Поиск

Навигация
  •     Архив сайта
  •     Мастерская "Провидѣніе"
  •     Добавить новость
  •     Подписка на новости
  •     Регистрация
  •     Кто нас сегодня посетил

Колонка новостей

Чат
фото

Ваше время


Православие.Ru

Видео - Медиа
фото

Статистика


Онлайн всего: 2
Гостей: 2
Пользователей: 0

Форма входа

Помощь нашему сайту!
рублей Яндекс.Деньгами
на счёт 41001400500447
( Провидѣніе )

Не оскудеет рука дающего


Главная » 2010 » Январь » 30 » • Лишенцы в системе социальных отношений (1918–1936 гг.) •
20:12
• Лишенцы в системе социальных отношений (1918–1936 гг.) •
 

providenie.narod.ru

 
фото
  • Лишенцы в системе социальных отношений (1918–1936 гг.)
  •   Источниковая база
  •   Глава I Лишение избирательных прав: законодательная база и практика
  •     Политика Советского государства и эволюция законодательной базы лишения избирательных прав
  •     Практика лишения избирательных прав в Смоленской губернии и Западной области
  •   Глава II Лишенцы в системе социально-экономических отношений
  •     Изменение социального статуса гражданина, лишённого избирательных прав
  •     Экономические последствия потери прав голоса
  •   Глава III Лишенцы и общество
  •     Восстановление в правах голоса: условия и методы
  •     Лишенцы и общество — проблемы взаимоотношений
  •   Заключение

    Лишенцы в системе социальных отношений (1918–1936 гг.)
    (на материалах Смоленской губернии и Западной области)

    За два десятилетия, прошедших со времени распада СССР было опубликовано немало работ, посвященных различным аспектам становления и функционирования советского политического режима. Одним из направлений в проблематике истории советского общества, привлекающем большое внимание со стороны самых разных исследователей являются методы устранения властью от активного участия в политической и общественной жизни тех или иных социальных слоев и групп.

    Обычно при описании и изучении этих вопросов основное внимание уделяется прямым политическим репрессиям — ссылкам, заключению в лагеря, расстрелам. Однако помимо них советская власть с первых лет своего существования активно применяла и иные способы изменения социальной среды. Одним из главных следует признать лишение граждан избирательных прав по классовому признаку. Идея об этом возникла в среде советского руководства ещё накануне Октября 1917 г., а в июле 1918 г. лишение права голоса за принадлежность к определенному классу или социальной группе было закреплено в особой статье первой Конституции РСФСР. Эта норма сохранялась до середины 1930-х годов. Согласно Конституции 1936 г. все граждане страны, за исключением умалишенных и находящихся под стражей получали равные избирательные права. Таким образом, лишение прав просуществовало 18 лет. Оно стало действенным средством изменения социальной структуры общества и государства. Лишение права участия в выборах, автоматически влекло за собой целый ряд ограничений в общественном и экономическом положении человека. Система этих ограничений развивалась на протяжении длительного периода времени и окончательно оформилась к началу 1930-х годов. Люди, лишенные избирательных прав (лишенцы) превращались в изгоев, в граждан «второго сорта». Нередко (хотя и не всегда) лишение избирательных прав становилось основанием для дальнейших репрессивных действий против данного человека.

    Исследование механизма лишения избирательных прав и его последствий представляется важным, прежде всего по причине слабой разработки этой темы в историографии. Обилие хорошо оформленного и доступного архивного материала по данной проблеме позволяет достаточно полно проанализировать процессы общественных трансформаций в Советском Союзе в ранний период существования советской власти. Кроме того, изучение последствий лишения избирательных прав помогает лучше понять общий характер политических репрессий в 1920–30-х годах и более определенно представить себе их направленность и динамику.

    Разработка данной темы в контексте общего исследования политических репрессий может способствовать выработке нового понимания общественно-политических процессов первых десятилетий советской власти.

    Объектом исследования являются лица, лишённые избирательных прав («лишенцы») в соответствии с Конституциями РСФСР 1918 и 1925 гг. в городской и сельской местностях Западного региона России (преимущественно в границах современной Смоленской области) за период с 1918 по 1936 гг. Изучению не подвергались две категории, лишенцев — душевнобольные и осуждённые за корыстные и порочащие преступления.

    Предметом исследования является политика советского государства в области лишения избирательных прав и её практическое воплощение, а также, изменения, происходившие в жизни граждан и их отношениях с обществом после потери прав голоса.

    Цель работы состоит в изучении конкретных процессов, связанных с лишением права голоса по социальному признаку и их последствиями. Для достижения этой цели потребовалось решить следующие конкретные задачи:

    1) Проанализировать законодательную и нормативную базу лишения прав. В частности, проследить её во взаимосвязи с основными направлениями политики государства по отношению к «социально чуждым» элементам и «бывшим».

    2) Исследовать систему организации лишения избирательных прав и учёта лишенцев.

    3) Показать реальное изменение социального и экономического статуса граждан после лишения их избирательных прав.

    4) Исследовать механизм процесса восстановления в избирательных правах, при этом выявить общее и особенное в условиях возвращения прав голоса представителями разных социальных групп.

    5) Изучить систему взаимоотношений между гражданами, лишенными избирательных прав и обществом.

    Территориальные рамки работы охватывают главным образом территорию Смоленщины и отчасти тех территорий, которые входили в разное время в состав Смоленской губернии (до 1929 г.) и Западной области (1929–1937 гг.).

    Хронологические рамки работы определяются историческим периодом существования лишения избирательных прав по социальному признаку. Соответственно они охватывают годы с 1918-го по 1936-ой.

    Литературу, посвященную лишению избирательных прав можно условно разделить на три группы:

    1) работы советских правоведов и управленцев 1920-х-1930-х гг.;

    2) труды советских историков 1950-х-1980-х.;

    3) работы современных исследователей.

    Работы 1920-х-1930-х гг., посвященные лишению избирательных прав носили практический, «прикладной» характер. В них анализировался реальный опыт организации лишения и восстановления в избирательных правах. Рассматривались, также и различные юридические аспекты процедуры лишения прав голоса. В немалой степени эти публикации носили пропагандистский характер. Они оправдывали политику лишения избирательных прав, как временную, но необходимую меру, связанную с защитой завоеваний революции. Из работ этого периода следует отметить труды таких известных юристов, государственных деятелей и публицистов, как М. Ф. Владимирский, С. М. Бродович, Г. С. Гурвич, П. И. Стучка, В. И. Игнатьев, А. С. Киселёв, И. В. Крыленко, П. Зайцев, И. Боговой[1].

    После принятия Конституции 1936 г., ликвидировавшей систему ограничений граждан в избирательных правах, эта тема потеряла свою практическую актуальность. В связи с этим до 1950-х гг. работ, так или иначе, затрагивающих проблему лишения избирательных прав не появлялось.

    С середины 1950-х гг. вопрос о лишении прав голоса в 1918–1936 гг. неоднократно поднимался в работах, посвященных различным направлениям социальной политики первых десятилетий Советской власти. Лишению избирательных прав уделено значительное место в трудах советских историков В. Г. Филимонова, Л. Ф. Морозова, П. Т. Василенкова, А. И. Лепешкина, И. Я. Трифонова, В. П. Архипова, В. М. Селунской, Ю. С. Кукушкина, И. А. Ивницкого, О. И. Чистякова[2]. Однако, несмотря на большой фактический материал, использованный этими авторами и ряд важных наблюдений и выводов, сделанных на его основе нельзя не отметить и серьёзные недостатки их исследований. Главный из них состоит в том, что рассматривались только социальные, но не юридические или этические аспекты лишения избирательных прав. Вне поля зрения учёных оставались последствия лишения права на участие в выборах, приводившие к серьёзному изменению общественного статуса, как отдельного гражданина, так и целые группы населения. Кроме того, в трудах историков советского периода преобладал строго классовый подход, базировавшийся на господстве марксистско-ленинской методологии в науке. Естественно, что лишение избирательных прав при этом рассматривалось не как политическая репрессия, а исключительно как один из необходимых инструментов борьбы советской власти против остатков эксплуататорских классов.

    Возникновение новых тенденций в исследованиях социальной истории советской эпохи в конце 1980-х — начале 1990-х гг., связанное с отказом от догматических схем и устаревшей методологии, а также возможность использовать в исследованиях значительные массивы ранее недоступных документов, способствовали появлению целого ряда работ, касавшихся лишения избирательных прав. Первой попыткой серьёзного исследования проблемы лишенцев и «лишенчества» следует признать статью А. И. Добкина, опубликованную в 1992 г.[3] В ней автор, впервые в отечественной историографии расценил лишение избирательных прав как «широкомасштабный репрессивный процесс», вскрыл его политические и идеологические основы, показал те изменения, которые претерпевала политика советского государства по отношению к лишенцам в первые два десятилетия его существования. Опираясь, в основном на материалы Ленинграда и Ленинградской области он проанализировал изменение количества лишенцев в разные годы. Тем не менее, в своей работе А. И. Добкин почти не коснулся перемен, происходивших в социальном статусе лишенца. Он только обозначил в статье, которая предваряет публикацию архивных материалов некоторые перспективные направления исследования темы лишения избирательных прав.

    В небольшой, но ёмкой работе, посвященной перспективам исследования личных дел лишенцев, В. А. Маныкин указал на богатые информационные возможности, документов, связанных с лишением избирательных прав[4].

    Из трудов историков по проблеме лишения избирательных прав, вышедших в последнее двадцатилетие, заслуживает особого внимания монография сотрудников Московского городского архива В. И. Тихонова, В. С. Тяжельникова, И. Ф. Юшина. Она посвящена созданию базы данных по московским лишенцам 1920–30-х гг. и результатам её обработки с помощью специально созданной компьютерной программы. Применяя количественные методы в изучении крупного массива архивной информации, авторы сумели выявить ряд важных закономерностей, как в самом процессе лишения избирательных прав, так и в деятельности лишенцев, принадлежавших к разным социальным группам, направленной на восстановление их в правах голоса[5].

    Необходимо также отметить ряд работ уральских и сибирских исследователей, посвященных лишению прав голоса представителей «нетрудовых классов».

