые «приказы» в виде писем-каракулей, К. И. Глобачёв приходит к выводу, что «Хвостов решил избавиться от Распутина тем или иным способом»{415}.

    С этой целью А. Н. Хвостов приказал жандармскому полковнику М. С. Комиссарову войти в связь с Распутиным и, заманив его в какую-нибудь ловушку, убить его, свалив вину за это убийство на кого-нибудь другого. Самое интересное, что ранее тот же Хвостов по приказу Государя поручил Комиссарову охранять Распутина{416}.

    И хотя в 1915 г. убийство Распутина не состоялось, вокруг него всё теснее затягивалась петля. Причём эту петлю затягивали люди из Охранного отделения. «Замысел ликвидировать Распутина, — пишут Ч. А. Руд и С. А. Степанов, — нельзя сводить к личным интересам Хвостова»{417}.

    Итак, Хвостов по каким-то причинам стремился во что бы то ни стало убить Распутина. С этой целью он входит в контакт с бывшим иеромонахом Илиодором (С. Труфановым), который отрёкся от православной веры и за это был лишён монашеского сана. Бывший иеромонах уехал за границу, где связался с различными сектами и тёмными структурами. Труфанов был также связан с Бродвейской группой, а конкретно с У. Вайсманом. По сведениям американского историка Р. Спенса, именно «Вайсман стремился послать монаха Илиодора в Россию в качестве своего агента».

    Как известно, С. Труфанов прибыл в Россию уже при большевистском режиме, провозгласил себя «патриархом» Илиодором и активно сотрудничал с ЧК в деле организации гонений на Русскую православную церковь.

    Связь Труфанова с Бродвейской группой прослеживается и в оголтелой кампании по дискредитации царской семьи, которая началась в США в конце лета 1916 г. Тогда в адрес русского МИДа поступили секретные телеграммы от посла в США Ю. П. Бахметева. Посол сообщал, что «Илиодор намерен напечатать скандальную книгу о России под заглавием „Распутин“»{418}.

    Телеграмма от 23 августа 1916 г., отправленная в адрес Священного синода архиепископом Алеутским и Северо-Американским Евдокимом (Мещерским), дополняла телеграмму посла. (При цитировании сохранена лексика автора. «Илиодор в Нью-Йорке. Продаёт жидам за 50 000 гнусную книгу о Царской Семье. Требуются деньги для спасения чести России»{419}.

    Труфанов попытался торговаться с русским правительством, пытаясь продать якобы имеющиеся у Труфанова письма и записки Распутина и Императрицы Александры Федоровны. Впрочем, встречаясь с представителями русского посольства, Труфанов не скрывал, что большая часть документов у него фальшивая.

    31 августа 1916 г. посол в Вашингтоне Бахметев в своей телеграмме сообщал, что «Илиодор заявляет, что ему здесь предложено 50 000 долларов на условиях: 1) составление пяти статей, 2) выступления публично в девяти разных городах, 3) продажа рукописи, которую предполагается перевести на разные языки и широко распространить, 4) содействие изготовлению соответствующей кинематографической ленты и 5 составление трагедии, в которой будет Государь Император и Его Семья для постановки на сцене». При этом Илиодор «утверждает, что никаких подлинных Высочайших писем у него не имеется и что последние были им переданы 2 марта 1916 года министру внутренних дел»{420}.

    Таким образом, главная цель заказчиков на издание книги Труфанова была одна — фабрикация компромата на царскую семью. При этом все денежные вопросы по изданию книги Труфанова решались через «Национал Сити Банк», который являлся одним из банков Бродвейской группы.

    12 марта 1916 г. Илиодор встретился в Норвегии с редактором нью-йоркской газеты «Дер Таг» Бернштейном, которому высказал свою «уверенность и радость в конечной победе Германии, что освободит русский народ от его притеснителей». Илиодор поведал Берштейну, что к нему «постоянно приезжают представители немецкого рейхстага и подолгу беседуют с ним по политическим и религиозным вопросам»{421}. Упомянутый Бернштейн был членом делегации миссии мира, возглавляемой Г. Фордом, одним из руководителей Бродвейской группы{422}.

    Труфанов был связан с каким-то мощным оккультным сообществом. Именно ему принадлежат воспоминания об отрезанной голове убиенного Императора Николая II, которую он якобы видел в «небольшой тайной комнате в Кремле»{423}.

    А. Н. Хвостов, однако, не только собирался воспользоваться услугами Труфанова, но и был готов предоставить ему полное оперативное прикрытие. По сведениям А. С. Семановича, Хвостов собирался убить не только Распутина, но и «высших лиц, ему протежирующих».

    Кто были эти «высшие лица»? Конечно, в первую очередь таким лицом была Императрица Александра Федоровна. После февральских событий Хвостов признал, что по его приказу была организована слежка за императрицей. Он утверждал, что на подкуп дворцовых служителей были затрачены громадные деньги{424}.

    Интересно, что 26 декабря 1916 года, то есть через десять дней после убийства Распутина, в департамент полиции из Берна была доставлена шифрованная телеграмма: «Бибиков из Берна переправил письмо на французском языке графа Михаила Тышкевича, живущего в Лозанне. Письмо это было получено баронессой Кноринг, урождённой графиней Изволовой, живущей в Монтре, которая послала его Бибикову. Содержание письма: „Вы знаете, что убит Распутин, я не знаю, к кому обратиться, чтобы предупредить, что имеются намерения убить императрицу Александру. Надо предотвратить несчастье. Я знаю только вас, кому могу довериться. Революционеры подкуплены и чёрная сотня также принимает в этом участие. Если можно, телеграфируйте в Петроград. Партия Милюкова указывает на Императрицу“»{425}.

    После убийства Распутина Государыня говорила лейб-медику Е. С. Боткину, «что после убийства нашего Друга, они планируют убить Анну Вырубову и меня»{426}.

    Организаторы убийства Распутина были хорошо осведомлены и о предстоящем свержении царя. Г. Е. Боткин приводит разговор своего отца, лейб-медика Е. С. Боткина, с офицером

    Генштаба капитаном Сухотиным, родным братом поручика С. М. Сухотина, одного из убийц Распутина, что «революция произойдет в феврале 1917 года»{427}.

    Особенно интересна в деле убийства Распутина роль правоохранительных органов, прежде всего Охранного отделения и министерства юстиции. Как мы уже видели, министр внутренних дел Хвостов лично готовил убийство Распутина, другой министр юстиции А. А. Макаров делал всё, чтобы запутать и помешать следствию по убийству Распутина. Макаров откровенно признавался, что испытывал к покойному ненависть{428}. Министр юстиции долго уверял, что найденная во дворе резиденции Юсупова кровь принадлежала собаке. Когда же ему сообщили, что по результатам биологической экспертизы, проведённой по способу Уленгута, доказана принадлежность крови человеку, Макаров с досадой воскликнул: «Вот неприятно, что такой способ открыт!»{429}.

    И снова встаёт вопрос: что такого сделал сибирский мужик царскому министру юстиции?

    Когда читаешь воспоминания деятелей политического сыска Императорской России А. И. Спиридовича, К. И. Глобачёва, А. В. Герасимова, не можешь не заметить одну странную особенность. Пока речь идёт об их профессиональной деятельности, структуре департамента полиции, работе охранных отделений, агентурной работе, характеристике революционеров — всё логично, интересно и правдиво. Но как только речь заходит о Распутине, начинается повторение общих, набивших оскомину старых сплетен и басен, а порой просто цитирование чужих тенденциозных произведений. Складывается такое впечатление, что мемуаристы боятся о чём-то проговориться, стремятся что-то скрыть.

    Редким исключением в этом ряду жандармских мемуаристов является генерал П. Г. Курлов, который писал, что сплетни о Распутине были «преувеличены до крайности», они «послужили всем русским противоправительственным партиям средством для борьбы, направленной к дискредитированию монархического принципа и личностей Государя и Императрицы»{430}.

    Известны прямые попытки полицейского руководства убить Распутина в конце 1915 г., двусмысленно выполняли свою роль приставленные для охраны Распутина агенты Охранного отделения, много неясного в поведении этих же агентов 16 декабря 1916 г.

    В записке неизвестного журналиста, которую он составил со слов агентов, охранявших Г. Е. Распутина, тот «в четверг в начале восьмого часа вечера на автомобиле охранного отделения и в сопровождении двух агентов охранного отделения Козлова и Макутова прибыл в Д. 56 по Офицерской улице к вдове одного полковника, которую он за последнее время довольно часто навещал».

    Доставив Распутина в адрес, агенты охранного отделения, зная, что ранее часа ночи Распутин не уедет, «решили, дабы не мерзнуть, сходить на время к своим знакомым. Один из агентов отправился к проживающему здесь же на Офицерской улице в Д. 48-бис надзирателю охранного отделения, а другой агент вместе с шофером отправился в чайную. В начале 11-го часа они вновь собрались у дома и, к удивлению своему, узнали у швейцара, что Григорий Распутин ещё час тому назад вышел, отъехав от дома на лёгком извозчике. Оба агента, потеряв Распутина, к первому часу ночи прибыли в охранное отделение, где заявили, что Распутин приказал им уйти. Между тем, уезжая от знакомой, узнав, что автомобиля нет, Распутин звонил старшему из агентов, прикомандированных к нему, и заявил, что автомобиль почему-то уехал»{431}.

    Вскоре стало известно об убийстве Распутина, и агентам Охранного отделения пришлось говорить правду.

    О чём говорит нам этот документ? Во-первых, он расходится с официальной версией, утверждающей, что Распутин был увезён из своего дома князем Ф. Ф. Юсуповым. Мы уже писали, что Распутин посещал какую-то женщину на Офицерской улице и помогал ей с устройством её дочерей в казенную гимназию. Не к этой ли женщине ехал Распутин 16 декабря?

    Офицерская улица находится недалеко от Юсуповского дворца (набережная реки Мойки, 94). Распутин мог сразу же проследовать с этой улицы на набережную реки Мойки. Но там же, на набережной реки Мойки, 72, находилась явочная квартира министра внутренних дел А. Д. Протопопова. Не к нему ли ехал Распутин?

    Из записки очевидно, что агенты Охранного отделения совершили четыре должностных преступления: 1) оставили охраняемый объект без наблюдения, 2) лишили охраняемый объект средства передвижения, 3) не сообщили немедленно о потере наблюдения за охраняемым объектом и 4) сообщили ложные сведения о причинах оставления охраняемого объекта без наблюдения.

    Были ли действия сотрудников охранного отделения умышленными или нет, но они, если только дело обстояло именно так, как изложено в этой записке, несут прямую ответственность за убийство Распутина.

    Имеется множество нестыковок в показаниях свидетелей и подозреваемых в убийстве. Впрочем, подозреваемыми они являются по сути, так как официально ни Юсупов, ни Пуришкевич, ни тем более Великий Князь Димитрий Павлович никогда не были признаны ни подозреваемыми, ни обвиняемыми. Даже неизвестно, являлись ли названные лица участниками убийства или только соучастниками? Ведь об их участии в преступлении известно только с их же слов. Было ли убийство Распутина совершено в Юсуповском дворце, или это тоже результат сговора группы лиц для сокрытия настоящих убийц и истинного места преступления?

    Интересно, что когда Император Николай II после известия об убийстве Распутина, встревоженный, выехал из Ставки в Петроград, то ему приходили телеграммы с сообщениями о ходе следствия. Одна из них, из Министерства внутренних дел, гласила следующее: «Дворцовому коменданту свиты генералу Воейкову. Императорский поезд по пути следования. Дополнение предыдущей телеграммы сообщаю. Вчера днём на большом Петровском мосту внизу устья была найдена калоша, которую признали принадлежащую Григорию. На перилах моста усмотрены следы крови. Показанию прислуги Григорий уехал ночью вместе с князем Юсуповым. Хотя этому показанию отношусь недоверчиво»{432} (последняя фраза зачеркнута красным карандашом — П. М.).

    Возникает вопрос: кто и зачем вычёркивал последнюю фразу из телеграммы и с какой целью это делалось?

    Сегодня уже можно считать установленным фактом, что убийство Распутина было осуществлено и курировалось английскими спецслужбами. Непосредственное руководство осуществлялось главой британской разведывательной миссии в России Сэмюелем Хором, а контроль — английским послом Дж. Бьюкененом. В 2004 г. отставной детектив Скотланд-Ярда Р. Кален и историк Э. Кук пришли к выводу, что выстрел, которым был убит Распутин, произвёл Освальд Райнер{433}. Эти же источники утверждают, что санкцию на убийство Распутина давал лично Д. Ллойд-Джордж.

    В архивах секретной британской службы Р. Калленом и Э. Куком была обнаружена телеграмма руководителей английской разведки в Санкт-Петербурге. Характерно, что два высших ее чина, Д. Скейл и С. Аллей, уехали в день убийства Распутина из российской столицы. Затем в секретной телеграмме они сообщили, что, «„хотя не все прошло в соответствии с планом, цель была достигнута“. Реакция на ликвидацию Тёмной Силы (так именовала британская разведка Распутина) была позитивной, хотя остаются некоторые неприятные вопросы о более широкой вовлеченности. Видимо, Райнер потерял частично контроль над ситуацией, но он сам доложит вам обо всем, когда вернется»{434}.

    К слову сказать, С. Хор был человеком Ллойд-Джорджа, и взлёт его шпионской карьеры пришёлся на лето 1916 г., то есть тогда, когда Ллойд-Джордж утвердился у власти.

    Сведения об участии англичан в убийстве Распутина, несмотря на всю сенсационность, совершенно не приближают нас к ответу: зачем им надо было принимать участие в этом убийстве?

    Чтобы приблизиться к пониманию причины убийства Распутина, надо попытаться понять ту роль, какую он играл в жизни российского государства, именно государства, а не личной жизни царской семьи, хотя во многом эти два понятия были нераздельны. По нашему глубокому убеждению, роль Распутина не сводилась к роли молитвенника за Наследника Цесаревича. Не сводилась она и только к роли духовного советника Императора Николая II. Мы убеждены, что Распутин был тайным помощником Государя, человеком, оказывающим неоценимые услуги в тех задачах, где требовалось присутствие неофициальных уполномоченных царя.

    Прервём на некоторое время рассказ о Г. Е. Распутине и перенесёмся на 20 лет назад, в самое начало царствования Императора Николая Александровича.

    Вопреки большевистской пропаганде, Император Николай II ещё до своего вступления на престол имел чёткие представления о главных направлениях своей будущей геополитики. Важнейшим направлением молодой Государь считал распространение России на Восток. Именно там, на Востоке, царь видел будущее величие России. В случае создания дружественного России Востока Россия смогла бы иметь мощную основу для противодействия враждебному Западу. Мысль о приросте России Азией, та мысль, которая будет с восторгом поддержана в 1902 году великим Д. И. Менделеевым, уже вполне созрела к моменту вступления Императора Николая II на престол. Будучи человеком осторожным и скрытным, привыкший проводить свои идеи в жизнь безо всякой шумихи, Император Николай II опирался на верных ему людей, не занимавших официальных должностей в государственных структурах. Эти люди почти всё время царствования Николая II оставались на вторых ролях, а то и просто в тени, выполняя на самом деле задачи первостепенной государственной важности. Таким человеком был князь Эспер Эсперович Ухтомский. Для людей, мало знающих историю, это имя ничего не говорит. Те же, кто знает историю лучше, вспомнят, что это был редактор газеты «Санкт-Петербургские ведомости», любитель восточных древностей и собиратель предметов древневосточного искусства. Наконец, люди, осведомленные в истории, скажут, что это был спутник Великого Князя Николая Александровича, будущего Императора Николая II, по совместному путешествию на Восток, описавший это путешествие в своей известной книге.

    Но почти никто не знает, что сразу же после вступления на престол Император Николая II назначает князя Ухтомского личным тайным резидентом на Дальнем Востоке. По заданию царя Ухтомский готовит мощное продвижение России на Восток, осуществляет распространение российского влияния в Бурятии, Китае, Верхней Монголии, устанавливает связи с Тибетом и Кореей. Ухтомский регулярно пишет письма Императору в Петербург. В них князь сообщал все важнейшие новости из дальневосточного региона, направлял добытые секретные карты, передавал важнейшую добытую информацию. Император Николай II предвидел, что дальневосточный регион станет театром военного противостояния России с третьими странами, и Э. Э. Ухтомский собирал бесценную информацию об этом регионе{435}.

    Ясно, что Э. Э. Ухтомский возглавлял военную разведку на Дальнем Востоке. Но так как князь никаких должностей в официальных структурах не занимал, можно сделать вывод, что он занимался этим по личному указанию царя. Ухтомский сумел создать на Востоке разветвленную эффективную агентурную сеть. Причём в понятие «агентурной сети» вкладывалось гораздо большее, чем просто сеть тайных агентов, собирающих секретную информацию. Агенты Ухтомского, конечно, занимались и этим, но главное, они вели работу по усилению влияния России в дальневосточном и китайском регионах, подготавливали будущее безраздельное господство России во всей Центральной Азии. Главой агентуры князя Ухтомского был не кто иной, как Пётр Александрович Бадмаев, носивший до крещения буддистское имя Жамсаран. Крестник Императора Александра III, Бадмаев был убеждён, что только Россия способна понять и спасти восточные народы от варварского господства Запада. Прекрасно знавший бурятскую культуру и буддистские традиции, Бадмаев был незаменимым помощником Ухтомского. 22 марта 1895 г. князь Ухтомский писал Государю, что «ж ивая огненная речь» Бадмаева «гораздо ценнее десятка писаных докладов»{436}.

    В письме от 2 сентября 1895 г. Императору Николаю II Ухтомский писал, что «Бадмаев со 150 близкими ему лицами разъезжает в качестве купца по Монголии с целью повидать всех местных князей-лам, привлечь их на нашу сторону, и сооружая станции по степному почтовому тракту на Пекин»{437}.

    Деятельность Бадмаева поистине безмерна. Он не только собирает информацию о настроениях в регионе, не только добивается от местных вождей дружественного отношения к России, не только организует обеспечение телеграфной связью территории, по которой может начаться движение русских войск, но ещё и находит среди русских государственных чиновников лиц, могущих предоставлять Государю достоверную и объективную информацию о состоянии дел на Дальнем Востоке.

    Так, в том же письме от 2 сентября Ухтомский пишет: «Бадмаев установленным у меня с ним шифром просит депешей повергнуть на Ваше Всемилостивейшее благоусмотрение вопрос о дозволении нашему генеральному консулу в Урге Шишмарёву приехать сюда для интересных докладов. Этот деятель, буквально обожаемый монголами, человек Муравьёвской школы. Шишмарёв — лицо без связей, без свитского лоска, воплощение скромности»{438}.

    15 сентября 1895 г. Бадмаев шифром передаёт Ухтомскому следующее: «Выезжаю верхом со 150 помощниками. Буду во всех важных пунктах до Кореи. Всюду разузнаю на месте сам, как сподручнее провести на частные средства ближайшим путём железную дорогу из внутреннего Китая в Читу. Пространство между этими районами занято и охраняется монголами. Вхожу в соглашение со всеми их главными вождями. Народ за нас. Маньчжурская династия падает. Казаки и буряты единодушно мне содействуют»{439}.

    Таким образом, из приведённых выше документов вырисовывается образ П. А. Бадмаева как выдающегося русского военного агента, разведчика, дипломата и переговорщика. А что нам известно о Бадмаеве благодаря либеральным и большевистским фальсификаторам? Какой-то подозрительный тибетский врач, шарлатан, опаивавший царя каким-то зельем, авантюрист, проходимец, друг Распутина.

    Причины дискредитации имени Бадмаева вполне понятны. Он, как никто, много сделал для сближения России и Востока, России и буддистских народов, где авторитет Белого Царя достиг к 1913 г. небывалого подъёма. Недаром Ухтомский ещё в 1895 г. просил Императора Николая II прислать в дальневосточные владения «Ваш портрет в Терской или Кубанской форме, как наиболее подходящей при изложении идей о Белом Царе Востока»{440}.

    Бадмаев и после своего обоснования в Петербурге продолжал способствовать делу сближения России и восточных народов. Не без его участия в русской столице был открыт буддистский дацан. В начале XX века, опять-таки при участии Бадмаева, один из выдающихся буддийских богословов Агван Дорджиев активно поддерживал распространение влияния России на Восток. Оно стало одной из главных причин постройки двух железнодорожных магистралей, призванных осуществлять связь с Дальним Востоком. Дорджиев призывал к созданию торгово-промышленного дома, деятельность которого охватила бы Монголию и Тибет.

    Далай-лама XIII направил к Императору Николаю II делегацию буддийских монахов, которая передала Государю подлинные одежды Будды и священную мандалу. Дар ламы свидетельствовал о глубочайшем почитании русского царя со стороны тибетских буддистов.

    Естественно, что такое усиление России на Востоке не могло радовать Англию, и поэтому компрометация людей, проводивших русскую политику на Востоке, входила в компетенцию британских спецслужб. Ну а русская либеральная общественность и революционеры, как всегда, сознательно или несознательно были на стороне наших геополитических противников.

    Никто в обществе, естественно, не мог предположить, что деятельность Ухтомского и Бадмаева не ограничивалась всем известными занятиями. По своему положению князь Ухтомский был, конечно, намного выше, чем Бадмаев. И сфера его интересов была гораздо шире. Для нас представляет особый интерес, что Ухтомский, помимо прекрасной осведомлённости о буддистских народах России, был одним из лидеров Соловьевского общества, регулярно обсуждавшего «наболевшие вопросы иноверия и инородчества», в том числе необходимость уравнения прав и прекращения репрессий в адрес духоборов и молокан, евреев и армян{441}.

    Как известно, князь Ухтомский пользовался в старообрядческой среде определённым уважением. Если учесть, что князь, безусловно, был связан с личной разведкой Императора Николая II, то не вызывает сомнений, что кроме историко-культурного аспекта, буддисты и старообрядцы интересовали Ухтомского и с точки зрения интересов государства. Ухтомский замечал и выделял тех людей, которые могли бы, имея влияние на ту или иную религиозную группу или сообщество, добиваться их примирения или сотрудничества с верховной властью.

    Поразительно, что первым из влиятельных людей, с которыми познакомился Г. Е. Распутин, был архимандрит Андрей (князь Ухтомский)[4]. Это знакомство произошло в 1905 году в Казани. Архимандрит Андрей приходился двоюродным братом князю Э. Э. Ухтомскому и, так же как и он, активно занимался изучением старообрядчества. Публикатор сочинения архимандрита Андрея «История моего старообрядчества»

    А. Знатов писал: «Они много общались, Г. Е. Распутин несколько раз останавливался на ночь в его казанской квартире»{442}.

    Архимандрит Андрей настолько заинтересовался личностью Распутина, что познакомил его со своим братом — выдающимся учёным князем А. А. Ухтомским, жившим в Петербурге. А. А. Ухтомский хорошо знал Э. Э. Ухтомского и наверняка познакомил Распутина со своим двоюродным братом. Примерно в это же время происходит сближение Распутина с Бадмаевым. Очевидно, что у них было какое-то общее дело. А всё, что касалось деятельности Бадмаева, разумеется, не могло проходить мимо князя Э. Э. Ухтомского. Между тем известно, что Император Николай II, помимо прочего, преследовал две цели: превращение буддистского Востока в опору Российской империи и примирение с православными христианами древнего обряда (то есть с подлинными старообрядцами). Распутин поддерживал большие связи со старообрядцами самых различных толков. Эти связи позволили врагам Распутина обвинять его в принадлежности к сектам хлыстов. На самом деле ни к каким хлыстам Распутин не принадлежал. Его миссия заключалась в примирении старообрядцев с царской властью, точно так же как связь большевика Бонч-Бруевича с сектантами означала не принадлежность к этим сектам, а стремление использовать их в деле революции.

    Усиление русского присутствия в Тибете привело к вторжению в него англичан. Несмотря на это, в 1904 г. Государь направил в Тибет тайную экспедицию, состоящую из офицеров и агентов русской военной разведки. Причём инструктировал их перед началом экспедиции лично сам царь. Государь придавал столь важное значение этой экспедиции, что 13 января 1904 г. записал в дневнике: «В 3 часа принял двух донских калмыков — офицера Уланова и ламу Ульянова, которые отправляются в Тибет…»{443}.

    Интересны, что и представители некоторых старообрядческих толков (например, «корабельники» направляли в Тибет свои экспедиции. Главой одной такой экспедиции был глава «корабельников» «старец» Никитин.

    В Тибете действовали английские и германские военно-разведывательные и оккультные миссии.

    Таким образом, Тибет становится площадкой для геополитического соперничества. Выходцы из тибетских школ начинали играть немалую роль в европейской политике и в европейской, в том числе и российской, духовной жизни. Тот же раскольничий «старец» Никитин, «пройдя курс наук, благополучно вернулся в родную Кострому и принёс с собой многие тайные знания и древние документы из Тибета».

    В преддверии надвигающегося великого военного противостояния для России было особенно важно, чтобы буддистская духовная элита была бы на стороне царя, а старообрядческое сообщество не становилось бы орудием в руках вражеских спецслужб. Именно под этим углом зрения следует рассматривать, на наш взгляд, всю деятельность Бадмаева и Распутина на Дальнем Востоке. Это, конечно, вовсе не отрицает иных сторон их деятельности, не связанных с политикой.

    Во всяком случае, ясно, что Распутин обладал какой-то важной информацией и своей деятельностью мешал заговорщикам в осуществлении их замыслов, подготовке государственного переворота.

    Заговор февраля 1917 г. имел две составляющие: революционную социальную и революционную реформаторскую. Революция социальная должна была уничтожить монархический строй, революция реформаторская — покончить с Русской православной церковью. В результате этой религиозной революции должна была возникнуть новая реформаторская русская лжецерковь, что и можно было наблюдать на примере обновленчества. Организаторы церковной революционной реформации находили себе союзников и у социальных революционеров, и у огромного числа сектантов и раскольников.

    Между тем Распутин, несомненно, сильно мешал лидерам раскольнических группировок. Об этом проговаривается в своей книге один из них, разработчик «доброй реформации» для России И. С. Проханов. В своей книге он писал, что «православные круги нашли человека по имени Григорий Распутин», деятельность которого «была одной из главных причин усиления преследования сектантов»{444}.

    То есть, если перевести прохановскую казуистику на нормальный язык, получается, что Распутин чем-то страшно мешал сектантским планам «доброй реформации» в России. Обладая важной информацией, Распутин давал Императору неопровержимые улики против сектантов. Скорее всего, Распутин располагал фактическими сведениями о связях сектантов с тайными сообществами Запада. Отчёт о своей деятельности Распутин давал только Государю Императору. Не занимая никаких официальных постов, Распутин пользовался несравненно большей свободой, чем любой полицейский чиновник. Распутин мог делать царю такие сообщения, на которые не отважился бы ни один министр.

    Следовательно, главной причиной убийства Распутина было уничтожение опасного разведывательного координирующего центра, характер и структура которого кардинальным образом отличались от официальных структур, была полностью законспирированной и замыкалась исключительно на одного человека.

    Устранение этого человека сразу же дестабилизировало всю деятельность неизвестного заговорщикам царского разведцентра. Убийство Распутина было воспринято и Государем, и Государыней, да и самими участниками убийства как «первый выстрел революции». 19 декабря 1916 г. трудовик Н. О. Янушкевич заявил, «что убийство Распутина есть первый сигнал к революции»{445}.

    В другой агентурной записке в январе 1917 г. источник сообщал: «Убийство Распутина рассматривается как первая ласточка террора, вслед за которой последуют другие акты»{446}.

    После убийства Распутина политический расклад в столице резко меняется. Позиции царя ослабевают, а позиции его врагов — укрепляются. Для успокоения стоявших за убийством Распутина заговорщиков царь официально сворачивает расследование преступления. Высылки Великого Князя Димитрия Павловича и князя Юсупова носили чисто демонстративный характер. Резолюция Государя на письме великих князей в защиту высылаемых: «Никому не позволено заниматься убийствами» — носила скорее духовно-обличительный, чем юридически-практический характер.

    Ослабевают репрессии против сектантов и баптистов, замешанных в антиправительственных действиях и военном шпионаже. Сам И. С. Проханов не без удовлетворения пишет: «Немедленным эффектом устранения Распутина был разбор всех результатов действий Распутина и клерикальной партии, которые привлекли внимание суда. Это было одной из причин того, что общие преследования, и в том числе преследования меня лично, были отложены в сторону»{447}.

    Однако, будучи вынужденным внешне продемонстрировать свою отрешённость от расследования дела по убийству Распутина, Император Николай II на самом деле приказал провести самое тщательное расследование, найти и наказать виновных. Царь понимал, что арестовывать прежде времени члена Дома Романовых великого князя Димитрия, представителя одной из самых знатных фамилий России князя Юсупова и депутата Государственной думы Пуришкевича — не только не имеет никакого смысла, но на самом деле отвечает тайным планам организаторов убийства. Из своих источников он знал, что не эти изнеженные извращенцы и политические болтуны совершили тяжкое преступление. Ими прикрывались подлинные организаторы преступления, именно с той целью, чтобы выставить их как спасителей Отечества и династии. В случае ареста эта геростратова слава только бы усилилась. Нужно было вскрыть всю подоплёку преступления. Поэтому Император Николай II считал, что расследование должно идти тайно. Скорее всего, тайное следствие вели доверенные люди Государя. Но в январе 1917 года сведения о тайном расследовании преступления доходят до В. М. Пуришкевича. Трусливый и болтливый Пуришкевич начинает делиться своими страхами, что немедленно становится известно агентуре Охранного отделения, которое сообщало, что «результатом этого следствия будет привлечение Пуришкевича к суду по обвинению в соучастии в убийстве Распутина»{448}.

    Сила, руководившая убийством Г. Е. Распутина, через два с лишним месяца обрушит государственный строй Российской империи, а ещё через полтора года совершит изуверское убийство царской семьи.

    Один из соучастников убийства Распутина, великий князь Димитрий Павлович, уже находясь в эмиграции в Париже, сказал многозначительные слова: «Та самая сила, которая толкнула меня на это преступление, мешает и мешала мне поднять занавес над этим делом»{449}.

    Часть 2 Император Николай II: отречение, которого не было

    Глава 1 Отъезд императора Николая II в Ставку Верховного главнокомандования: причины и последствия

    Почему Царь не прибегал к репрессиям?

    Отсутствие глубокого аналитического изучения темы предреволюционной ситуации февраля 1917 г., её идеологизация в советское время создавали ложное представление о том, что Император Николай II накануне революции самоустранился от дел, не придавал большого значения поступающей ему информации и, по-существу, своим бездействием (безволием)предопределил победу «февралистов».

    Однако Император Николай II, обладавший гораздо большим объёмом информации, чем любой из его современников, исходил из объективной реальности сложившейся к концу 1916 — началу 1917 г. Важнейшей своей задачей царь продолжал ставить военную победу, которую считал жизненно важной для будущего России. Этой цели Николай II подчинял все остальные политические и государственные задачи и даже свои личные интересы. «Мы все должны думать не обо мне лично, а о России. Только бы Господь её сохранил», — сказал царь А. И. Пильцу незадолго до революции{450}.

    Государю часто ставят в вину назначение неспособных министров. Однако Император Николай II дважды предлагал близким к оппозиции государственным деятелям, А. В. Кривошеину (в 1915-ми министру земледелия А. Н. Наумову (летом 1916-го), возглавить правительство, но те отказались{451}. Включение в правительство кандидатур А. И. Гучкова и князя Г. Е. Львова означало бы добровольную сдачу царём власти людям, которые, по его убеждению, принесли бы России только вред. Николай II был убеждённым противником парламентаризма в России. Монархическая власть для такой огромной страны, как Россия, необходима, полагал Николай II, власть Думы должна расти медленно из-за сложности в распространении процесса образования среди огромных масс русского народа{452}.

    Государь не применял репрессий к оппозиции, так как полагал, что эти меры только ускорят нарастание противостояния в обществе, опасного накануне большого наступления на фронте. В силу своих нравственных убеждений Император Николай II думал, что оппозиция, какой бы радикальной она бы ни была, не сможет пойти на государственный переворот во время тяжёлой войны.

    Между тем план действий руководителей Государственной думы заключался в том, чтобы спровоцировать правительство на перерыв занятий Думы, после чего организовать беспорядки в её поддержку среди рабочих, молодёжи и даже в войсках{453}.

    Поэтому Император Николай II считал роспуск Думы опасным шагом и полагал, что он станет не нужен после успешного наступления на фронте. Это понимали и в оппозиции.

    Знаком готовности к примирению с оппозицией стал визит 9 февраля 1916 г. Императора Николая II в Государственную думу. По общему признанию, царь был восторженно принят большинством депутатов. Однако представители Прогрессивного блока во имя своих политических амбиций были готовы идти против большинства, собираясь поставить общество перед свершившимся фактом переворота. Своеобразным символом противостояния монарха и радикальной оппозиции стала встреча в фойе Думы Государя и П. Н. Милюкова, в тот момент, когда царь покидал здание Таврического дворца. П. Н. Милюков вспоминал, что Государь подошёл к группе прогрессистов. «Я почувствовал на себе его пристальный взгляд. Несколько мгновений я его выдерживал, потом неожиданно для себя… улыбнулся и опустил глаза. Помню в эту минуту я почувствовал к нему жалость, как к обреченному. Царь обернулся и вышел»{454}.

    10 февраля Император Николай II подвергся сильному давлению со стороны М. В. Родзянко и Великого Князя Александра Михайловича{455}. Александр Михайлович в резкой форме потребовал от царской четы выполнения требований думской оппозиции, но получил холодный отказ{456}.

    После этой встречи с царём и царицей Александр Михайлович написал письмо своему брату Великому Князю Николаю Михайловичу, высланному царём в имение Грушевку, в котором пришёл к выводу, что Император Николай II и Александра Феодоровна «уступят только силе». Великий Князь писал, что «вопрос стоит так: или сидеть сложа руки и ждать гибели и позора России, или спасать Россию, приняв героические меры»{457}.

    В чём заключались эти «героические меры», становится понятно из письма Великого Князя Александра Михайловича Императору Николаю II. Александр Михайлович выступал против введения Ответственного министерства и предлагал призвать к власти людей, «пользующихся доверием страны», а Думу — распустить{458}. Такая программа больше всего устраивала на тот момент А. И. Гучкова, который был хорошо осведомлён об этом письме от самого Великого Князя Александра Михайловича{459}.

    Вполне возможно, что член масонской ложи розенкрейцеров Великий Князь Александр Михайлович был уже до революции связан с Бродвейской группой. Во всяком случае, в 20-е годы Александр Михайлович был приглашён в США для чтений лекций в баптистском храме на тему «банкротства современного христианства». Пригласили Александра Михайловича его «старые знакомые», среди которых были «хозяева международных банков, родом из Германии»{460}. Нетрудно догадаться, что это были ведущие представители Бродвейской группы.

    Во время визита бывший Великий Князь был приглашён «группой видных лидеров нью-йоркских иудаистов» на «хороший кошерный ужин». Александр Михайлович сообщает, что это были известные раввины из Бруклина. Судя по мемуарам Великого Князя, предметом его разговора с иудеями была дискуссия о том, какое общество является более антисемитским: современное американское или дореволюционное русское. К слову сказать, до революции Александр Михайлович был ярым противником какого-либо ослабления черты оседлости и убеждал Государя ни в коем случае не давать евреям «никакого расширения или дарования новых прав. Нельзя давать милость именно той народности, которую русский народ ещё больше ненавидит вследствие отрицательного отношения к войне и сплошного предательства»{461}.

    Через двадцать с лишним лет весьма болезненно относящийся к любым проявлениям юдофобии нью-йоркский раввинат по-приятельски дискутировал за «кошерным ужином» с представителем Дома Романовых, к тому времени почти полностью истреблённого не без участия выходцев из среды этого самого нью-йоркского раввината.

    10 февраля 1917 года император Николай II принял председателя Государственной думы М. В. Родзянко, который потребовал от царя удаления А. Д. Протопопова и предупредил, «что не пройдет трёх недель, как вспыхнет такая революция, которая сметёт Вас, и вы уже не будете царствовать»{462}.

    Однако Императору Николаю II нечего было опасаться разного рода заговорщиков и «реформаторов» в том случае, если бы ему была верна армия. Но как раз именно этот фактор и стал роковым как для Николая II, так и для монархии. Объективно к февралю 1917 г. против царя объединились представители думской оппозиции, крупного капитала, революционного крыла Думы и руководство Ставки.