    Среди них важное место занимают труды С. А. Красильникова в которых он выдвигает и пытается обосновать тезис о том, что результатом политики власти в отношении «нетрудовых слоев» населения была их маргинализация. Главной целью режима при этом, по мнению автора, являлось укрепление контроля и власти над обществом. Одним из важнейших и весьма эффективным инструментом подобной политики было лишение граждан избирательных прав по социальному признаку[6]. Как считает С. А. Красильников «лишение избирательных прав… и разнообразные „чистки“ играли роль своего рода пролога… для прямых репрессий, поскольку формировали так называемые группы риска, или те многочисленные социально-учетные группы и категории, которые определялись режимом в качестве потенциально опасных… или ненадежных в качестве союзников и опоры власти элементов»[7].

    Большую ценность представляют работы Т. И. Славко, посвященные уральским лишенцам[8]. Наиболее ценной среди них является сборник документов «Социальный портрет лишенца. (На материалах Урала.)», выпущенный под её редакцией в 1996 г. в Екатеринбурге[9]. В нём опубликован ряд нормативных актов, касающихся лишения избирательных прав, изданных центральными и местными органами власти, представлены статистические данные, позволяющие проследить динамику процесса лишения избирательных прав, жалобы и ходатайства уральских лишенцев, а также публикации в местной и центральной периодической печати, посвященные лишению избирательных прав.

    Серьёзные исследования, так или иначе затрагивающие тему лишения избирательных прав и лишенцев Урала и Сибири, были опубликованы В. М. Кирилловым, А. П. Килиным, Л. В. Кутыревой, Е. В. Байда, Л. Н. Мазур, Ю. А. Русиной, Л. А. Фофановой, М. Саламатовой, О. А. Гербер, З. Ш. Мавлютовой[10].

    В 2000-х годах появились исследования Н. М. Морозовой, Л. С. Тимофеевой, Н. А. Федоровой, Т. П. Хлыниной, Я. А. Климука, Е. Ф. Кринко, В. В. Бахтина, в которых рассматриваются различные аспекты лишения избирательных прав в отдельных российских регионах[11].

    «Бывшим людям» в советском государстве 1920–30-х годов посвящен ряд работ Т. М. Смирновой[12]. Особое внимание она уделяет судьбам детей «социально чуждых» и тем аспектам жилищной политики советской власти, которые затрагивали «нетрудовые элементы», среди которых существенную группу составляли лишенцы. Важные наблюдения и выводы о положении «бывших» в советской социальной системе содержатся в монографии Т. М. Смирновой «„Бывшие люди Советской России“. Стратегии выживания и пути интеграции. 1917–1936 годы»[13].

    Проблемы социального статуса лишенцев рассмотрены в книге известного исследователя политических репрессий сталинской эпохи В. Н. Земскова, посвященной спецпоселенцам[14].

    Юридические аспекты и последствия лишения избирательных прав стали темой работ В. Н. Белоновского и П. А. Дуксина[15].

    В 2000-х годах было защищено несколько кандидатских диссертаций на тему лишения прав голоса в первые десятилетия советской власти[16].

    Кроме исследований, посвященных лишению избирательных прав на территории, относящейся ныне к Российской Федерации, публиковались работы о лишенцах других регионов, входивших до 1991 г. в состав СССР. Так, за последнее десятилетие вышли в свет несколько работ, посвященных лишению прав голоса в Крыму[17].

    Подводя предварительные итоги изучения лишения избирательных прав и феномена «лишенчества», Л. А. Серокурова справедливо заметила, что в 1990-е годы «особое внимание российским историками» уделялось «„социальному портрету“ лиц устраненных от выборов». Применение «количественных методов к личным делам „лишенцев“ способствовало „созданию образа усредненного „лишенца““»[18]. Работы, посвященные лишению прав голоса, опубликованные за последние десятилетие часто содержат попытку более глубокого комплексного анализа данного феномена истории советского государства и общества. При этом «оценивая явление „лишенчества“ одни авторы считают его „репрессивной“, „самостоятельной и дополнительной карательной мерой“, другие видят в нем „инструмент дискриминации“, способствовавший формированию репрессивной системы, третьи — способ изменения социальной среды в условиях укрепления тоталитарного государства»[19].

    Значительный и разнообразный материал по лишению избирательных прав можно обнаружить в сборниках документов по советской истории, выпущенных за последнее время. Среди них стоит отметить такие фундаментальные издания, как «Письма во власть. 1917–1927 гг.», «Голос народа. Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918–1932 гг.», «1930-е годы: общество и власть», «Трагедия советской деревни. 1927–1939 гг.», «Советская деревня глазами ВЧК-0ГПУ-НКВД», «Крестьянские истории: Российская деревня 1920-х годов в письмах и документах»[20]. В них наряду с другими документами содержатся статистические сводки и отчёты о проведении избирательных кампаний, директивы и постановления по организации выборов, а также жалобы лишенцев. В этих сборниках опубликованы также некоторые материалы, которые позволяют судить о тех ограничениях и даже преследованиях, которым подвергались лица, лишенные избирательных прав. Достоинством упомянутых работ является выполненный на высоком уровне научно-справочный аппарат, помогающий ориентироваться в огромном массиве информации, который несут опубликованные документы.

    Обращались к теме лишения избирательных прав в СССР и зарубежные учёные. Стоит особо отметить исследователей социальной истории сталинизма, представляющих так называемое «ревизионистское» направление в американской историографии. В своих трудах, опубликованных в 1980–90-х гг. представители этого направления Э. Кимерлинг, Ш. Фицпатрик, Г. Алексопулос, В. Бровкин определяют лишение избирательных прав, как органичное и важное звено в системе политических репрессий сталинской эпохи[21]. Они отмечают, что лишение избирательных прав по признаку социальной принадлежности или политической лояльности превращало человека в гражданина «второго сорта» и делало объектом потенциальных преследований по общественной и политической линии в дальнейшем. Вместе с тем эти работы содержат и некоторые положения и утверждения, с которыми невозможно согласится или принять безоговорочно. Так, например Э. Кимерлинг, анализируя национальный состав лишенцев, высказала мнение, что одной из целей лишения избирательных прав в Советском Союзе была дискриминация национальных меньшинств. Однако даже самое поверхностное изучение списков лишенцев, составленных в разное время в разных регионах Союза, убеждает в том, что это не так. Власть лишала избирательных прав чуждые и потенциально враждебные ей классы и социальные группы населения, при этом национальный признак в расчёт не брался. К ошибочному выводу исследователя привело то, что она изучала процесс лишения избирательных прав преимущественно базы лишения, избирательных прав граждан на материалах Украины. При этом Э. Кимерлинг соглашается с распространенной в западной историографии теорией, согласно которой политика Советского руководства в отношении Украины диктовалась имперскими целями, и одной из основных её направлений был геноцид крестьянства, являвшегося базой местного национализма.

    При всём многообразии трудов историков, посвященных лишению избирательных прав целый ряд важных проблем, связанных с этой темой до сих пор остаётся вне поля зрения учёных. Главным образом авторы работ о лишенцах затрагивают её правовые и социологические аспекты. Однако практически никто из них не занимался изучением последствий лишения избирательных прав в плане изменения общественного статуса гражданина, превратившегося в лишенца. Исследуя социальные процессы, отражением которых стали количественные и качественные изменения в отдельных группах лишенцев, историки мало уделяли внимания персональным судьбам лиц, потерявших права голоса. Ряд историков и юристов, обращавшихся к проблемам государственного строительства и законодательной деятельности первых десятилетий советской эпохи, писали о лишении избирательных прав как об одном из краеугольных камней фундамента новой власти. При этом они не затрагивали проблемы изменения социального статуса гражданина как неизбежного следствия потери им своих политических прав. Между тем данное направление в исследовании «лишенчества» представляется очень важным и перспективным. В его рамках можно проследить эволюцию взаимоотношений власти и общества с представителями «нетрудовых» групп населения в 1920–30-е гг., а также выявить основные этапы в маргинализации значительных социальных слоёв.

    Некоторые исследователи стремятся показать в своих трудах те информационные возможности, которые предоставляют архивные источники по лишению избирательных прав. Но они, в основном сосредотачиваются на результатах обработки сведений этих источников с помощью количественных методов. Благодаря этому выявляются закономерности, характерные для организации проведения лишения избирательных прав, а также для поведения представителей тех или иных групп лишенцев. Другие историки анализируют изменение числа различных категорий лишенцев на протяжении периода с середины 1920-х по середину 1930-х гг. Они исследуют аргументы, которые они использовали в борьбе за своё восстановление в избирательных правах и мотивы, по которым власть восстанавливала тех или иных граждан или отклоняла их ходатайства. На основе этого учёные пытаются определить модель взаимоотношений власти и общества в один из переломных моментов отечественной истории.

    Как нам представляется, одним из важных направлений исследований является исследование динамики процессов лишения избирательных прав в различные периоды по разным регионам государства и в целом по стране. Это позволит создать более определенную и ясную картину социальной политики и развития советского общества в 1920–30-е гг. Необходимо подвергнуть тщательному изучению и организацию лишения избирательных прав на местах. Следует обратить особое внимание на то, насколько точно исполнялись местными органами власти законы, а также инструкции и указания центра, связанные с лишением избирательных прав. Сопоставление действий местного начальства с основными требованиями общегосударственной политики по отношению к «нетрудовым элементам» может существенно дополнить и даже в какой-то степени изменить устойчивые представления о механизмах деятельности власти в раннем Советском государстве.

    Все проблемы, обозначенные выше, автор в той или иной мере постарался осветить в данном исследовании. Особое внимание было уделено вопросам взаимоотношений лишенцев с властью и обществом и эволюции социального и экономического статуса лишенцев.

    Источниковая база

    Источниковую базу данной работы составили комплексы опубликованных материалов, а также архивных документов, которые можно условно разделить на следующие группы.

    1. Статьи, выступления, деловая переписка высших руководителей советского государства в 1920–30-х годах. К этой группе относятся работы В. И. Ленина, Л. Д. Троцкого, Я. М. Свердлова, Н. И. Бухарина, И. В. Сталина, М. И. Калинина, В. М. Молотова, Л. М. Кагановича[22], а также стенографические отчеты съездов и конференций коммунистической партии. Обращаясь к различным вопросам внутренней жизни страны, ведущие деятели правительства и партии, нередко затрагивали проблемы социальной политики и в том числе всё, что было связано с «социально чуждыми» элементами. Их идеи и убеждения часто становились основой, на которой строились взаимоотношения между государством и гражданами, лишенными избирательных прав.

    2. Нормативно-правовые документы. К ним относятся Конституции РСФСР 1918 и 1936 гг., инструкции по проведению выборных кампаний, издававшиеся в 1920-х и первой половине 1930-х годов, законы в которых определялись права и обязанности лиц, лишенных избирательных прав. К этой категории относятся и разнообразные постановления, циркуляры, распоряжения центральных и местных властей, касавшиеся более детального определения признаков, по которым человек лишался прав голоса, и тех ограничений, которые на него налагались. Эти документы публиковались в специальных изданиях, таких как «Собрание Узаконений и Распоряжений Рабоче-крестьянского Правительства РСФСР» и «Собрание законов и Распоряжений Рабоче-крестьянского Правительства СССР», «Бюллетень НКВД», журнале ВЦИК «Власть Советов» и т. д. Наиболее важные документы, определявшие порядок проведения избирательных кампаний помещались в центральной периодике и перепечатывались затем в местных газетах. В этой связи следует отметить, что одним из главных источников по лишению избирательных прав на Смоленщине являются публикации в газетах «Известия исполкома Советов Западной коммуны» и «Рабочий путь». К этой же группе источников относятся директивные документы центральных и местных органов РКП(б) и ВКП(б), определявшие политику партии и её местных органов в процессе проведения избирательных кампаний.

    3. Статистические сборники и сводки сведений о проведении перевыборных кампаний. Такие материалы регулярно публиковались в РСФСР, а затем и в СССР, начиная с 1922 г. Обычно в них включались наряду с прочими данными и сведения о количестве лиц, лишенных избирательных прав, как в целом по стране, так и по отдельным регионам[23].

    4. Архивные материалы. При написании данной диссертации автором использовались главным образом документы местных, смоленских архивов. По мере возможности и необходимости привлекались также материалы центральных архивов.

    Значительное количество источников по лишению избирательных прав находится в фондах Государственного архива Смоленской области (ГАСО). В первую очередь исследовались дела, находящиеся в фондах Смоленского губисполкома (1917–1929 гг., ф. р-13), Западного облисполкома (1929–1937 гг., ф. р-2360), Смоленского облисполкома (с 1923 г., ф. р-2361). Основной интерес в рамках данной работы представляют среди них документы, посвященные проведению кампаний по выборам в Советы различных уровней. Со-гласно инструкциям о проведении избирательных кампаний регулярно издаваемых ВЦИКом (с 1923 г. также и ЦИКом СССР), накануне дня голосования избирательные комиссии составляли списки лиц, лишенных избирательных прав. Материал для их составления предоставляли местные органы власти — сельсоветы, волостные, уездные и городские исполкомы. Кроме того, сведения о лишенцах давали органы милиции, которые вели их учёт, рабоче-крестьянская инспекция и судебные учреждения. Списки составлялись по определенной форме. В них обычно указывались имя и отчество человека, его возраст, род занятий в дореволюционное и послереволюционное время, причины отстранения от выборов.

    Поскольку все сведения о выборах собирались в губернской (с 1929 г. в областной) избирательной комиссии, а затем передавались в президиум исполкома, в архивных фондах этого органа содержится немало информации о лишенцах. Сохранились составленные в разные годы многочисленные списки лиц лишенных избирательных прав, насчитывающие от нескольких человек до нескольких сотен. С середины 1920-х гг. к списку лишенцев требовалось прилагать документы на каждого из внесенных в него граждан, подтверждавшие обоснованность устранения этого лица от политической жизни. Это были справки о составе семьи и о способах заработка человека, о размере его доходов, о работе или службе в дореволюционное время.

    По окончании выборов местные избирательные комиссии посылали в губернский (позже — в областной) центр особые справки-формы, в которых были отражены итоги прошедшей избирательной кампании. В них указывалось как общее количество отстраненных от выборов по уезду, району, волости или городу, так и сведения по отдельным социальным категориям лишенцев.

    Материал о количестве лишенных избирательных прав можно почерпнуть и из сводок сведений о выборах, собиравшихся в региональном центре с мест для дальнейшей отправки во ВЦИК и НКВД. В этих сводках не всегда есть подробная роспись лишенцев по категориям, но в них приводятся данные о количестве населения в той или иной волости или уезде, о числе избирателей и лишенцев, что позволяет выявить процентное соотношение между этими группами населения.

    Все упомянутые категории документов помогают выявить динамику процесса лишения избирательных прав, полнее осветить социальные изменения, которые происходили в государстве в 1918–1936 годах. Списки лишенцев наглядно показывают, как менялся от года к году социальный ландшафт, как уменьшались количественно, и исчезали целые слои и группы населения. Их данные дают возможность проследить людские судьбы, выявить в них общее и особенное.

    Важным источником, раскрывающим работу механизма лишения избирательных прав, являются протоколы заседаний местных избирательных комиссий. Их копии также посылались в губернскую (областную) избирательную комиссию. Помимо прочих вопросов данные комиссии, готовя выборы, как уже указывалось, утверждали списки лишенцев, а также рассматривали жалобы отдельных граждан и решали вопросы восстановления в избирательных правах.

    Большой интерес для исследования проблем, связанных с лишением избирательных прав представляют протоколы заседаний избирательных комиссий, на которых разбирались жалобы на неправильное устранение от участия в выборах. К таким протоколам обычно прилагались документы, связанные с жалобами и ходатайствами. Чаще всего это распоряжения местных властей о лишении избирательных прав, сами жалобы на неправильное устранение от выборов и ходатайства о восстановлении в правах, автобиографии лишенцев, сведения об их семейном и имущественном положении, и роде занятий. В делах о лишении избирательных прав владельцев торговых и промышленных предприятий, особенно относящихся к периоду НЭПа, часто встречаются справки из финансовых органов и отделов труда местных исполкомов. В них сообщается о способах заработка и доходах человека. Очень часто среди документов лишенцев в делах избирательных комиссий, относящихся к 1920-м годам можно обнаружить патенты, выданные на ведение промысловой или торговой деятельности, справки из органов, собиравших налоги и окладные листы за разные годы, по которым граждане выплачивали налоги. Это связано с тем, что при лишении избирательных прав граждан занимающихся торговлей и промысловой деятельностью главным фактором являлся размер их предприятия, его доходность и размер налогов, выплачиваемых владельцем. При установлении вопроса об уровне доходов человека определяющую роль нередко играли сведения о налогах, которые он выплачивает.

    Ярким и весьма информативным историческим источником являются сами жалобы и ходатайства людей, лишенных избирательных прав. Они ярко передают атмосферу и колорит эпохи. В тоже время благодаря этим жалобам можно получить представление о том, что на практике означало «лишение избирательных прав» для конкретного человека, к каким последствиям оно приводило, а также проследить судьбы отдельных людей. В целом ряде случаев жалобы и ходатайства лишенцев помогают разобраться в истинных причинах и мотивах ограничения их в правах.

    С 1927 г. граждане, возбуждавшие ходатайства о восстановлении в избирательных правах, должны были заполнять особые анкеты (обычно в трёх экземплярах), которые затем направлялись в избирательную комиссию и исполком местного совета. Они являются также немаловажным источником, поскольку содержат собрание сведений о человеке, об основных моментах его жизни и карьеры. Фактически содержание своей жалобы граждане излагали теперь, заполняя эти анкеты.

    С этого же времени стали по иному оформляться сами дела по жалобам и ходатайствам лишенцев. Если ранее вся документация по этим вопросам включалась в состав дел избирательной комиссии и присоединялась к протоколам её заседаний, то теперь ход рассмотрения каждой жалобы отражался в особом индивидуальном деле. Только за один 1927 год в фонде Смоленского губисполкома насчитывается 118 дел о восстановлении (или поражении) в избирательных правах отдельных граждан. Обычно эти дела невелики по объёму. Часто они включают в себя от 10 до 20 листов. Состав материалов, содержащихся в них, остаётся прежним. Это автобиографии, анкеты, справки, переписка с различными инстанциями. Вместе с тем, нередко персональные дела о лишении или восстановлении в избирательных правах в количестве от трёх — четырех до нескольких десятков переплетались или подшивались в отдельные, крупные по объёму, дела.

    С 1929/30 года все жалобы и ходатайства, связанные с восстановлением в избирательных правах, а также ход разбирательства по ним фиксировались в особых журналах, которые велись в избирательных комиссиях.

    Дела, связанные с лишением и восстановлением в избирательных правах отдельных граждан представляют большую ценность для исследователя. Как отметил В. А. Маныкин они «…позволяют проследить биографию целых поколений различных социальных групп, показывают причины и характер миграции населения на территории страны, раскрывают механизмы урбанизации, на богатом человеческом материале отслеживают эволюцию частной собственности, а после 1917 г. — её вытравливание, ликвидацию многоукладности экономики, словом дают развёрнутый социальный портрет России в один из самых переломных, драматических периодов её истории»[24].

    Информацию о лишении избирательных прав можно обнаружить не только в документах избирательных комиссий, но и в некоторых других делах фондов Смоленского губернского и Западного областного исполкомов. Это отчёты о деятельности местных советов, органов правопорядка и суда, переписка с различными властными инстанциями и партийными организациями о порядке проведения избирательных кампаний. Сюда же следует отнести сборники постановлений, распоряжений и циркуляров, поступавших из Центра. Некоторые данные можно также почерпнуть из протоколов заседаний исполкомов разного уровня.

    Поскольку учёт граждан, отстраненных от выборов, велся через отделы управления (административные отделы) исполкомов, значительный материал, связанный с лишением прав, сосредоточен в фондах этих отделов. Всего в государственном архиве Смоленской области находится на хранении 14 фондов административных отделов исполкомов разного уровня, содержащих более семи тысяч дел только за период с 1918 по 1929 год. Здесь есть дела об организации проведения выборов в уездах, районах и волостях. Документы о лишенцах можно найти и в делах по учёту граждан.