    Чрезмерная загруженность Императора Николая II общегосударственными и военными проблемами, его частые отъезды из столицы имели свои отрицательные стороны. И. Л. Солоневич писал, что «Государь Император был перегружен сверх всяческой человеческой возможности. И помощников у него не было. Он заботился и о потерях в армии, и о бездымном порохе, и о самолетах И. Сикорского, и о производстве ядовитых газов, и о защите от ещё более ядовитых салонов. На нём лежало и командование армией, и дипломатические отношения, и тяжелая борьба с нашим недоношенным парламентом»{463}.

    Эта загруженность привела к тому, что Император Николай II начал терять контроль над ситуацией внутри страны. При отсутствии должной деятельности соответствующих министерств и всё возрастающей активности деятельности думской оппозиции страна быстрыми темпами шла к социальной нестабильности. Впечатление от военных успехов дезавуировались оппозиционной пропагандой о «тёмных силах», «измене» и т. д.

    Одним из важным факторов, призванных обеспечить победу в войне, Николай II считал «Священное единение» между властью и обществом. Поэтому Государь шёл навстречу оппозиции вплоть до готовности привлечения её представителей в состав правительства. Царь до конца был против роспуска Государственной думы. Но, несмотря на то, что Император Николай II был готов идти на большие компромиссы с оппозицией, он не собирался перед ней капитулировать.

    Между тем думская оппозиция в лице Прогрессивного блока стремилась именно к свержению Монарха, а не к поиску компромисса с ним. Оппозиция была чужда идеи «священного единения». Также ей не нужно было участие в императорском правительстве. Все цели оппозиции были направлены на одно — захват власти. Таким образом, у Императора Николая II и оппозиции были противоположные цели. Царь стремился всеми силами одержать победу во внешней войне, оппозиция — во внутренней.

    Великий Князь Кирилл Владимирович писал, что «Государь чувствовал, что может доверять лишь немногим из своего окружения»{464}.

    Атмосфера политиканства разъедала русское общество. Великий Князь Александр Михайлович писал, что «политиканы мечтали о революции и смотрели с неудовольствием на постоянные успехи наших войск. Мне приходилось по моей должности часто бывать в Петербурге, и я каждый раз возвращался на фронт с подорванными моральными силами и отравленным слухами умом»{465}.

    Возмущение Великого Князя понятно, не понятно только, почему он вместо того, чтобы решительно пресечь подобную зловредную болтовню и немедленно организовать ей противодействие, отправляется на фронт «с подорванными моральными силами и отравленным слухами умом».

    Все мысли и устремления царя сводились к одному: одержать победу в страшной войне. Будучи втянутым против своей воли в мировую схватку, Император Николай II понимал всю необходимость для России выйти из неё победительницей. Царь понимал то, чего до сих пор через сто с лишним лет не могут понять многие учёные мужи, рассуждающие о «ненужности» и «чуждости» этой войны для интересов России и её народа.

    Император Николай II понимал, что для Запада эта война во многом была войной за русский рынок, для России — войной за будущее. Если бы царская Россия вышла победительницей из этого невиданного противостояния, она бы вступила в новый техногенный ХХ век, оставаясь самодержавной православной монархией, ещё более сильной и могущественной, и это обстоятельство не устраивало те силы, которые стремились к установлению нового мирового порядка. Вот почему Император Николай II столь прозорливо видел жизненную необходимость довести эту войну до победного конца. При этом царь стремился к победе, руководствуясь исключительно интересами России, её будущим как независимой и суверенной державы. Все же группировки и группы оппозиции в лучшем случае примешивали к этой цели свои личные амбиции, а в худшем — ставили свои амбиции, политические, общественные или коммерческие, на первый план.

    Император Николай II понимал, что роспуск Государственной думы не только не опасен для оппозиции, но, наоборот, желателен для неё. Поэтому Государь считал роспуск Государственной думы крайним шагом. На докладе Б. В. Штюрмера в декабре 1916 г., в котором тот подготовил проект указа о роспуске Думы в случае организации ею беспорядков, Государь написал: «Помните, что бы ни случилось, не принимайте решение, пока меня не вызовете»{466}.

    В преддверии и после убийства Г. Е. Распутина в департамент полиции шёл поток сообщений о покушениях, готовящихся на царскую чету, о грядущем дворцовом перевороте{467}.

    21 ноября 1916 года в Ставку в Могилёв на имя генерала М. В. Алексеева поступило письмо, в котором предсказывалось, что Императора Николая II «постигнет участь дяди Сергея Московского, с сыном Алексеем отдельно покончим»{468}.

    Осенью 1916 г. из США на имя царя пришло ещё одно предупреждение: «10 членов революционного комитета поклялись вас убить»{469}.

    В то же время ещё одна записка от анонима: «В Ливадии Государыня будет убита. Если желает остаться живой, то может жить только в Царском»{470}.

    15 января 1917 г. дворцовому коменданту В. Н. Воейкову Департаментом полиции секретно сообщалось, что «среди еврейского населения циркулируют крайне неопределённые слухи о том, что среди придворных лиц сформировалась группа, поставившая себе якобы задачей свергнуть с престола благополучно ныне царствующего Государя Императора, если же буде этот злодейский замысел не представится возможным осуществить, организовать на свящённую особу Его Величества покушение»{471}.

    26 декабря 1916 г., то есть через десять дней после убийства Г. Е. Распутина, в департамент полиции была доставлена следующая шифрованная телеграмма: «Бибиков из Берна переправил письмо на французском языке графа Михаила Тышкевича, живущего в Лозанне. Письмо это было получено баронессой Кноринг, урождённой графиней Изволовой, живущей в Монтре, которая послала его Бибикову. Содержание письма: „Вы знаете, что убит Распутин, я не знаю, к кому обратиться, чтобы предупредить, что имеются намерения убить Императрицу Александру. Надо предотвратить несчастье. Я знаю только вас, кому могу довериться. Революционеры подкуплены, и чёрная сотня также принимает в этом участие. Если можно, телеграфируйте в Петроград. Партия Милюкова указывает на Императрицу“»{472}.

    В январе 1917 г. начальник Минского ГЖУ в секретном сообщении писал, что во вспомогательных организациях ВПК ходят усиленные разговоры, что для Государя и «для некоторых повторится история с Распутиным, так как главными виновниками всех неудач, как внутри России, так и на войне, считают Государыню Императрицу Александру Феодоровну»{473}.

    После убийства Г. Е. Распутина Государыня говорила лейбмедику Е. С. Боткину, что она «совершенно одна. Его Величество на фронте, а здесь у меня нет никого, кому я могла бы доверять. Что самое ужасное в этом деле, это то, что после убийства нашего Друга, которое я получила от полиции, выяснилось, что это только начало. После него, они планируют убить Анну Вырубову и меня»{474}.

    В день, когда был убит Распутин, 17 декабря 1916 г., на имя Императора Николая II из Самары поступило анонимное письмо, адресованное «самодержцу, кровопийце, царю хулигану, извергу народному, царишке Николаю II». Аноним, подписавшийся как «Ф.А. Г.», предрекал царю: «Гибель будет тебе, кровопийце, виновнику всемирного пожара — войны, губителю народов, смерть и уничтожение твоему семейству. Твое государство будет разрушено, покорено, уничтожено, а ты сам со своим иродовым семейством будете растерзаны, уничтожены твоим же страждущим народом. Смерть и гибель тебе, царишка Николай Второй»{475}.

    Советская историография всегда предъявляла это письмо как образец «народного гнева против царизма»{476}. Правда, советские историки тактично обрывали цитату на середине. Концовка же этого письма была следующей: «Грозные и непобедимые армии великого Вильгельма и союзников его обрушатся на тебя, и он возьмёт через несколько месяцев Киев, Одессу, Ригу и Петроград. Да здравствует Вильгельм великий, император Германии, победитель мира! Да здравствует Австро-Венгрия! Да здравствует Турция! Да здравствует великая Болгария, да здравствуют все будущие союзники великой Германии. Аминь, аминь, аминь. Хох, хох, хох. Верноподданный Германии»{477}.

    Вряд ли это анонимное письмо случайно совпало с днём убийства Г. Е. Распутина.

    После убийства Г. Е. Распутина Государь собирался надолго остаться в Царском Селе, вплоть до весеннего наступления на фронте. «Государь взял на себя руководство общим положением, — писал С. С. Ольденбург. — Прежде всего, необходимо было составить правительство из людей, которым Государь считал возможным лично доверять. Опасность была реальной. Убийство Распутина показало, что от мятежных толков начинают переходить к действиям. Оценка людей поневоле становилась иной. Люди энергичные и талантливые могли оказаться не на месте, могли принести вред, если бы они оказались ненадежными»{478}.

    Между тем Император, пытаясь обойтись без роспуска Думы, начал формировать в правительстве и Государственном совете группу людей, на которую он мог бы опереться{479}. Этих людей Император Николай II определял до времени на вторые роли, очевидно, для того, чтобы не сделать их мишенями нападок оппозиции.

    1 января 1917 г. на должность председателя Государственного совета был назначен И. Г. Щегловитов, которого император очень ценил, считая человеком «опытным и большой государственной мудрости»{480}.

    И. Г. Щегловитов предлагал полностью обновить Государственный совет и ввести в него только крайне правых деятелей. 14 января И. Г. Щегловитов представил царю записку правых «православных кругов»{481}.

    Эти круги предлагали распустить Государственную думу, назначить в правительство только верных самодержавию лиц, ввести военное положение в столице, закрыть все органы левой печати, провести милитаризацию всех заводов, работающих на оборону. 21 января 1917 г. Император Николай II написал на этой записке «Записка достойная внимания»{482}.

    8 февраля 1917 г. Николай II поручил Н. А. Маклакову подготовить проект указа о роспуске Государственной думы. В письме императору Н. А. Маклаков говорил о необходимости «восстановить государственный порядок, чего бы то ни стоило». Власть должна быть «уверенной в победе над внутренним врагом, который давно становится и опаснее, и ожесточеннее, и наглее врага внешнего»{483}.

    20 февраля перед своим отъездом в Ставку Николай II принял главу правительства князя Н. Д. Голицына и передал ему приготовленные указы сенату о роспуске Государственной думы. Император уполномочил Н. Д. Голицына воспользоваться ими в случае экстренной надобности, проставив лишь дату и протелеграфировав о том в Ставку{484}.

    Однако по-прежнему Государь полагал роспуск Государственной думы явлением крайне нежелательным. Государь исходил из того, что, провалив организацию всеобщей забастовки 14 января 1917 г., которую Прогрессивный блок обещал обратить в революцию, думская оппозиция в значительной мере подорвала свой авторитет. Среди октябристов в конце января 1917 г. наметился явный раскол — часть из них была готова примириться с правительством.

    Тем временем последнее правительство Российской империи под председательством князя Н. Д. Голицына было неоднородным, и, по общему признанию, большая часть его представителей не обладала выдающимися государственными талантами. Особое место в правительстве занимал министр внутренних дел А. Д. Протопопов. С. П. Белецкий на допросе ВЧСК говорил, что А. Д. Протопопов ещё до своего назначения на должность министра внутренних дел, был агентом полиции в Государственной думе{485}. Эта роль сводилась не к доносительству, а к влиянию на М. В. Родзянко в плане того, что тот «должен говорить и что не должен». С. П. Белецкий утверждал, что А. Д. Протопопов давал полиции в борьбе с думской оппозицией «очень много»{486}.

    А. Д. Протопопов был председателем Союза суконных фабрикантов. Суконная промышленность, так же как и текстильная, находилась в руках «раскольничьей» оппозиции. У А. Д. Протопопова были среди представителей этой оппозиции большие связи (А. И. Гучков и А. И. Коновалов).

    При их помощи с августа 1915 г. А. Д. Протопопов стал членом Особого совещания, а с 1916 г. — избран председателем Совета съездов представителей металлургической промышленности. Все «совещания» и «советы» находились под контролем Военно-промышленных комитетов.

    Д. Е. Галковский называет ВПК «ползучей революцией, призванной перехватить рычаги управления и финансовые потоки у власти, а потом с ней расправиться»{487}. Если учесть, что А. Д. Протопопов был «агентом» власти, то его деятельность в руководстве ВПК становилась для последней чрезвычайно важной.

    Император Николай II был хорошо осведомлён о личности А. Д. Протопопова и его связях. Знал он и о том, что англичане всячески популяризируют его имя. В апреле 1916 г. отправившуюся в Европу по приглашению английского правительства русскую парламентскую делегацию возглавлял именно А. Д. Протопопов.

    На обратном пути в Россию А. Д. Протопопов задержался в Стокгольме, где встретился с германским банкиром М. Варбургом, родным братом члена Бродвейской группы Ф. Варбурга. Официально М. Варбург был «представителем германского правительства». Но это было прикрытием. В телеграмме заместителя статс-секретаря А. Циммермана германскому посланнику в Стокгольме говорилось, что «банкир Макс Варбург из Гамбурга в ближайшие дни прибудет к вам с особо секретным заданием. Для видимости он будет выступать в роли специального уполномоченного немецкого правительства по валюте и вопросам»{488}.

    Макс Варбург представлял на встрече с А. Д. Протопоповым не столько германское правительство, сколько всю ту же Бродвейскую группу. Однако, так как М. Варбург официально был «специальным уполномоченным» германского правительства, это породило слухи о якобы имевших место переговорах в Стокгольме о сепаратном мире. Эти слухи активно поддерживал и сам А. Д. Протопопов. Вот что писал по этому поводу А. В. Герасимов: Протопопов сообщил, что «он имеет вполне официальные полномочия передать Государю Императору условия сепаратного мира, которые сводились приблизительно к следующему: вся русская территория остаётся неприкосновенной, за исключением Либавы и небольшого прилегающего к ней куска территории, которые должны отойти к Германии. Россия проводит в жизнь уже обещанную ей автономию Польши, в пределах большой русской Польши, с присоединением к ней Галиции. Никакой помощи от России против её бывших союзников Германия не потребует»{489}.

    А. Д. Протопопов поведал, что он о своём разговоре с Варбургом рассказал Государю, и тот якобы весьма сочувственно отнёсся к идее сепаратного мира, но высказал опасение, что реакция Государственной думы будет непредсказуемой.

    Весь этот рассказ, конечно, далёк от истины. Мы знаем, что Император Николай II не только не помышлял о сепаратном мире с Германией, но даже резко пресекал любые попытки обсуждать с ним подобные предложения. Невероятно, чтобы Император Николай II нарушил этот запрет в разговоре с депутатом Государственной думы и членом Прогрессивного блока. Кроме того, весьма неправдоподобно, чтобы германское правительство решило начать переговоры о сепаратном мире с представителем российской оппозиции. Да и сама фигура Макса Варбурга в качестве переговорщика с немецкой стороны не может не вызывать удивления. У немцев в Стокгольме было множество профессиональных дипломатов. Прислать для переговоров человека, который был одним из главных финансистов беспорядков в России, было по меньшей мере странным.

    То, что на встрече между А. Д. Протопоповым и М. Варбургом речь не шла о сепаратном мире, свидетельствует друг и соратник Протопопова генерал П. Г. Курлов. П. Г. Курлов писал, что, по словам Протопопова, у него должна была быть встреча с германским послом в Стокгольме, но вместо посла на встречу явился советник германского посольства Варбург, который «передал от своего начальника письмо, в котором последний приносил извинение, что не мог прибыть лично для переговоров, так как повредил себе ногу». По сообщению Протопопова, разговор носил «чисто общий характер», причём А. Д. Протопоповым «были записаны все вопросы и ответы», возникшие при встрече. Тема о возможности сепаратного мира на переговорах ни в какой мере не была затронута. Вернувшись в Петроград, А. Д. Протопопов доложил о встрече министру иностранных дел Б. В. Штюрмеру, который признал, что «А. Д. Протопоповым не были нарушены ни интересы России, ни её державный авторитет»{490}. Б. В. Штюрмер доложил о встрече Государю, который встретился с А. Д. Протопоповым и лично выслушал от него подробности встречи в Стокгольме. По мнению генерала П. Г. Курлова, встреча Государя с Протопоповым стала «одной из причин последующего назначения его министром внутренних дел»{491}.

    Из рассказа П. Г. Курлова получается, что Варбург решил встретиться с Протопоповым, не имея никакой конкретной цели и не высказав русскому собеседнику ни одного предложения, не сообщив никакой важной информации. Тогда не понятно, почему этот разговор так заинтересовал Императора Николая II?

    П. Н. Милюков утверждал, что А. Д. Протопопов должен был встретиться с германским послом бароном Г. фон Люциусом и называл М. Варбурга его представителем{492}.

    Но барон фон Люциус был не послом, а кадровым немецким разведчиком, работавшим под прикрытием дипломата. В свою очередь Варбург прикрывался германской разведкой для проведения в жизнь целей Бродвейской группы.

    Известно, что речь между Протопоповым и Варбургом шла о грядущих беспорядках в Петрограде. Об этом писал видный организатор этих беспорядков А. А. Бубликов. Бубликов утверждал, что беспорядки были делом рук самого Протопопова и немцев. При этом Бубликов ни словом не упоминал об участии в переговорах Варбурга{493}.

    Несмотря на то что «версия» Бубликова не имеет в себе никакой исторической ценности, а является клеветой на русское императорское правительство, само упоминание Бубликовым о том, что на встрече обсуждались грядущие беспорядки, — весьма интересно. Нельзя исключить, что Протопопову Варбургом были сообщены определённые сведения о грядущих беспорядках и даны определённые гарантии того, что они не приведут к революции. Если это было так, то причины такого поведения Варбурга заключались не в его «благородстве», а в стремлении успокоить русское правительство и дезориентировать его. Разумеется, что Варбургом в этом случае были высказаны условия отказа финансово-банкирской группы, к которой он принадлежал, от помощи революции. Но какими бы эти условия ни были (финансовыми, политическими, экономическими), они были ложны и выдвигались с единственной целью дезориентации русских правящих кругов.

    Если это предположение верно, то тогда понятна реакция А. Д. Протопопова на начавшиеся в феврале 1917 г. события в Петрограде. А. Д. Протопопов мог быть уверен, что ситуация находится под контролем и не приведёт к серьёзным последствиям.

    П. Г. Курлов пишет, что после своего свидания с Государем «нервный и легко поддающийся впечатлениям А. Д. Протопопов воспылал к Государю возвышенной любовью и по возвращении со Ставки начал рассказывать всем не только об этом благородном чувстве, но и о своей беспредельной готовности положить все силы на поддержание Самодержавия»{494}.

    На конфиденциальных встречах с царём, А. Д. Протопопов сообщил Императору о готовящемся против него заговоре «Прогрессивного блока» и пообещал осуществлять контроль за действиями думской оппозиции{495}.

    Назначение А. Д. Протопопова, товарища председателя Государственной думы, союзника Прогрессивного блока и октябриста, свидетельствовало в очередной раз о желании царя найти компромисс с оппозицией. Император Николай II писал Императрице Александре Феодоровне, что «я всегда мечтал о министре внутренних дел, который будет работать совместно с Думой»{496}. Однако оппозиция в очередной раз категорически отвергла какое-либо соглашение с монархом, начав оголтелую кампанию против нового министра.

    А. Д. Протопопов весьма пессимистически воспринимал сложившуюся обстановку, заявляя, что никакого компромисса с Государственной думой, с «этой шайкой преступников», достигнуть невозможно. Её нужно разогнать, и «чем скорее, тем лучше, ибо иначе она разгонит нас и казнит Царя»{497}. А. Д. Протопопов был убеждён, что Ставка верховного командования на стороне Думы: «Государь Император там, точно кроткий агнец в клетке диких зверей»{498}. Особую опасность для оппозиции представлял тот факт, что А. Д. Протопопов, бывший до своего назначения товарищем А. И. Гучкова, знал о его заговорщических планах{499}.

    А. Д. Протопопов считал, что идея государственного переворота во время войны — чудовищна, и «надеялся, что это будет усвоено лидерами тех политических групп, с которыми я так много лет работал»{500}.

    19 октября А. Д. Протопопов попытался донести эту мысль лидерам оппозиции на встрече с ними в Государственной думе. Но на предложения Протопопова начать мирное сотрудничество министр получил жёсткий отказ. В свою очередь А. Д. Протопопов заявил думским лидерам: «Вы хотите потрясений, перемены режима — но этого вы не добьетесь, тогда как я понемногу кое-что могу сделать»{501}.

    Надо отдать должное, что слова А. Д. Протопопова имели под собой практический результат.

    А. Д. Протопопов выступил с инициативой немедленного восстановления аппарата секретной агентуры в войсках, которая была упразднена В. Ф. Джунковским. Николай II согласился с этим предложением. Также А. Д. Протопопов возобновил оперативное наблюдение за А. И. Гучковым, снятое в 1913 г. по инициативе В. Ф. Джунковского{502}.

    Самое интересное, что это было в силах Протопопова. Именно поэтому на него обрушилась такая волна ненависти со стороны думской оппозиции и Прогрессивного блока.

    21 сентября 1916 года А. Д. Протопопов фактически запретил устраивать обширные собрания ВПК с приглашением на них посторонних лиц. Более того, на этих собраниях теперь могли присутствовать представители администрации и прекращать их, если они выходили из рамок непосредственных задач{503}.

    По большому счёту Николаю II нечего было опасаться разных заговорщиков и «реформаторов» в том случае, если бы ему была верна армия. Но как раз именно этот фактор и стал роковым и для Императора Николая II, и для монархии в целом.

    И. Л. Солоневич метко подмечал, что «Государь Император допустил роковой недосмотр: поверил генералам Балку, Гурко и Хабалову. Именно этот роковой недосмотр и стал исходным пунктом Февральского дворцового переворота. Это предательство можно было бы поставить в укор Государю Императору: зачем он не предусмотрел? С совершенно такой же степенью логичности можно было бы поставить в упрек Цезарю: зачем он не предусмотрел Брута с его кинжалом?»{504}.

    Отъезд Государя в Ставку

    22 февраля 1917 г. Император Николай II выехал в Ставку из Царского Села. Причины этого последнего отъезда Государя в Ставку до сих остаются невыясненными. План весенней кампании был утверждён, обстановка на фронте — спокойной. 24 января Императором Николаем II был утверждён план весенней кампании 1917 года. Этот план предусматривал: «1. Нанесение главного удара из районов 11-й и 17-й армий в Львовском направлении. 2. Развитие в то же время наступления на Румынском фронте с целью разбить находящегося перед армиями противника и занятия Добруджи. 3. Ведение вспомогательных ударов на фронтах Западном и Северном. Собственной его императорского величества рукой написано: „Одобряю“ 24 января 1917 года»{505}.

    Ставка предполагала повторить успех Луцкого прорыва{506}. Эти надежды были вполне реалистичными. Положение русской армии на начало февраля 1917 г. было уверенным и прочным. В начале 1917 года в войска поступило артиллерийских орудий лёгких — 3983, тяжёлых — 560, траншейной артиллерии — 2297. Запас снарядов был обеспечен. В армию в достатке поставлялась колючая проволока, лопаты, топоры, кирки-мотыги. У союзников были запрошены 5 тыс. 200 самолетов. «Нет сомнений, — писал британский военный атташе генерал-майор А. Нокс, — если бы не развал национального единства в тылу, русская армия могла бы себя увенчать новой славной кампанией 1917 года»{507}.

    Внезапное решение Государя выехать в Ставку оказалось полной неожиданностью даже для самого близкого его окружения. Флигель-адъютант полковник А. А. Мордвинов свидетельствовал, что «внутреннее политическое положение было в те дни особенно бурно и сложно, ввиду чего Государь все рождественские праздники, весь январь и большую часть февраля находился в Царском Селе и медлил с отбытием в Ставку»{508}.

    А. А. Мордвинов называл отъезд царя «неожиданным»{509}, В. Н. Воейков — «неподходящим»{510}. Император Николай II уезжал срочно, по причине какого-то важного дела. Накануне Государь выглядел расстроенным, обещав через несколько дней вернуться{511}.

    Вечером 21 февраля Император Николай II объяснил дворцовому коменданту Воейкову, что «на днях из Крыма вернулся генерал Алексеев, желающий с ним повидаться и переговорить по некоторым вопросам»{512}.

    Из слов В. Н. Воейкова можно понять, что причина поспешного отъезда Николая II в Ставку заключалась в том, что генерал М. В. Алексеев настаивал на немедленном разговоре с ним. «Из имеющихся источников, — пишет Г. М. Катков, — неясно, почему Алексеев настаивал на личном присутствии верховного главнокомандующего. В свете последующих событий отъезд императора в Могилев, предпринятый по настоянию Алексеева, представляется фактом, имевшим величайшее бедствие»{513}.

    На интересные выводы нас наталкивает ряд обстоятельств, предшествующих отъезду Государя.

    4 января В. И. Гурко посетил М. В. Родзянко в Петрограде и заявил, что «если Думу распустят, то войска перестанут драться»{514}.

    30 января 1917 г. охранное отделение сообщало в департамент полиции, что здоровье Алексеева настолько улучшилось, что его приезд в Ставку ожидается 8–10 февраля{515}. Но Алексеев вернулся в Ставку только 17 февраля{516}. 5 февраля 1917 года, не дожидаясь возвращения Алексеева, из Могилёва в Петроград выехал генерал Гурко{517}.

    Таким образом, в период с 5 по 17 февраля Ставка верховного главнокомандования оставалась фактически без руководителя. С точки зрения военных интересов это было, безусловно, отрицательным явлением. Но, как писал генерал А. А. Брусилов: «В Ставке, куда уже вернулся Алексеев было, очевидно, не до фронта. Подготовлялись великие события, опрокинувшие весь уклад русской жизни и уничтожившие и армию, которая была на фронте»{518}. Здесь следует сказать, что все свои действия Гурко согласовывал с Алексеевым{519}.

    13 февраля М. В. Родзянко информировал В. И. Гурко, что у него имеются достоверные сведения: «подготовлен переворот и совершит его чернь»{520}. Родзянко попросил генерала указать на это царю и добиться от него уступок оппозиции. На встрече с Николаем II Гурко выполнил просьбу Родзянко.

    13 февраля Гурко был принят в Царском Селе Николаем II, который по поводу этой встречи оставил следующую дневниковую запись: «13 февраля. Начало Великого поста. С 10 час. [ов] принял: […] Гурко. Последний меня задержал настолько, что я опоздал вовсе к службе»{521}.

    Что же такого сообщил Гурко царю, что заставило глубоко верующего Николая II в первый день Великого поста пропустить богослужение? Гурко убеждал Николая II ввести ответственное министерство, утверждая, что без этого пострадает «наше международное положение, отношение к нам союзников»{522}.

    Для Николая II заявление Гурко было тревожным сигналом. Царь не мог не понимать, что Гурко выражал не просто своё личное мнение, а мнение определённой, и весьма влиятельной, военной группы. Это подтверждалось оперативными донесениями полиции и жандармерии, которые, конечно, были известны Николаю II. Так, 14 января 1917 года начальник Минского ГЖУ сообщал директору департамента полиции, что «есть версия, что войска под предводительством любимого ими великого князя Николая Николаевича произведут государственный переворот»{523}.

    Непосредственным результатом встреч Гурко с Гучковым и союзными представителями стал фактический саботаж генералом приказов императора. Николай II приказал перевести в Петроград с фронта Гвардейский экипаж, но этот приказ был «не понят» генералом Гурко, и экипаж остался на фронте. Император Николай II вторично отдал приказ о переводе Гвардейского экипажа в Петроград, и Гурко вторично, под предлогом карантина, задержал его неподалеку от Царского Села. Только после третьего приказа императора Гвардейский экипаж прибыл в Царское Село. То же самое произошло и с уланами его величества{524}. И. Л. Солоневич дал категоричную оценку причинам подобного поведения Гурко: «Это была измена. Заранее обдуманная и заранее спланированная»{525}.

    Действия Гурко не были ни экспромтом, ни следствием его единоличной воли. Так, герцог С. Г. Лейхтенбергский уверил Гучкова, что приказ императора о переводе в Петроград с фронта четырёх надёжных полков гвардейской кавалерии не будет выполнен. Герцог объяснил это тем, что офицеры-фронтовики протестуют против этого перевода, говоря, что они не могут приказать своим солдатам стрелять в народ{526}.

    17 февраля в Ставку вернулся Алексеев, а не позднее 19-го Николай II получил от него, по всей вероятности, телеграмму, после чего царь срочно уехал в Ставку{527}. 21 февраля, накануне отъезда Николая II, туда же в Могилёв спешно отправился Гурко{528}. Накануне отъезда генерал Гурко встретился на обеде у своего брата с А. И. Гучковым и другими членами Прогрессивного блока. Мыслью о перевороте были проникнуты «все собравшиеся, всё сказанное»{529}.

    Таким образом, нельзя не заметить синхронность действий генералов М. В. Алексеева и В. И. Гурко. Эта синхронность могла являться только следствием предварительного их сговора, целью которого было любым путём выманить Николая II из столицы в Ставку. Генералы торопили государя уехать на фронт{530}.

    22 февраля великий князь Михаил Александрович, во время проводов царя в Ставку, выразил своё глубокое удовлетворение поездкой брата{531}. Великий князь Михаил Александрович доказывал императору, что «в армии растёт большое неудовольствие по поводу того, что государь живёт в Царском и так долго отсутствует в Ставке»{532}. Информация великого князя Михаила Александровича сыграла не последнюю роль в решении Николая II следовать в Ставку{533}.

    В своём разговоре с царской четой 10 февраля великий князь Александр Михайлович тоже настаивал на отъезд Николая II в Ставку{534}.

    21 февраля 1917 г. встревоженный Николай II сказал А. Д. Протопопову, что Гурко не выполняет его приказов с присылкой войск и что он, царь, едет в Ставку, чтобы прислать в столицу кавалерию{535}.

    Между тем генерал П. Г. Курлов сообщил А. Д. Протопопову, что рассчитывать «на твёрдую поддержку гарнизона» правительство не может, так как «в частях находится много распропагандированных рабочих, дисциплина соблюдается крайне слабо»{536}.

    Важным этапом в осуществлении переворота оппозиция считала организацию беспорядков в Петрограде. Их осуществление не могло быть реализовано без помощи военного руководства столицы и военного округа. В связи с этим действия главнокомандующего армиями Северного фронта генерала от инфантерии Н. В. Рузского представляются прямым содействием организаторам переворота. По приказу Рузского в Петрограде было сосредоточено большое число запасных частей, которые, по определению генерала Курлова, являлись «скорее вооруженными революционными массами»{537}. Все мероприятия министерства внутренних дел по поддержанию порядка встречали противодействие со стороны Рузского{538}.

    Не доверяя генералу Н. В. Рузскому, царь выделил Петроград из его подчинения в особый военный округ, во главе которого по совету военного министра генерала М. А. Беляева был поставлен генерал-лейтенант С. С. Хабалов, который «практически солдат не знал и должности не соответствовал. Император знал об этом, но во время войны было сложно с боевыми военачальниками»{539}.

    В. М. Хрусталёв пишет, что на должность командующего Петроградским военным округом «предполагалось выдвижение генерала К. Н. Хагондокова (участника подавления восстания в Маньчжурии), но императрица Александра Фёдоровна, прослышав, что он неосмотрительно отозвался о Распутине, заявила, что „лицо у него очень хитрое“. Назначение так и не состоялось»{540}.

    На самом деле генерал-майора К. Н. Хагондокова в ряды преданных монархистов занести никак нельзя. В. Г. Попов пишет о генерале Хагондокове, что он был «первым из крупных дальневосточных руководителей в революционные дни марта 1917 года, кто выступил с горячей поддержкой Временного правительства России, высказался за скорейшее преобразование бывшей империи в демократическую Республику»{541}.

    Очевидно, что Николай II не назначил генерала Хагондокова на ответственную должность не потому, что у него было «хитрое лицо», а потому, что обоснованно сомневался в его лояльности.

    Одновременно с назначением генерала С. С. Хабалова Николай II приказал генералу М. А. Беляеву вывести Кронштадт из ведения сухопутного ведомства и перевести его в ведомство морское. Был разработан план на случай организованных беспорядков в столице. По этому плану Петроград был разделён на несколько секторов, управляемых особыми войсковыми начальниками. Генерал Н. В. Рузский безуспешно пытался противодействовать и этим мероприятиям{542}. Однако и действия генерала С. С. Хабалова были довольно странными. 24 февраля генерал снял полицейские посты, передав их в полное подчинение армейскому командованию. Всю охрану города Хабалов передал ненадёжным армейским частям, уже достаточно распропагандированным и не желающим отправляться на фронт{543}.

    22 февраля, в тот же день, когда император Николай II отбыл в Ставку, в доме командира 1-й стрелковой дивизии генерал-майора П. А. фон Коцебу в присутствии множества гостей офицеров открыто говорили о том, что «Его Величество больше не вернётся со Ставки»{544}.

    И. Л. Солоневич метко подмечал, что «Государь император допустил роковой недосмотр: поверил генералам Балку, Гурко и Хабалову. Именно этот роковой недосмотр и стал исходным пунктом Февральского дворцового переворота»{545}.

    21 февраля 1917 г. ближайшее окружение царя знало, что «что-то замышляется»{546}.

    Глава 2 Император Николай II в Ставке Верховного главнокомандования. 23–27 февраля 1917 г.

    22 февраля 1917 г. Среда. Собственный Его Императорского Величества поезд

    22 февраля 1917 г. Император Николай II отбыл в Ставку в город Могилёв. Генерал А. И. Спиридович вспоминает свой разговор с генерал-майором Д. Н. Дубенским, официальным историографом пребывания Императора Николая II в действующей армии{547}. Дубенский всегда сопровождал Государя в его поездках на фронт. Разговор этот состоялся накануне отъезда Императора в Могилёв 21 февраля 1917 г. «Дмитрий Николаевич, — пишет А. И. Спиридович, — был настроен крайне пессимистически. На 22-е назначен отъезд Государя в Ставку, а в городе неспокойно. Что-то замышляется. В гвардейских полках недовольство Государем»{548}.

    Спиридович, как опытный оперативный работник, сразу же придал важное значение информации Дубенского: «Его слова меня очень заинтересовали».

    Д. С. Боткин, брат расстрелянного с царской семьей в Екатеринбурге лейб-медика царской семьи, писал в 1925 г.: «Мы не должны забывать, что вся поездная прислуга, вплоть до последнего механика на царском поезде, была причастна к революции»{549}.

    Вопросы возникают с самого момента отъезда Государя. В котором часу он отбыл с Императорского павильона Царского Села? В дневнике Императора Николая II сказано, что в 2 часа дня он «уехал на Ставку»{550}.

    То же самое говорится в дневнике Великого Князя Михаила Александровича: «В 2 ч. Ники уехал в Могилёв, а я с экстренным поездом в Гатчину в 2 1/2»{551}.

    Время 14 часов подтверждается и камер-фурьерским журналом{552}.

    Но вот полковник Мордвинов в своих воспоминаниях называл другое время отъезда царя: «Я приехал в Царское Село, — вспоминал он, — около 12 часов. Около 3 часов мы с Нарышкиным поехали в царский павильон, где уже собрались для проводов все обычные в этих случаях лица. Вскоре прибыли Их Величества. Государь обошёл всех собравшихся, простился в своём вагоне с Императрицей, мы вошли в поезд, и он незаметно тронулся в путь»{553}.

    Таким образом, по А. А. Мордвинову, получается, что Император уехал после 15 часов.

    Слова А. А. Мордвинова подтверждаются дневником Императрицы Александры Феодоровны, которая писала, что в 14 часов она с Императором Николаем II поехала к Знаменской церкви и только «затем отвезла его на вокзал»{554}.

    Дворцовый комендант В. Н. Воейков писал, что последний маршрут Государя из Царского Села в Ставку лежал «через Лихославль, Вязьму и Оршу на Могилёв»{555}.

    Здесь надо сказать два слова о порядке, по которому следовали императорские поезда по железной дороге. Этот порядок основывался на специальном «Положении о мерах обеспечения благополучного пребывания Их Императорских Величеств вне городов Дворцового ведомства и во время нахождения в пути вне дорог»{556}.

    Главными пунктами этого положения, касающимися передвижения высочайших особ по железной дороге, были следующие: «1. Главный надзор за безопасностью пути во время Высочайших путешествий возлагается на Дворцового коменданта. 2. Охрана Императорских поездов во время Высочайшего следования принадлежит Дворцовому коменданту и осуществляется по его указаниям и подведомственным ему органам. 3. Общее руководство всеми мерами охраны по пути Высочайшего следования по железной дороге вверяется командиру Отдельного корпуса жандармов. 4. По получении извещения следования Императорского поезда высший представитель административной власти делает немедленно все распоряжения, касающиеся охраны 100 саженой полосы, прилегающей к полосе отчуждения по обе стороны пути»{557}.

    Главным лицом, ответственным за безопасность поездок Императора и членов его семьи, был дворцовый комендант, то есть в 1917 г. — генерал В. Н. Воейков. Ему были предоставлены широчайшие полномочия, закреплённые в «Положении о дворцовом коменданте». Дворцовый комендант формально подчинялся министру Императорского Двора, но ввиду старости министра графа В. Б. Фредерикса В. Н. Воейков был напрямую подотчётен Государю. Дворцовому коменданту принадлежал «главный надзор за безопасностью пути во время Высочайших путешествий»{558}. Все требования дворцового коменданта, «относящиеся к обеспечению безопасности особы Государя Императора» были обязательными для всех ведомств и учреждений Империи. На дворцового коменданта возлагалось также «главное руководство деятельностью полицейских органов министерства Императорского Двора в городах дворцового ведомства, а также деятельностью лиц, несущих полицейские обязанности по установлениям того же министерства»{559}. В постоянном распоряжении дворцового коменданта состояли «дворцовая полиция, собственный Его Императорского Величества конвой, сводно-гвардейский батальон и 1-й железнодорожный батальон»{560}.

    Вопросам безопасности царского маршрута предавалось важное значение. Минимум за несколько дней до царской поездки составлялся маршрут следования литерного поезда «А», как официально наименовался собственный Его Императорского Величества состав. Перед литерным поездом «А» или вслед за ним всегда следовал литерный поезд «Б», или, как его называли, «свитский» поезд. Оба состава внешне совершенно не отличались друг от друга. Часто поезда менялись местами для дезинформации{561}.

    Понятие «Императорский поезд» подразумевало определенный набор специальных вагонов, ведомых паровозом, отвечающим, в свою очередь, повышенным требованиям. Паровозы по пути следования могли неоднократно меняться. Вагоны были постоянными на данном маршруте, хотя и здесь, в зависимости от ширины колеи, «тележки» были сменными. Вагоны, составляющие императорские поезда, могли находиться в Санкт-Петербурге, Москве, Курске, в Крыму, в Польше, в Финляндии{562}.

    Вагоны императорского поезда были выкрашены в синий цвет с золотой полосой по линии подоконников. Верхние части окон были украшены золочеными двуглавыми орлами. Крыши вагонов имели светло-серый цвет. Рельефно выделялись бронзовые головки входных поручней{563}.

    Начальник канцелярии министерства Двора генерал А. А. Мосолов вспоминал: «В первом вагоне находился конвой и прислуга. Как только поезд останавливался, часовые бегом занимали свои места у вагонов Их Величеств. Во втором вагоне находились кухня и помещения для метрдотеля и поваров. Третий вагон представлял собой столовую красного дерева; треть этого вагона отведена была под гостиную с тяжёлыми драпировками и мебелью, обитой бархатным штофом; там же стояло пианино. Четвертый вагон пересекался во всю ширину коридором и был предназначен для Их Величеств. Шестой вагон отводился свите. Комфорт был обеспечен, конечно, полностью. На каждой двери была рамка для помещения визитной карточки. Одно купе всегда было свободным: в него помещали лиц, представлявшихся Их Величествам в пути и почему-то оставляемых в поезде. Седьмой вагон предназначался для багажа, а в восьмом находились инспектор Высочайших поездов, комендант поезда, прислуга свиты, доктор и аптека. Вагоны освещались электричеством, обогревались паровым отоплением, в каждом купе был телефон»{564}.

    Во время Мировой войны императорский поезд использовался в сокращённом составе. Он состоял из вагона Государя, где находились его спальня и кабинет, свитского вагона, кухни с буфетом, вагона с военно-походной канцелярией и вагона, где помещались железнодорожные инженеры и начальник той дороги, по которой следовал поезд{565}.

    В разрабатываемом заранее маршруте чётко указывалось время и место отправления со станции отбытия и прибытия поезда на станцию назначения. Обязательно указывались все населённые пункты, где будет останавливаться императорский поезд, с точным указанием времени прибытия в населённый пункт и отбытия из населённого пункта. Маршрут разрабатывался в ведомстве дворцового коменданта, после чего направлялся со специальным уведомлением директору департамента полиции, для принятия им мер безопасности во время следования Императорского поезда по указанному маршруту{566}.

    Безопасность маршрута императорского поезда обеспечивалась военнослужащими 1-го Собственного Его Императорского Величества железнодорожного полка под командованием генерал-майора С. А. Цабеля. По пути следования поезда активизировалась работа секретной агентуры, определялась так называемая полоса отчуждения от железнодорожного полотна расстоянием в 100 метров, проникать на которую посторонним лицам без надлежащего пропуска запрещалось. В каждом крупном городе, где останавливался императорский поезд, Государя встречали: местный губернатор с властями и представители сословий, а кроме того, начальник губернского жандармского управления. Губернатор и начальник ГЖУ представлялись Государю и делали ему специальные доклады. После того как императорский поезд покидал территорию того или иного жандармского управления, его начальник посылал в Департамент полиции соответствующую телеграмму: «Поезд литера „А“ проследовал район управления своевременно и благополучно»{567}.

    Когда поезд прибывал на конечную станцию, соответственно начальник ГЖУ направлял телеграмму в департамент подобного рода: «23-го три тридцать изволил благополучно прибыть в Могилёв Государь Император»{568}.

    В феврале 1917 г. маршрут императорского поезда из Царского Села в Могилёв был несколько необычен. Вязьма, Смоленск, Орша и Могилёв относились к Александровской железной дороге. Именно через неё лежал самый быстрый путь в Ставку через Витебск и Оршу. В феврале 1917 г. царский поезд зачем-то проследовал как бы в объезд через Бологое. Ранее в официальных маршрутах Императора Николая II в Ставку Бологое, Вязьма и Смоленск не указывались. Вот, например, один из маршрутов «следования Его Императорского Величества от Царского Села до Могилёва» за 1915 г.: «Царское Село — 22 часа. Дно — 4.03 утра. Орша — 13.40. Могилёв — 15.30»{569}. Царский поезд проводил в пути от Царского Села до Могилёва 17 часов 30 минут{570}.

    Однако во время своей последней поездки Государь провёл в пути, если брать за основу камер-фурьерский журнал, 25 часов (выезд в 14 часов 22 февраля, прибытие в 15 часов 23 февраля){571}. То есть на 8 часов больше! Чем было вызвано столь большее опоздание? Ведь Государь так торопился в Ставку. Может быть, снежными заносами, которые были не редкостью на российских железных дорогах, или иные непредвиденные обстоятельства? Но ни в дневнике Императора Николая II, ни в воспоминаниях очевидцев не о чём таком не говорится. Д. Н. Дубенский прямо заявлял: «Весь наш путь прошёл совершенно обычным порядком, всюду было спокойно»{572}.

    22 февраля в 20 час 50 минут царский поезд прибыл в Бологое. Оттуда Государь отправил императрице телеграмму № 205. Телеграмма была подана из Бологого в 20 часов 55 минут, получена в Царском Селе в 21 час 17 минут: «Её Величеству. Едем хорошо. Мысленно со всеми. Одиноко и скучно. Очень благодарю за письма. Обнимаю всех. Покойной ночи. Ники»{573}.

    Из имеющихся телеграмм мы знаем о проследовании императорского поезда через район управления Вязьмы, участка Вязьма — Могилёв и прибытии в Могилёв. 23 февраля в 23 часа в Департамент полиции ушла следующая телеграмма из Вязьмы от начальника жандармского полицейского управления генерал-майора П. И. Фурса: «Литерные поезда район управления проследовали благополучно»{574}.

    Вторая телеграмма от подполковника Б. Н. Сергеевского из Могилёва: «Поезда литера А и Б участок Вязьма — Могилёв проследовали благополучно»{575}.

    Любопытно, что упомянутый подполковник был назначен генералом М. В. Алексеевым начальником службы связи при Ставке Императора Николая II 18 февраля 1917 года, то есть за четыре дня до отъезда Императора в Могилёв. Впоследствии тот же Б. Н. Сергеевский, повышенный в звании до полковника, был начальником службы связи при главнокомандующих М. В. Алексееве и Л. Г. Корнилове.

    23 февраля 1917 г. в 16 часов 10 минут начальник Могилёвского губернского жандармского управления полковник В. И. Еленский направил директору департамента полиции следующую телеграмму: «Его Величество соизволил прибыть благополучно»{576}.

    23 февраля 1917 г. Четверг. Царская Ставка. Могилёв

    23 февраля 1917 г. в 15 часов императорский поезд прибыл в Могилёв. На вокзале Государя встречали: генерал-адъютант М. В. Алексеев, генерал-адъютант Н. И. Иванов, адмирал А. И. Русин, генерал от инфантерии В. Н. Клембовский, генерал-лейтенант П. К. Кондзеровский, генерал-лейтенант А. С. Лукомский, генерал-лейтенант В. Н. Егорьев, генерал от кавалерии А. А. Смагин, протопресвитер о. Георгий Шавельский, губернатор Могилёвской губернии Д. Г. Явленский{577}.

    Встречавшие, по свидетельству В. Н. Воейкова, произвели на Государя впечатление людей, чем-то смущённых{578}. Это утверждение дворцового коменданта идёт вразрез с письмом Императора Николая II Императрице от 23 февраля, в котором он писал, что на лице М. В. Алексеева читалось «выражение спокойствия, какого я давно не видал»{579}.

    Император отправился в штаб, где имел часовой разговор с М. В. Алексеевым{580}. Это свидетельство из дневниковой записи Государя от 23 февраля снова входит в противоречие с его же письмом Государыне, в котором Император пишет, что они с Алексеевым «хорошо поговорили с полчаса»{581}.

    Генерал А. И. Спиридович тоже пишет, что Государь в Могилёве «выслушал небольшой рассказ Алексеева, выглядевшего усталым»{582}.

    Судя по камер-фурьерскому журналу, разговор Императора Николая II с М. В. Алексеевым был действительно недолгим: с 3 ч 30 мин до 4 ч 40 мин дня{583}.

    Таким образом, судя по продолжительности, да и по дальнейшему распорядку дня, ничего серьёзного в разговоре царя и Алексеева не обсуждалось. «Обычная жизнь Царской Ставки началась», — сообщает генерал Д. Н. Дубенский{584}.

    Между тем достаточная непродолжительность встречи Николая II и начальника штаба труднообъяснима. Ведь царь ехал в Ставку срочно и по какому-то важному безотлагательному делу, причём инициатором этой поездки был генерал Алексеев.

    Ставка встретила Государя отнюдь не радостно. Старшие чины Ставки открыто говорили: «Чего едет? Сидел бы лучше там! Так спокойно было, когда его тут не было»{585}.

    Д. Н. Дубенский свидетельствует, что вечером 23 февраля к нему подходили чины Ставки и утверждали, что в Петрограде ожидаются тревожные дни «из-за недостатка хлеба»{586}.

    Происхождение подобной информации у офицеров Ставки непонятно, и, если только её не придумал задним числом сам Дубенский, она лишний раз свидетельствует об их причастности к перевороту.

    Ставка накануне приезда Государя была буквально наполнена «предчувствием» катастрофы{587}.

    Д. Н. Дубенский утверждал, что уже 23 февраля ему «рисовалась невесёлая перспектива».

    Государь по прибытии в Могилёв тоже выглядел встревоженным и напряжённым. Г. Шавельский вспоминал, что «в наружном его виде произошла значительная перемена. Он постарел, осунулся. Стало больше седых волос, больших морщин — лицо как-то сморщилось, точно подсохло»{588}.

    Шавельский не скрывал, что, узнав о приезде 23 февраля царя, он «решил через день после его приезда уехать на фронт и там задержаться насколько возможно дольше»{589}.

    По всей видимости, Шавельский знал о готовящихся в Ставке каких-то радикальных событиях и поспешил переждать их в более спокойном месте. Хотя, может быть, поездка Шавельского преследовала и совсем иную цель. Ведь уехал Шавельский не на фронт, а в Псков, к генералу Рузскому, причем проследовал он тем самым маршрутом Дно — Псков, тем самым путем, которым через пять дней проследует не допущенный в Петроград поезд Государя.

    23 февраля 1917 г. Петроград

    Начавшаяся 23 февраля в четверг забастовка текстильщиц Петрограда вначале не вызвала обеспокоенности у властей{590}.

    Забастовки стали носить тревожные характер тогда, когда стало ясно, что главная их цель — нанести удар по объектам военной промышленности. Во второй половине дня прекратили работу военные заводы: Патронный, Снарядный цех морского ведомства, Орудийный, завод «По Воздухоплаванию».

    В феврале 1916 г. на ряде военных заводов было введено временное государственное управление, ограничившее права пользования частных владельцев заводов, так называемый секвестр. На Путиловских заводах было выработано новое правление. Его председателем стал генерал-лейтенант флота А. Н. Крылов{591}. Начальником Путиловского завода был назначен член правления профессиональный артиллерист генерал-майор Н. Ф. Дроздов, подчинённый начальника ГАУ генерала А. А. Маниковского. В руках Маниковского были казённые заводы и частные военные заводы, в том числе и Путиловский{592}.

    18 февраля 1917 г. рабочие одного из цехов Путиловского завода потребовали 50 % прибавки к зарплате{593}. Когда директор завода отказался выполнять это требование, рабочие устроили сидячую забастовку. Дирекция пообещала сделать надбавку в 20 %, но одновременно 21 февраля уволила рабочих бастующего цеха. Эта крайне неумная с точки зрения интересов администрации мера привела к распространению забастовки на другие цеха. 22 февраля администрация объявила о закрытии этих цехов на неопределённое время: 30 тыс. хорошо организованных рабочих, в большинстве высококвалифицированных, были выброшены на улицу{594}.

    Не вызывает сомнений, что действия администрации Путиловского завода способствовали успеху революции. Точно так же не вызывает сомнений, что вся эта забастовка 23 февраля была тщательно спланирована. Как справедливо пишет Г. М. Катков, «причины забастовок всё ещё совершенно темны. Невозможно было массовое движение такого масштаба и размаха без какой-то направляющей силы»{595}.

    В связи с этим очевидно, что вся ситуация с забастовкой и увольнениями на Путиловском заводе не могла иметь место без того или иного участия генералов А. А. Маниковского и Н. Ф. Дроздова. Только они контролировали ситуацию на заводе, в том числе и революционные группы.

    Но Маниковский не мог действовать по своей инициативе, без руководящего политического центра. Этот центр был в лице А. Ф. Керенского. В. В. Кожинов прямо пишет, что «Маниковский был близким сподвижником Керенского»{596}. Не случайно в октябре 1917 г. Керенский назначил Маниковского управляющим военным министерством.

    Нельзя также не коснуться и роли председателя правления «Общества Путиловский заводов» А. И. Путилова. К февралю 1917 г. Путилов, кроме председателя правления вышеуказанного общества, являлся директором Московско-Казанской железной дороги, председателем русского общества «СименсШуккерт» (ныне завод «Электросила»), председателем Русско-Балтийского судостроительного общества и председателем правления Русско-Азиатского банка. К 1917 г. этот банк имел 102 отделения в империи и 17 за рубежом. Его капитал равнялся 629 млн рублей.

    Между тем именно нечистоплотная деятельность Путилова стала одной из главных причин, по которой на военных частных заводах было введено государственное управление. По этому поводу О. Р. Айрапетов пишет: «Принимая одной рукой значительные авансы в качестве заводчика, Путилов присваивал их другой рукой в качестве банкира»{597}.

    Путилов был членом масонской ложи и был тесным образом связан с Бродвейской группой. Его представителем на Бродвее был Дж. М. Г. Грант{598}. Членом банковского консорциума являлся А. Л. Животовский, родной дядя Л. Б. Бронштейна (Троцкогопо материнской линии{599}. После февральской революции А. И. Путилов активно способствовал финансовым потокам сначала в поддержку А. Ф. Керенского, а затем и большевиков.

    В феврале 1917 г., за несколько дней до переворота, Петроградское охранное отделение сообщало, что в столице состоялось собрание, на котором присутствовало «40 высших членов финансового и промышленного мира»{600}. Собрание это проходило с участием представителей больших заграничных банков. «Финансисты и промышленники постановили почти единодушно, что в случае нового займа, они дадут деньги лишь народу, но откажут в этом нынешнему составу правительства»{601}.

    Напомним, речь идёт о займах, которые европейские и американские банки давали императорскому правительству для закупки вооружений. Следующий после февраля 1917 г. заём, так называемый «Заём Свободы», был предоставлен Временному правительству банкирами США 14 мая 1917 г.

    «Мирную» «голодную» демонстрацию нельзя было организовать без профессиональных руководителей. Ещё в 1912 году один из лидеров Бродвейской группы Герман Лёб призывал «посылать в Россию сотни наёмников-боевиков»{602}.

    Нельзя сбрасывать со счётов и участие германской агентуры в организации беспорядков. Немцам не меньше, чем Бродвейской группе, требовалось крушение России. Но очевидно, что одни немцы при существовании мощной системы русской контрразведки никогда бы не смогли бы организовать беспорядки такого масштаба.

    Таким образом, можно констатировать, что события февраля 1917 г. были целенаправленной подрывной акцией с целью свержения существующего строя, организованной группой лиц во главе с А. Ф. Керенским. Главной целью начавшихся беспорядков было вывести на первые роли Керенского и придать ему образ вождя революции.

    В своих воспоминаниях Керенский умалчивает, что он делал в первые дни революции. Он хочет представить дело так, словно включился в политическую борьбу лишь 27 февраля. Хотя тут же многозначительно замечает: «Сцена для последнего акта спектакля была уже давно готова»{603}.

    Керенский с самых первых дней Февраля был в эпицентре событий, он «оказался в своей тарелке, носился, повсюду произносил речи, не различая дня от ночи, не спал, не ел»{604}.

    Таким образом, 23 февраля 1917 г. неожиданно, как для думской оппозиции, так и для правительства, свою игру начала партия Уолл-стрита. В этой игре ей активно помогала партия «раскольничьей» оппозиции во главе с А. И. Гучковым, действовавшим через Центральный военно-промышленный комитет. Сотрудничество Гучкова и Керенского в февральские дни не вызывает сомнений. 26 февраля в доме 46 по Литейному проспекту Петрограда, где располагался ЦВПК, по разрешению А. И. Гучкова произошла встреча между «членами Государственной думы Керенским и Скобелевым» и руководителями социал-демократических рабочих ячеек на заводах и фабриках столицы{605}.

    Между тем правительство и Дума не замечали ни организованных групп боевиков, атакующих военные заводы, ни жертв среди полицейских. К вечеру город обезлюдел, и полиция сообщала, что «усилиями чинов полиции и воинских нарядов порядок повсеместно в столице был восстановлен»{606}.

    Но это было лишь затишье.

    24 февраля 1917 г. Пятница. Царская Ставка. Могилёв

    Первые известия о петроградских событиях дошли до Ставки вечером 24 февраля, весь день которого, судя по камер-фурьерскому журналу, прошёл в спокойном, размеренном ритме{607}.

    Однако в этот же день В. Н. Воейков получил тревожные сведения о событиях в Петрограде и стал настаивать, чтобы

    Государь скорее уехал из Ставки. Однако Император «на это возражал, что он должен пробыть дня три-четыре, и раньше вторника уезжать не хочет»{608}.

    Причины, по которым Император Николай II упорно не хотел уезжать из Ставки, сегодня непонятны. Но по всей вероятности, они были связаны с той целью приезда царя в Ставку, какая была изложена ему М. В. Алексеевым.

    О том, что не всё было спокойно в Ставке, сообщает и Д. Н. Дубенский, который пишет, что «уже с первых часов приезда туда Государя чувствовалась некоторая неуверенность в общей государственной жизни России»{609}.

    Об этом же свидетельствовал и полковник В. М. Пронин. Он вспоминал, что в Ставку из Петрограда 24 февраля «доходили слухи о могущих быть „крупных переменах наверху“ и даже о „дворцовом перевороте“»{610}.

    24 февраля Государь разговаривал с Государыней по телефону из своего кабинета, и Государыня сообщила, что «толпы рабочих требовали хлеба, и было несколько столкновений с полицией, но всё это сравнительно быстро успокоилось»{611}.

    Ни в дневнике Императора Николая II, ни в дневнике Императрицы Александры Феодоровны нет ни слова об этом телефонном разговоре. Но того же 24 февраля Императрица пишет Императору Николаю II письмо, в котором сообщает, что накануне 23 февраля «были беспорядки на Васильевском острове и на Невском, потому что бедняки брали приступом булочные. Они вдребезги разнесли Филиппова, и против них вызвали казаков. Всё это я узнала неофициально»{612}.

    Непонятно, зачем Императрице понадобилось повторять в письме информацию, которую она уже передала Государю по телефону.

    Переговоры царя и царицы по прямому проводу приобретают уникальный характер, так как информация, получаемая Государем от Императрицы, была из первых рук. Заметим также, что первые телеграммы о положении дел в Петрограде прибыли в Ставку только 25 февраля. Поэтому значение факта прямого разговора царя с царицей 24 февраля приобретает особое значение.

    24 февраля 1917. Петроград

    24 февраля, в пятницу, в Петрограде в забастовках приняло участие около 170 тысяч рабочих{613}.

    Нарастающее рабочее движение не волновало ни правительство, ни Думу. Совет министров, заседавший в те дни, даже не нашёл нужным обсудить на своём заседании проблему рабочих выступлений. Министры считали, что это дело полиции, а не политиков{614}.

    Военные власти были озабочены проблемой, каким образом довести до сведения населения, что хлеба в Петрограде достаточно. 24 февраля генерал С. С. Хабалов выпустил объявление, в котором извещал, что «недостатка хлеба в продаже не должно быть. Ржаная мука имеется в Петрограде в достаточном количестве. Подвоз этой муки идёт непрерывно»{615}.

    24 февраля генерал Хабалов принял депутации от мелких пекарен и мучных фабрикантов, которые говорили о проблемах хлебозаготовок. Хабалов принял весьма близко к сердцу эту проблему и весь день ею занимался. Драгоценное время для подавления мятежа в самом его начале было упущено.

    Дума также не дала рабочим выступлениям своей оценки. Лидеры думской оппозиции просто не знали, как реагировать на события, которые они не инициировали и которые они не контролировали. Ведь ещё накануне этих событий лидер «Прогрессивного блока» П. Н. Милюков вынужден был признать, что «Дума будет действовать словом и только словом»{616}. Прогрессивный блок не знал, присоединяться ли к рабочему движению или от него отмежеваться. Член Прогрессивного блока С. П. Мансырёв писал, что блок волнениям особенного значения не придавал. 24 февраля Мансырёв был на «заседании Общества помощи военнопленным». 26 февраля, т. е. «менее чем за 12 часов до революции, было мирное общее собрание членов Общества славянской взаимности, где читался годовой отчёт и происходили выборы совета. О событиях почти ни слова»{617}.

    24 февраля председатель Государственной думы М. В. Родзянко «утром объездил город, посетил Голицына и Беляева, которого просил организовать совещание для передачи продовольствия городу»{618}.

    Таким образом, «народные избранники», столько раз заверявшие общество в своей готовности взять на себя всю полноту ответственности за судьбу России, перед лицом первых признаков надвигающейся революции немедленно стушевались, робко оправдываясь, что события в Петрограде «не нарушают нормального хода жизни».

    Не Родзянко и Милюков первыми заговорили о свержении самодержавной власти, не они стали глашатаями наступившей революции, а Керенский и его левые подельники.

    К 11 часам утра на Невском проспекте образовалась громадная толпа, которая была рассеяна конной полицией. В течение дня на Невском проспекте появлялись толпы, их тоже приходилось разгонять нарядами полиции и конных частей.

    На Васильевском острове, образовавшаяся толпа до 5000 человек направилась к Среднему проспекту с пением: «Вставай, подымайся, рабочий народ»!

    В 18 ч у Петроградского Механического завода во время столкновения полиции с рабочими были ранены двое полицейских{619}.

    Ни войска, ни полиция нигде не применяли оружие. На Знаменской площади полиция была атакована градом ледышек под хохот казаков, которые бездействовали и кланялись толпе{620}.

    Ещё вечером 23 февраля генералу Хабалову было доложено, что казаки во всех случаях бездействуют. Причём объяснялось это бездействие отсутствием у казаков нагаек. Генерал Хабалов приказал отпустить из находящихся в его распоряжении сумм по 50 копеек на казака для заведения нагаек{621}.

    Но дело было, конечно, не в нагайках. Накануне беспорядков казаки дали сектантскую клятву большевику Бонч-Бруевичу «не стрелять в народ». Они эту клятву и выполняли: «кланялись» толпе и подмигивали работницам.

    24 февраля «мирное» требование «хлеба!» всё ещё главенствовало в требованиях толпы. Лишь иногда, пока робко и неуверенно, появляются требования политические: «Долой войну, долой правительство!» Причина этого понятна: те, кто организовал беспорядки, предпочитали до времени оставаться в тени. Оппозиция же считала выступления провокацией и ждала неминуемого подавления мятежа.

    25 февраля 1917 г. Суббота. Царская Ставка. Могилёв

    25 февраля отношение Императора Николая II к происходящим в Петрограде событиям кардинально меняется. Вечером Государь получил телеграмму от Императрицы Александры Феодоровны, в которой говорилось, что «совсем нехорошо в городе»{622}.

    По свидетельству генерала Д. Н. Дубенского, в Ставке «уже с утра стало известно, что волнения в Петрограде приняли угрожающие размеры»{623}.

    Тревожные сообщения стали поступать и от военных властей. Генерал С. С. Хабалов послал в Ставку наштаверху (то есть М. В. Алексееву) секретную шифрованную телеграмму, в которой он описал ход развития беспорядков{624}.

    В тот же день на имя дворцового коменданта В. Н. Воейкова поступила первая шифрованная телеграмма от А. Д. Протопопова, в которой он сообщал о «серьёзных беспорядках» на Знаменской площади Петрограда{625}.

    Получив телеграмму от Протопопова, В. Н. Воейков доложил изложенное в ней Государю и вновь убеждал его уехать из Ставки. «Но Государь продолжал настаивать на своём отъезде во вторник»{626}.

    А. А. Мордвинов вспоминал, что Государь 25 февраля «был спокоен и ровен, как всегда, хотя и очень задумчив, как всё последнее время»{627}.

    Д. Н. Дубенский также уверяет, что «Государь не всё знал — так как он был совершенно спокоен и никаких указаний не давал»{628}.

    Однако это неверно. Именно вечером 25 февраля Император Николай II направил генералу С. С. Хабалову телеграмму,

    в которой повелел «завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжёлое время войны с Германией и Австрией»{629}.

    Как пишет Г. М. Катков: «Телеграмма была составлена самим Государем и послана без консультаций с кем бы то ни было»{630}.

    Эта телеграмма С. С. Хабалова «сильно расстроила, так как вынуждала меня прибегать к расстрелам»{631}. Хабалов говорил, что царская телеграмма «меня хватила обухом… Я убит был — положительно убит!»{632}.

    Характерны слова и военного министра М. А. Беляева, сказанные им С. С. Хабалову: «Ужасное впечатление произведёт на наших союзников, когда разойдётся толпа и на Невском будут трупы»{633}.

    Таким образом, чёткое и недвусмысленное повеление Императора Николая II решительно подавить беспорядки в столице натолкнулось на безволие военных руководителей Петрограда, которые продолжали проводить время в бесплодных заседаниях, обсуждая проблему выпечки хлеба да сокрушаясь о том впечатлении, какое произведёт вид расстрелянных бунтовщиков на впечатлительных союзников.

    25 февраля 1917 г. Петроград

    25 февраля события в Петрограде из беспорядков переросли в вооружённое противостояние. Социалистические группировки открыто объявили о начале революции{634}.

    25 февраля петроградский комитет РСДРП выпустил прокламацию, в которой призывалось: «Все под красные знамена революции! Долой царскую монархию! Да здравствует 8-часовой рабочий день! Вся помещичья земля народу! Долой войну! Да здравствует братство рабочих всего мира! Да здравствует социалистический Интернационал!»{635}.

    Великий Князь Михаил Александрович записал в свой дневник, что «рабочие с красными флагами бросали в полицию ручные гранаты и бутылки, войскам пришлось стрелять»{636}.

    25 февраля уже бастовало 250 тыс. рабочих. На Выборгской стороне около 10 утра на Самсоньевском проспекте толпе в 600 человек перегородили путь сотня казаков и отряд конной полиции. Казаки самовольно удалились, бросив небольшой полицейский отряд. Толпа набросилась на полицейских. В результате тяжёлые увечья получил полицмейстер Шалфеев{637}.

    25 февраля отмечаются первые случаи неповиновения в воинских частях. Так, солдаты Лейб-гвардии Павловского полка отказались исполнить приказание командира батальона и нанесли ему смертельные ранения на Конюшенной площади. Зачинщики были арестованы{638}. Однако в ту же ночь они при странных обстоятельствах «бежали»{639}.

    В 15 часов на Знаменской площади, около памятника Императору Александру III, казачья сотня не дала отряду конной полиции разогнать мятежную толпу. Причём казак Фролов насмерть зарубил шашкой полицейского пристава ротмистра Крылова, пытавшегося вырвать красный флаг из рук манифестанта.

    У Казанского моста казаки отбили у полиции арестованных и ранили двух городовых.

    Между тем достаточно было твёрдой позиции войск, чтобы мятежников охватывала паника. Около 18 часов у городской думы на Невском проспекте революционные боевики стали стрелять из толпы по полиции и драгунам 9-го запасного кавалерийского полка. В ответ офицер спешил своих драгун и приказал дать залп по толпе. Несколько человек было убито, несколько ранено. Толпа разбежалась. Среди организаторов беспорядков «начали говорить, не пора ли всё кончать, так как войска переходят к решительным действиям. Говорили о необходимости кончать забастовку. К ночи Невский опустел. Была видна лишь полиция, разъезды жандармов, казаков, драгун»{640}.

    В городской думе вечером 25 февраля шло заседание, посвящённое продовольственному вопросу. Заседание это было превращено городскими депутатами в революционный митинг. Любопытен состав митингующих «революционеров»: сенатор С. В. Иванов, председатель финансовой комиссии петроградской думы генерал от инфантерии П. П. Дурново, профессор М. В. Бернацкий. О последнем достаточно сказать, что в сентябре 1917 года он станет министром финансов Временного правительства.

    Выступающие на заседании городской думы требовали немедленной отставки правительства, заявляли, что «не верят верховной власти». Вскоре накал страстей в городской думе достиг своего предела: на заседании появился А. Ф. Керенский.

    Под бурную овацию городских депутатов, генералов, сенаторов, профессоров Керенский властно взошёл на трибуну. Речь его была, как всегда, истерична, но никто не слушал, что он говорил, слушали, как он говорил. Керенский кричал «о преступном самодержавии», о его «безвинных жертвах». Тут же, кстати, к городской думе поднесли на носилках тела этих жертв, после чего «настроение достигло полного возбуждения»{641}.

    К ночи 25–26 февраля полицией и жандармерией было арестовано около 100 членов революционных организаций, в том числе 5 членов Петроградского комитета Российской социал-демократической партии и двое ранее не арестованных членов Рабочей группы.

    Заседание городской думы потребовало по телефону от генерала Балка немедленного освобождения арестованных, в том числе и авторов вышеуказанного воззвания. Вместо того чтобы воспользоваться ситуацией и арестовать главных зачинщиков, собравшихся в городской думе, в том числе и Керенского, Балк приказывает освободить некоторых арестованных.

    В 22 часа 25 февраля генерал С. С. Хабалов собрал командиров запасных батальонов и начальников участков военной охраны. Хабалов зачитал им телеграмму Государя и отдал приказ на 26 февраля: толпы неагрессивные разгонять кавалерией, толпы революционные после троекратного предупреждения — расстреливать.

    Около 23 часов 45 минут 25 февраля на казённой квартире председателя совета министров князя Н. Д. Голицына на Моховой улице, Д. 34, началось совещание министров. Впервые за время беспорядков совет министров обсуждал создавшееся положение{642}. Но и на этом заседании главным обсуждаемым вопросом было не подавление беспорядков, а взаимодействие с Государственной думой. Предлагалось её распустить. За это были министры внутренних дел А. Д. Протопопов, юстиции Н. А. Добровольский и обер-прокурор Святейшего синода Н. П. Раев. Все остальные министры были против роспуска Думы. Совет министров заигрывал с революцией так же, как это делали военные власти. Вместо выработки решительных мер по противодействию беспорядкам стали обсуждать возможность отставки Протопопова. Вызванный на заседание генерал Хабалов был настолько растерян и испуган, что даже забыл сообщить министрам о царской телеграмме. По докладу начальника директора департамента полиции А. Т. Васильева министры высказывали предложения подавить волнения силой и даже поднимали вопрос об осадном положении, но так и оставили его нерешённым. В конце концов Хабалов предложил опубликовать от своего имени и с утра расклеить по городу предупреждения, что любые сборища будут подавляться силой оружия. Совет с этим согласился. Около 4 часов утра 26 февраля министры разъехались по домам.

    26 февраля 1917 г. Воскресенье. Царская Ставка. Могилёв

    26 февраля Государь в 10 часов утра был на Божественной литургии. Д. Н. Дубенский утверждает, что литургию служил протопресвитер Георгий Шавельский. Между тем сам отец Георгий в своих мемуарах недвусмысленно сообщает, что он «вечером 25 февраля выехал из Ставки в Псков через ст. Дно. Поезд прибыл в Псков с огромным опозданием, около 9 час. веч. 26 февраля»{643}.

    Таким образом, Шавельский никак не мог служить 26 февраля Божественную литургию в Могилёве.

    26 февраля во второй половине дня Император Николай II получил телеграмму от генерала С. С. Хабалова, в которой тот сообщал, что в столице идут столкновения войск и полиции с демонстрантами, есть убитые и раненые.

    По каким-то неясным причинам Государь по-прежнему не хотел покидать Ставки. Осознание необходимости своего отъезда, с одной стороны, и необходимости оставаться в Ставке, с другой, были причиной мучительных раздумий царя. Видимо, нервное напряжение было настолько сильным, что во время литургии у Императора Николая II случился сердечный приступ{644}.

    В письме к Императрице 26 февраля Государь писал: «Сегодня утром во время службы я почувствовал мучительную боль в середине груди, продолжавшуюся 1 / 4 часа. Я едва выстоял, и лоб мой покрылся каплями пота. Я не понимаю, что это было, потому что сердцебиения у меня не было, но потом оно появилось, и прошло сразу, когда я встал на колени перед образом Пречистой Девы»{645}.

    Все мысли царя были вокруг событий в Петрограде. 26 февраля председатель совета министров князь Н. Д. Голицын воспользовался правом, данным ему накануне своего отъезда Государем, и издал за его подписью указ о прерывании занятий Государственной думы до апреля 1917 г.{646}

    Г. М. Катков пишет, что «нет никаких указаний на то, что Голицын испрашивал у Государя разрешения, чтобы воспользоваться документом. Ответственность за это решение целиком лежит на Голицыне и на совете министров»{647}.

    Решение о перерыве занятий Государственной думы в условиях февральских дней было не только бесполезным, но и вредным шагом. Тем более что поздно вечером того же дня Н. Д. Голицын объявил, что собирается подать в отставку. Этим князь давал руководителям Государственной думы возможность оправдывать невыполнение указа Императора коллапсом власти. О решении распустить Думу Н. Д. Голицын в тот же день телеграфировал Императору Николаю II{648}.

    Вечером 26 февраля председатель Государственной думы М. В. Родзянко сообщил царю телеграммой, что «положение серьёзное. Всякое промедление смерти подобно. Молю Бога, чтобы этот час ответственности не пал на Венценосца»{649}.

    Ещё позже того же 26 февраля от Родзянко была получена вторая телеграмма, в которой он писал о разрастании революции и просил Государя «безотлагательно призвать лицо, которому может верить вся страна и поручить ему составить правительство»{650}.

    Одновременно с посланной телеграммой Николаю II М. В. Родзянко направил телеграммы генералу М. В. Алексееву и главнокомандующим армиями Юго-Западного, Западного и Северного фронтов генералам А. А. Брусилову, А. Е. Эверту и Н. В. Рузскому. В этих телеграммах содержался тот же текст, что и в телеграмме царю, только в конце высказывалась просьба поддержать перед Государем просьбу Родзянко о введении ответственного министерства. Телеграммы заканчивались твёрдым убеждением, что «медлить больше нельзя. Промедление смерти подобно»{651}.