    Выше уже указывалось, что списки лиц, лишенных избирательных прав составлялись на основе данных, предоставляемых органами милиции. Местные отделения правоохранительных органов перед каждой перевыборной кампанией направляли в исполкомы и избирательные комиссии перечни граждан, использующих в своих хозяйствах наёмный труд, торговцев и предпринимателей, священнослужителей, помещиков, бывших полицейских, лиц бывших под следствием и судом, душевнобольных. Так как деятельность милиции находилась под контролем административных отделов исполкомов, в архивных фондах этих отделов находится документация о работе правоохранительных органов. Здесь можно обнаружить и списки лишенцев, а также дополнительные материалы к ним. Первоначальные списки, составлявшиеся милицией, не слишком отличались от списков, утверждавшихся избирательной комиссией, однако некоторые коррективы в них вносились. Мы имеем возможность, в целом ряде случаев выявить эти изменения, а также проследить по протоколам заседаний избирательных комиссий, с чем они были связаны.

    Ещё одной задачей органов милиции было наблюдение за тем, чтобы лица, пораженные в избирательных правах, не принимали участия в выборных собраниях. По закону лишенец, принимавший участие в выборах подлежал уголовному преследованию. В делах милицейских управлений встречаются протоколы, составленных по фактам попыток граждан, лишенных избирательных прав, проникнуть на выборные собрания.

    Через административные отделы подавали в вышестоящие инстанции заявления о восстановлении в избирательных правах, люди, отстраненные от выборов за своё социальное происхождение (представители дворянства и духовенства) или за службу в полиции в царское время. Поэтому в фондах отделов управления исполкомов находится несколько десятков дел и по этим ходатайствам.

    Материалы по лишению избирательных прав можно найти в фондах местных Советов и исполнительных комитетов — волостных, городских, уездных (районных). Именно на заседаниях этих органов власти выносились решения о лишении избирательных прав того или иного человека. Перед исполкомами отчитывались о своей деятельности избирательные комиссии. В Советы и их исполнительные органы часто обращались граждане с жалобами на неправильное устранение их от политической и общественной жизни.

    Значительное количество дел, так или иначе связанных с лишением избирательных прав находится в фонде контрольных органов Смоленской губернии и Западной области (ф. р-1207). Эти учреждения (в 1917–1920 годах — представительство наркомата государственного контроля, в 1920–1923 годах — рабоче-крестьянская инспекция, в 1923–1934 годах — объединенная партийная контрольная комиссия и рабоче-крестьянская инспекция), обладая широкими полномочиями, имели право возбуждать перед местными исполкомами и избирательными комиссиями вопрос о лишении избирательных прав того или иного гражданина по причинам его политической неблагонадежности или из-за соответствующего социального либо имущественного положения. В состав РКИ входила и межведомственная комиссия, занимавшаяся чисткой государственных учреждений от «социально чуждых элементов». В этот разряд часто попадали лишенцы, как правило, некоторые бывшие дворяне или представители буржуазии, которые, несмотря на ограничения в правах, смогли получить работу в Советах, органах суда и милиции, торговых и промышленных организациях. Их фамилии регулярно встречаются в протоколах заседаний комиссий по «чистке».

    Кроме того, в архивных фондах РКИ есть значительное количество документов, связанных с распределением и сбором продналога и с выселением бывших помещиков из их усадеб. Они также дают большой материал по лишенцам. Большинство бывших помещиков и крупных землевладельцев были лишены избирательных прав. Нередко выселение хозяина поместья из его усадьбы следовало непосредственно за отстранением его от участия в выборах и рассматривалось как органичное последствие этого решения.

    При органах РКИ существовали особые отделы, которые рассматривали жалобы населения. Часто со своими ходатайствами в них обращались и лишенцы. В архивных фондах РКИ находится немало дел, возбужденных по жалобам отдельных граждан. Некоторые из них связаны с разбирательством ходатайств лишенцев о восстановлении в избирательных правах.

    Информация о лишенцах есть и в архивных фондах различных финансовых органов (23 фонда), страховых касс (8 фондов), отделов коммунального хозяйства (11 фондов). Это связано с тем, что ограничение гражданина в политических правах влекло за собой и лишение определенных социальных гарантий и льгот (в том числе и страховых выплат). Кроме того, лишенцы должны были платить ряд особых налогов сверх общепринятых. Финансовые органы, также, играли очень важную роль при составлении очередных списков лишенцев. Накануне каждой кампании по выборам они должны были представлять в избирательные комиссии и милиции сведения о доходах граждан, размерах и прибыльности их хозяйств, о способах заработка. На основе этих данных нередко и решался вопрос о включении того или иного человека в список лиц, лишенных избирательных прав или, наоборот, об исключении его из этих списков. Таким образом, изучая документы, которые различные финансовые организации готовили к выборам, мы можем яснее представить, какие хозяйственно-экономические основания становились поводом к лишению избирательных прав и каковы были последствия этого для отдельных лиц.

    В трёх фондах Государственного архива Смоленской области хранятся 6 865 личных дел граждан, лишенных избирательных прав[25]. Однако доступ к личным делам по действующим ныне нормам и правилам, предоставляется не ранее, чем через 75 лет после их оформления. Поэтому в настоящее время большинство из них невозможно использовать в исследовательской работе.

    Документы, связанные, так или иначе, с лишением избирательных прав и лишенцами можно найти и в других документальных собраниях Смоленска. Прежде всего, это Государственный архив новейшей истории Смоленской области (ГАНИСО). Здесь в фондах партийных комитетов различных уровней, в частности в фондах Смоленского губкома РКП(б) — ВКП(б) (ф. р-3) и Западного обкома ВКП(б) (ф. р-5), находится целый ряд документов, отражающих процессы лишения избирательных прав в разные годы. К ним относятся протоколы заседаний комитетов и ячеек РКП(б) и ВКП (б), директивы по проведению выборных кампаний и участию в них коммунистов и т. д. Но в рамках данного исследования все эти документы могут использоваться только как дополнение к основной источниковой базе, поскольку само лишение избирательных прав проходило через органы законодательной и исполнительной власти. Хотя несомненно, что именно Коммунистическая партия идейно обосновывала, направляла и контролировала главные изменения социального строя в стране. Поэтому партийные документы могут дать дополнительные штрихи к картине того, как протекали процессы лишения политических прав среди больших групп населения.

    Для написания данной работы использовались и материалы центральных архивов, в первую очередь Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ). Обширный материал, касающийся лишения и восстановления граждан в избирательных правах хранится в фонде Всероссийского Центрального исполнительного комитета (ВЦИК) (фонд р-1235). Во ВЦИКе собиралась вся статистика по проведению выборов в РСФСР. В том числе сюда поступали подробные сведения о количестве лишенцев в автономных республиках краях и областях. В делах, связанных с проведением избирательных кампаний, помимо статистических сводок нередко встречаются отчёты специальных представителей и инструкторов центра, которые направлялись на места для контроля за соблюдением законности во время проведения выборов.

    Во ВЦИК, как в верховную инстанцию постоянно обращались граждане, считавшие, что местные власти несправедливо лишили их политических прав. Лица, относящиеся к некоторым категориям лишенцев (бывшие полицейские и жандармы, священнослужители) по закону могли быть восстановлены в избирательных правах только по решению ВЦИК. Поэтому в архивном фонде высшего органа власти РСФСР хранится много дел, возбужденных по ходатайствам лишенцев.

    С 1925 г. при Президиуме ВЦИК действовала особая межведомственная комиссия «по предварительному рассмотрению ходатайств о восстановлении в правах гражданства». Она состояла из представителей секретариата ВЦИК, ОГПУ, наркоматов иностранных дел, внутренних дел и юстиции. Эта комиссия должна была давать своё заключение, основывавшееся на всестороннем изучении обстоятельств и фактов жизни человека о целесообразности дарования прав гражданина РСФСР тому или иному лицу, возбуждавшему соответствующее ходатайство. Окончательное решение выносилось на заседании президиума ВЦИК. Главным образом комиссия занималась делами иностранцев, оказавшихся на территории Советской России и желавших стать её полноправными гражданами. Однако через эту же комиссию проходили и заявления людей, лишенных избирательных прав за своё социальное происхождение или положение. Как уже указывалось, представители духовенства, лица служившие до октября 1917 г. в полиции или органах внутренних дел могли восстановиться в избирательных правах только по постановлению ВЦИК. В архивном фонде межведомственной комиссии (ф.р. — 5404) содержится значительное количество дел, возбужденных по ходатайствам лишенцев.

    Немало материалов, связанных с лишением избирательных прав сосредоточено и в фонде ЦИК СССР (ф.р. — 3316). В основном они касаются выработки новых нормативных актов и постановлений, посвященных порядку проведения выборов в местные и центральные органы власти. В самих этих документах, принятых до 1936 г., а также в связанных с ними материалах немало места уделялось вопросам лишения избирательных прав. В фонде ЦИК, находятся и документы, содержащие сведения об обсуждении проекта новой Конституции СССР на местах, проходившем с июня по ноябрь 1936 г. Здесь можно обнаружить данные, свидетельствующие о том, как относилось большинство населения нашей страны к лишенцам в середине 1930-х гг. Привлекают внимание замечания и предложения, высказанные по поводу 135-ой статьи Конституции, вводившей всеобщее равное избирательное право.

    Научная новизна данной работы состоит в том, что она является первым в современной отечественной историографии комплексным исследованием института лишения избирательных прав по социальному признаку в Западном регионе России. Достигнутые в ходе анализа материалов результаты существенно дополняют сложившиеся представления о механизмах функционирования системы лишения избирательных прав в Центре и на местах. Исследованы организационно-правовые основы лишения избирательных прав и конкретные методы воплощения в жизнь этой политики. На основании значительного количества исторических фактов и архивных материалов, большая часть которых в научный оборот вводится впервые, воссоздана картина превращения представителей разных социальных групп в изгоев и маргиналов, посредством превращения их в «лишенцев».

    Глава I Лишение избирательных прав: законодательная база и практика

    Политика Советского государства и эволюция законодательной базы лишения избирательных прав

    Идея о возможности лишения политических прав отдельных граждан и даже больших социальных групп, по тем или иным причинам неугодных правящему режиму возникла ещё на ранней стадии развития общественной мысли. Великие античные мыслители Платон и Аристотель писали о невозможности допущения к рычагам государственного управления представителей низших, неаристократических слоёв населения. Впоследствии эти взгляды получили своё развитие в политической философии Средних веков и Возрождения.

    Особую остроту вопрос о правах граждан приобрел в Европе в период глубоких социально-экономических сдвигов Нового времени. Конституционные проекты эпохи Английской и Французской буржуазных революций созданные различными политическими силами предусматривали лишение права голоса на выборах в органы власти тех лиц, которые могли быть отрицательно настроены по отношению к новым порядкам. По мере того, как общественное развитие приводило к становлению новых форм государственной демократии, проблема политических прав отдельных категорий и групп населения вставала всё острее. Одним из наиболее популярных лозунгов социальных движений в Европе середины XIX — начала XX вв. стал лозунг всеобщего и равного избирательного права.

    К середине XX в. в большинстве европейских стран были установлены демократические по форме режимы политической власти. Их функционирование предполагает самое широкое участие населения в управлении государством. Это положение реализуется, прежде всего, во введении всеобщего, равного, прямого и тайного голосования при выборах органов власти. Никаких ограничений избирательного права по социальным, политическим и иным мотивам не допускается. Данная норма зафиксирована в конституциях и соответствующих законодательных актах.

    Путь к демократической избирательной системе, как и вообще к демократическому устройству политической жизни, был во многих государствах длительным и сложным. В новой и новейшей истории России первое избирательное законодательство появилось только в 1905–1906 гг., во время первой русской революции. Оно касалось выборов в Государственную думу, и было весьма ограниченным, поскольку устанавливало высокий возрастной и социальный ценз. Кроме того, выборы были непрямыми и неравными. После подавления революции царским правительством был опубликован новый закон о выборах, который содержал ещё более ограничительные статьи, связанные с избирательным правом. Было существенно урезано представительство национальных окраин. Больше голосов на выборах депутатов Думы получили представители землевладельческой знати и городской буржуазии. При этом сокращалось представительство крестьянства и социальных низов города.

    Либеральные и революционные силы России, выступая за демократизацию политической жизни страны с конца XIX-начала XX вв. требовали самых широких и равных избирательных прав для всех слоев населения. Среди них была и РСДРП (б). Как свидетельствуют резолюции и постановления партийных съездов, конференций и собраний, а также выступления и печатные работы вождей партии большевики с самого момента своего появления на политической сцене и вплоть до своего прихода к власти в 1917 г. активно использовали лозунг справедливого и демократического избирательного законодательства. Но уже в этот период существовала и идея возможного временного ограничения избирательных прав некоторых классов и социальных групп в ходе строительства нового общества и новой государственной системы. Об этом, в частности, упоминал в своей речи на II съезде РСДРП Г. В. Плеханов.

    После февральской революции 1917 г. Временное правительство провозгласило основой своей внутренней политики принцип равенства всех граждан России перед законом. Одним из главных шагов в реализации этого положения стала отмена ограничений на участие в выборах по национальному, религиозному и социальному признаку. Предполагалось, что выборы в Учредительное собрание, которые должны были состояться в конце 1917 г. пройдут при самом широком участии населения. Большинство граждан России получило реальную возможность участвовать в политической жизни страны через активное участие в избирательной кампании.

    Придя к власти в октябре 1917 г., большевики быстро отказались от идеи широких избирательных прав для всех без исключения слоев населения. К этому их во многом подтолкнули и результаты выборов в Учредительное собрание, которые не принесли большевистской партии значительного успеха. В «Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа», которую большевики намеревались вынести на обсуждение Учредительного собрания в качестве основополагающего документа, содержались такие строки: «теперь в момент решительной борьбы народа с его эксплуататорами, эксплуататорам не может быть места ни в одном из органов власти»[26].

    Первые упоминания о лишении политических прав появились в документах, связанных с созданием революционных и судебных карательных органов. Так в «Инструкции революционному трибуналу» от 19 декабря 1917 г. среди мер наказания налагаемых за контрреволюционные преступления предусматривалась и такая: «Лишение виновных всех или некоторых политических прав»[27]. Упоминание о такой же каре содержится и в декрете СНК о революционном трибунале печати от 28 января 1918 г[28]. В декрете ВЦИК «О сроке службы в рабоче-крестьянской красной армии» от 26 апреля 1918 г. пункт 2 гласил «Всякий солдат Красной армии, который самовольно покинет ряды армии до истечения указанного срока, подвергается ответственности по всей строгости революционных законов, вплоть до лишения прав гражданина Советской республики»[29].

    Руководители большевистской партии и советского государства в конце 1917 — первой половине 1918 гг. в своих выступлениях и печатных работах нередко обращались к теме ограничения в политических правах «социально опасных элементов». Об этом свидетельствует ряд трудов В. И. Ленина. В статье «Очередные задачи советской власти», написанной в апреле 1918 г. он указывал: «Социалистический характер демократизма советского, — то есть пролетарского, в его конкретном, данном, применении, состоит, во-первых, в том, что избирателями являются трудящиеся и эксплуатируемые массы, буржуазия исключается…»[30]. В этих своих мыслях Ленин был не одинок. Большинство большевистского руководства придерживалось подобных взглядов. По точному наблюдению Е. Г. Гимпельсона «большевики не рассматривали демократию как категорию универсального значения, что определялось их пролетарско-классовой позицией, установкой на создание диктатуры пролетариата. Они оценивали демократизм Советов исключительно с точки зрения классовой сущности этих органов. Такой подход к Советам на практике вёл к устранению от участия в них целых слоёв населения, ограничениям демократизма»[31].

    Вопрос об избирательной системе становился всё более острым по мере формирования новых органов власти и создания основ советского законодательства. В декрете ВЦИК от 11 июня 1918 г., посвященном организации комитетов деревенской бедноты особо отмечалось: «Избирать и быть избранными в волостные и сельские комитеты бедноты могут все, без каких бы то ни было ограничений, как местные, так и пришлые жители сёл и деревень, за исключением заведомых кулаков и богатеев, хозяев, имеющих излишки хлеба и других продовольственных продуктов, имеющих торгово-промышленные заведения, пользующихся батрацким или наёмным трудом и т. п.»[32].

    С апреля 1918 г. шла активная работа по составлению проекта первой советской Конституции. Окончательный его вариант был представлен на V Всероссийском съезде Советов, проходившем в июле того же года. 10 июля на особом заседании съезда Конституция после обсуждения была принята в качестве основного закона государства. Её 23 статья гласила: «Руководствуясь интересами рабочего класса в целом, Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика лишает отдельных лиц и отдельные группы прав, которые пользуются ими в ущерб интересам социалистической революции»[33].

    Серьёзные дискуссии ещё в ходе составления проекта Конституции вызывал пункт, посвященный избирательному праву. Ряд членов комиссии, занимавшейся составление текста Основного закона, высказывались за отстранение от участия в выборах не только представителей «социально враждебных групп» — священников, торговцев, частных предпринимателей, бывших служащих полиции, но и значительной части «буржуазной» интеллигенции — врачей, инженеров, офицеров старой армии, управляющих предприятиями, бывших чиновников царского правительства и т. д. Однако, в конце концов, было решено сохранить за ними право голоса. Как писал в связи с этим историк первой Советской Конституции и непосредственный участник работы над ней Г. С. Гурвич, это решение было вызвано «не соображениями о какой-то социальной справедливости и всего менее движениями прекраснодушия», а исключительно соображениями практической пользы[34].

    В окончательной редакции Конституции принятой V съездом Советов ограничениям избирательного права была посвящена глава 65. Она гласила: «Не избирают и не могут быть избранными:

    а) лица, прибегающие к наёмному труду с целью извлечения прибыли;

    б) лица, живущие на нетрудовой доход, как-то: проценты с капитала, доходы с предприятий, поступления с имущества и т. п.;

    в) торговые и коммерческие посредники;

    г) монахи и духовные служители церквей и религиозных культов;

    д) служащие и агенты бывшей полиции, особого корпуса жандармов и охранных отделений, а также члены царствовавшего в России дома;

    е) лица, признанные в установленном порядке душевнобольными или умалишенными, а равно лица, состоящие под опекой;

    ж) лица, осужденные за корыстные и порочащие преступления на срок, установленный законом или судебным приговором»[35].

    В. И. Ленин в работе «Письмо американским рабочим», написанной в августе 1918 г., разъясняя суть и смысл отдельных положений Конституции, писал: «Когда старые буржуазно-демократические Конституции расписывали, например, формальные равенство и право собраний, наша, пролетарская и крестьянская, Советская Конституция отбрасывает лицемерие формального равенства прочь… Когда речь идёт о свержении буржуазии, только предатели или идиоты могут добиваться формального равенства прав для буржуазии»[36]. Несколько позже, развивая эту мысль, в других своих трудах он подчёркивал: «Мы не обещаем свободу и равенство вообще… Это и сказано в Конституции: диктатура рабочего и беднейшего крестьянства для подавления буржуазии»[37].

    Конституция РСФСР 1918 г., содержала только общие положения, касавшиеся организации власти, как в центре, так и на местах. С целью их конкретизации в декабре 1918 г. по решению VI съезда Советов ВЦИКом была подготовлена и опубликована «Инструкция о порядке перевыборов волостных и сельских Советов». Значительное внимание в этом документе обращалось на состав лиц, имеющих право на участие в выборах. Инструкция гласила: «Надо обратить особое внимание на то, чтобы в выборах приняли участие только лица, имеющие на то право. Кулаки и контрреволюционеры лишены Советской Конституцией избирательного права, которое предоставлено только бедноте и среднему трудовому крестьянству… не должны оказывать никакого влияния на выборы все те эксплуататорские элементы, помещики, кулаки, мироеды, которые были лишены своей собственности в процессе революции. Вчерашние эксплуататоры не могут принимать участия в выборах советов». Ответственность за то, чтобы в голосовании принимали участие только те, кто, имеет на это право возлагалась на избирательные комиссии, которые должны были не допускать проникновения на избирательные собрания, лиц, лишенных избирательных прав[38].