    В течение ночи и утра 27 февраля генералом М. В. Алексеевым были получены ответные телеграммы от главнокомандующих. В них «по верноподданному долгу и присяге» выражались просьбы Алексееву доложить Государю «что при наступившем грозном часе» другого выхода, кроме того что предлагает Родзянко, быть не может{652}.

    Эта телеграфная переписка Родзянко с генералами имела важное значение в истории февральского переворота. При помощи этих телеграмм Родзянко и генералы координировали свои действия в оказании давления на царя.

    В 21 час 20 минут Император Николай II послал телеграмму супруге, которая была ею получена вечером 26 февраля: «Её Величеству. Любовь моя! Спасибо за телеграммы. Уеду, как только улажу все необходимые здесь вопросы. Сплю хорошо. Да благословит вас всех Господь. Ники»{653}.

    Слова Государя о том, что он уедет, когда решит все необходимые здесь (то есть в Ставкевопросы, лишний раз доказывает, что эти вопросы не были связаны с планами весеннего наступления.

    26 февраля 1917 г. Петроград

    С утра 26 февраля, согласно приказу генерала С. С. Хабалова, войска в Петрограде заняли все посты. Главным образом, охранялись мосты и переправы. Тем не менее люди небольшими группами по льду переходили Неву и стекались к Невскому проспекту. Было воскресенье, никто не работал. Из-за порочного приказа Хабалова полиция была убрана из города и заменена войсками. Люди спокойно подходили к конным и пешим патрулям, разговаривали с солдатами. Никакой вражды друг к другу не чувствовалось. Тем не менее именно 26 февраля войска действовали против революции наиболее энергично.

    26 февраля в Петрограде бастовало 240 тысяч рабочих{654}. К полудню весь Невский был заполнен толпой с красными флагами, революционными лозунгами и поющей революционные песни{655}.

    В 3 часа пополудни революционная толпа возле Гостиного Двора двинулась по Невскому проспекту в сторону Знаменской площади. Дорогу ей пересекла учебная команда запасного батальона Павловского полка под командованием штабс-капитана Чистякова, пользовавшегося большим авторитетом у своих солдат. На предупредительные выстрелы толпа не реагировала, и Чистяков приказал открыть огонь на поражение. В этот момент с крыш был открыт огонь по солдатам, в затылок был убит ефрейтор. Озлобленные солдаты открыли беспорядочный огонь по толпе, среди которой было много убитых и раненых. Толпа была рассеяна.

    Не менее энергично действовала учебная команда Волынского полка под командованием капитана Квитницкого, защищавшего Знаменскую площадь{656}.

    На Знаменской площади было убито 40 бунтовщиков и один прапорщик Лейб-гвардии Павловского полка{657}.

    Донесения Охранного отделения сообщали, что «при рассеивании упорствующих демонстрантов, со стороны которых были неоднократно произведены в чинов полиции и войска выстрелы из револьверов, в 5 часов 20 минут у Гостиного Двора, спешенным отрядом 9-го Запасного кавалерийского полка и взводом Лейб-гвардии Преображенского полка был открыт по толпе демонстрантов огонь»{658}.

    В 16 часов дня произошёл инцидент в 4-м отряде учебной роты запасного батальона Лейб-гвардии Павловского полка, товарищи которой под командованием капитана Чистякова только что отличились на Невском проспекте. Пробравшиеся в казармы на Конюшенной площади неустановленные агитаторы, воспользовавшись отсутствием офицеров, сумели смутить несколько десятков человек, которые, забрав винтовки, толпой вышли на улицу, требуя прекратить кровопролитие. На Екатерининском канале эти солдаты вступили в перестрелку с конной полицией. В результате был убит один городовой и один ранен{659}. Потом солдаты вернулись в казармы. Через некоторое время в казармы прибыл полковник А. Н. Экстен, который стал стыдить солдат. Его речь произвела впечатление. При выходе из казарм, уже на улице, полковник Экстен был убит в спину неустановленным лицом. Прибывшие «преображенцы» окружили бунтовщиков и арестовали 19 из них, которых препроводили в Петропавловскую крепость.

    Несмотря на инцидент в Павловском полку, ситуация в городе 26 февраля в целом контролировалась правительством. Жёсткий отпор, данный войсковыми соединениями в центре Петрограда, а также известие о роспуске Думы возымели своё действие. В рядах заговорщиков чувствовалось смущение. Вечером 26 февраля в доме Елисеева на Невском проспекте состоялось совещание А. Ф. Керенского с представителями левых думских фракций и революционных группировок. Керенский предложил обсудить вопрос «о наилучшем использовании в революционных целях возникших беспорядков и дальнейшем планомерном руководительстве таковыми»{660}.

    Неожиданно для него участники совещания стали высказывать мнения, что революция не удалась и нужно заканчивать противостояние. Для Керенского это было большой неожиданностью. Весь вечер 26 февраля он находился в состоянии растерянности. Соратник Керенского В. Б. Станкевич вспоминал, что, придя вечером 26 февраля в Таврический дворец, он застал А. Ф. Керенского и Н. С. Чхеидзе в сильном волнении. «Чхеидзе всё время бегал из угла в угол. Я спросил кого-то из окружающих, где остальные члены Думы. Мне ответили, что разбежались, так как почувствовали, что дело плохо»{661}.

    Для думских революционеров дело действительно могло закончиться плохо. В случае если бы 27 февраля правительство и войска проявили бы такую же твердость, как и 26-го, революция была бы подавлена. А то, чем заканчивались для бунтовщиков военно-полевые суды, Керенский и Чхеидзе хорошо помнили по 1906 г.

    Организовав беспорядки в Петрограде, Керенский и Чхеидзе пытались устроить в России именно революцию. То есть по классической формуле: провокация с «голодными» рабочими, расстрел «мирной» демонстрации правительственными войсками, вооружённое «восстание», захват мостов, банков, телефонных станций, арест правительства. Цель переворота была однозначной — свержение монархии и провозглашение республики.

    Для Прогрессивного блока события февраля 1917 г. были неприятным сюрпризом. Государственная дума не руководила событиями с 23 по 26 февраля, и демонстрации проходили не под думскими лозунгами. Но к вечеру 26 февраля стало яс но, что революция Керенского потерпела поражение. Призывы «Долой самодержавие!» не нашли поддержки ни в армии, ни в народе, а главное, они не были политически осуществимы. Безволие властей, отсутствие единого командования, свободная революционная агитация в войсках посредством «братания» рабочих с солдатами привели к хаосу, создали опасную ситуацию для общественного порядка в столице. Но с точки зрения общегосударственного устройства Российской империи, с точки зрения монархического строя — события в Петрограде не представляли опасности. Возвращение в Петроград Императора Николая II или даже посылка им верных воинских частей восстановили бы порядок в столице в считаные часы. Для организаторов беспорядков нужно было придать перевороту какие-то легальные формы. Для этого нужно было вернуться под лозунги Государственной думы и выдвинуть на первую роль легального руководителя, пользующегося авторитетом в военной верхушке. Так на политической сцене вновь появился М. В. Родзянко с главным требованием Прогрессивного блока — Ответственного министерства. А. Ф. Керенский и его левые соратники предполагали использовать это старое требование лишь для направления революции в новое русло.

    Вечером 26 февраля М. В. Родзянко встретился с А. Ф. Керенским и Н. С. Чхеидзе в помещении Государственной думы. В. Б. Станкевич пишет, что «Родзянко говорил по прямому проводу с фронтами»{662}.

    Мы знаем, что именно в это время в Ставке были получены телеграммы Родзянко. Таким образом, можно считать, что вечером 26 февраля 1917 года переворот вступил в новую, «легальную», стадию, и главным действующим лицом, конечно, фиктивно и, конечно, временно, становится Родзянко. Ставка была готова подавить революцию Керенского, но не переворот Родзянко. Именно поэтому Керенский был вынужден пойти на союз с Родзянко, так как без его участия революция была бы неминуемо подавлена.

    Со своей стороны Родзянко и стоящий за ним Прогрессивный блок понимали, что они могут прийти к власти, воспользовавшись беспорядками, вызванными Керенским. Для этого надо было убедить князя Н. Д. Голицына обратиться к Государю с просьбой об отставке, а затем добиться от Государя «призвания лица, которому может верить вся страна, и поручить ему составить правительство». Конечно, таким лицом должен был быть сам Родзянко. Таким образом, 26 февраля 1917 г. Родзянко примкнул к революции и начал прикрывать её действия авторитетом Государственной думы. В своих мемуарах М. В. Родзянко этого не скрывал, признавая, что, «конечно, можно было бы Государственной думе отказаться от возглавления революции, но нельзя забывать создавшегося полного отсутствия власти и того, что при самоустранении Думы сразу наступила бы полная анархия»{663}.

    Начиная с 26 февраля М. В. Родзянко начал проявлять кипучую активность. Однако это была активность совсем иного рода, чем активность А. Ф. Керенского. Днём Родзянко бомбардировал звонками окончательно растерявшегося генерала С. С. Хабалова, спрашивая того, «зачем кровь», и доказывая, что бомбы в войска кидают городовые. Родзянко также звонил генералу Беляеву, предлагая ему разгонять толпы при помощи пожарных. (Вещь технически невозможная в 1917 г.)

    Ближе к вечеру М. В. Родзянко прибыл к князю Н. Д. Голицыну и стал предлагать ему уйти в отставку. Н. Д. Голицын отказался и показал М. В. Родзянко папку с текстом указа о прерывании занятий Государственной думы. Но тотчас же предложил Родзянко встретиться с лидерами фракций, чтобы «столковаться». Так, правительство, постоянно демонстрируя свою слабость и свою нерешительность, укрепляла позиции мятежников.

    М. В. Родзянко и Прогрессивный блок стремились привлечь честолюбивого генерала М. В. Алексеева присоединиться к перевороту. 26 февраля на совещании с членами императорского правительства в Мариинском дворце член Прогрессивного блока В. А. Маклаков выдвинул кандидатуру М. В. Алексеева на должность главы правительства с диктаторскими полномочиями{664}.

    Именно в ночь с 26 на 27 февраля генералитет Ставки активно включился в процесс свержения Императора Николая II с престола. Керенский много лет спустя после описываемых событий утверждал: «Русскую революцию сделали не революционные партии, а генералы». Керенский знал, что говорил.

    27 февраля 1917 г. Понедельник. Царская Ставка. Могилёв

    В понедельник утром 27 февраля утром Государь отправился по обыкновению в штаб, где, по свидетельству А. А. Мордвинова, «оставался чрезвычайно долго»{665}.

    Кстати, снова поразительное расхождение с царским дневником: «Был недолго у доклада»{666}.

    Утром 27 февраля генерал М. В. Алексеев сообщил Д. Н. Дубенскому, что ночью пришли известия из Петрограда: в столице «войска переходят на сторону восставшего народа»{667}.

    Во время доклада Алексеев передал Императору Николаю II телеграмму М. В. Родзянко, в которой тот требовал восстановить работу Думы и «немедленно призвать новую власть на началах, доложенных мною вашему величеству во вчерашней телеграмме»{668}.

    Известия из Петрограда тяжело подействовали на Государя, который 27 февраля был «заметно более сумрачен и очень мало разговорчив»{669}.

    27 февраля Император Николай II приказал генерал-адъютанту Н. И. Иванову двигаться на Петроград с преданным ему воинским отрядом Георгиевских кавалеров.

    Вечером 27 февраля генерала М. В. Алексеева вызвал по прямому проводу Великий Князь Михаил Александрович, которого весь вечер 27 февраля усиленно обрабатывал Родзянко{670}. Председатель Государственной думы убеждал Великого Князя подействовать на Государя и убедить его согласиться на Ответственное министерство. Родзянко даже предлагал Михаилу Александровичу совершить прямую измену своему державному брату и принять на себя верховную власть. Великий Князь Михаил Александрович от участия в подобном государственном перевороте отказался, но позвонить в Ставку согласился.

    Великий Князь просил М. В. Алексеева доложить Государю, что он считает необходимым роспуск совета министров и назначение во главе правительства лицо, пользующееся уважением в широких слоях населения, поручив ему составить кабинет по его усмотрению. По мнению Великого Князя, таким лицом мог бы стать князь Г. Е. Львов{671}.

    Император Николай II передал брату через М. В. Алексеева, что все мероприятия, касающиеся перемен в личном составе, царь откладывает до своего прибытия в Царское Село. Император Николай II уведомил Великого Князя, что в Петроград отправляются войска из четырёх пехотных и четырёх кавалерийских полков{672}.

    Генерал М. В. Алексеев, передав Великому Князю Михаилу Александровичу ответ Государя, поспешил добавить от себя, что полностью поддерживает необходимость назначения нового правительства{673}. Этими словами, предназначенными, конечно, не Михаилу Александровичу, а М. В. Родзянко, Алексеев продемонстрировал думцам свою готовность к сотрудничеству.

    Вслед в 22 ч 45 мин на имя Императора Николая II пришла телеграмма князя Н. Д. Голицына, в которой извещалось, что уличные беспорядки «сегодня приняли характер военного мятежа»{674}.

    Председатель Совета министров сообщал царю о введении в Петрограде осадного положения и умолял немедленно отправить в отставку всё правительство, в первую очередь министра внутренних дел А. Д. Протопопова. Князь Голицын просил назначить главою правительства лицо, «пользующееся доверием в стране». Из этой телеграммы видно, что Н. Д. Голицын находился под сильным влиянием Родзянко. Ответ Государя был жёстким. Император указал князю, что в столицу назначен новый военный начальник, а самому Голицыну «предоставлены все необходимые права по гражданскому правлению». Что касается перемен в личном составе правительства, то их Николай II считал «при данных обстоятельствах недопустимыми»{675}.

    Генералы М. В. Алексеев и А. С. Лукомский пытались воздействовать на Государя и убеждали его согласиться с предложениями Н. Д. Голицына{676}. Однако Император Николай II указал, что он своё решение не изменит, «а поэтому бесполезно мне докладывать ещё что-либо по этому вопросу»{677}.

    Около полуночи 27 февраля Император Николай II внезапно принял решение о своём отъезде из Ставки в Царское Село. Мотивы поспешности принятия Государем этого решения до сих пор не выяснены. До этого Император Николай II был категорически против отъезда из Могилёва. Даже 27 февраля, после получения угрожающих телеграмм М. В. Родзянко, С. С. Хабалова и М. А. Беляева, Государь, по свидетельству В. Н. Воейкова, «не хотел уезжать из Могилёва»{678}. Император Николай II планировал вернуться в Петроград 1 марта, что видно из его телеграммы Императрице от 27 февраля: «Её Величеству. Сердечно благодарю за письма. Выезжаю завтра в

    2.30. Конная гвардия получила приказание немедленно выступить из Нов [города] в город [Петроград]. Бог даст, беспорядки в войсках скоро будут прекращены. Всегда с тобой. Сердечный привет всем. Ники»{679}.

    Ещё в 20 ч 27 февраля Николай II приказал В. Н. Воейкову сообщить А. Д. Протопопову, что он прибудет в столицу «в среду 1 марта 3 час. 30 мин. дня»{680}.

    О том, что решение было принято Императором Николаем II внезапно, видно из воспоминаний лиц свиты. Так, А. А. Мордвинов вспоминал, что около 23 часов 30 минут 27 февраля он сообщил, что «на завтра утром назначено наше отбытие в Царское Село». Мордвинов отправился гостиницу, чтобы дать распоряжение прислуге готовить багаж к отъезду. Войдя в гостиницу, Мордвинов был изумлён, узнав, что прислуга уже знала об отъезде и была в полной готовности. Выяснилось, что за несколько минут до прихода Мордвинова «было передано по телефону извещение всем быть немедленно готовыми к отъезду, так как императорский поезд отойдёт не завтра утром, а сегодня же около 12 часов ночи. Было уже около половины двенадцатого»{681}.

    Генерал Д. Н. Дубенский вспоминал, что около 23 часов к нему зашёл барон В. Н. фон Штакельберг и «взволнованным голосом сказал: „Скорее собирайтесь. Мы сейчас уезжаем. Государь едет в Царское. Происходят такие события, что нельзя сказать, чем всё это кончится“»{682}.

    Принятие царём решения о немедленном отъезде обычно объясняется его волнением за свою семью, поводом для которого стал звонок в Ставку из Царского Села гофмаршала графа П. К. Бенкендорфа, сообщившего о грозящей Императрице и детям опасности. Эту версию в своих воспоминаниях поддерживают и В. Н. Воейков, и А. А. Мордвинов. В. Н. Воейков писал, что Государь категорически запретил вывозить семью из Царского Села, сказав при этом: «Ни в коем случае… Больных детей возить поездом… ни за что…»{683}.

    Однако сам граф Бенкендорф в своих мемуарах опровергал Воейкова. Граф писал, что утром 27 февраля ему пришло сообщение от военного министра генерала М. А. Беляева, что М. В. Родзянко предупредил министров, что Государыня находится в опасности и «должна немедленно уехать, так как никто не сможет к утру поручиться за её безопасность».

    П. К. Бенкендорф сообщил об этом в Могилёв В. Н. Воейкову и предложил просить Государя отдать распоряжение об отъезде Императрицы и находящихся с нею детей. «В ответ Император распорядился, чтобы поезд был готов, и просил передать Императрице, чтобы до утра она никому ничего об этом не говорила. Сам он уедет ночью в Царское Село и прибудет утром 1 марта». Бенкендорф передал повеление Государя генералу Беляеву. Бенкендорф далее пишет, что «всё было готово к отъезду на следующий день. Императрица приняла нас в 10 часов утром. Мы сообщили Её Величеству, что Император оставил Могилёв и ожидается в Царском следующим утром в 6 часов. Императрица сказала нам, что она ни в коем случае не согласна уезжать, не дождавшись Императора. Следовательно, было решено ждать прибытия Императора»{684}.

    Таким образом, из этих мемуаров графа П. К. Бенкендорфа видно, что инициатором отъезда семьи был Император Николай II. Причём, по свидетельству Бенкендорфа, царь, отдав тайный приказ вывезти супругу и детей из Царского Села 28 февраля, сам собирался прибыть в столицу 1 марта.

    Ясно, что главной целью возвращения Императора Николая II в Петроград была не безопасность семьи.

    Эмигрантский писатель В. Криворотов писал, что «было ошибкой думать, что Царь спешил в Царское Село исключительно из боязни за свою семью, жену и детей. Государь должен был сознавать, что его появление там, в центре пылающих страстей, не могло никоим образом защитить семью от распоясывавшейся толпы. Своим решением отправиться туда Царь хотел разрубить узел всеобщего трусливого бездействия»{685}.

    Скорее можно предположить, что поздно вечером 27 февраля Император Николай II осознал существование против него военного заговора в Могилёве. По словам генерала А. С. Лукомского, царь, «находясь в Могилёве, не чувствовал твёрдой опоры в своём начальнике штаба генерале Алексееве»{686}. Император решил любой ценой прорваться в Петроград, куда должны были подоспеть отправляемые им верные части с фронта.

    Как только генералитет Ставки узнал, что Николай II хочет немедленно уехать из Ставки, на него началось оказываться мощное давление, чтобы он не покидал Могилёва{687}.

    Поздно вечером генерал А. С. Лукомский отправился к генералу М. В. Алексееву и стал настаивать, чтобы тот пошёл к Государю и отговорил его от возвращения в Царское Село. Алексеев немедленно пошёл к царю, но тот твёрдо решил ехать{688}.

    В. Н. Воейков вспоминал, что, узнав от него о предстоящем отъезде царя, М. В. Алексеев с «хитрым выражением лица» и с «ехидной улыбкой» спросил: «А как же он поедет? Разве впереди поезда будет следовать целый батальон, чтобы очищать путь»{689}.

    В. Н. Воейков немедленно отправился к Государю и передал ему «загадочный разговор с Алексеевым», стараясь «разубедить Его Величество ехать при таких обстоятельствах», но «встретил со стороны Государя непоколебимое решение во что бы то ни стало вернуться в Царское Село»{690}.

    Император Николай II счёл нужным перед отъездом дезинформировать Алексеева, передав ему, что решил остаться в Могилёве. Это известие вызвало у генерала Алексеева удовлетворение. Но Государь, ничего не сообщив начальнику штаба, ночью выехал к императорскому поезду{691}.

    Генерал П. К. Кондзеровский вспоминал, что ночью 27 февраля он «ещё не спал, когда услышал сильный гул от быстрого движения нескольких автомобилей. Бросившись к окну, я увидел, что мимо, полным ходом, промчались по направлению к вокзалу царский автомобиль и за ним все машины со Свитой. Ясно, что Государь уезжал из Ставки. Какое-то жуткое впечатление произвел этот отъезд в глухую ночь»{692}.

    Не менее необычно-мрачное впечатление производил сам императорский поезд, который стоял у перрона вокзала «в полной темноте, без единого огня, с наглухо завешанными окнами»{693}. На перроне не было заметно и обычной охраны.

    По всему было видно, что отъезд Государя был поспешным и максимально законспирированным. Около 4 часов утра от Могилёва отошёл свитский поезд. Через час в темноту двинулся Собственный Его Императорского Величества поезд литера «А».

    В 5 ч 35 мин в Департамент полиции ушла телеграмма от полковника Еленского: «Государь Император благополучно отбыл пять утра вместо двух с половиною дня»{694}.

    27 февраля 1917 г. Петроград

    27 февраля утром правительством наконец-то был опубликован Указ о перерыве занятий Государственной думы. Однако правительством не было принято никаких мер, чтобы в Думу никого не пускали. С 9 часов утра Таврический дворец стал заполняться депутатами. Но никого из думских «вождей» видно не было. Депутат С. П. Мансырев вспоминал, что в Думе «не было ни одного сколько-нибудь значительного по руководящей роли: ни членов президиума, ни лидеров партий, ни даже главарей Прогрессивного блока»{695}.

    До собравшихся во дворце депутатов стали доходить ужасающие слухи о масштабах разыгравшихся в столице беспорядков.

    В 7 часов утра начался мятеж в двух учебных командах запасного батальона Лейб-гвардии Волынского полка. За день до событий две команды «волынцев» под командованием двадцатипятилетнего штабс-капитана И. С. Лашкевича 26 февраля проявили стойкость в отражении натиска революционной толпы на Знаменской площади. Отличился и старший фельдфебель первой роты Т. И. Кирпичников. Он выхватил из рук революционного боевика самодельную бомбу (гранату) и сдал её полицейским.

    Однако тот же Кирпичников в ночь с 26 на 27 февраля в казарме вёл агитацию среди солдат, убеждая их не подчиняться офицерам и не стрелять по толпе. В тёмной казарме Кирпичников был не один, а вместе с революционным агитатором{696}. Настроением солдат никто из офицеров не интересовался, их даже не было в казарме в эти тревожные дни.

    Около 7 часов утра штабс-капитан И. С. Лашкевич вышел перед построившейся первой ротой. Она приветствовала его, как обычно. Штабс-капитан произнёс перед ротой короткую речь, объяснил её задачи и прочитал телеграмму Государя. Тогда Т. И. Кирпичников заявил офицеру, что солдаты отказываются выходить на улицу. И. С. Лашкевич побледнел и вышел из казармы, но внезапно упал, убитый выстрелом в затылок. Убийство это было приписано Кирпичникову, из которого февралисты создали образ революционного героя. Он был произведён Временным правительством в унтер-офицеры, награждён генералом Л. И. Корниловым Георгиевским крестом. С Кирпичниковым спешили сфотографироваться французские и английские политические деятели. По всей видимости, Кирпичников не имел отношения к убийству штасб-капитана Лашкевича. В кровавые февральско-мартовские дни в Петрограде, Кронштадте и Гельсингфорсе было убито много талантливых офицеров, в том числе и старших. В их числе: командир запасного батальона Лейб-гвардии Павловского полка полковник А. Н. Экстен (убит 26 февраля), начальник учебной команды запасного батальона Лейб-гвардии Волынского полка штабс-капитан И. С. Лашкевич (убит 27 февраля), командир крейсера 1-го ранга капитан 1-го ранга М. И. Никольский (убит 28 февраля), главный командир Кронштадтского порта адмирал Р. Н. Вирен (убит 1 марта).

    Все они якобы были убиты в результате самосуда «возмущённых» солдат (матросов). Однако при внимательном изучении обстоятельств убийств этих офицеров выясняется, что большей частью этот самосуд был не более чем кровавой легендой, призванной скрыть убийства офицеров профессиональными боевиками. Эти профессиональные убийцы обычно стреляли в свою жертву из толпы военнослужащих, которых потом и считали причастными к убийству. Кроме того, в февральские дни в Петрограде и в зоне дислокации кораблей Балтийского флота действовали боевые группы, одетые в матросскую и офицерскую русскую форму. Тактика боевиков была понятной: таким образом солдатам и матросам отрезался путь назад, ибо после убийства офицеров они были уверены, что их расстреляют.

    Убийство штабс-капитана И. С. Лашкевича сыграло решающую роль в переходе солдат на сторону мятежников. «Солдаты, — писал Г. М. Катков, — внезапно почувствовали, что возврата им нет. С этого момента их судьба зависела от успеха мятежа, а успех этот мог быть обеспечен только в том случае, если к Волынскому полку немедленно присоединяться другие»{697}.

    Командование запасным батальоном Волынского полка пребывало в преступном бездействии. Восставших никто не арестовал, к ним даже никто из офицеров не вышел{698}.

    Командир батальона полковник Висковский бежал в неизвестном направлении. Офицеры разошлись. Солдаты, которые после убийства штабс-капитана Лашкевича находились в замешательстве, стали группироваться вокруг Кирпичникова. Взбунтовавшаяся команда «волынцев» двинулась к «преображенцам», из которых к ним присоединилась 4-я рота. Объединённый отряд отправился к «литовцам», по дороге убив полковника, ведавшего нестроевыми частями. Как вспоминал генерал К. И. Глобачёв: «К 12 часам дня взбунтовались и перешли на сторону рабочих четыре полка: Лейб-гвардии Волынский, Лейб-гвардии Преображенский, Лейб-гвардии Литовский и Сапёрный. Казармы всех этих четырёх частей были расположены в районе Таврического дворца, и эти части стали первым оплотом революционной цитадели»{699}.

    Это высказывание Глобачёва очень неточное. На самом деле речь шла не о вышеназванных гвардейских полках, а об их запасных батальонах, да и то об их учебных ротах. Кроме того, не приходится и говорить о том, что эти части сознательно «перешли на сторону рабочих». Скорее, речь шла о растерянности солдат, их страхом перед возможным наказанием и полным отсутствием их начальства, то есть офицеров. Вообще, как писал Г. М. Катков, «в этот решающий день, 27 февраля, поведение офицеров Петроградского гарнизона имело большие последствия»{700}.

    Редкие исключения убедительно доказывают, что, если бы офицеры проявили в февральские дни стойкость и мужество, мятеж был бы подавлен. 27 февраля командир Самокатного батальона полковник И. Н. Балкашин со своими солдатами целые сутки вёл успешный бой с бунтовщиками, не получая никакой поддержки. Утром 28 февраля полковник Балкашин обратился к штурмующей толпе с речью, в которой заявил, что его солдаты выполняли только свой долг. В этот момент он был убит опять-таки из толпы, и опять-таки «случайной» пулей.

    «Случай с Самокатным батальоном, — пишет Г. М. Катков, — показывает, что мог бы сделать решительный и пользующийся популярностью офицер»{701}.

    Это мнение подтверждается и действиями отряда офицера Лейб-гвардии Преображенского полка полковника А. П. Кутепова, который, прибыв с фронта в отпуск в Петроград, попал в водоворот революционных событий. Вызванный генералом Хабаловым, полковник Кутепов получил приказ «оцепить район от Литейного моста до Николаевского вокзала и все, что будет в этом районе, загнать к Неве и там привести в порядок»{702}.

    А. П. Кутепов проявил присущую ему смелость и энергию, несколько раз рассеивая революционные толпы, ведя уличные бои с мятежниками. Однако поставленная ему задача была внезапно Хабаловым изменена, Кутепову было приказано возвращаться к Зимнему дворцу. Тем временем кутеповский отряд, голодный и усталый, не был поддержан другими находившимися в Петрограде воинскими частями. Кутепов остался без связи со штабом, без какой-либо поддержки и был вынужден вечером распустить свой отряд. Несмотря на неудачу, полковник Кутепов проявил мужество, стойкость и верность присяге.

    Не соответствует действительности и утверждение К. И. Глобачёва, что взбунтовавшиеся «полки стали первым оплотом революционной цитадели». Никакой «цитадели» не было, точно так же как и «взбунтовавшихся полков». Об этом свидетельствовал один из организаторов заговора Д. С. Масловский (Мстиславский), который утверждал, что, «если бы в ночь с 27-го на 28-е противник мог бы подойти к Таврическому дворцу даже незначительными, но сохранившими строй и дисциплину силами, он взял бы Таврический с удара — наверняка защищаться нам было нечем»{703}.

    Между тем к праздношатающимся вооружённым солдатам присоединились рабочие, революционные боевики и просто погромщики. Толпа ворвалась в городскую тюрьму «Кресты», освободив всех заключённых. Преступники всех категорий влились в революционную толпу. Было подожжено здание окружного суда, причём толпа мешала прибывшей пожарной команде тушить здание. Адвокат Н. П. Карабческий вспоминал: «Городовых тем временем беспощадно убивали. Полицейские дома и участки брали штурмом и сжигали; с офицеров срывали ордена и погоны и обезоруживали их; протестовавших тут же убивали»{704}.

    В 16 ч в Мариинском дворце состоялось последнее заседание совета министров. Военный министр генерал М. А. Беляев потребовал от министра внутренних дел А. Д. Протопопова уйти в отставку, на что тот согласился. Протопопов был удручён, подавлен и даже выказывал желание покончить с собой. Так как Совет не имел права назначать или увольнять министров, и сам министр не имел право покинуть свой пост, это была исключительная прерогатива Императора, то князь Н. Д. Голицын рекомендовал Протопопову сказаться больным, с тем чтобы его заменил один из товарищей министра. Но это предложение повисло в воздухе. В 19 ч 33 мин М. А. Беляев от имени правительства отправил Государю телеграмму, в которой сообщил о введении в Петрограде осадного положения.

    На этом заседание правительства закончилось. Когда министры покидали дворец, пришло известие, что арестован и доставлен в Думу председатель Государственного совета И. Г. Щегловитов. Связь с Думой была прервана, и никакой информации о том, что там происходит, правительство не имело.

    События в Государственной думе в течение дня претерпели кардинальное изменение. В начале дня, получив Указ о роспуске, руководство Думы впало в панику. Нужно было либо подчиняться царскому указу, или его игнорировать. Второе означало официальное примыкание к революции. На это думское руководство пойти страшилось, но и бездействовать оно тоже не могло.

    Во втором часу дня в Таврическом дворце появился секретарь Государственной думы октябрист И. И. Дмитрюков. Он сообщил о телеграммах Родзянко царю с настойчивым требованием образования Ответственного министерства и об отсутствии ответа на них. Тем не менее Дмитрюков высказал мнение, что беспорядки будут скоро подавлены{705}.

    В этот момент в Думу приходят известия, что толпа взяла Арсенал, разграбила оружие и вооружилась им. Был разгромлен Окружной суд и освобождены заключённые, в том числе и уголовные, из тюрьмы «Кресты». Это сообщение вызвало у собравшихся депутатов полную растерянность: «Революции ждали почти все, но что она разразится теперь — не ожидал никто. Чувствовалась у всех совершенная неподготовленность к каким-либо действиям и совершенное отсутствие какого-либо плана»{706}.

    Только в 14 часов 30 минут в Таврическом дворце появились М. В. Родзянко, П. Н. Милюков, С. И. Шидловский. Они быстро прошли мимо депутатов на совещание старейшин. В четвертом часу М. В. Родзянко торжественно пригласил всех депутатов в зал на частное совещание, так как официально Дума была распущена и проводить заседания не имела права. А. Ф. Керенский попытался не подчиниться царскому указу и призывал к этому и других депутатов, дав электрический звонок для сбора в большой зал заседаний. Но Родзянко приказал отключить большой звонок. На частном совещании стали озвучиваться разные предложения. Н. В. Некрасов предлагал ехать к главе правительства князю Голицыну и предложить ему назначить популярного генерала, А. А. Поливанова или А. А. Маниковского, для подавления бунта. М. А. Караулов, наоборот, предлагал немедленно возглавить события, а не искать помощи у правительства. Потом выступил трудовик В. И. Дзюбинский, который первым высказал идею создания Думой комитета, наделённого неограниченными полномочиями для восстановления порядка.

    П. Н. Милюков возражал как Некрасову, так и Дзюбинскому, но лидер кадетов не окончил своей речи, как в зал вбежал ранее незаметно оттуда вышедший Керенский. В сильном возбуждении он стал кричать, что к Таврическому дворцу направляется огромная толпа, которая требует от Думы взять всю власть в свои руки. Керенский заявил, что он сможет толпу остановить. После этого он куда-то опять исчез. Вслед за ним стали быстро покидать здание Думы некоторые депутаты. Причём многие предпочли скрыться через окна.

    В такой обстановке М. В. Родзянко поставил вопрос о создании Временного комитета Государственной думы «для водворения порядка в столице и для связи с общественными организациями и учреждениями».

    Выбирали комитет уже немногие оставшиеся в зале депутаты под хорошо различаемые крики и бряцание винтовок из соседнего зала: в Таврический дворец хлынула толпа народа, многие из которого были вооружены. В состав комитета вошли М. В. Родзянко (председатель), П. Н. Милюков, Н. В. Некрасов, В. А. Ржевский, В. В. Шульгин, М. А. Караулов, А. И. Коновалов, А. Ф. Керенский, Н. С. Чхеидзе.

    Пока шли выборы комитета, во дворце творились бесчинства: ворвавшаяся толпа смяла караул и убила его начальника, заняв все помещения Государственной думы. Почти все депутаты бежали. Но некоторые из них, «Керенский, Чхеидзе и другие, были родственны этой нахлынувшей толпе. Только они нашли общий язык с ней, только они не боялись говорить с ней»{707}.

    Большинство депутатов не знало, что весь этот «поход революционного народа» в Государственную думу был организован Керенским и его союзниками. Керенский действовал через своих сподвижников по Трудовой фракции: секретаря трудовиков В. Б. Станкевича, который в годы войны закончил военное училище и служил военным инженером, М. Н. Петрова, М. Н. Березина, В. И. Чарнолусского и других{708}. Станкевич писал, что непосредственно перед 27 февраля 1917 г. он разговаривал с М. Н. Петровым, который «стал говорить о необходимости военного выступления против правительства». Именно Петров предложил Станкевичу «собрать офицеров и убедить их подписать резолюцию о подчинении батальона Государственной думе».

    Весьма интересна роль в организации захвата Таврического дворца руководства Центрального военно-промышленного комитета, который выдвигал в «диктаторы» фигуру генерала А. А. Маниковского{709}.

    Один из организаторов захвата Таврического дворца В. И. Чарнолусский потребовал от Родзянко «немедленно низложить с престола династию Романовых, исключить из состава Государственной думы всех депутатов правее кадетов и взять власть в руки Думы»{710}.

    А. Ф. Керенский не только вошел во Временный комитет Государственной думы, но и вместе со своим революционным штабом, который называли «штабом Керенского», вошёл в военную комиссию ВКГД, возглавляемую А. И. Гучковым. В «штаб Керенского» входили: С. Д. Мстиславский (Масловский), В. Н. Филипповский, П. И. Пальчинский. Именно «штаб Керенского» организовал захват важнейших стратегических объектов города и начал аресты министров Императорского правительства. По существу 27 февраля 1917 г. состоялось своеобразное революционное 18 е брюмера Александра Керенского и фактическое исчезновение Государственной думы Российской империи из политической жизни.

    Вечером 27 февраля Керенский ещё больше закрепил своё положение, войдя в состав только что образовавшегося Временного исполнительного комитета совета рабочих депутатов, который немедленно встал в оппозицию Временному комитету Государственной думы. Совет расположился там же, где и Комитет, в Таврическом дворце.

    Керенский распоряжался в здании Государственной Думы на правах хозяина. Б. Г. Сергиев вспоминал, что уже около 16 часов дня Керенский сидел в Полуциркульном зале, где и отдавал распоряжения{711}.