    На несколько лет данная Инструкция стала единственным нормативным документом центральной власти, регламентирующим порядок проведения выборов в Советы и определявшим круг лиц лишенных избирательных прав. Связано это было с тем, что с одной стороны местным советам предоставлялась известная свобода действий, которая выражалась в том, что на местах составлялись собственные избирательные инструкции. Особенно это было распространено в сельских местностях. С другой стороны в условиях гражданской войны и военного коммунизма Центр нередко прибегал к сохранению свей власти на местах к недемократическим, насильственным действиям, что выражалось в отмене результатов выборов, назначении на выборные должности нужных людей и т. д. Характерной чертой инструкции 1918 г. было то, что она отличалась большой неконкретностью в части определения контингента лишенных избирательных прав. В результате местные Советы при выработке собственных избирательных инструкций произвольно устанавливали критерии, по которым допускались или не допускались к выборам те или иные лица.

    Центральные органы власти как-то пытались контролировать эти процессы. На места рассылались особые списки-приложения к избирательной инструкции, в которых «указывались специальные признаки лиц, которые принадлежали к свергнутому революцией и воюющему против неё классу»[39]. Тем не менее, провинциальные Советы и избирательные комиссии действовали в вопросе лишения или предоставления избирательных прав весьма самостоятельно. Обобщая опыт проведения выборов, в разных губерниях России в 1918–1921 гг. видный советский юрист М. Владимирский отмечал: «Казалось бы, что после трехлетнего существования советской власти было бы лишним ещё раз напоминать о том, что власть в Советской России принадлежит только трудящимся. Однако практика показывает обратное. Нередко на избирательное собрание проникают кулаки; иногда, правда редко, привлекают к выборам почти всё взрослое население села»[40].

    Нередко возникал при проведении выборов на селе вопрос о допуске на них тех, кто занимал различные административные должности при царском режиме. Чаще всего обращались с запросами о своём праве участия в выборах бывшие сельские старосты, волостные старшины, сотские и десятские. М. Владимирский, указав на то, что эти люди хотя и не принадлежали к штату полиции, но фактически исполняли полицейские функции, писал: «По точному смыслу Конституции… эти лица не лишены избирательных прав, однако избирательные комиссии… должны с особой осторожностью и лишь после тщательного опроса допускать этих лиц к выборам»[41]. Мотивировалось это ещё и тем, что большинство представителей сельской администрации состояло из представителей кулачества и зажиточного крестьянства.

    Ещё сложнее была ситуация в городах, поскольку инструкции о выборах в городские Советы не было до самого конца гражданской войны. Здесь также при организации избирательных кампаний руководствовались местными законами и инструкциями. Чаще всего в городах при организации выборов в 1918–1921 гг. наряду с категориями граждан лишенных права голоса по 65-ой статье Конституции лишали избирательных прав «ещё некоторые категории из группы советских служащих»[42]. Главным образом в эту категорию попадали бывшие крупные промышленники, фабриканты, помещики, чиновники, занимавшие в царское время крупные административные должности. В тех местностях, где советская власть устанавливалась после длительной вооруженной борьбы (Сибирь, Дальний Восток, Архангельская губерния, Южный Урал) лишали избирательных прав тех, кто работал в учреждениях или служил в вооруженных формированиях прежних режимов. Однако если брать ситуацию в целом по стране лишение избирательных прав осуществлялось в полном объёме только там, где недавно проходили боевые действия и в непосредственной близости от фронтов[43].

    Действия органов власти как центральных, так и местных по ограничению избирательных прав различных категорий населения во время гражданской войны нередко даже не соответствовали нормам Конституции 1918 г. Г. Е. Зиновьев, выступая в марте 1919 г. на VIII съезде РКП(б), заявил: «По нашей Конституции избирательных прав лишены только очень немногие элементы. Между тем на деле мы лишили избирательных прав несравненно большее количество населения. Это объясняется необходимостью». Однако далее он указывал: «Мы должны идти к постепенному расширению избирательных прав. Наша партия должна помнить и иметь ввиду, что инициатива в этом деле всегда должна принадлежать РКП. Мы не должны ждать пока меньшевики или с.-р. толкнут нас на это, но мы должны систематически действовать в этом направлении»[44].

    Прямым следствием отсутствия налаженной и чётко функционирующей системы власти в годы гражданской войны является то, что мы не имеем обобщающих статистических сведений по выборам в советы за этот период. В статистическом сборнике, посвященном выборам 1925–1926 гг. указывалось: «Поставить полный и точный учёт постоянно идущих выборов при общей ненадёжности государственного аппарата того времени являлось делом невозможным. Особенно препятствовало учёту недостаточно внимательное отношение к учёту органов проводивших выборы на местах»[45]. Поэтому невозможно установить точное количество лишенцев как в целом по России, так и по отдельным её регионам в 1918–1922 гг. Опираясь на сведения о более поздних избирательных кампаниях, можно только предполагать, что их число не составляло более 2 % от общего количества избирателей.

    Только с началом периода мирного строительства центральная власть стала уделять более серьёзное внимание организации советов на местах. Состоявшийся в декабре 1920 г. VIII Всероссийский съезд Советов призвал уделять большее внимание проблемам советского строительства и регулярно проводить выборы. В связи с этим всё острее становился вопрос об издании новых избирательных инструкций. Необходимо было и более точно определить круг лиц лишаемых избирательных прав. Прошедшие во многих регионах РСФСР, в 1921 г. губернские съезды советов единодушно требовали ужесточения всех норм, связанных с лишением прав голоса[46]. Однако, Центр в начале НЭПа старался проводить гибкую политику в отношении разных социальных слоёв. 7 июля 1921 г. Президиум ВЦИК издал постановление, определявшие порядок «восстановления в правах гражданства лиц, лишенных таковых в силу Конституции РСФСР». Оно предоставляло право губернским исполкомам восстанавливать в избирательных правах некоторые категории лишенцев, главным образом бывших служащих полиции и представителей городской интеллигенции. Но уже в августе 1921 г. в дополнение к этому постановлению ВЦИКом был издан особый декрет, в котором местные власти предупреждались о том, «что при рассмотрении вопросов о восстановлении в правах лиц, служивших в прежней полиции и жандармерии, необходимо соблюдать максимальную осторожность и осмотрительность, помня, что каждая ошибка в этом отношении будет дискредитировать советскую власть в глазах широких трудящихся масс»[47].

    В начале 1922 г. ВЦИК принял «Положение о Советах губернских, уездных и заштатных городов и посёлков городского типа», а также «Положение о сельских Советах». Эти документы стали легли в основу политики советского строительства на местах. В них отсутствовали чёткие указания на то, кого следует лишать избирательных прав, но подчёркивалось, что «правом избирать и быть избираемыми… пользуются все граждане, за исключением лиц, указанных в статье 65 Конституции»[48]. Избирательные комиссии должны были составлять алфавитные списки избирателей и своевременно знакомить с ними население. Те, кто не попадал в эти списки, могли обращаться с жалобами в саму комиссию и в исполком местного Совета. Но о том, как должна происходить и оформляться документально процедура восстановления в правах голоса в постановлениях ничего не говорилось.

    Либерализация хозяйственно-экономической жизни страны, связанная с введением НЭПа, порождала у ряда представителей государственного руководства мысли и о возможном смягчении политического режима. Это касалось и расширения избирательного права. В начале 1922 г., нарком иностранных дел Г. В. Чичерин, в ходе подготовки к международной конференции в Генуе предложил в обмен на дипломатическое признание и помощь со стороны западных держав, изменить ряд позиций Конституции в сторону большей демократизации. Речь шла и об отмене ограничений избирательного права по социальному признаку. Почву для подобных настроений давали и некоторые высказывания и строки из работ В. И. Ленина. Так ещё весной 1919 г. он писал: «в самом недалёком будущем прекращение внешнего нашествия и довершение экспроприации экспроприаторов может, при известных условиях, создать положение, когда пролетарская государственная власть изберёт другие способы подавления сопротивления эксплуататоров и введёт всеобщее избирательное право без всяких ограничений»[49]. Тем не менее, позиция Чичерина вызвала резко негативную реакцию главы советского правительства. В письме секретарю ЦК РКП(б) В. М. Молотову В. И. Ленин расценил заявления Чичерина как следствие физического и психического переутомления и рекомендовал отправить его в санаторий[50].

    Как показали дальнейшие события, высшее руководство страны не только не собиралось ликвидировать ограничения избирательного права, но наоборот всячески стремилось расширить круг граждан, которые подпадали под эти ограничения. В декрете ВЦИК от 10 августа 1922 г., вводившем новый вид наказания за контрреволюционные преступления — административную высылку указывалось: «Лица, в отношении которых применена административная высылка, лишаются на время высылки активного и пассивного избирательного права»[51].

    В конце августа 1922 г. ВЦИКом была издана новая избирательная инструкция. В разделе, посвященном лицам, лишенным избирательных прав этот документ повторял основные положения 65-й статьи Конституции, не вводя, как и инструкция 1918 г. каких-либо критериев для определения принадлежности человека к той или иной категории лишенцев. Списки лиц лишенных прав голоса должны были составляться, проверяться и публиковаться соответствующими избирательными комиссиями. При составлении списков комиссии использовали материал, находящийся в распоряжении местных отделов управления, а также волостных исполкомов и сельских советов. Публикация списка должна была происходить за неделю до выборов. В разделе инструкции, посвященном порядку проведения выборов, говорилось о том, что «в избирательном собрании могут присутствовать лишь лица, пользующиеся избирательным правом». При открытии собрания его председатель должен был огласить два списка — избирателей и тех, кто не имел права участвовать в выборах[52].