    Стремительность событий, происшедших 27 февраля и вознёсших на гребень волны Керенского и его сторонников, повергли Прогрессивный блок в состоянии шока. События развивались совсем не по тому сценарию, который они так долго вырабатывали в 1915–1916 гг., сидя в своих уютных кабинетах. Ведь заговорщики планировали переворот, при котором у власти окажутся они, а не присяжный поверенный Керенский. Кроме того, в их планах было сохранение монархической формы правления, которая делала их приход к власти как бы легитимным. Будущий комиссар временного правительства А. А. Бубликов писал, что в те дни «ни один ответственный политический деятель, даже такой, как лидер октябристов А. И. Гучков, лично почти физически не переваривавший Николая II, не заходил в своих желаниях дальше мечтаний о персональном низложении Николая, чтобы в период регентства Михаила над несовершеннолетним Алексеем попытаться создать в России нечто аналогичное английскому государственному строю с царём, царствующим, но не управляющим»{712}.

    У руководства Временного комитета (ВКГД) было две возможности остаться у власти и оттеснить от неё Керенского. Первое: добиться от Великого Князя Михаила Александровича согласия стать регентом и утверждение им в качестве регента нового правительства во главе с М. В. Родзянко или князем Г. Е. Львовым. Второе: попробовать добиться от великого князя убедить Государя поручить М. В. Родзянко или Г. Е. Львову сформировать новое правительство.

    27 февраля во второй половине дня Родзянко позвонил Великому Князю Михаилу Александровичу в Гатчину и попросил его спешно приехать в Петроград. Правда, не исключено, что Родзянко действовал в этом вопросе в согласии с Керенским. Для Керенского приезд Великого Князя, потенциального регента, в подконтрольный революционерам Петроград был выгоден. Здесь было намного легче его изолировать, чем в далёкой Гатчине.

    Михаил Александрович прибыл в столицу около 18 ч. вечера 27 февраля. Вместе с М. В. Родзянко он отправился в Мариинский дворец на заседание императорского правительства. Между тем А. Д. Протопопов убеждал министров немедленно арестовать Родзянко, так как он, по оперативным данным Протопопова, действовал на стороне революции{713}.

    В правительстве этим предупреждениям А. Д. Протопопова не вняли, и около 20 ч вечера в Совет министров приехали Великий Князь Михаил Александрович и М. В. Родзянко. Князь Н. Д. Голицын, М. В. Родзянко обсуждали с Великим Князем текст, который Михаил Александрович должен был передать Государю. Князь Голицын, военный министр генерал Беляев и Великий Князь согласились с политическими требованиями Родзянко об Ответственном министерстве. На следующий день, 28 марта, почти все министры Императорского правительства будут арестованы «штабом Керенского».

    В. М. Хрусталёв приводит материалы Российского зарубежного исторического архива, в которых сообщается об имевших место вечером 27 февраля в Мариинском дворце переговорах между представителями ВКГД и Великим Князем Михаилом Александровичем{714}. Эти переговоры шли одновременно с заседанием правительства.

    Со стороны Временного комитета на переговорах присутствовали М. В. Родзянко, Н. В. Некрасов, И. И. Дмитрюков и Н. В. Савич. В своих воспоминаниях министр торговли и промышленности императорского правительства князь В. Н. Шаховской вспоминает, что тогда же он видел во дворце «сияющую фигуру Гучкова»{715}.

    Депутаты предложили Великому Князю принять на себя всю власть до возвращения из Ставки Императора Николая II. Цель членов ВКГД была ясна: любым путём не допустить возвращения Государя.

    Члены Комитета настойчиво убеждали Михаила Александровича взять власть в свои руки. Михаил Александрович от захвата власти отказался и заявил, что желает переговорить с князем Н. Д. Голицыным. Происходившее в это время заседание Совета министров было прервано, и князь Н. Д. Голицын встретился с Михаилом Александровичем. Однако Родзянко не дал им переговорить наедине и присутствовал при их разговоре. Родзянко начал требовать от Голицына немедленной отставки и передачи власти ВКГД. Голицын ответил, что подал Государю телеграмму с прошением об отставке, но пока не придёт ответ царя, он власть передавать никому не имеет права. На что Родзянко с угрозой сказал Голицыну, что он и все министры будут скоро арестованы{716}.

    Пока Родзянко переговаривался с Голицыным на заседании Совета министров в Мариинском дворце, Керенский направил туда броневики с целью запугать правительство и заставить его передать власть ВКГД.

    По окончании своей беседы с князем Голицыным Великий Князь вернулся в комнату, где находились члены Государственной думы, которые стали настойчиво требовать от Михаила Александровича принятия на себя регентства и согласия с отстранением Императора Николая II от власти. На что Великий Князь Михаил Александрович заявил, что без согласия Государя он этого сделать не может{717}.

    Около 21 ч, согласно протоколу, «Великий Князь Михаил Александрович изъявил согласие на предложение, сделанное ему делегацией от Государственной думы, принять на себя власть в том случае, если по ходу событий это окажется совершенно необходимым»{718}.

    Об этом своём согласии Великий Князь Михаил Александрович не записал ни в своём дневнике, чья подлинность, впрочем, вызывает большие сомнения, не высказал в телеграфном разговоре с Государем.

    Глава 3 Император Николай II по пути в Петроград. 28 февраля — 1 марта 1917 г

    Ночь 28 февраля 1917 г. Собственный Его Императорского Величества поезд

    Император Николай II, прибыв ночью в свой поезд, тотчас принял генерал-адъютанта Н. И. Иванова, которого царь долго инструктировал по поводу его миссии в Петрограде. Камер-фурьерский журнал от 28 февраля 1917 г. сообщает, что Государь принимал Иванова с 2 ч 10 мин ночи до 5 ч. утра, когда «императорский поезд отбыл со станции „Могилёв“ в Царское Село»{719}.

    Подробности разговора Государя с Н. И. Ивановым остаются неизвестными. Д. Н. Дубенский пишет со слов Иванова, что Император Николай II излил душу генералу и сказал: «Я берёг не самодержавную власть, а Россию. Я не убеждён, что перемена формы правления даст спокойствие и счастье народу»{720}.

    9 апреля 1917 г. генерал Н. И. Иванов, будучи арестованным Временным правительством, в письме к А. И. Гучкову уверял, что он, Иванов, «царизмом заражён быть не мог и не был», а отправлялся 28 февраля в Петроград, не будучи «руководим заботою о каких-либо личных или фамильных интересах Царя»{721}.

    Описываемый Д. Н. Дубенским в сусальных тонах разговор Государя с Н. И. Ивановым крайне сомнителен. По общим оценкам, Император Николай II с посторонними людьми был человеком замкнутым. А. Д. Протопопов вспоминал, что царь «ужасно мало говорил. Он был очень мил, любезен. Но про дела никогда не говорил сам. Он скажет: „да“, „так“, „я думаю“. Он очень был осторожный на слова человек, очень осторожный»{722}.

    Кроме того, Император Николай II до конца даже в Пскове отказывался обсуждать возможность введения парламентского строя в России. Тем более представляется странным, что он стал обсуждать этот вопрос с Н. И. Ивановым. Генерал Иванов в своём письме к Гучкову пояснял, что из разговора с Государем он понял, что тот «решил перейти к управлению отечеством при посредстве министерства доверия»{723}.

    Г. М. Катков писал, что после февральского переворота Н. И. Иванову было важно «оправдать свою миссию и рассеять подозрение, что она была направлена против Государственной думы»{724}.

    Но кое-что касательно целей и задач, поставленных Государем перед Ивановым, можно узнать из письма последнего к Гучкову. «Николай II, — писал Н. И. Иванов, — приказал мне передать генералу Алексееву его, Николая II, „приказание“ сообщить председателю совета министров о том, чтобы все министры исполняли требования главнокомандующего войсками Петроградского военного округа беспрекословно»{725}.

    В этом и заключалась главная задача экспедиции Н. И. Иванова: в Петроград должен был прибыть не просто очередной военный, а генерал-адъютант царя, которому должны были подчиняться все, в том числе и министры. При этом Император Николай II был далёк от мысли, что батальон Георгиевских кавалеров, в количестве 800 человек, который следовал с Ивановым, сможет подавить петроградский бунт. Задачи батальона были другими: он должен был взять под охрану Царское Село{726}.

    Кроме того, генерал Иванов и его батальон должны были охранять Государя по его прибытии в Царское Село. Подавлять мятеж должны были войска, снятые с фронта, которые были обязаны послать с разных фронтов главнокомандующие. Таким образом, от генерала Н. И. Иванова требовалось в первую очередь обеспечить наличие в столице законной власти и безопасность приезда Императора в Царское Село.

    Однако поезд с Ивановым и его Георгиевским батальоном вышли из Могилёва «лишь в час дня 28 февраля, через семнадцать часов после того, как Государь отдал своё распоряжение. Ставка не торопилась»{727}.

    Сам Н. И. Иванов объяснял свой столь поздний отъезд нежеланием «нарушать военного графика»{728}. Длительная задержка отправки отряда генерала Иванова привела к тому, что Император Николай II оказался в пути без военной поддержки.

    28 февраля 1917 г. Вторник. Собственный Его Императорского Величества поезд

    Первой странностью возвращения Государя в из Ставки в Царское Село является избранный маршрут следования. В отличие от предыдущих он был не напечатан на толстом картоне, а лишь наскоро написан на клочке бумаги, что лишний раз подтверждает поспешность и внезапность отъезда{729}.

    По поводу маршрута генерал А. И. Спиридович писал: «Прямое, кратчайшее расстояние от Могилёва до Царского Села по Московско-Виндаво-Рыбинской дороге — 759 вёрст. Но соглашением инспектора императорских поездов Ежова и дворцовым комендантом для Государя был установлен Могилёв — Орша — Вязьма — Лихославль — Тосно — Гатчина — Царское Село, протяжённостью около 950 вёрст, захватывающий пять различных дорог. Почему выбрали более длинный маршрут, когда, казалось бы, надо было спешить добраться до Царского Села, — неизвестно»{730}.

    Г. М. Катков склонялся к тому, что маршрут был увеличен из-за того, что Император хотел, чтобы генерал Иванов и Георгиевский батальон прибыли бы в Царское Село обязательно раньше него. Поэтому императорские поезда, «чтобы не мешать движению на прямом пути из Могилёва на Петроград, должны были идти длинным окружным путём»{731}.

    Как следует из дневника Императора Николая II, 28 февраля он встал в 10 часов утра{732}. За утренним кофе полковник А. А. Мордвинов заметил, что Государь «был более бледный, чем обыкновенно, но спокойный, приветливый, как всегда. Разговор был очень неоживлён и касался самых обыденных вещей»{733}.

    По свидетельствам сопровождавших Государя лиц, всё в эту поездку было как всегда. На станциях присутствовали железнодорожное начальство, жандармы, охрана. Все отдавали честь царскому поезду. На одной из станции стоял следовавший на фронт встречный эшелона. Солдаты выбегали из вагонов и строились вдоль них, другие бежали вслед императорскому поезду. А. А. Мордвинов писал: «Его Величество встал из-за стола и подошёл к окну. Звуки гимна и громовое „ура“ раздались с платформы при виде Государя»{734}.

    Однако утверждения, что всё в поездке было как обычно, не вполне соответствуют действительности. Д. Н. Дубенский и А. А. Мордвинов свидетельствуют, что в императорские поезда не подавались, как бывало раньше, агентские телеграммы, «и мы не знали, что делается в Петрограде». Возникает вопрос: почему не подавались эти телеграммы? Ответ на это мы находим в воспоминаниях полковника Мордвинова. Он пишет, правда, уже о событиях 4 марта, происшедших после «отречения», когда Государь был доставлен в Могилёв.

    По свидетельству А. А. Мордвинова, Государю по-прежнему не подавали агентских телеграмм. «Днём на мой вопрос по поводу этого обстоятельства кто-то из офицеров штаба ответил, что это делается нарочно, по приказанию начальника штаба, так как известия из Петрограда настолько тягостны, а выражения и слова настолько возмутительны, что генерал Алексеев не решался ими волновать Государя»{735}.

    Не вызывает сомнений, что если генерал М. В. Алексеев так «заботился» о Государе 4 марта, то он мог проявлять эту «заботу» и 28 февраля. Так как все телеграммы из Петрограда на имя Государя сначала попадали в Ставку и только затем передавались Дворцовому коменданту, то можно быть уверенным, что М. В. Алексеев имел полную возможность самому решать, какие из них передавать царю, а какие — нет. Так же перехватывались и телеграммы Государя, отправляемые из поезда. Таким образом, можно утверждать, что уже 28 февраля Император Николай II находился в информационной блокаде.

    Эта блокада была создана Ставкой, с одной стороны, и революционным правительством, с другой.

    После проследования Орши, в 13 ч 59 мин, была получена телеграмма от военного министра генерала М. А. Беляева. В ней министр сообщал, что «мятежники заняли Мариинский дворец. Благодаря случайно услышанному разговору, там теперь члены революционного правительства»{736}.

    Затем Государю вручили телеграмму от выборных членов Государственного совета. Члены Государственного совета обращались к монарху «в сознании грозной опасности, надвинувшейся на родину». В телеграмме утверждалось, что «дальнейшее пребывание настоящего правительства у власти означает полное крушение законного порядка и влечет за собою неизбежное поражение на войне, гибель Династии и величайшие бедствия для России».

    Члены совета настаивали на «решительном изменении Вашим Императорским Величеством направления внутренней политики», введении народного представительства, а также предлагали «немедленный созыв законодательных палат, отставку нынешнего совета министров и поручение лицу, заслуживающему всенародного доверия, представить Вам, Государь, на утверждение список нового кабинета, способного управлять страною в полном согласии с народным представительством»{737}.

    По существу изложенные в телеграмме требования были требованиями Прогрессивного блока и кадетской оппозиции. В. Н. Воейков, попросивший разрешения войти в царский кабинет, застал Императора Николая II в раздумье с телеграммой в руках.

    В 15 ч императорский поезд прибыл в Вязьму, и Государь послал Императрице Александре Феодоровне телеграмму, в которой сообщил, что «м ного войск послано с фронта»{738}. Эту телеграмму Государыня не получила.

    В 18 ч императорский поезд прибыл на станцию Ржев. Государь несколько минут гулял по платформе.

    Вслед за телеграммой членов Государственного совета, В. Н. Воейков доложил Императору Николаю II новую телеграмму от военного министра М. А. Беляева, который сообщал, что «положение по-прежнему тревожное. Мятежники овладели во всех частях города важнейшими учреждениями. Войска из-за утомления, а также под влиянием пропаганды бросают оружие и переходят на сторону мятежников». Беляев выражал убеждённость, что крайне желательно «скорейшее прибытие войск, так как до прибытия надёжной вооружённой силы мятеж и беспорядки будут только увеличиваться»{739}.

    Тем временем в свитском поезде литера «Б» после 16 ч. узнали, что в Петрограде образовано новое революционное правительство и что императорское правительство свергнуто. Об этом оповещал в своей телеграмме «комиссар путей сообщения», член Государственной думы А. А. Бубликов. Кроме того, была получена телеграмма то ли от поручика, то ли от сотника Грекова, который объявлял себя комендантом станции Петроград и приказывал направить литерные поезда не в Царское Село, а непосредственно в мятежную столицу.

    Эти сообщения отражали события в Петрограде. 28 февраля 1917 г. к вечеру при попустительстве Ставки свой контроль над железными дорогами провозгласил ВКГД в лице А. А. Бубликова, который объявил об этом в своей известной телеграмме.

    Что же касается телеграммы К. Ф. Грекова, то она была прочитана генералом А. С. Лукомским начальнику штаба Западного фронта генерал-лейтенанту М. Ф. Квецинскому по прямому проводу ночью 1 марта. В этой телеграмме не было ни слова ни о литерных поездах, ни о том, что их нужно направлять в Петроград, а не в Царское Село{740}.

    В 21 ч 27 мин императорский поезд прибыл на станцию Лихославль. Здесь поезда переходили на Николаевскую железную дорогу. Поезд был встречен начальником дороги и начальником жандармского полицейского управления генералом П. И. Фурса. П. И. Фурса доложил В. Н. Воейкову, что, согласно слухам, революционеры заняли Тосно. Кроме того, Фурса доложил о событиях в Петрограде и о телеграмме Бубликова железнодорожникам. Из Лихославля Государь направил Императрице телеграмму, в которой выразило надежду «завтра утром быть дома»{741}.

    Императорский поезд двинулся дальше. Тем временем свитский поезд, который шёл впереди собственного, достиг Вышнего Волочка. Там лица свиты обсуждали маршрут дальнейшего движения поездов в связи с требованиями Грекова отправить литерные поезда в Петроград, а не в Царское Село. Генерал Д. Н. Дубенский высказал мысль, что «ехать далее не следует». Д. Н. Дубенский предложил «через Бологое направиться в Псков, где находится штаб Северного фронта, там генерал-адъютант Рузский, есть близко войска». В древнем тихом Пскове, по мнению Дубенского, «Его Величество спокойно может пробыть и определить создавшиеся обстоятельства и выяснить обстановку»{742}.

    Это предложение Д. Н. Дубенского весьма странно. Ещё более выглядит утверждение генерала о том, что совещание лиц свиты согласилось с этим предложением. Никто даже не попытался узнать, насколько телеграмма Грекова серьёзна, насколько революционеры действительно контролируют железные дороги. Предложить Государю в столь ответственный момент, когда решалась судьба России и династии, отправиться в «тихий Псков» и там «спокойно пребывать и оценивать обстановку» мог только либо очень недалёкий человек, либо человек, сознательно стремящейся направить царя в изоляцию.

    Как видно из воспоминаний генерала А. И. Спиридовича, совещание в свитском поезде приняло другое решение. Комендант императорских поездов подполковник Г. А. фон Таль «собрал совещание высших чинов, ехавших в поезде. По результатам обмена мнений Таль написал донесение Дворцовому коменданту: „По слухам получено распоряжение направлять литерные поезда из Тосно на Николаевский вокзал. Если действительно проезд на Гатчину будет закрыт, решили остановить поезд в Тосно. Прошу передать Ваши распоряжения в Малую Вишеру“»{743}.

    Таль верно оценивал телеграмму Грекова как «слухи» и не собирался следовать в «тихий Псков». Таким образом, идея отправиться в Псков всецело принадлежала генералу Д. Н. Дубенскому. Именно Д. Н. Дубенский написал письмо лейб-хирургу С. П. Фёдорову, следовавшему вместе с Государем, и передал его через какого-то офицера. В письме Дубенский писал: «Дорогой Сергей Петрович, дальше Тосно поезда не пойдут. По моему глубокому убеждению, Его Величеству из Бологого надо повернуть на Псков (320 вёрсти там, опираясь на фронт генерал-адъютанта Рузского, начать действовать против Петрограда. Там, в Пскове, скорее можно отдать распоряжение о составе отряда для отправки в Петроград. Псков — старый губернский город. Население его не взволновано. Оттуда можно лучше помочь Царской Семье. В Тосно Его Величество может подвергнуться опасности. Пишу Вам всё это, считая невозможным скрыть, мне кажется, эту мысль, которая может помочь делу спасения Государя, его Семьи. Если мою мысль не одобряете — разорвите записку»{744}.

    Последняя фраза доказывает, что действия Дубенского были не результатом «постановления» совещания в свитском поезде, а результатом самочинной деятельности Дубенского, которую он не хотел предавать огласке. Если вычленить из этого письма ключевые фразы, то получится следующее: «Дальше Тосно поезда не пойдут. Надо повернуть на Псков. Разорвите записку».

    Если учесть, что Д. Н. Дубенский предлагал направить императорский поезд к генералу Н. В. Рузскому, к которому, по словам А. А. Мордвинова, «Его Величество, как и все мы», относился с очень малой степенью доверия, то действия Д. Н. Дубенского нельзя трактовать иначе как враждебные по отношению к Императору Николаю II.

    Здесь необходимо отметить ещё одно обстоятельство: это адресат, кому Дубенский направил своё письмо, лейб-хирург Императора, выдающийся врач профессор С. П. Фёдоров. Почему-то этот врач во время трагических событий последних дней царствования Императора Николая II постоянно оказывался в их эпицентре. Причём его деятельность не имела ничего общего с врачебной. Именно у С. П. Фёдорова постоянно собирались члены свиты, которые постоянно с ним советовались, именно С. П. Фёдоров способствовал назначению царём генерала Н. И. Иванова, именно через Фёдорова

    Императору передавались какие-то предложения. Такое впечатление, что этот человек играл роль связника. Во всяком случае, поведение С. П. Фёдорова никак нельзя назвать верноподданническим. А. А. Бубликов вспоминал, что когда он приехал 8 марта в Могилёв объявить об аресте Государя, то имел встречу с С. П. Фёдоровым, который излагал ему какие-то сведения от иностранных агентов. Сведения эти были настолько важны, что А. А. Бубликов повёз С. П. Фёдорова к М. В. Родзянко в Петроград. Там, в Таврическом дворце, ожидая приёма председателя Государственной думы, Фёдоров зашёл в уборную и выцарапал со своих погон вензель Императора{745}.

    В 23 часа, когда императорский поезд прибыл в Вышний Волочёк, В. Н. Воейков получил донесение коменданта императорских поездов подполковника Г. А. фон Таля с предложением остановиться в Тосно. Воейков доложил об этом Императору Николаю II. После доклада у Государя Воейков направил Талю следующую телеграмму: «Настоять на движении в Царское Село».

    Эта телеграмма была получена в Бологом подполковником Талем. «Всех нас удивил этот ответ, — пишет Д. Н. Дубенский, — некоторые из нас даже настаивали, чтобы задержаться в Бологом до подхода собственного поезда и ещё раз переговорить с Дворцовым комендантом, но в конце концов решили ехать дальше»{746}.

    Через некоторое время свитский поезд прибыл в Малую Вишеру. В Малой Вишере к генералу С. А. Цабелю явился офицер Железнодорожного полка Герлях и доложил, что станции Любань и Тосно заняты революционными войсками. Генерал Дубенский писал, что офицер сообщил, что в Любани находятся мятежные роты Лейб-гвардии Литовского полка с пулемётами, что люди этой роты в Любани уже сняли с постов людей Железнодорожного полка. Герлях рассказал, что он едва сумел уехать из Любани на дрезине, чтобы доложить об опасности.

    Факты, изложенные Герляхом, не соответствовали действительности. На самом деле в Любани какие-то случайные запасные части разгромили вокзальный ресторан Байрашева{747}.

    Случайным, по его утверждению, свидетелем этого стал С. П. Мельгунов{748}. Беспорядки были быстро пресечены, и никаких «революционных войск» в Любани не было{749}.

    Снова никакой попытки проверить эти сведения или хотя бы связаться по телефону с Любанью лицами свиты предпринято не было. Они приняли решение ожидать в Малой Вишере «подхода „собственного поезда“ для доклада полученных известий Его Величеству»{750}.

    Собственный императорский поезд подошёл к Малой Вишере в 2 часа ночи. Почти все в нём спали. А. А. Мордвинов не спал, он ждал прибытия в Малую Вишеру, так как по его словам: «надеялся увидать губернатора, или кого-нибудь из губернского начальства, обыкновенно выезжавших для встречи Государя на эту станцию, и от них узнать, что делается в наших краях»{751} (Мордвинов был родом из Новгородской губернии — П. М.).

    А. А. Мордвинов не сообщает, прибыл ли новгородский губернатор, а им в феврале 1917 года был тайный советник М. В. Иславин, на вокзал Малой Вишеры для встречи Императора. По мемуарам можно сделать отрицательный вывод, так как А. А. Мордвинов замечает: «Не найдя на платформе никого из своих новгородских знакомых и ожидающего фельдъегеря, я поспешил войти в служебный вагон».

    Если учесть, что ни в воспоминаниях генерала Д. Н. Дубенского, ни в воспоминаниях полковника А. А. Мордвинова ни слова не говорится о встречах с губернатором, то это обстоятельство можно отнести к ещё одной странности этой поездки.

    Прибыв в Малую Вишеру, пассажиры собственного императорского поезда с удивлением обнаружили стоящим на вокзале свитский поезд, который должен был быть уже далеко впереди. На недоумённый вопрос А. А. Мордвинова о причинах задержки Д. Н. Дубенский ответил, что «нам не советуют ехать дальше, так как, по слухам, Любань и Тосно тоже заняты революционерами, и мы решили подождать вас, чтобы спросить, как поступать дальше»{752}.

    Генерал С. А. Цабель разбудил генерала Воейкова и доложил ему о занятии Любани и Тосно. Как пишет Дубенский, «через несколько минут генерал Воейков вышел в коридор с всклокоченными волосами и начал с нами обсуждать, что делать. Некоторые из нас советовали ехать назад в Ставку, другие указывали на Псков. Генерал Воейков, помнится, сам не высказывался определённо ни за то, ни за другое предложение»{753}.

    В. Н. Воейков говорил на допросе Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства (ЧСК), что, получив сведения о захвате Любани и Тосно, он разбудил Государя и доложил ему обстановку. Государь выслушал спокойно и приказал повернуть обратно на Бологое, а в Бологом свернуть на запад и идти на Псков, потому что там есть аппарат Юза (усовершенствованный телеграфный электромеханический аппарат, изобретение английского физика Д. Юза), то есть прямое сообщение с Петроградом. В. Н. Воейков вышел от Государя весёлым и сказал лицам свиты: «Мы едем в Псков, теперь вы довольны?»

    Таким образом, по Воейкову и Дубенскому, получается, что Император Николай II сам согласился с ранее им отвергаемым предложением ехать в Псков.

    Остаётся непонятным, почему Государь, который ещё четыре часа назад в Вышнем Волочке проигнорировал слухи о занятии Тосно и твёрдо приказал следовать в Царское Село, вдруг в Малой Вишере поверил точно таким же слухам о захвате Любани и приказал уезжать в Псков? Что изменилось в Малой Вишере по сравнению с Вышним Волчком? Ровным счётом ничего. Тем более что, по свидетельству А. А. Мордвинова, начальник императорских поездов М. С. Ежов заверил, что «путь не испорчен и до Любани свободен. Он добавил, что Тосно и Гатчина, через которые нам приходилось разворачивать на Царское, лишь по слухам заняты бунтующими и теперь идёт проверка этих слухов»{754}.

    Весьма сомнительно, чтобы Император Николай II, который считал чрезвычайно важным как можно скорее прорваться в Царское Село, вдруг решил поехать за 320 вёрст от него назад пообщаться по Юзу. Эти переговоры не давали ничего по сравнению с той катастрофической потерей времени, к которой они бы привели.

    В своих воспоминаниях В. Н. Воейков по-другому, чем на допросе в ЧСК, описывал свой разговор с Государем в Малой Вишере. Воейков свидетельствовал, что после своего доклада Государю о занятии Тосно, он спросил, «что ему угодно решить». На встречный вопрос Государя, что Воейков думает сам, дворцовый комендант ответил, что он считает безусловно нежелательным ехать на Тосно. Воейков сказал, что «из Малой же Вишеры можно проехать на Бологое и оттуда попасть в район, близкий к действующей армии… Государь мне ответил, что хотел бы проехать в ближайший пункт, где имеется аппарат Юза»{755}.

    Таким образом, из этого отрывка, видно, что Император Николай II не предлагал ехать в Псков. Он хотел проехать к ближайшей станции, где была прямая связь с Петроградом.

    Нас хотят уверить, что такая прямая связь была только в Пскове. Однако это не так. Прямой провод имелся на станции Дно{756}. Кстати, почти наверняка телеграфный электромеханический аппарат был и на станции Бологое, так как ещё в 1865 г. Д. Юз был приглашен в Россию для руководства вводом в эксплуатацию своих аппаратов на телеграфной линии Петербург флота Москва{757}. Как известно, Бологое — крупнейшая станция между Петербургом и Москвой, и странно, если она не была оборудована современной телеграфной связью.

    А. А. Мордвинов излагает причины разворота на Бологое несколько в ином ключе. Он пишет, что в три часа ночи лёг спать и, проснувшись утром, обнаружил, что поезд идёт в обратном направлении. Ситуацию разъяснил граф А. Н. Граббе, который сообщил, что пришло подтверждение, что Любань занята большой толпой восставших солдат, испортивших железнодорожный путь, и что поэтому проехать через Тосно нельзя. Поэтому решили «вернуться назад в Бологое и кружным путём через Старую Руссу, Дно и Вырицу поехать в Царское Село. […] До прибытия нас на Старую Руссу никаких предположений о перемене нашего маршрута на Псков не было»{758}.

    Как бы там ни было, Псков как конечная цель маршрута не мог быть выбран Императором Николаем II.

    Это обстоятельство допускает предположение, что в ночь с 28 февраля на 1 марта не Государь распоряжался маршрутом своего поезда.

    Это предположение становится уверенностью при ознакомлении с телеграммами, касающимися следования литерных поездов, отправляемыми в Военную комиссию Государственной думы непосредственно А. А. Бубликову. Эти телеграммы не оставляют сомнений в том, что в Малой Вишере императорские поезда оказались под полным контролем революционных властей.

    Днём 28 марта в штаб заговорщиков в Петрограде пришла телеграмма без подписи и места отправления: «По сведениям, в 6 часов утра прибывает Николай II в Царское Село. Поезд идёт через Тосно, Гатчино и Царское Село. Нельзя ли задержать поезд? Нужно спешить»{759}.

    Кто и откуда написал эту телеграмму, неизвестно, но последующие за ней события говорят сами за себя. Когда литерные поезда прибыли в Малую Вишеру, Тосно не было занято революционными войсками. Наоборот, туда прибыл командир отдельного корпуса жандармов граф Д. Н. Татищев. Перепуганные осведомители революционеров из числа железнодорожных служащих сообщали в Петроград: «Передайте коменданту Грекову, что в Тосно находится командир корпуса жандармов граф Татищев, принимает меры и ведёт переговоры с Малой Вишерой»{760}.

    Какие меры предпринимал граф Татищев, становится понятным из другой телеграммы, по-видимому отправленной Бубликову или Грекову: «Командир корпуса жандармов на ст. Тосно приказал отделить паровоз и поставить на линию прохода поезда литера А с Высочайшими Особами (так!). Жду инструкций. И. о. коменданта ст. Петроград»{761} (фамилия неразборчиво. — П. М.).

    То есть, по замыслу Татищева и, скорее всего, после его переговоров по прямому проводу с царём, императорский поезд должен был сразу в Тосно получить готовый к отъезду паровоз и, не теряя ни минуты, следовать дальше на Гатчину и Царское Село. У Государя не было и в мыслях ехать искать аппарат Юза. Он по-прежнему всеми силами пытался прорваться в Царское Село.

    Но, как показали последующие события, железные дороги к ночи 28 февраля уже контролировались революционерами, а не властями. Решающую роль в этом сыграла помощь организаторам государственного переворота, оказанная начальником штаба Ставки генералом М. В. Алексеевым. Утром 28 февраля генерал М. В. Алексеев послал министру генералу М. А. Беляеву телеграмму, в которой спрашивал, может ли министерство управлять железными дорогами. В противном случае, сообщал М. В. Алексеев, управление железными дорогами должно перейти в ведение товарища министра путей сообщения на театре военных действий. М. А. Беляев в ответной телеграмме подтвердил полный паралич министерства ПС и согласился с переходом железных дорог под военный контроль{762}.

    Все участники тех событий сходятся на том, что этот контроль Ставки над железными дорогами, будь он осуществлён даже 28 февраля, мог бы спасти положение. Генерал-майор В. Н. Кисляков, «параллельный министр» ПС в Ставке, которого генерал А. И. Спиридович открыто называл «изменником», в 12 ч 35 мин получил копию телеграммы министра М. А. Беляева М. В. Алексееву с пометкой последнего, что: управление всеми железными дорогами он временно принимает на себя{763}.

    В. Н. Кисляков явился к М. В. Алексееву, и после их разговора начальник штаба Верховного Главнокомандующего отказался от уже принятого им решения подписать приказ о передаче железных дорог под военный контроль. Таким образом, генерал М. В. Алексеев добровольно передал важнейший стратегический объект революционным вождям.

    Г. М. Катков писал, что М. В. Алексеев, «передавая железные дороги под начальство думского комиссара Бубликова, лишал себя важнейшего орудия власти, которое при тех критических обстоятельствах вполне могло быть им использовано в решении политического кризиса»{764}.

    Это решение стало одной из главных причин, по которым Император Николай II не прибыл в Царское Село 1 марта 1917 г.

    Последовавшие из Петрограда от А. А. Бубликова и А. Ф. Керенского «инструкции» были немедленно воплощены в жизнь подконтрольными им железнодорожниками. Из их телеграмм становится полностью понятно, что возвращение императорских поездов из Малой Вишеры обратно на Бологое стало результатом злонамеренных действий.

    Как только императорские поезда двинулись в сторону Бологого, причём в обратном порядке, теперь первым шёл собственный поезд, а за ним свитский, в Петроград была отправлена телеграмма: «Передайте коменданту станции Грекову, что литерные поезда из М. Вишеры возвращены обратно. Станция Вишера из действия выключена. Перешедшие на сторону нового правительства все станции до Бологого выключены из действия»{765}.

    Таким образом, из этой телеграммы следует, что литерные поезда были фактически захвачены и вся телеграфная связь по пути их следования отключена.

    О том, насколько железные дороги контролировались мятежниками, становится понятным из переговоров по прямому проводу: «Кто у аппарата? Дежурный телефонист. Нельзя ли добиться в службе движения или у начальника дороги, какие литерные поезда следует предъявить Николаевской железной до роге в Бологое для следования на Дно? Кто вы? Я — инженер Керн из МПС»{766}.

    И. Ф. Керн, статский советник, 1-й заместитель начальника Николаевской железной дороги{767}, спокойно и деловито запрашивал своих новых революционных начальников, куда направлять ему поезд Императора Всероссийского. Из этого разговора становится также понятно, что станция Дно была выбрана для отправки поездов не случайно.

    Подтверждение того, что императорские поезда были возвращены в Бологое насильно, мы находим и в расшифровке разговора по прямому проводу начальника отдела воинского движения полковника А. А. Бармина с полковником С. С. Карамышёвым 1 марта 1917 г. Карамышёв сообщает Бармину, что литерные поезда прошли «до Вишеры, были повернуты и идут к нам (в Псков)»{768}.

    Баронесса С. К. Буксгевден вспоминала, что утром 1 марта и. о. дворцового коменданта генерал-майор П. П. Гротен сообщил, что «поезд Императора был задержан и направлен в Царское Село по Гатчинской дороге»{769}.

    Объективный анализ имеющихся источников приводит нас к выводу, что лица царской свиты в своих воспоминаниях по тем или иным причинам скрывали правду о том, что на самом деле происходило в литерных поездах 28 февраля и 1–2 марта 1917 г. Это не означает, что всё в этих воспоминаниях неверно. Но главная их цель — дезинформация. Особенно это касается генерала Д. Н. Дубенского. Нельзя не согласиться с мнением Л. Китаева, который в предисловии к сборнику 1927 г. «Отречение Николая II», сравнивая показания генерала Дубенского ЧСК и его же эмигрантские воспоминания, отмечал, что генерал «в августе 1917 года пытался изобразить себя „патриотом“, чуть ли не в духе Прогрессивного блока»{770}.

    После этого совсем не странным нам кажется отрывок из дневниковых записей Д. Н. Дубенского, касающийся обстоятельств поворота литерных поездов на Бологое. Надо признать, что Д. Н. Дубенский очень точно понял глубинный смысл этого поворота: «Для меня совершенно ясно, что вопрос о конституции окончен, она будет введена, наверное»{771}.

    И хотя есть большие основания полагать, что записи дневника Д. Н. Дубенского претерпели определённые изменения по согласованию с так называемыми «следователями» ВЧСК, фраза о «нашей революции» из уст свитского генерала говорит о многом.

    Кроме того, не будем забывать, что воспоминания о том, что происходило в императорских поездах в период с 27 февраля по 4 марта, оставила очень небольшая часть очевидцев. Не оставили воспоминаний герцог Н. Н. Лейхтенбергский, граф В. Б. Фредерикс, князь В. А. Долгоруков, М. С. Ежов, К. А. Нарышкин, граф А. Н. Граббе, барон Р. А. Штакельберг и другие.

    О честности воспоминаний царской свиты может свидетельствовать хотя бы следующий отрывок из записей А. А. Мордвинова. Он пишет, что утром 1 марта, со слов графа

    А. Н. Граббе, он узнал, что ночью на Малой Вишере «наши железнодорожники свитского поезда разъединили путевой телеграфный провод на Петроград, перевели на другой конец паровоз, и наш поезд быстрым ходом двигался назад»{772}.

    Из приводимых нами телеграмм железнодорожного начальства Малой Вишеры, перешедшего на сторону революции, видно, что это оно, а не железнодорожники свитского поезда, оборвало телеграфную связь между литерными поездами и Петроградом.

    Роль дворцового коменданта генерала В. Н. Воейкова к событиям, связанным с направлением императорского поезда в Псков, весьма туманна. Но факт того, что 28 февраля он был вольным или невольным пособником заговорщиков, не вызывает сомнений.

    28 февраля — 1 марта 1917 г. Петроград

    Ранним утром 28 февраля последний оплот законной власти, Адмиралтейство, где собрался отряд верных правительству войск, был осаждён революционными толпами. М. А. Беляев позвонил М. В. Родзянко, просил содействия. В ответ услышал повелительно-угрожающий приказ Родзянко о немедленной сдаче. Это говорил уже не председатель Государственной думы Российской империи, а глава революционного правительства. В унисон требованиям Родзянко пришло известие, что гарнизон Петропавловской крепости перешёл на сторону ВКГД.

    В 11 часов 30 минут генерал С. С. Хабалов направил начальнику штаба Ставки генералу М. В. Алексееву телеграмму, в которой известил его, что «весь город захвачен революционерами, телефон не действует, связи с частями города нет»{773}.

    В 12 часов к генералу Хабалову явился посланник от морского министра Григоровича, который потребовал во избежание разрушения здания Адмиралтейства пушками Петропавловской крепости немедленно очистить здание. М. А. Беляев отдал приказ об уходе из Адмиралтейства, и через 15 мин все войска покинули здание{774}.

    В 16 ч в Адмиралтействе были арестованы военный министр М. А. Беляев, генералы С. С. Хабалов, А. П. Балк, О. И. Вендорф, М. И. Казаков. Всё императорское правительство, за исключением министра иностранных дел Н. Н. Покровского и министра путей сообщений Э. Б. Войновского-Кригера, бывших, по всей вероятности, на стороне переворота, было арестовано.

    Ещё утром революционный комендант Петрограда Б. А. Энгельгардт отдал приказ арестовать контрразведывательное отделение штаба округа с его начальником полковником В. М. Якубовым. Управление контрразведки было разгромлено. Арестовали генерала П. Г. Курлова, митрополита Петроградского и Ладожского Питирима (Окнова), председателя Союза Русского народа А. И. Дубровина, члена Государственного совета В. Ф. Трепова, всех офицеров губернского жандармского управления. Начальник управления генераллейтенант И. Д. Волков был схвачен, изуродован и убит выстрелом в затылок. Здание жандармского управления было сожжено.

    На Выборгской стороне неравный бой с мятежниками вели офицеры и солдаты «самокатчики». Правительство пало исключительно из-за своей абсолютной неспособности, или нежелания, к сопротивлению.

    Как верно пишет генерал А. И. Спиридович: «Героев, готовых погибнуть, тогда было много в Петрограде, но высшая военная власть, растерявшись, не сумела их использовать и сама погибла бесславно»{775}.

    Весь день 28 февраля в охваченном мятежом Петрограде М. В. Родзянко вёл активные переговоры с генералом М. В. Алексеевым, с представителями Совета, с членами Прогрессивного блока. К концу дня М. В. Родзянко принял окончательное решение связать своё имя с новой властью. Он согласился действовать от имени Временного комитета Го сударственной думы как от имени нового правительства. Сам Родзянко как председатель этого Комитета становился главой этого нового самозваного правительства. Этот шаг означал ликвидацию Государственной думы, так как её временный комитет становился фактически временным правительством. Так, Родзянко окончательно сделал свой выбор в пользу революции. По приказу Родзянко в главном зале Государственной думы из великолепной золоченой рамы под отпускаемые шутки присутствующих был извлечён портрет Императора Николая II работы И. Е. Репина. Во время заседания 28 февраля проколотый штыками портрет Государя валялся на полу за креслом Родзянко. Генерал А. И. Спиридович отмечал, что глумление над царским портретом «красноречиво говорило, что у Временного комитета с Государем в уме уже покончено»{776}.

    Между тем 28 февраля Родзянко осознал, что власть ускользает из его рук. Пока он проводил время в бесплодных выступлениях на заседаниях, революционное крыло в лице Исполкома уверенно брало ситуацию в свои руки. Родзянко понимал, что если он протянет ещё немного и начнёт действовать, то Исполнительный комитет окончательно перетянет одеяло власти на себя. В этой обстановке для Родзянко главное было быстро и решительно поменять носителя верховной власти и закрепить свои позиции в качестве главы правительства. В этом Родзянко поддерживали такие представители Прогрессивного блока, как П. Н. Милюков и А. И. Гучков, которые «были только рады закрытию Думы в тот самый момент, когда они были так близки к министерской власти». П. Н. Милюков рассчитывал на революционное правительство и на конституционную монархию, «номинально возглавляемую несовершеннолетним Алексеем при регентстве Великого Князя Михаила». В условиях такой политической системы П. Н. Милюков и «его друзья, без препятствий со стороны реакционной Думы, надеялись провести радикальные реформы, которых они так долго и тщетно ждали»{777}.

    Гучков вспоминал, что в период с 28 февраля по 2 марта он и его сторонники боялись, что «будет провозглашено низложение власти Царя Советом солдатских депутатов, и тогда вопрос, кого „признавать“, будет предоставлен отдельным воинским частям. Мне хотелось поторопиться сохранить нить преемственности»{778}.

    Начиная с 28 февраля стал усиленно распускаться слух о предстоящем отречении Императора Николая II.

    Полковник Лейб-гвардии 2-го Стрелкового полка Н. А. Артабалевский вспоминал, что 28 февраля один из депутатов Думы сказал ему, что «Император Николай II, вероятно, будет принужден передать престол своему сыну — Цесаревичу Алексею, а за его малолетством опекуншей будет Императрица Александра Фёдоровна, а регентом — Великий Князь Михаил Александрович»{779}.

    В ночь с 28 на 1 марта М. В. Родзянко решил немедленно ехать в Бологое для встречи с царём. Родзянко хотел потребовать от Государя отречения, а в случае его отказа — арестовать. Заговорщики планировали арест Государя, потому что были уверены, что Император Николай II находится в их руках.

    М. В. Родзянко был приготовлен текст манифеста об отречении, который, по словам С. И. Шидловского, написал П. Н. Милюков. Текста этого проекта манифеста не сохранилось. Однако в самом его существовании сомневаться не приходится. Английский посол Дж. Бьюкенен сообщал 1 марта лорду А. Бальфуру, что «Дума посылает в Бологое делегатов, которые должны предъявить Императору требование отречения от престола в пользу сына»{780}.

    С. И. Шидловский утверждал, что этот манифест заключал в себе два абзаца: первый — об отречении Государя от престола и второй — о передаче престола Наследнику Цесаревичу Алексею Николаевичу. Разумеется, в проекте манифеста должен был быть ещё и третий абзац — об утверждении парламентского строя во главе с М. В. Родзянко. Вместе с М. В. Родзянко на станцию Бологое должен был отправиться Н. С. Чхеидзе с вооружённым отрядом от Совета (Чхеидзе именовал его «красной гвардией»), который должен был арестовать Императора. Однако Н. С. Чхеидзе и руководство Совета заявили, что они соглашаются только на первую часть манифеста, то есть на отречение царя от престола, и категорически выступают против второй его части, то есть о передачи престола Цесаревичу Алексею. На это в свою очередь М. В. Родзянко и С. И. Шидловский заявили, что такого отречения они Государю не повезут, «так как считают невозможным предложить ему бросить престол на произвол судьбы, не указывая преемника»{781}. М. В. Родзянко понимал, что безадресное отречение будет означать окончательное утверждение у власти Совета.

    Выслушав отказ, Н. С. Чхеидзе заявил, что в таком случае они М. В. Родзянко никуда не пустят. Наметилось явное противостояние между группой Родзянко и Советом. Скорее всего, именно в этот момент на имя М. В. Родзянко из Ставки поступила следующая телеграмма начальника штаба генерала М. В. Алексеева. В этой телеграмме генерал Алексеев требовал немедленно пропустить литерные поезда{782}.

    Получив телеграмму, М. В. Родзянко, по всей видимости, показал её Н. С. Чхеидзе и его советским соратникам с намёком или даже прямой угрозой, что армия придерживается его, Родзянко. Отказ от этой линии или противодействие ей мог бы означать для Совета, что верхушка армии примет сторону Родзянко, а это могло бы означать, что Ставкой будет предпринята реальная, а не бутафорская попытка навести в Петрограде порядок. Конечно, Алексеев на этот шаг, скорее всего, не пошёл бы, так как слишком много его связывало с людьми из левого крыла. Но попугать таким развитием событий он мог. Во всяком случае, когда член Исполкома Совета Н. Н. Суханов (Гиммерзаявил, что «Родзянко пускать к Царю нельзя», то из правого крыла Таврического дворца «для урегулирования вопроса был прислан некий полковник»{783}.

    Вполне возможно, что этот «некий полковник» и зачитал членам Исполкома телеграмму генерала Алексеева. «Через короткое время, — вспоминает Суханов, — в комнату влетел бледный, совершенно истрёпанный Керенский. На его лице было отчаяние. „Что вы сделали?.. — заговорил он прерывающимся, трагическим шёпотом. — Родзянко должен был ехать, чтобы заставить Николая подписать отречение, а вы сорвали это… Вы сыграли на руку монархии“»{784}.

    А. Ф. Керенский понимал, что начинать противостояние с армией на подконтрольной ей территорией — невозможно. Поэтому весь вопрос с отречением надо было бы решить до попадания литерных поездов на эту территорию. Последней станцией, на которой это было возможно, являлась станция Дно.

    Керенский на самом деле отдал распоряжение другому члену Исполкома и тоже масону Бубликову начать энергичные действия по захвату поезда. Это утверждение вытекает из полной подчинённости Бубликова Керенскому, подчинённости как члену руководства ВКГД и Исполкома, а самое главное — подчинённости ему как руководителю Великого Востока. Захват поезда в таком случае виделся Керенскому как повторение ситуации с захватом Таврического дворца 27 февраля 1917 г., когда Родзянко был вынужден утверждать состав созданного Временного комитета под дулами вооружённых людей Керенского. В Дно Керенский думал совершить то же самое: захватить поезд и ждать Родзянко. Когда Родзянко приехал бы, то ему пришлось бы вести переговоры с Императором об отречении в окружении «красной гвардии» Исполкома. По всей видимости, возле станции Дно Императорский поезд был остановлен подконтрольными Исполкому силами. Но Родзянко, который уже направил царю телеграмму и который был уже готов ехать, заранее узнал о событиях около Дно и сумел призвать на помощь Ставку. Скорее всего, упомянутый полковник Фрейман был не один и действовал по поручению командования Северного фронта.

    Ю. В. Ломоносов вспоминает, что весь день 1 марта Родзянко вёл «переговоры по военному проводу с генералом Рузским. До этого Комитет Думы никоим образом не мог найти понимание с Советом относительно того, что должно было быть сделано с Царём»{785}.

    Сказано вполне откровенно и объясняет, почему после переговоров с Н. В. Рузским Родзянко направил свою телеграмму в Дно. Родзянко был уверен в том, что ситуация будет контролироваться там армией. Однако, по всей видимости, Совет после провала захвата Императорского поезда его людьми, попытался достичь с Родзянко компромисса. Судя по всему, этого компромисса при посредничестве Ставки достичь удалось. Ломоносов вспоминает, что во второй половине дня

    1 марта Бубликов ему сообщил об «очень важной встрече», которая происходит «между Комитетом Думы и Советом рабочих депутатов. Родзянко не может сейчас уехать, но передаёт, чтобы вы держали для него поезд. Мы получили ответ от генерала Рузского из Пскова. Армия с нами»{786}.

    После согласия генерала Рузского включиться в игру и гарантировать задержку Императора в Пскове у Родзянко отпала необходимость ехать в Дно, а у Совета отбивать царский поезд. После этого Родзянко спокойно отдал распоряжение пропустить литерные поезда в Псков.

    В 15 ч 45 мин в императорский поезд пришла телеграмма от М. В. Родзянко, в которой он сообщал, что он экстренным поездом выезжает «на ст. Дно для доклада Вам, Государь, о положении дела и необходимых мерах для спасения России. Убедительно прошу дождаться моего приезда, ибо дорога каждая минута. Председатель Государственной думы Родзянко»{787}.

    Любопытно, что М. В. Родзянко в своей телеграмме Государю подписывается как председатель уже не существующей Государственной думы, а не как председатель ВКГД, ставшего тогда уже фактическим революционным правительством.

    Изоляция Императрицы Александры Феодоровны, царских детей и Великого Князя Михаила Александровича

    В 9 1/2 утра 28 февраля Императрица Александра Феодоровна сообщила гувернёру Наследника Цесаревича Пьеру Жильяру, что «столица фактически в руках революционеров и что Дума образовала Временное правительство, во главе которого стоит Родзянко». Государыня сказала, что она только что «получила от Государя телеграмму, в которой он извещает о своём прибытии к 6 часам утра. Но он желает, чтобы мы покинули Царское Село и переехали в Гатчину или чтобы мы выехали к нему навстречу». Императрица отдала распоряжение готовиться к отъезду{788}.

    Баронесса С. К. Буксгевден вспоминала, что 28 февраля утром Государыня ей сказала, что нужно паковать вещи, так как, возможно, придётся «уехать вместе с Императорской семьёй из дворца». Но выяснилось, что покинуть дворец уже невозможно, так как «поезд могут просто не пропустить дальше по линии»{789}.

    Баронесса вспоминала, что у «Императрицы до сих пор не было никаких известий от Императора, и она лишь с большим трудом могла справляться со своим беспокойством. Император обычно отвечал на её телеграммы в течение двух часов, поэтому его молчание оказалось для неё свидетельством того, что ситуация стала угрожающей и за пределами Петрограда»{790}.

    Подруга Императрицы Ю. Ден, которая находилась в те дни при Государыне, вспоминала, что утром 28 февраля «Государыня сказала, что неоднократно посылала телеграммы Императору, но ответа так и не получила»{791}.

    Информация, доложенная Государыне, о том, что выехать из Царского Села невозможно, была ложной. Великий Князь Андрей Владимирович писал, что его брат «Великий Князь Борис Владимирович выехал из Царского Села с обыкновенным пассажирским поездом по Виндавской железной дороге 1 марта вполне благополучно»{792}.

    Таким образом, Императрица и августейшие дети не могли выехать из Царского Села не по причине революционной анархии на железных дорогах, а по причине их сознательной изоляции.

    Пробравшийся из охваченного мятежом Петрограда генерал К. И. Глобачёв писал, что «Царское, после всего того, что пришлось увидеть и пережить в Петрограде, поразило меня сохранившимся порядком и той тишиной, которая там царствовала. Посты Конвоя Его Величества стояли на своих местах, дворцовая полиция продолжала исполнять свои обязанности»{793}.

    Следует отметить, что командование охраны императорской резиденции уже 28 февраля проявляло странное отношение к происходившим событиям. Полковник Б. А. Герарди заявил генералу К. И. Глобачёву, что, по его мнению, события сводятся «к простому дворцовому перевороту в пользу Великого Князя Михаила Александровича»{794}.

    Генерал А. И. Спиридович приводит «остроты» того же Герарди: «Ну что ж, не будет Николая, будет Михаил»{795}.

    Дворцового коменданта В. Н. Воейкова в Александровском дворце замещал командир Лейб-гвардии Конно-гренадерского полка генерал-майор П. П. Гротен. Действия Гротена в февральские дни вызывают сомнения в отсутствии в них определённого злого умысла.

    Великий князь Андрей Владимирович писал в своих записках, что Гротен отказался прокомментировать полное бездействие своё и дворцового ведомства по выполнению приказа Государя о вывозе царицы и детей из Царского Села. Великий Князь писал, что «Гротен отделался полным неведением, что очень странно для помощника Дворцового коменданта, который по долгу службы обязан был принять все меры для спасения Императрицы и детей»{796}.

    К вечеру 28 февраля из Петрограда прибыли отряды бунтовщиков, и Царскосельский гарнизон стал переходить на их сторону, не исключая отдельных чинов Конвоя Его Величества и дворцовой полиции. В городе, как и в Петрограде, начались разгромы полицейских участков, ограбления магазинов и тому подобное.

    Юлия Ден позвонила флигель-адъютанту Императора капитану 1-го ранга Н. П. Саблину, проживавшему в Петрограде, и попросила его «приехать к нам в Царское Село, потому что Императорская семья нуждается в защите». Но Н. П. Саблин в резкой форме от этого отказался.

    Однако в это же время в Александровский дворец прибыл другой флигель-адъютант корнет Лейб-гвардии Уланского полка граф А. С. Замойский. Он случайно оказался тогда в Царском Селе, но счёл своим долгом явиться к Императрице и предоставить себя в её распоряжение.

    Ко дворцу были стянуты по тревоге Собственный полк, матросы Гвардейского экипажа, Конвой Его Величества, рота Железнодорожного полка и батарея воздушной обороны. Это были внушительные силы, насчитывавшие 1200 человек. Генерал Гротен и граф Бенкендорф предложили Императрице расположить Гвардейский экипаж внутри дворца, так как поступают сведения, что ситуация стала угрожающей. Действительно, были слышны выстрелы, на горизонте виднелось огромное пламя. Императрица согласилась, и Экипаж занял оборону вокруг и внутри Александровского дворца. Взбунтовавшиеся войска были уже в 500 метрах от Александровского дворца, возле Китайской деревни. Верные отряды приготовились к стрельбе в случае внезапной атаки.

    Около 12 ч ночи Императрица Александра Феодоровна в сопровождении Великой Княжны Марии Николаевны вышла к солдатам. Государыня, обращаясь к солдатам, выразила уверенность, что они, «не задумываясь, встанут на защиту Наследника». Однако Императрица выразила надежду, «что им всё-таки удастся избежать кровопролития»{797}.

    Захватившие Царское Село революционеры отключили во дворце свет и воду. В пустом и погружённом в темноту дворце, окружённом революционными войсками, царило ощущение осаждённой крепости.

    Ранним утром 28 февраля в Петрограде фактически был лишён свободы передвижения Великий Князь Михаил Александрович. По окончании переговоров с М. В. Родзянко Михаил Александрович попытался уехать в Гатчину, но сделать этого не смог, так как все вокзалы были захвачены революционерами.

    Полковник Б. В. Никитин пишет, что «Великий Князь рассчитывал, что его мог бы вывезти автомобиль председателя Государственной думы, престиж которого в эти часы был очень велик. Но Родзянко уже не было»{798}.

    Великий Князь прибыл в Зимний дворец, где находились последние защитники престола, и якобы по своей воле приказал им покинуть здание из-за угрозы его разгрома революционными войсками. Между тем имеются точные сведения о том, что войска покинули Зимний дворец вовсе не по приказу Великого Князя, а сам он покидал главную императорскую резиденцию тайно и вынужденно. Управляющий делами Великого Князя А. С. Матвеев вспоминал, что утром 28 февраля ему позвонил по телефону секретарь Михаила Александровича Н. Н. Джонсон и сообщил, что Великий Князь находится в квартире княгини О. П. Путятиной на Миллионной улице, д. 12.

    Н. Н. Джонсон сообщил также, что «оставаться в Зимнем дворце оказалось невозможным: караул снялся, и двери дворца открыты»{799}.

    По словам Джонсона, квартира кн. О. П. Путятиной была «выбрана как ближайшая к Зимнему дворцу, и что и сюда пришлось переходить не через улицу, а по двору Эрмитажа и дворца Великого Князя Николая Михайловича»{800}.

    Все последующие дни Великий Князь Михаил Александрович фактически был пленён в квартире на Миллионной улице. Всё его общение с внешним миром проходило через М. В. Родзянко{801}.

    Квартира в доме 12 по ул. Миллионной принадлежала князю Павлу Петровичу Путятину. Когда Великий Князь Михаил Александрович и его секретарь Джонсон оказались на Миллионной, Д. 12, П. П. Путятина в Петрограде не было, он был в действующей армии. В квартире жила его жена княгиня О. П. Путятина (урождённая Зеленая, дочь Одесского градоначальника П. А. Зелено́го). Поэтому А. С. Матвеев ошибочно называет квартиру её именем.

    А. С. Матвеев вспоминал, что когда он 1 марта утром прибыл в квартиру Путятиной, то Н. Н. Джонсон ему сообщил, что «вызван для охраны вел. кн. караул из школы прапорщиков». Одновременно Джонсон сообщил, что Великий Князь «подписал акт, привезённый ему из Государственной думы, в котором он признавал необходимость конституционного порядка в Российской империи»{802}.

    Таким образом, утром 28 февраля Великий Князь Михаил Александрович оказался на частной квартире под «охраной» каких-то прапорщиков, отрезанным от внешнего мира. В таких условиях он подписал акт о необходимости парламентского строя. Авторами этого акта были два ближайших помощника Дворцового коменданта В. Н. Воейкова: начальник его канцелярии Е. А. Биронов и начальник Царскосельского дворцового управления князь М. С. Путятин, родственник хозяина квартиры, где оказался Великий Князь Михаил Александрович.

    Великий Князь Михаил Александрович, после того как он накануне отказался предать своего августейшего брата, был лишён свободы членами ВКГД и насильственно содержался («был заперт» — по определению полковника Б. В. Никитинана Миллионной улице. Не случайно уже после февральских событий Великий Князь Михаил Александрович высказывал «особенное недовольство против Родзянко именно за то, что он вызвал и оставил Великого Князя одного»{803}.

    Взаимодействие Ставки и революционного правительства

    Деятельность руководства Ставки, начавшаяся сразу же в ночь на 28 февраля, после отъезда Императора Николая II, привела к тому, что приказ царя об отправке войск на Петроград был сорван.

    Ещё 27 февраля Император Николай II отдал приказ направить на Петроград значительные воинские подразделения. Поздно вечером 27 февраля, когда Государь ещё находился в Ставке, генерал М. В. Алексеев передал министру М. А. Беляеву и начальнику штаба Северного фронта Ю. Н. Данилову царский приказ послать в Петроград войска Северного фронта в количестве двух кавалерийских и двух пехотных полков из числа «самых прочных, надёжных». Кроме того, этим силам придавалась пулемётная команда Кольта. Такой же отряд направлялся и с Западного фронта. Государь требовал направить «прочных генералов, смелых помощников»{804}.

    Прибытие таких крупных подразделений под командованием опытных начальников ожидалось не позднее дня 1 марта. Эти войска должны были подавить бунт и водворить порядок в столице.

    Весь вечер 27-го, ночь и день 28 февраля Ставка демонстрировала кипучую деятельность по отправке войск.

    28 февраля в 2 ч 12 мин ночи, когда императорский поезд ещё стоял на перроне Могилёва, генерал М. В. Алексеев послал генералам Н. В. Рузскому и А. Е. Эверту следующие телеграммы: «Государь император повелел назначить сверх войск, высылаемых в Петроград, согласно предшествующей моей телеграмме, ещё по одной пешей и одной конной батарее от каждого фронта, имея на орудие по одному зарядному ящику»{805}.

    Перед самым отъездом Император Николай II приказал генералу М. В. Алексееву сообщить командующему Московским военным округом генералу от артиллерии И. И. Мрозовскому, что последнему предоставляется право объявить Москву на осадном положении{806}.

    За 5 м до отъезда из Могилёва Императора Николая II генерал М. В. Алексеев доложил, что на Петроград дополнительно направляются 34-й Севский, 36-й Орловский пехотные, 2-й лейб-гусарский Павлоградский и 2-й Донской казачий полки под командованием генерал-майора В. П. Юрьева и генерал-лейтенанта князя Г. И. Трубецкого. Посадка этих частей в эшелоны должна была начаться в полдень 28-го и окончиться 2 марта{807}.

    Однако на самом деле руководство Ставкой делало всё, чтобы отправка войск происходила как можно более медленными темпами. Генерал Лукомский писал в своих воспоминаниях, что с отправкой войск с Северного и Западного фронтов не торопились, было приказано лишь «„подготовить“ войска к отправке»{808}.

    Это шло вразрез с прямым приказом Государя, повелевшего отправить войска в столицу немедленно.

    В 1 ч 40 мин ночи 1 марта генерал А. А. Брусилов послал генералу М. В. Алексееву телеграмму, в которой спрашивал: подлежат ли отправке предназначенные для подавления мятежа части «теперь же или по получении особого уведомления»?{809}.

    Полученный из Ставки ответ генерала В. Н. Клембовского не оставлял сомнений: «Отправление войск должно быть произведено только по получении от наштаверха особого уведомления»{810}.

    Как верно писал В. С. Кобылин: «„особое уведомление“ не было послано, и эти войска не были присланы»{811}.

    В 15 часов 45 минут 1 марта от генерала Квецинского начальнику военных сообщений Западного фронта пришла телеграмма, в которой приказывалось «отправленные в Петроград войска держать на больших станциях, которые ещё не отправлены — не грузить»{812}.

    В первых числах марта все войска, посланные для усмирения Петрограда, были возвращены Ставкой в места их дислокации.

    28 февраля 1917 г. сотрудничество начальника штаба генерал-адъютанта М. В. Алексеева и революционного правительства в Петрограде приняло открытый характер. По имеющимся документам можно убедиться, что Алексеев находился под сильнейшим влиянием революционного центра и менял свои, подчас вполне здравые, решения под его влиянием.

    Так, 28 февраля в 11 часов 15 минут генерал М. В. Алексеев послал министру генералу М. А. Беляеву телеграмму, в которой спрашивал о судьбе министра путей сообщения и может ли министерство управлять железными дорогами. В противном случае, сообщал Алексеев, управление железными дорогами должно перейти в ведение товарища министра путей сообщения на театре военных действий. В 12 часов 25 минут 28 февраля Алексеев получил от Беляева ответную телеграмму, в которой министр подтверждал полный паралич министерства ПС и полностью соглашался с переходом железных дорог под военный контроль{813}.

    Все участники тех событий сходятся на том, что этот контроль Ставки над железными дорогами, будь он осуществлён даже 28 февраля, мог бы спасти положение. Товарищем министра ПС в Ставке был генерал-майор В. Н. Кисляков, которого генерал А. И. Спиридович в своих мемуарах открыто называл «изменником в Ставке». В 12 ч 35 мин Кислякову передали копию телеграммы Беляева Алексееву с пометкой последнего: «Управление всеми железными дорогами временно принимаю на себя через товарища министра путей сообщения на театре военных действий. Генерал Алексеев»{814}.

    В. Н. Кисляков явился к М. В. Алексееву, и после их разговора начальник штаба Верховного Главнокомандующего отказался от уже принятого им решения подписать приказ о передаче железных дорог под военный контроль. Таким образом, генерал Алексеев добровольно передал важнейший стратегический объект революционным вождям.

    Между тем, как справедливо считал Г. М. Катков, «контроль над железными дорогами был делом первостепенной важности. Именно по железнодорожному телеграфу вся страна узнала о том, что произошло в Петрограде. Снабжение больших городов и армии полностью зависело от гладкой работы железнодорожной сети. Передавая железные дороги под начальство думского комиссара Бубликова, Алексеев лишал себя важнейшего орудия власти, которое при тех критических обстоятельствах вполне могло быть им использовано в решении политического кризиса»{815}.

    Это решение М. В. Алексеева стало одной из главных причин, по которым Император Николай II не прибыл в Царское Село 1 марта 1917 г.

    Конец экспедиции генерала Н. И. Иванова

    Генерал Н. И. Иванов выступил со своим отрядом из Могилёва 28 февраля 1917 г. в 13 ч дня. Солдаты и офицеры Георгиевского батальона не знали поставленной им задачи. Им говорили только, что они должны будут охранять царскую семью{816}.

    1 марта Иванов в 6 ч вечера с отрядом прибыли в Вырицу. Здесь Иванов остановился и издал приказ, в котором извещал, что Высочайшим повелением он назначен главнокомандующим Петроградским военным округом{817}. Иванов объявил об этом «всем войскам, всем без изъятия военным, гражданским, духовным властям, установлениям, учреждениям, заведениям и всему населению, находящемуся в пределах округа»{818}.

    При этом в приказе генерала не сообщалось, что должны делать все перечисленные им в приказе военные и гражданские власти. В приказе не было также никаких угроз мятежникам, никаких предупреждений о репрессиях и наказаниях, которые должны были быть неминуемо отражены в приказе «генерала-диктатора».

    Вечером 28 февраля генерал Лукомский сообщал и. Д. генерал-квартирмейстера Генерального штаба генерал-майору М. И. Занкевичу: «Генерал-адъютант Иванов прибудет в Царское Село в пять часов 1 марта»{819}.

    1 марта вечером генерал Иванов получил от генерала Алексеева телеграмму от 28 февраля, в которой тот фактически признавал Временное правительство, то есть мятежников, против которых Иванов должен был действовать.

    Ночью 1 марта Иванов, оставив свои войска в Вырице и даже не высадив их из поезда, один с небольшой группой сопровождающих прибыл в Александровский дворец Царского Села. Там он был принят императрицей Александрой Фёдоровной. После аудиенции у царицы в 2 часа 30 минут ночи генерал Иванов заявил собравшимся, что ничего предпринимать не будет, так как «императрица против этого». Это не соответствовало действительности: императрица Александра Фёдоровна, наоборот, «уверяла генерала, что энергичными действиями он может восстановить порядок в Петрограде»{820}.

    После визита в Александровский дворец генерал Иванов отправился на Царскосельский вокзал, откуда он послал в Могилёв следующую телеграмму: «До сих пор не имею никаких сведений о движении частей назначенных в моё распоряжение. Имею негласные сведения о приостановке»{821}.

    В 0 ч 20 мин 2 марта Иванову на вокзале Царского Села была вручена телеграмма из Пскова от имени императора Николая II: «Надеюсь, прибыли благополучно. Прошу до моего приезда и доклада мне никаких мер не принимать. Николай»{822}.

    Получение Ивановым телеграмма в указанное время представляется странным, так как генерал Алексеев узнал о решении царя вернуть Иванова только вечером 2 марта от генерала Ю. Н. Данилова, в телеграмме которого сообщалось: «Государь император соизволил на отозвание в Могилёв генерал-адъютанта Иванова»{823}.

    Сам Иванов в телеграмме Алексееву от 3 марта сообщал, что известие о возвращении в Могилёв он получил от М. В. Родзянко, а не от государя{824}.

    По всей видимости, вечером 2 марта генерал Алексеев сообщения об отзыве Иванова не поверил. 2 марта начинается странная активность Алексеева по поискам «пропавшего» генерала Иванова. Наштаверх приказал направить на его поиски офицеров Ставки{825}.

    По всей вероятности, «поиски» Иванова объясняются тем, что Алексеев был не на шутку обеспокоен той исключительной ролью, какую стал играть в перевороте генерал Рузский. Ведь фактически главкосев отрезал от внешнего мира не только императора, но и самого Алексеева. Именно от Рузского Алексеев узнавал всё, что якобы происходило с задержанными во Пскове литерными поездами, что делалось в Петрограде. Вполне возможно также, что Алексеев, который на определённом этапе намечался частью заговорщиков в «диктаторы», рассчитывал завершить свою игру в Царском Селе, где его на эту должность назначил бы доставленный туда Николай II{826}.

    2 марта, находясь в Вырице, Н. И. Иванов получил телеграмму от А. И. Гучкова, отправлявшегося в Псков к царю, в котором тот высказывал Иванову пожелание увидеться с ним или во Пскове, или «на обратном пути из Пскова в Петроград»{827}.

    «Рад буду повидать вас, — отвечал заклятому врагу императора „диктатор“ и „усмиритель“, — мы на ст. Вырица».

    На этом «карательный поход» генерала Иванова закончился. Великий князь Николай Михайлович, оценивая результаты этого «бумажного похода», писал, что вся «карательная экспедиция сделалась водевилем» и была инсценировкой, созданной руками «Гучкова, и Алексеева, чтобы усыпить возможное беспокойство императора и чтобы создать себе отчёт об истинном настроении войск Царскосельского гарнизона»{828}.

    1 марта 1917 г. Среда. Собственный Его Императорского Величества поезд

    Рано утром 1 марта 1917 г. собственный императорский поезд продолжал своё следование на станцию Бологое. Во время следования от Малой Вишеры до Пскова, по свидетельствам лиц свиты, Государь ни разу не выходил на станциях прогуляться по перрону и не отправил ни одного письма, ни одной телеграммы Императрице Александре Феодоровне. (Правда, новгородский краевед Л. Кириллов нашёл в какой-то газете за 1917 г. рассказ очевидца, что якобы Император Николай II в Старой Руссе выходил из вагона и молился в привокзальной часовне, но этот факт не подтверждается другими свидетельствами.)

    Следует отметить, что и то и другое было совершенно необычно для царя. Как известно, Император Николай II очень любил пешие прогулки и всегда, когда была хоть малейшая возможность, их совершал. О том, что Государь ежедневно, иногда несколько раз в день, отправлял письма и телеграммы Императрице, говорить не приходится.

    1 марта вокруг Императора Николая II образуется полная информационная блокада. Вплоть до 4 марта Россия ничего не будет знать о своём Государе, довольствуясь лишь слухами. 4 марта страна узнает об отречении царя от престола, и только 5 марта Государю позволят позвонить в Царское Село.

    В 9 ч утра императорский поезд прибыл в Бологое, где он, по утверждению А. И. Спиридовича, «едва не попал в руки революционного правительства, о чём никто не подозревал». А. И. Спиридович уверяет, что «о прибытии Государя со станции кто-то дал знать в Петроград в министерство Бубликову». Бубликов запросил Родзянко, что делать с царским поездом, и Родзянко приказал поезд «задержать, Государю передать телеграмму от Родзянко с просьбой дать ему аудиенцию, приготовить для его поездки в Бологое поезд»{829}.

    М. В. Родзянко в Бологое не поехал. Пока он готовился к поездке, императорский поезд вдруг отправился по Виндавской железной дороге через Дно на Псков. Принято считать, что инициатива этого отправления исходила от Государя. Но к тому времени маршрут императорских поездов контролировался уже новыми властями и осуществлялся перешедшим на их сторону железнодорожным начальством. А потому поезд сам отправиться на станцию Дно не мог.

    Тем не менее это внезапное отправление императорских поездов вызвало крайнее беспокойство А. А. Бубликова и Ю. В. Ломоносова. Они потребовали от железнодорожников немедленно задержать литерные поезда любой ценой. В 11 ч утра Бубликов отправил начальнику Виндавской железной дороги телеграмму, в которой требовал «сделать физически невозможным движение каких бы то ни было поездов в направлении от Бологое в Дно. За неисполнение или недостаточно срочное исполнение настоящего предписания будете отвечать как за измену перед Отечеством»{830}.

    Несмотря на эту грозную телеграмму, императорский поезд днём прошёл Старую Руссу, на вокзале которой, по свидетельству Д. Н. Дубенского, собралась огромная толпа, которая при виде поезда снимала шапки и кланялась{831}.

    Эти свидетельства Д. Н. Дубенского не подкрепляются другими свидетельствами. А. А. Мордвинов пишет только, что «в Старой Руссе текла обычная мирная жизнь». В. Н. Воейков вообще ничего об этом не сообщает.

    Кроме того, известно, что железнодорожная телеграфная связь была отключена и, по словам А. А. Мордвинова, «о непосредственном движении императорского поезда предупреждались только соседние станции». Откуда же на станции успела собраться «огромная толпа»?

    В. Н. Воейков пишет, что в Старой Руссе ему «удалось по аппарату получить сведения, что генерал-адъютант Иванов только в это утро, то есть в среду, прошёл станцию Дно. Это известие, доложенное мною Государю, произвело на него неприятное впечатление; Его Величество спросил меня: „Отчего он так тихо едет?“ Тот же вопрос задавался и лицами свиты»{832}.

    Однако «лица свиты» в своих воспоминаниях ни слова не пишут о своём беспокойстве в связи с рейдом генерала Н. И. Иванова. Наоборот, по сведениям А. А. Мордвинова днём 1 марта пришло «благоприятное известие, что генерал Иванов со своим эшелоном благополучно, без задержки проследовал через Дно и должен быть уже в Царском Селе»{833}.

    В Старой Руссе, по словам А. А. Мордвинова, стало известно, что «мост по Виндавской дороге якобы испорчен или ненадёжен, и было решено двигаться на Псков».

    Очевидно, что история про неисправный мост нужна была для того, чтобы объяснить следование императорских поездов не на Вырицу и Царское Село, а на Псков.

    Когда собственный императорский поезд, повернутый изменившими железнодорожными служащими в сторону Пскова, утром 1 марта проследовал Старую Руссу, В. Н. Воейков послал шифрованную телеграмму генерал-адъютанту М. В. Алексееву. В ней дворцовый комендант просил наштаверха «распорядиться о беспрепятственном проезде»{834}.