    О том, что партийные и государственные верхи были всерьёз озабочены организацией выборов в новых политических условиях свидетельствует ряд шагов предпринятых ЦК РКП(б) осенью 1922 г., в период подготовки и проведения перевыборной кампании. 6 сентября ЦК разослал на места специальную телеграмму, в которой требовал от губкомов обратить сугубое внимание на организацию выборов, с целью недопущения в Советы кулачества[53]. 14 сентября был опубликован циркуляр ЦК, предупреждавший об опасности укрепления в Советах кулацкого элемента. От уездных комитетов РКП(б) требовалось проявлять особую бдительность при составлении списков избирателей и персонально подбирать кандидатуры будущих депутатов из местных коммунистов и преданных советской власти беспартийных.

    С перевыборной кампанией 1922 г. связаны первые публикации статистических данных о лишении избирательных прав в масштабах РСФСР. Сведения эти, однако, не позволяют составить ясной картины того, сколько граждан страны и по каким категориям были лишены прав голоса. Связано это с тем, что не в полной мере ещё было налажено поступление и обработка данных по выборам в местные Советы. Информация о количестве лишенных избирательных прав на выборах в сельской местности имелась по трём губерниям, одной автономной области и одной автономной республике. Общее количество избирателей составляло в них 3 737 327 человек. Из них лишен избирательных прав был 52 601 человек или 1,4 %[54]. Раскладка на категории лишенцев для 1922 г. имеется только по 10 уездам Пензенской губернии. Из неё видно, что наибольшее количество среди лиц, лишенных избирательных прав составляли торговцы и посредники (22,6 %), священнослужители (19,7 %), осужденные (19 %) и бывшие полицейские (15,5 %)[55].

    В июне 1923 г. в период подготовки к новым выборам при отделе агитации и пропаганды ЦК РКП(б) была создана специальная комиссия по политическому руководству избирательной кампанией. Одним из первых её документов стал примерный наказ Советам, в котором подчёркивалась необходимость не допускать в них кулаков и эксплуататоров[56]. 21 августа комиссия рассмотрела и утвердила инструкцию о порядке составления и проверки списков лиц лишенных избирательных прав. В ней указывалось, что пункт 65-й статьи Конституции о лишении избирательных прав эксплуататоров наёмного труда относится не только к представителям старой дореволюционной, но и нэпманской буржуазии. При этом граждане, применявшие наёмный труд на своих предприятиях в прежнее время, могли получить права голоса, если своими действиями доказали лояльность советской власти.

    В инструкции подтверждалась необходимость лишения избирательных прав бывших руководящих служащих полиции. Граждане, входившие в остальные категории лишенцев, могли рассчитывать на восстановление в правах, если только они доказывали свою лояльность советской власти. Инструкция указывала, что не лишаются избирательных прав те деревенские жители, которые пользуются наёмным трудом в соответствии со статьями 39, 40, 41, то есть не с целью получения прибыли, а из практической необходимости[57]. Местным избирательным комиссиям предоставлялась полная свобода действий в определении степени лояльности того или иного гражданина. Положения инструкции ЦК 1923 г. легли впоследствии в основу раздела о лишении избирательных прав инструкции о проведении выборов 1924 г.

    В избирательную кампанию 1923 г. по сравнению с предыдущими годами на составление списков избирательных прав было обращено особое внимание. Активно поддерживался и поощрялся энтузиазм самих избирателей по выявлению лишенцев. Иногда проявления его принимали достаточно яркие формы. Так, на избирательных собраниях в Тульской губернии «были случаи, когда собрание настаивало на лишении права голоса лиц, кои не попали в списки»[58].

    Анализ материалов выборов 48 913 сельсоветов по 796 уездам показал, в сельских местностях РСФСР в 1923 г. количество устраненных от выборов составляло в среднем 1,3 % от всего числа избирателей, или в абсолютных цифрах около 800 000 человек. В процентном отношении среди граждан, лишенных избирательных прав преобладали торговцы и посредники (22,7 %), представители духовенства (18,7 %), осуждённые (10,2 %). С 1923 г. в материалах об устранении от участия в выборах появилась новая формулировка — «лишенные прав, которыми они пользуются в ущерб интересам революции». Таковых в этом году на селе оказалось 10,1 % от общего количества лишенцев[59].

    Выборы, проведенные в городах РСФСР в 1923 г. дали гораздо большее количество граждан лишенных избирательных прав, чем на селе. Их общее число составило 8,2 % от всех лиц старше 18 лет. При этом выяснилось, что «процент устраненных отклоняется в ту или другую сторону: в уездных городах — 9,1 %, в губернских — 7,9 %. В мелких городах он выше, чем в крупных. В городах с населением до 10 тыс. жителей — 10,3 %, от 10 до 20 тыс. — 8,9 %, от 20–50 тыс. — 7,7 %, 50–100 тыс. — 6,0 %, т. е. наблюдается постепенное снижение процента устраненных в зависимости от населённости данной группы городов». Кроме того, распределение лишенцев по категориям в губернских и уездных центрах также было несколько различным. Так, лишенные избирательных прав за торговлю, предпринимательство и нетрудовые доходы составляли 84,4 % от всего числа лишенцев в уездных городах и 73,5 % в губернских. В уездных городах было больше лишенных избирательных прав за службу в полиции, чем в губернских городах (соответственно 4,2 % и 2,6 %). В тоже время в уездных центрах было меньше лишенных права голоса за принадлежность к духовенству (6,5 % и 9,8 %), нелояльность к советской власти (1,1 % и 3,1 %), потерявших права по приговору суда (3,3 % и 7,4 %)[60]. Что касается обобщенных данных по выборам в городах в 1923 г., то здесь среди лишенцев, как и на селе, преобладали торговцы и коммерческие посредники (62,6 %), на втором месте находились граждане, жившие на нетрудовой доход (10,5 %), на третьем — лица, отнесенные в категорию «прочие» (7,2 %)[61].

    Следующая избирательная кампания в РСФСР должна была состояться в конце 1924 г. К этому времени ВЦИК подготовил новую инструкцию о перевыборах городских и сельских Советов. Значительное место в ней занимали разделы о порядке составления списков лиц лишенных избирательного права и об основаниях для лишения избирательных прав. Как уже указывалось, они в главных своих положениях повторяли пункты инструкции ЦК РКП(б) от 21 августа 1923 г. В инструкции 1924 г. говорилось, что избирательные комиссии должны составлять списки лишенных избирательных прав, основываясь на данных, предоставленных волостными исполкомами, сельскими советами, административными органами и судебными учреждениями. При составлении этих списков комиссиям предписывалось включать в них не только тех граждан, которые эксплуатировали наёмный труд, занимались торговлей или жили на «нетрудовой доход», но и тех, кто относился к данным категориям «по своему классовому положению в момент выборов». Этот пункт инструкции коснулся в первую очередь детей частных торговцев и предпринимателей. Из тех, кто торговал, использовал наёмный труд и имел «нетрудовой доход» в прошлом к выборам допускались только те, кто представлял «удостоверения от фабрично-заводских комитетов, потребительского общества или местного комитета по принадлежности о том, что данное лицо в настоящее время не эксплуатирует чужого труда, живёт на средства, добываемые его личным трудом, и вполне доказало свою лояльность к советской власти». Особо отмечалось, что не лишаются избирательных прав сельские жители, использующие наёмный труд не для получения прибыли, а по необходимости (по статьям 39,40,41 Земельного Кодекса), а также граждане, получающие доход от вкладов в трудовых сберегательных кассах с облигаций государственных и коммунальных займов.

    В инструкции о перевыборах 1924 г. отдельный пункт был посвящен лицам, лишённым избирательных прав за службу в полиции. В нём был приведен обширный список должностей, пребывание на которых, должно было стать основанием для устранения человека от участия в политической жизни. Сюда были включены все административные должности, связанные с Министерствами внутренних дел царского и временного правительств, а также антибольшевистских режимов. Избирательных прав лишались бывшие министры внутренних дел и их товарищи, генерал-губернаторы, военные и гражданские губернаторы, вице-губернаторы, губернские и уездные предводители дворянства, чиновники для особых поручений, прокуроры и товарищи прокуроров судебных палат, земские, крестьянские и уездные начальники, исправники, служащие тюремного ведомства министерства юстиции и т. д. Остальные бывшие чиновники и деятели царского и различных контрреволюционных правительств избирательных прав не лишались, но особо оговаривалось, что «если отдельные лица из них своей службой или деятельностью не доказали своей лояльности в отношении советской власти, они могут быть вносимы избирательными комиссиями на основании статьи 23 Конституции РСФСР, в список лиц, лишенных избирательного права»[62].

    Выборы в местные Советы РСФСР начались в сентябре 1924 г. Они проходили на фоне активно разворачивающейся общественно-политической кампании «Лицом к деревне», инициатором которой было партийное руководство страны. Одной из главных составляющих этой кампании явилось движение за оживление деятельности сельских советов, которые должны были стать своеобразными «маленькими парламентами», в которых крестьяне изживали бы свою индивидуалистскую психологию и получали необходимый политический опыт. Это предполагало побуждение населения к более активному участию в избирательной кампании, а также уменьшение контроля над деятельностью советов со стороны партийных комитетов. Центральная власть учитывала при этом требования деревенского населения. Летом-осенью 1924 г. «секретные сводки ОГПУ отмечали повсеместное нарастание радикальных настроений среди крестьянского населения». Помимо прочих претензий к руководству крестьяне на своих сходках и собраниях регулярно и повсеместно выдвигали и требование «всеобщего, прямого и тайного голосования»[63].

    С сентября по декабрь 1924 г. выборы прошли в 49 губерниях, областях и автономных республиках РСФСР. Но их результаты вызвали большое неудовольствие центральной власти. Явка избирателей на выборы оказалась низкой. С мест поступали многочисленные жалобы на нарушение избирательными комиссиями инструкции о перевыборах. Эти нарушения касались и лишения избирательных прав. Как признавал впоследствии один из руководителей партии и государства Л. М. Каганович на выборах 1924 г. «под видом кулаков лишали избирательных прав середняков, которые по тем или иным причинам неугодны были тому или иному администратору»[64].