    Это обращение В. Н. Воейкова к генералу М. В. Алексееву весьма показательное. Вызывает недоумение, почему Воейков обратился не к главнокомандующему армиями Северного фронта генералу Н. В. Рузскому, что было бы логично, а к начальнику штаба Ставки? По имеющимся документам, официального ответа генерала Алексеева на эту телеграмму не было. Из разговора по прямому проводу между полковником А. А. Барминым и С. С. Карамышевым, состоявшегося 1 марта в 12 ч 10 мин, становится известным, что литерный «А» вышел из Старой Русы в 11 ч 45 мин в направлении на Псков. Поезд не имел официального наряда. Тем не менее в штаб Северного фронта поступило распоряжение обеспечивать поезду благополучное следование. А. А. Бармин предполагал, что «приказание, наверное, получено из поезда»{835}.

    Точное время прибытия поезда на станцию Дно неизвестно. Лица свиты утверждали, что это было в 15 ч, В. Н. Воейков на допросе ЧСК — «в Дно мы приехали в 6 часов вечера»{836}.

    Лица свиты пишут, что ничего особенного в Дно не произошло. «Станцию Дно мы прошли совершенно спокойно», — пишет Д. Н. Дубенский. А. А. Мордвинов вообще ничего об остановке в Дно не писал{837}.

    Однако имеются сведения, позволяющие считать приезд в Дно литерных поездов совсем не «благополучным».

    В книге псковского железнодорожника В. И. Миронова утверждается, что 1 марта 1917 г. на станции Дно императорский поезд был захвачен, а Император Николай II объявлен арестованным. В. И. Миронов в 1965 г. был председателем комиссии по созданию музея железнодорожного депо станции

    Дно. По утверждению Миронова, главную роль в задержании императорского поезда сыграл начальник станции Дно И. И. Зубрилин. Именно Зубрилину поступила телеграмма от начальника Виндавской железной дороги Л. А. Гринчука-Лукашевича: «Вам на станцию Дно следует поезд с императором Николаем, необходимо его задержать, чтобы не пробрался на Северный фронт действующей армии, примите меры, загромоздите пути крушением вагонов другого поезда. Этого требует от вас революция»{838}.

    Получив приказ от Гринчука-Лукашевича, Зубрилин вызвал инженера депо Н. Ф. Шуравского, и они стали планировать, как задержать поезд. По утверждению В. И. Миронова, Зубрилин составил подложную путевку и послал навстречу императорскому поезду товарняк. Затем Зубрилин с помощниками сел на паровоз и отправился со станции вдогонку, чтобы устроить крушение поезда для загромождения пути. Однако якобы жандармы остановили паровоз с Зубрилиным{839}.

    Несмотря на то что сведения В. И. Миронова нуждаются в серьёзной проверке, его информация вполне похожа, за исключением некоторых деталей, на правду. Зубрилин пытался остановить литерный поезд возле станции Полонка. Станция Полонка находится примерно в 60 км от Дно. Если попытка остановить поезд была осуществлена в 13 часов, то с учётом того, что литерный поезд шёл медленнее, чем обычно, примерно со скоростью 80 км в час, а попытка крушения, конечно, заставила поезд остановиться и какое-то время находиться без движения, то его прибытие в Дно в 15 часов вполне укладывается в обозначенный временной отрезок.

    Если исходить из приводимых в книге В. И. Миронова данных, то получается, что остановить поезд в Полонке злоумышленникам не удалось. В. И. Миронов приводит показания 20-х гг., сделанные неким чекистом Симоновым. Симонов утверждал, что императорский поезд был всё-таки задержан, но задержан в самом Дно. «1 марта 1917 года, — писал Симонов, — на станцию Дно прибыли представители ревкомов из Пскова и Великих Лук и наложили арест на царя Николая II и его свиту. Поздно вечером военному коменданту полковнику Фрейману с большим трудом удалось отправить арестованных в Псков, где последний царь из династии Романовых отрёкся от престола»{840}.

    В этих показаниях особый интерес представляют сведения о неком военном коменданте — полковнике Фреймане, который, если верить чекисту Симонову, отправил арестованного Императора Николая II в Псков.

    Полковник Фрейман, если он существовал в действительности, явно не был одним из посланников Бубликова, которые тоже участвовали в захвате поезда. Характерно, что Фрейману с трудом удалось отбить поезд от посланников Совета. Тем не менее он действовал тоже враждебно по отношению к императору. Отправляя царский поезд в Псков, Фрейман выполнял задание другой силы.

    Не исключено, что при захвате поезда применялось огнестрельное оружие. Полковник Пронин вспоминал, что когда императора привезли 4 марта в Ставку в Могилёв, то он, Пронин, глядя на вагон, в трёх шагах от него находившийся, «был поражён большим на нем количеством каких-то царапин и изъянов. Покраска местами как бы потрескалась и большими слоями поотваливалась — „будто следы от попавших в него мелких осколков снарядов“, — мелькнула мысль»{841}.

    События, происшедшие с императорскими поездами на пути Бологое — Псков, отражали борьбу, развернувшуюся между группой М. В. Родзянко и Ставкой, с одной стороны, и представителями Совета, с другой. Об этой борьбе мы уже говорили выше. Целью этой борьбы был контроль над литерными поездами и над Государем, а в конечном счёте — утверждение у власти одной из противоборствующих сторон.

    В 15 ч 45 мин в императорский поезд пришла телеграмма от М. В. Родзянко, в которой он сообщал, что экстренным поездом выезжает «на ст. Дно для доклада Вам Государь о положении дела и необходимых мерах для спасения России. Убедительно прошу дождаться моего приезда, ибо дорога каждая минута. Председатель Государственной Думы Родзянко»{842}.

    Любопытно, что Родзянко в своей телеграмме Государю подписывается как председатель уже фактически не существующей Государственной Думы, а не как председатель ВКГД, ставшего тогда уже фактическим революционным правительством.

    Начиная со станции Дно, контроль над передвижением императорских поездов переходит к генералам верховного командования. Не случайно, В. Н. Воейков направил свою телеграмму генералу М. В. Алексееву, прося его обеспечить беспрепятственный проезд до Пскова. Однако эти генералы действовали не сами по себе, а в тесном единении с М. В. Родзянко.

    На станции Дно со стороны Родзянко готовилась попытка заставить Императора либо отречься от престола, либо ввести Ответственное министерство. В связи с этим весьма любопытна телеграмма, отправленная генералом А. А. Брусиловым 1 марта в 19 часов на имя графа В. Б. Фредерикса для передачи Императору Николаю II. Брусилов посылал свою телеграмму в Дно, не зная ещё, что императорский поезд уже подошёл к Пскову. В своей телеграмме А. А. Брусилов писал: «По долгу чести и любви к Царю и Отечеству обращаюсь к Вашему Сиятельству с горячей просьбой доложить Государю Императору мой всеподданнейший доклад и прошение признать совершившийся факт и мирно и быстро закончить страшное положение дела. Россия ведёт грозную войну, от решения которой зависит участь и всего нашего Отечества и Царского Дома. Во время такой войны вести междоусобную брань совершенно немыслимо, и она означала бы безусловный проигрыш войны, к тому времени, когда вся обстановка складывается для нас благоприятно. Это угрожает безусловной катастрофой и во внутренних делах»{843}.

    Какой «свершивший факт» просил царя признать Брусилов? Почему это решение должно было предотвратить «междоусобную брань»? Эти же аргументы мы будем слышать через сутки, когда генералы Ставки будут настаивать на даровании Ответственного министерства, а потом и на отречении Императора от престола. Поэтому можно быть уверенным, что в телеграмме Брусилова речь шла о том же, о чём будет настаивать перед Государем генерал Рузский 2 марта: об Ответственном министерстве или отречении. Из текста телеграммы Брусилова следует, что он знал о том, что должно было произойти на станции Дно, и думал, что то, что должно было произойти, — состоялось. Поэтому Брусилов убеждает Императора подчиниться обстоятельствам. В этом и весь смысл его телеграммы.

    Предположение, что Император Николай II был лишён свободы на станции Дно, находит многочисленные подтверждения в высказываниях и воспоминаниях участников тех событий.

    Генерал Спиридович вспоминал, что 1 марта в конце дня, он позвонил бывшему директору Департамента полиции, сенатору С. П. Белецкому, ожидавшего с минуты на минуту ареста. «Тоном убитого, совершенно расстроенного человека, видимо, от душивших его слёз, Белецкий сообщил, что он только что узнал, что в Думе решено добиваться отречения Государя. Всё кончено. Бедный Государь. Отречение уже только дело времени. Поезд Государя уже задержан»{844}.

    Генерал К. И. Глобачёв вспоминает, что 1 марта он находился в Царском Селе. «Ожидавшийся из Могилёва царский поезд не прибыл. Распространился слух, что Государь арестован и в Царское не прибудет»{845}.

    Полковник В. М. Пронин 1 марта вечером находился в Могилёве в Ставке: «В городе уже ходили разного рода тревожные версии и слухи об аресте Государя»{846}.

    Княгиня Е. А. Нарышкина 1 марта записала в свой дневник: «Тревога невыразимая — где Государь? Говорят, его задержали в Бологом. От него нет никаких известий»{847}.

    Княгиня О. В. Палей о событиях 1 марта писала: «В восемь утра за великим князем [Павлом Александровичем] прислали автомобиль — ехать на станцию встречать Государя. Тот должен был прибыть в восемь тридцать. Великий князь ожидал на вокзале, в Императорском павильоне. Спустя некоторое время он вернулся в крайней тревоге. Государь не приехал! На полпути из Могилёва в Царское революционеры во главе с Бубликовым остановили царский поезд и направили его в Псков»{848}.

    Генерал А. И. Спиридович вспоминал, что 1 марта в Царском Селе все ожидали приезда Государя. «В 5 часов (вечера. — П. М.) пришла первая весть: поезд Государя задержан, Императора в Царское Село не пустят»{849}.

    Императрица Александра Феодоровна писала супругу 1 марта, что произошла «величайшая низость и подлость, неслыханная в истории»; «они подло поймали тебя, как мышь в западню»{850}.

    Но самыми выразительным является распоряжение М. В. Родзянко, данное им после своего отказа приехать на станцию Дно для свидания с Государем. «Императорский поезд, — указывал Родзянко Ломоносову, — назначьте, и пусть он идёт со всеми формальностями, присвоенными императорским поездам»{851}.

    Совершенно ясно, что раз М. В. Родзянко давал разрешение на отправление литерного поезда, да ещё указывал на соблюдение необходимых формальностей, значит, именно от него, Родзянко, зависело, двинется царский поезд дальше или нет.

    Вот почему, сведения о том, что Император якобы не дождался Родзянко в Дно, что он якобы ему передал, что будет ждать его в Пскове, являются дезинформацией. Это Родзянко приказал отправить литерные поезда из Дно в Псков, и это Родзянко сам отменил свой приезд к Императору.

    В 19 ч 30 мин свитский поезд прибыл в Псков. Около 20 ч на запасном пути псковского вокзала мягко остановился собственный поезд Его Величества. Начался последний акт трагедии.

    Глава 4 Отречение, которого не было

    Псков. Вечер — ночь 1 марта — утро — день 2 марта 1917 г. Среда — четверг. Собственный Его Императорского Величества поезд

    Собственный Императорский поезд Литера «А» прибыл в Псков гораздо позже, чем его там первоначально ожидали, в 19 ч 30 мин вместо 16 или 17 часов{852}.

    Удивительно, что камер-фурьерский журнал, который является одним из самых точных документов, касающихся деятельности российских императоров, указывает время прибытия собственного императорского поезда — 19 часов 05 минут{853}.

    Единственным объяснением столь долгой задержки императорских поездов могли быть события на станциях Бологое и Дно. Кстати, во время допроса В. Н. Воейков на вопрос председатель комиссии Н. К. Муравьёва, что в Дно поезд был, наверное, задержан, поспешил ответить: «Нет, всё было нормально»{854}.

    Между тем имеется запись странных переговоров, которые вели неустановленные лица из Ставки и из штаба Северного фронта о событиях в Дно. Один из офицеров Ставки запросил штаб Северного фронта, когда там собираются отправить литерные поезда на Псков? Ответ был: «Распоряжение с поезда последовало задержать его. До какого времени неизвестно»{855}.

    На наш взгляд этот разговор является очередным подтверждением того, что движение императорскими поездами осуществлялось уже не Государем, а некими посторонними лицами.

    Обстановка вокруг императорского поезда во время его прибытия в Псков была совсем не характерна для обычных встреч царя. Воспоминания полковника А. А. Мордвинова дают некоторое представление об этой встрече: «Будучи дежурным флигель-адъютантом, я стоял у открытой двери площадки и смотрел на приближающуюся платформу. Она была почти не освещена и совершенно пустынна. Ни военного, ни гражданского начальства (за исключением, кажется, губернатора), всегда задолго и в большом числе собиравшегося для встречи Государя, на ней не было»{856}.

    Воспоминания Д. Н. Дубенского в целом совпадают с воспоминаниями А. А. Мордвинова: «Станция темноватая, народу немного, на платформе находился псковский губернатор, несколько чинов местной администрации, пограничной стражи, генерал-лейтенант Ушаков и ещё небольшая группа лиц служебного персонала. Никаких официальных встреч, вероятно, не будет и почётного караула не видно»{857}.

    Начальник штаба Северного фронта генерал Ю. Н. Данилов добавляет к предыдущим воспоминаниям, что «ко времени подхода царского поезда вокзал был оцеплен, и в его помещения никого не пускали. На платформе было поэтому безлюдно. Почётный караул выставлен не был»{858}.

    Заместитель главы уполномоченного по Северному фронту Всероссийского Земского Союза князь С. Е. Трубецкой, который поздно вечером 1 марта прибыл на псковский вокзал для встречи с Государем, отмечал, что «вокзал был как-то особенно мрачен. Полиция и часовые фильтровали публику. Полиции было очень мало… „Где поезд Государя Императора?“ — решительно спросил я какого-то дежурного офицера, который указал мне путь, но предупредил, что для того, чтобы проникнуть в самый поезд, требуется особое разрешение. Я пошел к поезду. Стоянка царского поезда на занесенных снегом неприглядных запасных путях производила гнетущее впечатление. Не знаю почему — этот охраняемый часовыми поезд казался не царской резиденцией с выставленным караулом, а наводил неясную мысль об аресте… Я пошёл к вокзалу. Тихо и тоскливо, заносимые снегом запасные пути — и на них стоит почти не освещённый, одинокий и грустный царский поезд»{859} (выделено нами. — П. М.).

    Приведенные воспоминания позволяют сделать следующие выводы:

    1) императорский поезд по прибытии в Псков был поставлен на запасные пути; 2) вокзал был оцеплен;

    3) почётного караула выставлено не было;

    4) официальной встречи Государю оказано не было; к Императору Николаю II никого не пускали без специального разрешения генерала Н. В. Рузского.

    Всё это, вместе взятое, свидетельствует о том, что Император Николай II прибыл в Псков уже лишённым свободы.

    В связи с этим представляется интересным поведение губернатора Пскова Б. Д. Кошкарова вечером 1 марта. На горячие доводы вице-губернатора Пскова В. С. Арсеньева, что нужно ехать на вокзал и сообщить Государю о беспорядках в Петрограде, Кошкаров ответил: «Родзянко и Дума и без нас сумеют сохранить порядок»{860}.

    В. С. Арсеньев решился сам проникнуть в императорский поезд и рекомендовать Императору Николаю II ряд мер по сохранению монархии. Однако к Государю его не пустили{861}.

    Возвращаясь из поезда, Арсеньев заметил, что за время, проведенное в дороге (от Могилева), царский вагон страшно облез. (Вспомним, что такое же впечатление произвёл вагон и на полковника В. М. Пронина.)

    Приехав ночью в дом губернатора Б. Д. Кошкарова, Арсеньев был удивлён тем, что там был устроен большой званый ужин. Если учесть, что Б. Д. Кошкаров по пропуску генерала Рузского попал в императорский поезд, то можно с уверенностью говорить о его причастности к заговору.

    В 0 ч 15 мин 2 марта из Пскова в Царское Село была отправлена следующая телеграмма: «Её Величеству. Прибыл сюда к обеду. Надеюсь, здоровье всех лучше и что скоро увидимся. Господь с вами. Крепко обнимаю Ники»{862}.

    Эта телеграмма вызывает ряд вопросов. Обычно Император Николай II посылал Императрице Александре Феодоровне телеграммы сразу же после прибытия на ту или иную станцию. В данном случае прошло целых 3 часа с момента прибытия до отправки телеграммы. А ведь это было первое известие, которое о себе дал Император после Лихославля (28 февраля в 21 ч 27 мин-! То есть прошло уже больше суток. Очень не похоже на Государя, всегда отличавшегося чуткостью и заботой о близких. Ещё более поражает, что получена эта телеграмма была в Царском Селе только в 12 ч 55 мин 2 марта. То есть она шла половину суток! Однако, в конце концов, это можно объяснить чрезвычайными обстоятельствами. Настораживает другое.

    Дело в том, что практически все телеграммы Император Николай II и Императрица Александра Феодоровна посылали друг другу на английском языке. Из всех отправленных во время войны Императором телеграмм в Царское Село лишь две написаны по-русски. Телеграммы на русском языке касались в основном каких-нибудь официальных поздравлений или событий общественной жизни. Они не носили интимно личного характера. Телеграммы, посланные Государем из Ставки во время его последней поездки, были также написаны по-английски. Все, кроме двух: вечером 28 февраля из Лихославля и ночью 2 марта из Пскова. Эти телеграммы написаны по русски. Причём обе телеграммы носили явно личный характер. Примечательно, что после псковской телеграммы царь вновь не посылал царице ни одного известия о себе вплоть до 4 марта, когда отправил из Могилёва телеграмму вновь на английском языке. С 4 по 7 марта Император Николай II уже регулярно, как обычно, посылает в Царское Село телеграммы, и все на английском языке.

    Возникает вопрос: почему вдруг Император Николай II изменил своему правилу ровно в двух телеграммах? Не потому ли, что они посылались не им, а заговорщиками от его имени?

    После того как императорский поезд поставили на запасной путь, к нему неспешно направился генерал Н. В. Рузский в сопровождении начальника штаба фронта генерала Ю. Н. Данилова. Рузский «шёл согбенный, седой, старый, в резиновых галошах; он был в форме генерального штаба. Лицо бледное, болезненное, и глаза из-под очков смотрели неприветливо»{863}.

    Генерал Рузский медленно поднялся по ступенькам вагона и вошёл в царский поезд.

    Псковские «манифесты». Подлинники или фальшивки?

    По официальной версии, Император Николай II в период с вечера 1 марта до ночи 3 марта по собственной воле трижды соглашался на подписание трёх манифестов. Первый из этих манифестов кардинально изменял политическую систему страны, а два других — один за другим передавали русский престол сначала малолетнему Цесаревичу, а затем Великому Князю Михаилу Александровичу.

    Говоря об этом, следует учесть, что Государь был твёрдым противником каких-либо политических преобразований в стране до окончания войны. Это твёрдое убеждение он высказывал и накануне своего отъезда из Могилёва в Царское Село. Тем более никто никогда не слышал от Государя до прибытия в Псков даже намёков о возможности своего отказа от престола. Поэтому та лёгкость и быстрота, с которой царь вдруг последовательно «согласился» на столь судьбоносные решения, не могут не вызывать недоумения.

    Нельзя также не отметить, что все документы, связанные с так называемым «отречением», переговоры Ставки со штабом Северного фронта и Петроградом не носят никаких признаков ознакомления с ними Императора Николая II. Телеграммы и ленты переговоров по прямому проводу имеют комментарии, резолюции, пометы генералов М. В. Алексеева, Н. В. Рузского, А. С. Лукомского, Ю. Н. Данилова, даже офицеров и служащих Ставки и фронтов, но нет ни одной пометы, ни одного автографа Государя! Исключение представляет только так называемый «манифест» об отречении, который якобы был подписан Государем.

    «Манифест» Императора Николая II об Ответственном министерстве

    По воспоминаниям лиц свиты, от Государя стали требовать кардинальных уступок сразу же, как он принял в своём вагоне генерал-адъютанта Н. В. Рузского. На самом деле эти требования начались гораздо раньше, когда Император Николай II ещё был на станции Дно.

    Имеются какие-то туманные воспоминания М. В. Родзянко, А. А. Мордвинова и В. Н. Воейкова о том, что Император Николай II собирался передать или даже передал через Рузского своё повеление составить новое правительство, ответственное перед Думой. В. Н. Воейков утверждал, что сразу же, когда поезд отошёл от станции Дно, «Государь позвал меня к себе в купе и поделился со мною своим предположением дать ответственное министерство и вообще пойти на такие уступки, которые могли бы разрешить создавшееся положение»{864}.

    С этой целью Государь якобы приказал Воейкову доехать на литерном поезде до Пскова, затем вернуться в Дно, дождаться приезда туда М. В. Родзянко и проехать с ним до Пскова, сообщив ему по дороге о решении Государя. По словам В. Н. Воейкова, он доехал до Пскова и даже заказал себе экстренный поезд в Дно, но туда не поехал, так как «получил телеграмму за подписью Бубликова с извещением, что председатель Государственной думы отменил свой выезд из Петрограда»{865}.

    Не понятно, зачем царь приказал В. Н. Воейкову доехать до Пскова, а затем вернуться в Дно, чтобы предупредить Родзянко об Ответственном министерстве? Логичнее было бы доехать до Пскова и передать М. В. Родзянко о своём решении по тому самому Юзу. Тем более что А. А. Мордвинов утверждает, что Император ещё на станции Дно приказал уведомить Родзянко, что он его будет ждать в Пскове{866}. В таком случае, зачем же Воейков отправлялся в Дно? Наконец, телеграмма об отмене приезда М. В. Родзянко в Псков пришла не от А. А. Бубликова, а от самого Родзянко в 21 ч 40 мин.

    Примечательно, что В. Н. Воейков на допросе в ЧСК заявил в противоположность своим воспоминаниям, что «все разговоры об Ответственном министерстве были после прибытия в Псков»{867}.

    Таким образом, утверждения, что Император дал своё согласие на формирование Ответственного министерства по дороге в Псков, а А. А. Мордвинов утверждал, что это согласие было дано Императором Николаем II ещё 28 февраля, не имеют под собой убедительного основания. Лучшим доказательством этому служит та упорная борьба, которая развернулась в Пскове вокруг манифеста об Ответственном министерстве.

    Ещё днём 1 марта, то есть когда Государь находился на станции Дно, начальник штаба Ставки генерал-адъютант М. В. Алексеев послал ему телеграмму, в которой предупреждал, что беспорядки, охватившие Петроград, вскоре перекинутся на всю России, произойдёт революция, которая знаменует позорное окончание войны, а «власть завтра же перейдёт в руки крайних элементов». В конце телеграммы М. В. Алексеев умолял Государя «поставить во главе России лицо, которому бы верила Россия, и поручить ему образовать кабинет»{868}.

    Весь тон и аргументация этой телеграммы Алексеева полностью согласуются со слогом и его аргументами Родзянко. Эту телеграмму Алексеев должен был послать в Царское Село, но не сделал этого, якобы потому, что отсутствовала связь{869}. На самом деле с отправлением телеграммы решили повременить, так как знали, что Император должен быть доставлен в Псков.

    В 16 ч дня 1 марта полковник В. Л. Барановский в своём разговоре с помощником начальника разведывательного отделения штаба Северного фронта полковником В. Е. Медиокритским по прямому проводу отметил, что наштаверх (М. В. Алексеев) просит передать главкосева (Н. В. Рузского) «вручить эту телеграмму Государю Императору, когда Его Величество будет проезжать через Псков»{870}.

    К вечеру 1 марта в результате закулисных переговоров М. В. Алексеева с М. В. Родзянко текст телеграммы Государю претерпел значительные изменения. Рекомендательная просьба, которую первоначально высказывал М. В. Алексеев, превратилась в требование издания манифеста о введении Ответственного министерства во главе с М. В. Родзянко{871}.

    Около 18.00 генерал М. В. Алексеев и находившийся в Ставке Великий Князь Сергей Михайлович передали Н. В. Рузскому распоряжение «доложить Его Величеству о безусловной необходимости принятия тех мер, которые указаны в телеграмме генерала Алексеева Его Величеству»{872}.

    Полная поддержка инициативы Алексеева поступила из Тифлиса и от Великого Князя Николая Николаевича{873}.

    Давление на царя с требованием даровать Ответственное министерство были продолжены генералом Н. В. Рузским. Во время своей встречи с Государем, которая имела место в царском вагоне около 20 часов 1 марта, генерал Рузский поинтересовался, получил ли царь его телеграмму об Ответственном министерстве? По-видимому, речь шла о телеграмме Рузского, которую он послал Императору ещё 27 февраля в Ставку. Государь ответил, что он её получил и ждёт приезда в Псков Родзянко. Со слов Рузского, на его вопрос, какой же будет ответ Родзянко на его просьбу о даровании Ответственного министерства, Государь ответил: «что не знает, как решить, что скажет Юг России, казачество…»{874}.

    Из этих воспоминаний ясно, что, прибыв в Псков, Государь по прежнему не собирался давать своё согласие на Ответствен ное министерство. Через год после происшедших событий Н. В. Рузский пояснил, что Император Николай II согласился дать Ответственное министерство только после того, как главкосев передал ему телеграмму от генерала Алексеева с проектом манифеста{875}. Рузский утверждал, что он не знает, удалось ли бы ему «уговорить Государя, не будь телеграммы Алексеева»{876}.

    Однако, по словам Н. В. Рузского, когда наконец ему передали телеграмму от Государя, оказалось, что там не было ни слова об Ответственном министерстве. Государь лишь поручал Родзянко «сформировать новый кабинет и выбрать министров, за исключением военного, морского и иностранных дел»{877}.

    По-существу, такая телеграмма Государя превращала Ответственное министерство в обыкновенный совет министров, судьба которого по-прежнему полностью находилась в руках монарха.

    Д. Н. Дубенский приводил следующий текст этой телеграммы, адресованной М. В. Родзянко: «Ради спасения Родины и счастья народа, предлагаю вам составить новое министерство во главе с вами, но министр иностранных дел, военный и морской будут назначаться Мной»{878}.

    Подобный же текст приводит в своих воспоминаниях и В. Н. Воейков: «Государь позвал меня к себе и передал телеграмму, составленную на имя Родзянки, в которой Его Величество объявлял свою монаршую волю дать ответственное министерство, сохранив ответственность лично перед ним как верховным вождём армии и флота министров военного и морского, а также — по делам иностранной политики»{879}[5].

    Однако Н. В. Рузский не дал возможности В. Н. Воейкову отправить эту телеграмму, а в жёсткой форме потребовал её себе, якобы для того, чтобы передать её лично М. В. Родзянко. Затем Рузский ушёл в штаб фронта и телеграммы не передал, а передал проект манифеста, изложенный в телеграмме М. В. Алексеева. В. Н. Воейков утверждает, что Н. В. Рузского он в этот день больше не видел. Получается, что никакой другой телеграммы, кроме той, в которой М. В. Родзянко поручалось возглавить правительство ответственное перед монархом, Император Николай II не передавал.

    В беседе с генералом С. Н. Вильчковским в 1918 г. генерал Н. В. Рузский подробно рассказывал о стойком сопротивлении Императора Николая II оказываемому на него давлению. На горячие доводы Рузского о необходимости немедленного введения Ответственного министерства «Государь возражал спокойно, хладнокровно и с чувством глубокого убеждения. Основная мысль Государя была, что он для себя в своих интересах ничего не желает, ни за что не держится, но считает себя не в праве передать всё дело управления Россией в руки людей, которые сегодня, будучи у власти, могут нанести величайший вред Родине, а завтра умоют руки, „подав с кабинетом в отставку“. „Я ответственен перед Богом и Россией за всё, что случится и случилось“, сказал Государь, „будут ли министры ответственны перед Думой и Государственным советом — безразлично. Я никогда не буду в состоянии, видя, что делается министрами не ко благу России, с ними соглашаться, утешаясь мыслью, что это не моих рук дело, не моя ответственность“. Рузский старался доказать Государю, что его мысль ошибочна, что следует принять формулу: „государь царствует, а правительство управляет“. Государь говорил, что эта формула ему не понятна, что надо было иначе быть воспитанным, переродиться, и опять оттенил, что он лично не держится за власть, но только не может принять решение против своей совести и, сложив с себя ответственность за течение дел перед людьми, не может считать, что он сам не ответственен перед Богом. Государь перебирал с необыкновенной ясностью взгляды всех лиц, которые могли бы управлять Россией в ближайшие времена в качестве ответственных перед палатами министров, и высказывал своё убеждение, что общественные деятели, которые, несомненно, составят первый же кабинет, все люди совершенно неопытные в деле управления и, получив бремя власти, не сумеют справиться со своей задачей.

    Генерал Рузский возражал, спорил, доказывал и наконец после полутора часов получил от Государя соизволение на объявление через Родзянко, что Государь согласен на ответственное министерство и предлагает ему формировать первый кабинет. Рузский добился этого, доказав Государю, что он должен пойти на компромисс со своей совестью ради блага России и своего наследника»{880}.

    Остаётся совершенно непонятно, почему царь вдруг изменил своим убеждениям и согласился на Ответственное министерство? Ни телеграмма М. В. Алексеева, ни доводы Н. В. Рузского не могут быть признаны достаточными для подобного изменения. Анализ документов приводит нас к выводу, что это решение принималось от имени Государя, но не самим Государем.

    Делясь своими воспоминаниями уже после свержения монархии и большевистского переворота, незадолго до своей мучительной кончины, генерал Н. В. Рузский стремился оправдаться перед потомками. Он понимал, что столь внезапное изменение мнения Императора Николая II в пользу Ответственного министерства будет выглядеть подозрительным. Поэтому Рузский пытался уверить, что, перед тем как Император Николай II дал своё согласие на Ответственное министерство, он, Рузский, заметил, что в Государе произошла какая-то перемена. Государь по вопросу последствий манифеста «проявлял что-то похожее на безразличие». Рузский даже решил, что, «может быть, Государь передумал, и вновь спросил, не будет ли он действовать против воли Государя, сообщив в Ставку и в Петроград о согласии Его Величества на манифест. Государь ответил, что принял решение, ибо и Рузский и Алексеев, с которым он много на эту тему раньше говорил, одного мнения, а ему, Государю, известно, что они редко сходятся на чём-либо вполне»{881}.

    Для Рузского важно было, чтобы в памяти потомков сложилось убеждение, что всё происходило с полного согласия царя. Рузский хотел выглядеть не заговорщиком, а верноподданным, действующим в согласии со своим Государем. Он так стремится это доказать, что невольно вызывает сомнение.

    Так какой же документ с известием о введении Ответственного министерства был передан из Пскова и отправлялся ли он вообще? Н. В. Рузский утверждал, что «сперва Государь хотел телеграмму отправить в Ставку, а оттуда в Петроград для распубликования, но потом было решено для ускорения передать её лично Родзянко, который был вызван мной к аппарату в Главный штаб»{882}.

    Разговор Рузского и Родзянко начался около 4 часов утра и кончился в 7 утра. Весь разговор одновременно передавался на другом аппарате в Ставку М. В. Алексееву{883}.

    Н. В. Рузский сообщил М. В. Родзянко, что «Государь Император, идя навстречу общему желанию законодательных учреждений и народа, выразил окончательное решение и уполномочил меня довести до вашего сведения об этом — дать ответственное перед законодательными палатами министерство, с поручением вам образовать кабинет. Если желание Его Величества найдёт в вас отклик, то спроектирован манифест, который я сейчас же передам вам. Манифест этот мог бы быть объявлен сегодня 2 марта с пометкой „Псков“»{884}.

    Таким образом, Н. В. Рузский передавал не текст манифеста «для распубликования», а лишь его проект для обсуждения. Будет ли манифест «распубликован» или нет, зависело исключительно от воли М. В. Родзянко. Воля Государя совершенно не учитывалась, она должна быть исполнена лишь только в том случае, если «найдёт отклик» у Родзянко. Рузский сам определял, каким числом следует «пометить» манифест, какой город следует считать местом его написания. То есть мы видим, что Император Николай II как автор и составитель манифеста совершенно отсутствует.

    Сам текст «манифеста» гласил: «Объявляем всем верным Нашим подданным: Грозный и жестокий враг напрягает последние силы для борьбы с нашей родиной. Близок решительный час. Судьбы России, честь геройской нашей армии, благополучие народа, все будущее дорогого Нам отечества требует доведения войны, во что бы то ни стало, до победного конца. Стремясь сильнее сплотить все силы народные для скорейшего достижения победы, Я признал необходимость призвать ответственное перед представителями народа министерство, возложив образование его на председателя Государственной Думы Родзянко, из лиц, пользующихся доверием всей России. Уповаю, что все верные сыны России, тесно объединившись вокруг престола и народного представительства, дружно помогут доблестной армии завершить её великий подвиг. Во имя нашей возлюбленной родины призываю всех русских людей к исполнению своего святого долга перед нею, дабы вновь явить, что Россия столь же несокрушима, как и всегда, и что никакие козни врагов не одолеют ее. Да поможет нам Господь Бог»{885}.

    Н. В. Рузский вспоминал, что это был окончательный текст, утверждённый Государем. Однако внимательный анализ текста приводит к выводу, что Государь такой «окончательный» текст подписать не мог. Император Николай II получил, в числе прочего, высшее юридическое образование.

    В течение 23 лет своего царствования он досконально освоил правила и стиль составления официальных бумаг, тем более таких важнейших, как Высочайший манифест. Поэтому делать в нём стилистические ошибки он не мог, даже если речь шла о проекте манифеста.

    Манифесты русских императоров всегда начинались с главного титула монарха. В манифестах никогда не шла речь от первого лица. Наконец, под текстом «манифеста» отсутствует подпись Императора.

    Таким образом, анализ текста приводит нас к заключению, что этот проект манифеста составлен без участия Императора Николая II. Он никогда не был им подписан и, по всей видимости, даже не прочитан. Н. В. Рузский передал М. В. Родзянко проект манифеста, написанный ранее в Ставке.

    Это подтверждается воспоминаниями В. Н. Воейкова, согласно которым генерал Н. В. Рузский утром 2 марта сказал ему, что «телеграмма, которую Государь ему накануне передал относительно Ответственного министерства, настолько, по его мнению, запоздала, что он её после переговоров с Родзянко даже не отправил»{886}.

    В связи с этим странной представляется нам телеграмма, посланная в Ставку генералу М. В. Алексееву от имени Императора Николая II: «Из ПТК лит. 2 марта 1917. Наштаверху. Можно объявить представленный манифест, пометив его Псковом. 1223/Б. Николай»{887}.

    Телеграмма была послана в Ставку в 5 часов 25 минут. Нетрудно догадаться, что последняя фраза почти дословно заимствована из переговоров Рузского с Родзянко: «Манифест этот мог бы быть объявлен сегодня 2 марта с пометкой „Псков“». Только эта фраза была сказана за 2 часа до «телеграммы Николая II»!

    Приводимая телеграмма помещена в большевистском сборнике «Отречение Николая II»{888}. Однако текст её почемуто незначительно изменён. В начале телеграммы вместо слова «Наштаверху» поставлено «Начальнику Штаба, Ставка». Также поставлено время 5 часов 15 мин, которого нет в подлиннике телеграммы.

    В подлиннике телеграмме имеются обозначения: «ПТК лит.», т. е. «Почтово-телеграфная контора, литерная»{889}. Из этой ПТК отправлял в Ставку свои телеграммы Н. В. Рузский. Телеграмма про «манифест» ничем не отличается от других телеграмм главкосева и его начальника штаба генерала Ю. Н. Данилова. Подпись «Николай» поставлена печатными буквами. Никаких помет Государя с одобрением текста или иными мнениями нет. Таким образом, у нас нет никакой уверенности, что телеграмма эта была составлена Государем.

    Как раз во время разговора Н. В. Рузского с М. В. Родзянко от имени Императора отравляются ещё две телеграммы с приказами о возвращении войск, посланных на усмирение Петрограда. В 3 ч 30 мин последовал Высочайший приказ об отмене отправки батальона Выборгской крепостной артиллерии, в 3 ч 45 мин. Высочайшее распоряжение о прекращении погрузки 9-й пехотной и 2-й кавалерийской дивизий. Генерал Н. В. Рузский сообщал М. В. Родзянко о том, что «Государь Император изволил выразить согласие, и уже послана телеграмма, два часа назад, вернуть на фронт всё, что было в пути»{890}.

    Но это сообщение не соответствовало действительности. В 1 ч 20 мин ночи от имени царя поступило согласие только на возвращение войск, якобы застрявших в Луге. Телеграммы о полном возращении войск поступят только в 12 ч дня 2 марта. Но получается, что в 3 часа ночи генерал Н. В. Рузский уже знал, что Император Николай II даст телеграммы о полном возвращении войск!

    Таким образом, мы можем сделать вывод, что Император Николай II не был участником ни составления проекта манифеста об Ответственном министерстве, ни возвращения на фронт войск, двигающихся на Петроград. Всё это делалось заговорщиками из верховного командования от его имени и вопреки его воле. Именно заговорщиками-генералами был составлен проект манифеста, и именно они отсылали телеграммы о возвращении войск.

    «Высочайшая воля», которой якобы руководствовались заговорщики, на самом деле была лишь прикрытием их замыслов.

    «Манифест» Императора Николая II об отречении от престола в пользу своего сына Наследника Цесаревича Алексея Николаевича

    Когда Н. В. Рузский сообщил М. В. Родзянко, что Государь согласился даровать манифест об Ответственном министерстве, то в ответ от председателя Думы услышал, что «Его Величество и вы не отдаёте себе отчёта в том, что здесь происходит; настала одна из страшнейших революций, побороть которую будет не так легко».

    Далее последовали обычные высокопарные речи М. В. Родзянко: он предупреждал, а его не слушали; теперь народные страсти так разогрелись, что сдержать их невозможно, наступила анархия. Родзянко поругал императорское правительство, министров которого он «для их же безопасности» был вынужден арестовать, высказал опасение, что леворадикальные элементы могут захватить власть в стране и что ненависть к династии достигла небывалых размеров. Всё это говорилось, разумеется, с «болью в растерзанном сердце». Наконец М. В. Родзянко перешёл к главному: «Грозное требование отречения в пользу сына, при регентстве Михаила Александровича, становится определённым требованием»{891}.

    Судя по всему, Н. В. Рузский был несколько удивлён таким резким изменением ситуации. Он попытался выяснить у М. В. Родзянко причину этого изменения, но в ответ получил лишь новые разглагольствования. Н. В. Рузский посетовал, что всякий насильственный переворот не может пройти бесследно. М. В. Родзянко заверил главкосева, что переворот может быть добровольным и вполне безболезненным для всех.

    В конце переговоров Н. В. Рузский спросил: «Нужно ли выпускать манифест?» М. В. Родзянко дал, как всегда, уклончивый ответ: «Я, право, не знаю, как вам ответить. Всё зависит от событий, которые летят с головокружительной быстротой»{892}.

    Несмотря на эту двусмысленность, Н. В. Рузский понял ответ однозначно: манифест посылать не надо. С этого момента начинается усиленная подготовка к составлению нового манифеста об отречении.

    В разговоре с М. В. Родзянко Н. В. Рузский говорил, что получил указания, надо понимать, от Государя сообщить в Ставку о напечатании манифеста, и что он, Рузский, это и сделает, а там будь, что будет. Таким образом, Рузский дал понять, что распечатывать манифест не будет, а только сообщит об этом. В конце главкосев спросил, может ли он доложить Государю об этом разговоре, на что получил от М. В. Родзянко ответ, что тот ничего против этого не имеет.

    Таким образом, для Рузского теперь Родзянко решал: сообщать что-либо Государю или нет. Мнение царя, его поручения и распоряжения совершенно не принимались в расчёт.

    В 5 ч 48 мин утра 2 марта начальник штаба Северного фронта генерал Ю. Н. Данилов отправил телеграмму наштаверху М. В. Алексееву, в которой сообщал о состоявшемся разговоре Рузского с Родзянко. В конце телеграммы Ю. Н. Данилов сообщил, что «Председатель Государственной думы признал содержание манифеста запоздалым. […] Так как об изложенном разговоре главкосев сможет доложить Государю только в 10 час., то он полагает, что было бы более острожным не выпускать манифеста до дополнительного указания Его Величества»{893}.

    Реакция на это сообщение со стороны М. В. Алексеева была на удивление молниеносной, а потому нет сомнений в том, что она была заранее предусмотрена. Уже в 9 ч утра, то есть через три часа после получения телеграммы от генерала Данилова, М. В. Алексеев передал Н. В. Рузскому, через того же начальника штаба Северного фронта, что «необходимо разбудить Государя и сейчас же доложить ему о разговоре генерала Рузского с Родзянко». Алексеев считал, что переживается серьёзный момент, «когда решается вопрос не одного Государя, а всего Царствующего Дома и России». Алексеев считал, что «всякие этикеты должны быть отброшены»{894}.

    Далее М. В. Алексеев просил передать Н. В. Рузскому уже неофициально, что, по его глубокому убеждению, «выбора нет, и отречение должно состояться. Надо помнить, что вся Царская Семья находится в руках мятежных войск, ибо, по полученным сведениям, дворец в Царском Селе занят войсками. Если не согласятся, то, вероятно, произойдут дальнейшие эксцессы, которые будут угрожать царским детям, а затем начнётся междоусобная война, и Россия погибнет под ударами Германии, и погибнет Династия»{895}.

    Наштаверх, «отбросив всякий этикет», властно требовал отречения царя, шантажируя жизнью государевой семьи и военным поражением России.

    Генерал Ю. Н. Данилов ответил в Ставку по прямому проводу, что Н. В. Рузский только что уснул после бессонной ночи, и он не считает нужным его будить. (В отношении Рузского этикет соблюдался. Затем Данилов высказал мнение, что убедить Государя согласиться на новый манифест будет не легко{896}.

    Решено было дождаться результатов разговора Н. В. Рузского с Государем. В ожидании этого разговора М. В. Алексеев начал готовить циркулярную телеграмму для главнокомандующих фронтами, в которой просил их выразить своё отношение к возможному отречению Государя. Однако в истории составления и отправки этой телеграммы, так же как и в ответах на неё, много неясного. Судя по официальным документам, первая телеграмма от М. В. Алексеева была передана главнокомандующему Западным фронтом генералу А. Е. Эверту и главнокомандующему Юго-Западным фронтом генералу А. А. Брусилову в 11 ч утра, а главнокомандующему Румынским фронтом генералу В. В. Сахарову в 11 ч 7 мин.{897}

    Телеграмма была отправлена каждому командующему в отдельности.

    Не успел М. В. Алексеев поинтересоваться мнением главнокомандующих по поводу отречения Императора, как они сразу же, не задумываясь, ответили, что отречение необходимо, и причём как можно скорее. В своём ответе генерал А. А. Брусилов писал: «Колебаться нельзя. Время не терпит. Совершенно с вами согласен. Немедленно телеграфирую через главкосева всеподданнейшую просьбу Государю Императору. Совершенно разделяю все ваши воззрения. Тут двух мнений быть не может»{898}.

    Примерно такими же по смыслу были ответы всех командующих. Между тем речь шла не о будничном деле, а о решении колоссальной важности, о тяжелейшей ответственности, которая ложилась на плечи генералов. Независимо от личного отношения к Императору Николаю II, они не могли не понимать исключительную важность момента. Любой нормальный человек хотя бы на час должен был задуматься, попросить время собраться с мыслями. Ничего подобного с командующими фронтами не произошло. Генералы верховного командования не были людьми бездумными, легкомысленными. Вот уже четвёртый год, как они руководили операциями в тяжелейшей войне, продумывали комбинации, разрабатывали стратегические планы. И такая реакция с их стороны могла быть только в одном случае, если они заранее знали о предстоящей телеграмме Алексеева и его вопросе об от речении. Точно так же, как они знали заранее и ответы на этот вопрос.

    Интересно, что телеграммы от главнокомандующих и от Великого Князя Николая Николаевича с «верноподданническими просьбами» об отречении известны по тому документу, который был передан от генерала М. В. Алексеева Государю 2 марта в 14 ч 30 мин{899}. Там рукописные копии всех телеграмм собраны воедино. Отдельные телеграммы главнокомандующих были посланы Н. В. Рузскому в Псков, но почемуто через Могилёв, через М. В. Алексеева.

    В телеграмме В. В. Сахаров писал главкосеву, что М. В. Алексеев просил доложить о своём мнении «Его Величеству через вас»{900}.

    Когда точно были составлены и переданы телеграммы от Эверта, Брусилова, Николая Николаевича и Сахарова — не известно.

    Таким образом, не исключено, что телеграммы главнокомандующих с просьбой об отречении Государя от престола были составлены до его прибытия в Псков.

    Шталмейстер Высочайшего Двора полковник Ф. В. Винберг приводил слова Государя, сказанные им уже в заточении, о том, что «генерал Рузский был первым, который поднял вопрос о моём отречении от престола. Он поднялся ко мне во время моего следования и вошел в мой вагон-салон без доклада»{901}.

    Что касается телеграмм главнокомандующих, не ясно, когда они были доставлены Государю. В своем рассказе Андрею Владимировичу Н. В. Рузский называет время доставки этих телеграмм около 10 ч утра, а в рассказе генералу С. Н. Вильчковскому — около 15 ч.

    А. И. Гучков утверждал на допросе ВЧСК, что из разговоров с Н. В. Рузским понял, что до прибытия его и В. В. Шульгина в Псков вечером 2 марта речь об отречении вообще не шла, а все разговоры «не шли дальше обновления состава правительственной власти»{902}.

    Генерал Н. В. Рузский в своём рассказе Великому Князю Андрею Владимировичу сообщал, что, прочитав телеграммы главнокомандующих, Государь решил отречься от престола. Особенно на него подействовала телеграмма его дяди — Великого Князя Николая Николаевича. Его телеграмму «Государь прочёл внимательно два раза и в третий раз пробежал. Потом обратился к нам и сказал: — Я согласен на отречение, пойду и напишу телеграмму. Это было в 2 ч. 45 м. дня»{903}.

    В своей беседе с журналистом В. Самойловым весной 1917 г. Н. В. Рузский рассказал, что Государь, прочитав ответы Великого Князя Николая Николаевича и главнокомандующих, «заявил, что готов отречься от престола, но желал бы это сделать в присутствии Родзянко, который якобы обещал ему приехать во Псков. Однако от Родзянко никаких сообщений о желании его приезда не было. […] Мы оставили царя в ожидании с его стороны конкретных действий. После завтрака, часа в 3, царь пригласил меня и заявил, что акт отречения им уже подписан»{904}.

    В рассказе генералу С. Н. Вильчковскому Рузский уверял, что Государь в разговоре с ним вдруг стал «говорить спокойно о возможности отречения. Он опять вспомнил, что его убеждение твёрдо, что он рождён для несчастия, что он приносит несчастье России; сказал, что он ясно осознал вчера вечером, что никакой манифест уже не поможет. „Если надо, чтобы я отошёл в сторону для блага России, я готов на это“, — сказал Государь, но „я опасаюсь, что народ этого не поймёт: мне не простят старообрядцы, что я изменил своей клятве в день священного коронования; меня обвинят казаки, что я бросил фронт“»{905}.

    Тем, кто хорошо знал Императора Николая II или кто пытался постичь его, совершенно ясно, что вышеприведённые слова царя придуманы и заимствованы из обильных «воспоминаний» бывших царских сановников, появившихся в первые годы после свержения монархии.

    Генерал С. С. Савич, который почему-то пишет о себе в третьем лице, вспоминал, что он, Рузский и Данилов «приехали на вокзал около двух с половиной часов дня 1 марта, и все трое немедленно были приняты Государем в салон-вагоне столовой императорского поезда. Кроме Государя и их, никого не было, и все двери были закрыты плотно. Рузский предложил для прочтения Государю полученные телеграммы, а затем обрисовал обстановку, сказав, что для спасения России, Династии сейчас выход один: отречение его от престола в пользу Наследника. Государь ответил: „Но я не знаю, хочет ли этого вся Россия“. Рузский доложил: „Ваше Величество, заниматься сейчас анкетой обстановка не представляет возможности, но события несутся с такой быстротой и так ухудшают положение, что всякое промедление грозит непоправимыми бедствиями. Я вас прошу выслушать мнение моих помощников, они оба в высшей степени самостоятельные и притом прямые люди“. Это последнее предложение некоторыми вариациями Рузский повторил один или два раза»{906}.

    Как видим, С. С. Савич путает даты: описываемые им события происходили 2 марта, а он пишет — 1-го. Кроме того, из рассказа Саввича становится ясно, что ни о какой «добровольности» принятия царём решения речи не шло. Рузский был с Государем дерзок и напорист.

    Другой «ближайший помощник» Н. В. Рузского генерал Ю. Н. Данилов пишет, что Государь после долго душевного борения под напором Рузского наконец сказал: «Я решился… Я решил отказаться от престола в пользу моего сына Алексея… При этом он перекрестился широким крестом»{907}.

    Итак, по словам Н. В. Рузского, Ю. Н. Данилова и С. С. Савича, Император Николай II окончательно решил отказаться от престола в 14 ч 30 мин 2 марта. Какой же документ был составлен по этому поводу? Здесь мы сталкиваемся с массой противоречий.

    Н. В. Рузский в рассказе великому князю Андрею Владимировичу утверждал, что это была телеграмма «об отречении в пользу Наследника».

    Тот же Рузский в рассказе журналисту В. Самойлову говорил об «акте отречения в пользу своего Сына».

    Снова Рузский в рассказе генералу С. Н. Вильчковскому рассказывал о телеграфных бланках, на которых Государем было написано несколько черновиков.

    С. С. Савич утверждал, что Государь «вынес собственноручно написанную им телеграмму к Родзянко о том, что нет той жертвы, которую он не принёс бы на благо родной матушки России, что для её блага он отказывается от престола в пользу своего сына».

    Таким образом, из всех воспоминаний так и непонятно, в виде какого документа Император Николай II выразил своё решение отречься от престола. Ясно только одно: ни о каком манифесте речи не шло.

    Между тем точно известно, что проект манифеста об отречении Императора Николая II в пользу Цесаревича Алексея существовал, по крайней мере к утру 2 марта. Но Государь о нём ничего не знал. Д. Н. Дубенский писал, что этот манифест «вырабатывался в Ставке, и автором его являлся церемониймейстер Высочайшего Двора, директор политической канцелярии при Верховном главнокомандующем Базили, а редактировал этот акт генерал-адъютант Алексеев»{908}.

    То же самое подтверждал и генерал Ю. Н. Данилов, который в своих мемуарах писал, что проект манифеста был получен «от генерала Алексеева, на случай, если бы Государь принял решение о своем отречении в пользу Цесаревича Алексея. Проект этого Манифеста, насколько я знаю, был составлен Директором дипломатической канцелярии при Верховном Главнокомандующем Н. А. Базили по общим указаниям генерала Алексеева»{909}.

    Этнический грек Николай Александрович Базили был членом ложи «Полярная звезда», в которую входил и А. Ф. Керенский. Совместная деятельность Базили и Керенского особенно проявилась в составлении отказа от престола Великого

    Князя Михаила Александровича. Князь А. Г. Щербатов в своей книге воспоминаний рассказал о том, как уже в эмиграции Н. А. Базили тяготился своим участием в этом деле. Его единственный восемнадцатилетний сын Н. Н. Базили погиб в автомобильной катастрофе вместе со своим сверстником графом Г. М. Брасовым, сыном Великого Князя Михаила Александровича от морганатического брака. «Убитый горем де Базили говорил: „Это наказание за то, что я натворил с отречением Великого Князя Михаила Александровича“»{910}.

    Не меньше Базили «натворил» и с «отречением» Императора Николая II.

    Утром 2 марта Н. А. Базили рассказывал офицерам Ставки, что «он всю ночь не спал и работал, составляя по поручению генерала Алексеева манифест об отречении Императора Николая II от престола. А когда ему заметили, что это слишком серьёзный исторический акт, чтобы его можно было составлять наспех, то Базили ответил, что медлить было нельзя».

    Однако из воспоминаний самого Н. А. Базили явствует, что его труд совсем не был каторжным: «Алексеев меня попросил набросать акт отречения. „Вложите в него всё ваше сердце“, — сказал он при этом. Я отправился в свой кабинет и через час вернулся со следующим текстом»{911} (далее идёт текст манифеста).

    Час работы по составлению важнейшего исторического документа государственной важности — не такой уж большой срок.

    В 19 ч 40 мин 2 марта генерал М. В. Алексеев послал по телеграфу генералу Ю. Н. Данилову проект манифеста{912}. Однако этот проект не попал к Государю. Генерал Ю. Н. Данилов в своей телеграмме М. В. Алексееву 2 марта в 20 ч 35 мин, докладывал, что «телеграмма о генерале Корнилове отправлена для вручения Государю Императору. Проект манифеста направлен в вагон главкосева»{913}.

    Вызывает недоумение: телеграмма второстепенной важности с предложением назначить генерала Л. Г. Корнилова на должность начальника Петроградского ВО направляется Императору Николаю II, а сверхважный манифест об отречении направляется зачем-то генералу Н. В. Рузскому.

    Текст манифеста, переданный Н. В. Рузскому, гласил: «В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего Отечества требуют доведения войны, во что бы то ни стало, до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России почли МЫ долгом совести облегчить народу НАШЕМУ тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и, в согласии с Государственною Думою, признали МЫ за благо отречься от Престола Государства Российского и сложить с СЕБЯ Верховную власть. В соответствии с установленным Основными Законами порядком МЫ передаём наследие НАШЕ Дорогому Сыну НАШЕМУ Государю Наследнику Цесаревичу и Великому Князю АЛЕКСЕЮ НИКОЛАЕВИЧУ и благословляем ЕГО на вступление на Престол Государства Российского. Возлагаем на Брата НАШЕГО Великого Князя Михаила Александровича обязанности Правителя Империи на время до совершеннолетия Сына НАШЕГО. Заповедуем Сыну НАШЕМУ, а равно и на время несовершеннолетия Его Правителю Империи править делами государственными в полном и нерушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу. Во имя горячо любимой родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего долга перед ним, повиновением Царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ЕМУ, вместе с представителями народа, вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и силы. Да поможет Господь Бог России»{914}.

    Читая этот текст, становится понятным, почему Н. А. Базили не понадобилось долго над ним трудиться. Этот текст почти полностью повторяет проект манифеста об Ответственном министерстве, переданный М. В. Алексеевым Государю вечером 2 марта. В нём были сделаны лишь небольшие дополнения и внесена тема отречения. Полковник оперативного отдела штаба Ставки В. М. Пронин в своей книге приводит свои дневниковые записи за 1 марта. Из них становится очевидным, что авторы манифеста об Ответственном министерстве и отречения от престола — одни и те же лица. В. М. Пронин пишет, что около 22 ч 40 мин генерал А. С. Лукомский приказал тому «добыть, во что бы то ни стало, образец Высочайшего Манифеста. Я разыскал № за 1914 год с текстом Высочайшего Манифеста об объявлении войны. В это время уже был составлен проект Манифеста о даровании ответственного министерства. Составляли его Ген. Алексеев, Ген. Лукомский, Камергер Высоч. Двора Н. А. Базили и Великий Князь Сергей Михайлович. Текст этого Манифеста с соответствующей припиской генерала Алексеева послан Государю в 22 час. 20 мин.»{915}.

    Таким образом, 2 марта никакого нового манифеста об отречении в Ставке не составлялось, его основа была приготовлена заранее, и в эту основу вносились нужные изменения.

    Мы можем в этом убедиться на экземпляре проекта манифеста, принадлежащего Н. А. Базили, с правками, сделанными рукой генерала М. В. Алексеева{916}.

    В своих воспоминаниях Н. А. Базили признавал, что текст манифеста «был одобрен без изменений генералом Алексеевым, генералом Лукомским и Великим Князем Сергеем Михайловичем. Я передал этот текст начальнику телеграфа в Пскове в половине восьмого вечера»{917}.

    Это время подтверждается и телеграммой М. В. Алексеева, отправленной в Псков в 19 ч 40 мин. Однако имеются неоспоримые факты о том, что проект манифеста был отправлен в Псков гораздо раньше того времени, на которое указывает Н. А. Базили. Это следует из телеграммы генерала Ю. Н. Данилова, отосланной в 18 ч 25 мин 2 марта в Могилёв генералу В. Н. Клембовскому. В этой телеграмме генерал Ю. Н. Данилов сообщал, что «по поводу манифеста не последовало ещё указание главкосева, потому что вторичная беседа с Государем обстановку видоизменила, а приезд депутатов заставляет быть осторожным с выпуском манифеста. Лично я полагал бы лишь подготовиться к скорейшему выпуску манифеста, если потребуется»{918}.

    То есть из слов Ю. Н. Данилова ясно, что на 18 ч 25 мин манифест уже существовал, но Государя с ним не ознакомили. Выпуск манифеста никак не был связан с решением Государя. Император Николай II не имел никакого отношения к авторству манифеста об отречении от престола в пользу Наследника и ни когда его не подписывал.

    Рассмотрим теперь обоснованность утверждений, что Император Николай II объявил о своём отречении в телеграмме или телеграммах.

    Для этого надо установить, существовала ли эта телеграмма в действительности, а если существовала, что же в ней было написано, была ли она отправлена, куда и кому.

    Полковник А. А. Мордвинов вспоминал, что днём 2 марта, когда в свитском вагоне ждали окончания разговора Государя с генералами Н. В. Рузским, Ю. Н. Даниловым и С. С. Савичем, в салон внезапно вошёл граф В. Б. Фредерикс, который по-французски сообщил, что Император отрёкся от престола. Когда волнение, вызванное этим известием, улеглось, граф Фредерикс сообщил: «Государь уже подписал две телеграммы. Одну Родзянке, уведомляя его о своём отречении в пользу Наследника при регентстве Михаила Александровича и оставляя Алексея Николаевича при себе до совершеннолетия, а другую о том же Алексееву в Ставку, назначая вместо себя верховным главнокомандующим Николая Николаевича»{919}.

    На вопрос А. А. Мордвинова, не у Фредерикса ли эти телеграммы, тот с безнадёжностью ответил: «Телеграммы взял у Государя Рузский».

    А. А. Мордвинов пишет, что после этого разговора «мы впервые прочитали копии телеграмм, переданных Рузскому.

    Вот их текст: „Председателю Государственной Думы. Нет той жертвы, которую я не принёс бы во имя действительного блага и для спасения родной матушки России. Посему я готов отречься от престола в пользу моего сына, с тем, чтобы оставался при мне до совершеннолетия, при регентстве брата моего великого князя Михаила Александровича. Николай“.

    „Наштаверх. Ставка. Во имя блага, спокойствия и спасения горячо любимой России я готов отречься от престола в пользу моего сына. Прошу всех служить ему верно и нелицемерно. Николай“»{920}.

    Далее Мордвинов пишет: «Читал телеграммы тогда в каком-то тумане, не понимая многих фраз».

    Среди телеграмм Ставки и штаба Северного фронта указанных Мордвиновым телеграмм — нет. Но там есть телеграмма от генерала Ю. Н. Данилова М. В. Алексееву, поданная 2 марта в 16 ч 30 мин. В этой телеграмме Ю. Н. Данилов сообщал, что «Государь Император в длительной беседе с генерал-адъютантом Рузским, в присутствии моём и генерала Савича, выразил, что нет той жертвы, которой Его Величество не принёс бы для истинного блага Родины»{921}.

    В этом сообщении нет ни слова о согласии царя на отречение от престола, как нет ни слова и о посланной им с таковым согласием телеграмме. В Ставке никто не знал о существовании царской телеграммы с решением об от отречении. Полковник Ставки В. М. Пронин упоминает о получении в Могилёве только вышеприведённой телеграммы Данилова, которую огласил подполковник Д. Н. Тихобразов{922}.

    Однако полковник В. М. Пронин в своей книге приводит следующий документ: «Копия телеграммы на имя Председателя Госуд. Думы, собственноручно написанной Государем Императором Николаем II днем 2 марта, по неизвестной причине не отправленной по назначению и переданной ген. Алексееву.

    Председателю Госуд.[арственной] Думы Петр.[етроград] Нет той жертвы, которую Я не принёс бы во имя действительного блага и для спасения родимой Матушки-России. Посему Я готов отречься от престола в пользу моего сына с тем, чтобы (он) остался при нас до совершеннолетия при регентстве брата моего Великого Князя Михаила Александровича. НИКОЛАЙ.

    Проект телеграммы относится, по-видимому, к периоду 3–4 час. дня 2 марта 1917 г. Написан в Пскове. Передан ген. Алексееву 3 марта вечером в Могилеве. Ген. Алексеев.

    С подлинником верно: ген. шт. подполковник Пронин. 2 августа 1917 г. 16 ч. 48 м., Могилев».

    Как видим, текст телеграммы отличается от текста, процитированного А. А. Мордвиновым «в тумане». По странному стечению обстоятельств, неверный текст Мордвинова полностью совпадает с текстом телеграммы, который приводит в своей книге перешедший на сторону большевиков бывший генерал императорской армии Е. И. Мартынов. Приводя неверный текст, Е. И. Мартынов одновременно приводит фотокопию телеграммы. При внимательном изучении этой фотокопии становятся очевидными следующие обстоятельства.

    Во-первых, это, конечно, не телеграмма, а текст, написанный на телеграфном бланке, причем этот бланк помещён в книге так, что сверху не видно «шапки» с выходными данными телеграммы или наименованием телеграфа. Архивный источник документа — не указан.

    Во-вторых, текст начинается со слов «Нет той жертвы, которую я не принёс бы во имя действительного блага и для спасения родимой матушки России…» Высокий слог этого текста говорит о том, что это официальный документ. Для официального документа, исходящего от имени царя, обычно употреблялось местоимение «Мы» (этого правила Государь строго придерживался даже при составлении телеграмм). Но когда речь шла о приказе или личном обращении Государя, могло стоять местоимение «Я». Правда, при этом оно писалось обычно с заглавной буквы. В этом же тексте мы видим в начале обращение от первого лица единственного числа («Нет той жертвы, которую я не принёс бы…»), а затем от первого лица множественного числа (с тем, чтобы (он) остался при нас …). При этом и «я», и «нас» написаны с маленькой буквы. Если в случае с «я» ещё можно допустить такое написание, то в случае «мы» («нас» такое написание допустить невозможно, потому что в таком случае меняется смысл текста. Получается, что сын должен оставаться с несколькими людьми, хотя понятно, что речь идёт об одном человеке. Таким образом, текст должен был звучать либо так: «нет той жертвы, которую Я не принёс бы…» и «с тем, чтобы (он) остался при Мне …», либо так: «нет той жертвы, которую Мы не принесли бы…» и, соответственно, «с тем, чтобы (он) остался при Нас …».

    Зная, какое значение Император Николай II придавал официальному, да и неофициальному документу, невозможно себе представить, чтобы он допустил такие неточности.

    В-третьих, текст телеграммы имеет множественные подтирки, исправления, вставки. Часть текста выделяется больше, чем другая.

    Таким образом, в случае обнаружения подлинника этого документа есть все основания провести его почерковедческую экспертизу.

    Здесь надо сказать ещё об одной весьма важной особенности проставления подписи Императора Николая II на отправляемых за его подписью телеграммах. Возьмём, например, царские телеграммы времён русско-японской войны, отправляемые генералам А. Н. Куропаткину и Н. П. Линевичу{923}. В конце этих телеграмм стоит подпись «НИКОЛАЙ». Однако невооружённым глазом видно, что большая часть этих подписей сделаны «под Императора», но не являются его собственноручной подписью. В данном случае искать злой воли не следует. Император диктовал тексты телеграмм по телефону определённому должностному лицу, который записывал этот текст и ставил копию царской подписи. Копия царской подписи, скорее всего, была нужна для того, чтобы получатель был уверен, что телеграмма послана от Императора, а не от должностного лица.

    В этом нет ничего странного и необычного. Как-то в Париже, находясь в гостях у академика Жана Тюляра, крупнейшего специалиста по Наполеону и его эпохе, я заметил на стене какое-то распоряжение императора французов с его автографом. Я спросил господина Тюляра: подлинник ли это? На что Тюляр мне ответил, что это подлинник в том смысле, что бумага наполеоновского времени, но подпись Наполеона не подлинная, её поставил, объяснил Тюляр, человек, подписывающий за него второстепенные бумаги. Между тем подпись на этом документе была чрезвычайно похожа на подлинную подпись Бонапарта.

    Что касается телеграммы об отречении, то неясно, когда и при каких обстоятельствах она была написана. В документе, приводимом в книге полковника В. М. Пронина, утверждается: «Копия телеграммы на имя Председателя Госуд. думы, собственноручно написанной Государем Императором Николаем II днём 2 марта, по неизвестной причине не отправленной по назначению и переданной ген. Алексееву. Проект передан ген. Алексееву 3 марта вечером в Могилёве».

    Из этого текста явствует, что телеграмма, написанная «собственноручно Государем Императором», «по неизвестной причине» никогда не была отправлена по назначению. Между тем из воспоминаний участников известно, что этой телеграммой 2 марта завладел генерал Н. В. Рузский. Но здесь мы опять-таки сталкиваемся с противоречиями. А. И. Гучков, допрошенный ЧСК, подтвердил, что «Рузский не знал о телеграмме, об отречении, а она была уже подписана и даже сдана на телеграф для рассылки»{924}.

    Каким образом Государь, полностью контролируемый в Пскове Рузским и его подчинёнными, смог передать телеграмму на телеграф — Гучков умалчивает.

    Генерал Д. Н. Дубенский в своих показаниях ЧСК приводит отрывки из своего дневника с описанием обстоятельств, связанных с царской телеграммой. «Прочитав телеграммы от командующих, Государь неожиданно послал ответ телеграммой с согласием отказаться от престола. Когда Воейков узнал это от Фредерикса, пославшего эту телеграмму, он попросил у Государя разрешения вернуть эту телеграмму. Государь согласился. Воейков быстро пошёл в вагон свиты и заявил Нарышкину, чтобы он побежал скорее на телеграф, но телеграмма ушла, и начальник телеграфа сказал, что он попытается её остановить. Когда Нарышкин вернулся и сообщил это, то все стоящие здесь почти в один голос сказали: „Всё кончено“»{925}.

    Описываемая Дубенским сцена весьма далека от реальности: странные колебания царя, прокравшийся на телеграф семидесятидевятилетний старец Фредерикс, погоня за ушедшей телеграммой, попытки её «остановить», драматическое исполнение хором «всё конечно» — всего этого в действительности, разумеется, быть не могло.

    В своих воспоминаниях Д. Н. Дубенский совсем по-другому описывает эти же события. Дубенский пишет, что «граф Фредерикс бывал часто у Его Величества и после завтрака, то есть часов около 3-х, вошёл в вагон, где мы все находились, и упавшим голосом сказал по-французски: „Всё кончено, Государь отказался от престола за себя и Наследника Алексея Николаевича в пользу брата своего великого князя Михаила Александровича и послал через Рузского об этом телеграмму“. Когда мы услыхали всё это, то невольный ужас охватил нас, и мы громко в один голос воскликнули, обращаясь к Воейкову: „Владимир Николаевич, ступайте сейчас к Его Величеству и просите его остановить, вернуть эту телеграмму“.

    Дворцовый комендант побежал в вагон Государя. Через очень короткое время генерал Воейков вернулся и сказал генералу Нарышкину, чтобы он немедленно шёл к генерал-адъютанту Рузскому и по повелению Его Величества потребовал телеграмму назад для возвращения Государю.

    Нарышкин тотчас же вышел из вагона и направился к генералу Рузскому исполнять Высочайшее повеление. Прошло около 1 / 2 часа, и К. А. Нарышкин вернулся от Рузского, сказав, что Рузский телеграмму не возвратил и сообщил, что лично даст по этому поводу объяснение Государю»{926}.

    В этих рассказах особенно странным представляются колебания Государя. Если он после долгой внутренней борьбы принял решение отречься от престола, то зачем ему вдруг понадобилось возвращать посланную телеграмму? Зачем понадобилась эта странная погоня за телеграммой? Ведь Государю, если он вдруг передумал отрекаться от престола, было достаточно направить ещё одну телеграмму, опровергающую первую. Не были ли действия Государя вызваны тем, что какую то телеграмму, содержания которой он не знал, отправили от его имени в Петроград?

    Н. В. Рузский в рассказе Великому Князю Андрею Владимировичу историю с телеграммой изложил так: «В 3 ч. ровно Государь вернулся в вагон и передал мне телеграмму об отречении в пользу Наследника. Узнав, что едут в Псков Гучков и Шульгин, было решено телеграмму об отречении пока не посылать, а выждать их прибытия. Я предложил Государю лично сперва с ними переговорить, дабы выяснить, почему они едут, с какими намерениями и полномочиями. Государь с этим согласился, с чем меня и отпустил»{927}.

    Н. В. Рузский уверяет, что его просили телеграмму вернуть Государю вечером, он эту просьбу собирался выполнить и лично пошёл отнести её Императору, но в этот момент уже приехали думские посланцы и прошли в царский вагон.

    В рассказе генералу С. Н. Вильчковскому Н. В. Рузский утверждал, что как только он вышел из царского вагона в 15 ч 10 мин, имея на руках две царские телеграммы (об отречении и назначении нового верховного главнокомандующего, ему тут же вручили телеграмму о предстоящем приезде в Псков А. И. Гучкова и В. В. Шульгина. Рузский вернулся к Государю и доложил ему об этом известии. Государь потребовал одну телеграмму вернуть ему сразу, а вторую чуть позже. Рузский понёс вторую телеграмму Государю, но, «встретив Государя на платформе, предложил её оставить у него до прибытия Гучкова и Шульгина»{928}.

    На самом деле о прибытии Гучкова и Шульгина в Пскове стало известно только в начале шестого вечера{929}. Приезд думских посланцев всё время откладывался, и проект манифе ста об отречении Государю не передавался. Во всяком случае, ещё в 21 ч 2 марта проект находился у Н. В. Рузского{930}.

    Совокупность воспоминаний и документов, а также существенные разногласия, существующие между ними, позволяют сделать вывод, что между какими-то якобы существовавшими царскими телеграммами (телеграммойот 2 марта и текстом, начинающимся словами «Нет той жертвы, которую я бы не принёс…», нет прямой связи. Н. В. Рузский утверждал, что отдал какую-то телеграмму Государю после того, как тот передал А. И. Гучкову окончательный текст отречения в пользу Великого Князя Михаила Александровича. С. П. Мельгунов считает, что «это — та именно телеграмма, которую Рузский вернул Царю вечером 2 марта»{931}.

    Этот вывод является ничем не подтверждённым утверждением. С. П. Мельгунов не может объяснить, зачем генералу Рузскому понадобилось отдавать эту телеграмму Императору Николаю II? В условиях изоляции Государя отдавать ему важный документ было совсем не в интересах ни Рузского, ни Родзянко.

    Также непонятно, почему вдруг царь передал телеграмму не 2 марта в Пскове, а 3 марта в Могилёве? Почему М. В. Алексеев вопреки установленным правилам вместо того, чтобы направить телеграмму с сопроводительным письмом для подшивания к делопроизводству, как, например, было с последним обращением Государя к войскам, спрятал её у себя и лишь в августе 1917 г. ознакомил с ней двух людей: полковника В. М. Пронина и генерала А. И. Деникина?

    О судьбе второй телеграммы с сообщением об отречении в пользу Наследника, якобы посланной Государем М. В. Алексееву, ничего не известно.

    Совсем уж таинственна судьба третьей якобы существовавшей царской телеграммы, о назначении Великого Князя Николая Николаевича верховным главнокомандующим. Согласно общим утверждениям, Государь подписал указы о назначении своего дяди главнокомандующим и назначении князя Г. Е. Львова главой правительства совместно с «актом» об отречении. Первым об этом после своего разговора с М. В. Родзянко М. В. Алексееву сообщил Н. В. Рузский поздно ночью 2 марта{932}.

    Так называемая телеграмма «об отречении» даже в случае подлинности не является объявлением об отречении от престола.

    Прочтём её внимательно: «Нет той жертвы, которую Я не принёс бы во имя действительного блага и для спасения родимой Матушки-России».

    Во имя «действительного блага и для спасения»… А кто сказал, что отречение — действительно благо и спасение России? Далее: «Посему я готов отречься от престола». «Готов» не означает — отрекаюсь. Готовность может быть растянута во времени. Исполнение может быть отложено. Если бы тот, кто писал текст, хотел бы выразить вполне определенное желание объявить о своем отречении, он написал бы: «я решил отречься от престола». И ещё: «с тем, чтобы (он) остался при нас до совершеннолетия». Совершенно ясно, что если малолетний сын остаётся с отрёкшимся монархом до своего совершеннолетия, то бывш