    29 декабря 1924 г. ЦИК СССР принял постановление об отмене результатов выборов в 39 губерниях и проведении вторичных выборов в первой половине 1925 г[65]. В это же время планировалось провести выборы и в тех регионах, где они ещё не состоялись.

    В ходе вторичных выборов, 13 января НКВД РСФСР разослал на места циркуляр, в котором, констатируя рост количества граждан лишенных права голоса за нелояльность к советской власти, требовал срочного предоставления сведений о том «кто включается в категорию „лиц, лишенных избирательных прав, которыми они пользуются в ущерб интересам Революции“ и в категорию „прочие“»[66]. В постановлении ЦК РКП(б) от 10 февраля 1925 г., посвященном проходящей избирательной кампании, говорилось: «Последние выборы показывают, что в деревне имеется ряд случаев неправильного, незаконного устранения от выборов отдельных крестьян, в той или иной мере критиковавших действия местных органов советской власти. Такое устранение от выборов не только нарушает советские законы, но оно политически вредно и недопустимо»[67].

    К началу 1925 г. был подготовлен проект новой инструкции по организации выборов в советы. Его обсуждение стало одним из центральных пунктов совещания по вопросам советского строительства, организованного ЦИКом СССР и состоявшегося в начале января 1925 г. Выступая на его заключительном заседании, председатель СНК СССР А. И. Рыков, говоря о политике партии и правительства в деревне, заявил: «я хотел бы подчеркнуть необходимость сделать решительный переворот в сторону усиления выборности и в кооперации, и в советах, т. е. в привлечении большего количества крестьян к выборам и развитии большей активности массы крестьянства во время выборов. В целом ряде случаев это может дать нам и болезненные результаты (засилье кулаков). Но иногда, чтобы свергнуть власть кулака в деревне, может быть, лучше допустить его в совет. То же необходимо сделать и по отношению к кооперации»[68].

    Целый ряд статей касавшихся лишения прав голоса в проекте новой инструкции был изменен в сторону смягчения. Это вызвало недоумение и недовольство у некоторых участников совещания. Во время доклада Я. А. Яковлева, редактора газеты «Беднота» и «Крестьянской газеты», посвященного изменению и дополнению к избирательной инструкции произошла следующая дискуссия: «Яковлев… В частности, для того, чтобы избежать неправильного применения пункта „г“ статьи 65 Конституции, разбирающей вопрос о лишении избирательных прав служителей культов, комиссия уточнила пункт 21 следующим образом: „Пункт „г“ статьи 65 Конституции РСФСР распространяется одинаково на монахов, духовных служителей религиозных культов всех вероисповеданий и толков, для которых эта работа является профессией“. Таким образом, мы исключаем возможность лишения церковного сторожа, или членов церковного совета, или поющих в церковном хоре (как это иногда, хотя и редко, бывает) избирательного права. Эту поправку комиссия приняла для того, чтобы исключить возможность исключения избирательного права того или иного верующего христианина, у которого те или иные услуги церкви не являются профессией.

    Буценко. А их семьи?

    Председатель (М. И. Калинин — Д. В.). Семьи не лишены прав.

    Харитонов. А если семья находится на его иждивении?

    Председатель. По закону она не лишается прав.

    Буценко. Вы ограничиваете попа, дьякона и дьячка, а председателей и членов религиозного культа, избираемых религиозными общинами, вы восстанавливаете в правах. Я считаю, что нужно добавить: „Членов семей, которые находятся на иждивении священнослужителей“.

    Председатель. Я предлагаю отклонить решительно. Вы знаете, что у нас масса старых коммунистов, находящихся в партии, у которых отцы — священники. А если сын попа комсомолец, как же тогда?

    Голос. Если мы восстановим в правах жену попа, тогда она имеет право быть избранной в совет. Это приведет к возмущению крестьян.

    Председатель. Мы никого не восстанавливаем в правах. Если они лишены вами, то вопреки закону. Никаких прав ни один человек не может быть лишен за преступление отца. Бывает, мы расстреливаем виновного человека, а семью берем на иждивение государства. Как может ребенок отвечать за проступки отца? Представьте себе, что мы попа расстреляли за контрреволюцию, но оставшихся детей мы должны взять в свой приют. Поэтому нельзя говорить, что семьи лишаются прав»[69]. В результате голосования все предлагавшиеся поправки и дополнения были приняты большинством голосов.

    В своей заключительной речи на совещании М. И. Калинин, фактически повторяя мысли, высказанные ранее А. И. Рыковым, отметил, говоря об изменениях в избирательной инструкции: «Если даже в известном месте противники советской власти пройдут в исполком, если на территории нашего Союза, где с одного конца солнце восходит, а на другом заходит, в несколько низовых исполкомов попадет пара кулаков или противников советской власти, то это не будет иметь большого значения. Но выигрыш от правильных всенародных (т. е. когда в них участвует большинство народа) выборов в советы, от выборов, где подвергаются всестороннему обсуждению и критике действия советской власти, этот выигрыш будет перевешивать зло, которое получится от того, что в совет попадет злостный человек. Да, наконец, есть целый ряд волостей, которые пробовали выбирать на место коммуниста кулачка, но они сами и переменили фронт»[70].

    16 января 1925 г. новая избирательная инструкция была опубликована ЦИКом СССР. Одной из главных целей, ставившихся при её подготовке было установление единообразия в процессе лишения избирательных прав на территории всех союзных республик. По сравнению с предыдущими избирательными инструкциями она носила более демократический характер. По-прежнему определяющими в вопросе о лишении гражданина права голоса были положения статей 23 и 69 Конституции РСФСР и соответствующих статей Конституций союзных республик. Вместе с тем, особо оговаривалось, что не лишаются избирательных прав мелкие кустари и ремесленники, имеющие небольшие подсобные предприятия. Из служителей культа лишались права на участие в выборах только те, для кого церковная служба являлась профессией. Увеличился срок, отводимый для обнародования списков лишенцев. Теперь он составляли 20 дней[71].

    Но, несмотря на все предупреждения и требования, идущие из Москвы самоуправство местных властей при проведении выборов, в том числе и при определении круга лиц лишаемых избирательных прав сохраняло массовый характер. Об этом свидетельствует циркуляр ЦИК СССР от 6 апреля 1925 г. В нём констатировалось, что «местные органы власти продолжают расширительно толковать статьи Конституций союзных республик, устанавливающие категории лиц, лишенных избирательного права и главу IV инструкции ЦИКа Союза ССР… трактующую о лицах, лишенных избирательного права». Далее указывалось, что местные руководящие органы включают в списки лишенцев не только тех, кто подлежал лишению политических прав по статьям Конституций и инструкции, но также «и кустарей, имеющих подсобные предприятия, служителей при храмах и домах культа, сторожей, певчих, органистов, а также членов церковных советов и т. п.». Президиум ЦИКа СССР рекомендовал ЦИКам союзных республик «указать всем подчинённым им исполнительным комитетам на совершенную недопустимость такого расширительного толкования… и притом по мотивам, ничего общего не имеющим с мотивами, по которым советская власть устраняет некоторые группы граждан от выборов». Местным администрациям предписывалось при составлении списков лиц, лишенных избирательных прав строго придерживаться положений Конституции, инструкции от 16 января 1925 г. и «постановлениями центральных исполнительных комитетов союзных республик, имеющих в виду не расширение установленных инструкцией категорий лиц, лишенных избирательного права, а лишь приспособление указанных в ней начал к местным бытовым условиям (иное наименование должностей, пребывание на которых влечёт за собой лишение избирательного права, другое наименование социальных группировок и т. п.)»[72].

    Одной из характерных черт т. н. «вторичных выборов» начала 1925 г. в РСФСР стало то, что на них практически перестали лишать избирательных прав по 23-й статье Конституции, т. е. по принципу лояльности к советской власти. Это в определенной степени отразилось на результатах лишения прав голоса в данную избирательную кампанию. В сельской местности общее количество лишенных избирательных прав на выборах 1924–1925 гг. составило 1,5 % от всего числа избирателей или около 700 000 человек в абсолютных числах. Отмечалось, что при проведении «вторичных выборов» процент лишенцев несколько понизился. Так «по данным 1115 волостей в первые выборы было лишенных избирательных прав — 1,4 %, во вторых выборах — 1,1 %». При этом существенных изменений при распределении лишенцев по категориям не произошло. Исключение составила группа «прочие», которая сократилась с 20,4 % до 10,7 %. Объяснялось это тем, «что во вторых выборах не лишались избирательных прав по статье 23-й Конституции»[73]. Как и в предыдущие выборы среди других групп лишенцев на первом месте в сельских местностях стояли торговцы и предприниматели (23,6 %) и духовенство (20,1 %)[74].

    Количество лишенных избирательных прав в городах в кампанию 1924–1924 гг. значительно уменьшилось по сравнению с 1923 г. Их количество составило 5,3 % от общего числа избирателей. Это также объяснялось прекращением лишения избирательных прав по 23-й статье Конституции. Было отмечено, что после отмены лишения права голоса по признаку нелояльности «процентное соотношение устраненных изменилось, увеличился… процент предпринимателей, живущих на нетрудовые доходы, духовенства, бывших служащих и агентов полиции, корпуса жандармов и т. п.»[75]. По прежнему, количество лишенцев в городах находилось в обратной пропорции по отношению к их величине. Если в городах с населением, превышающим 50 тысяч человек, число лишенцев составляло 5 %, то в городах с населением от 10 до 50 тысяч человек оно было в пределах 5,25 %, а в небольших городах с населением меньше 10 тысяч человек, лишено избирательных прав было 6,1 % взрослых граждан[76]. При распределении лишенцев по категориям на первом месте всё также стояли торговцы и посредники (56,6 %) и лица, живущие на нетрудовой доход (17,3 %)[77].

    Летом 1925 г. была принята новая Конституция РСФСР. Одной из главных причин её принятия было то, что Конституция СССР 1924 г. содержала только главные принципы, на которых создавался Союз и общие положения, касавшиеся разграничения предметов ведения союзного государства и республик. Конкретные же направления внутренней политики и в том числе государственного строительства должны были определить республиканские основные законы. Статья 14 Конституции 1925 г. фактически повторяла формулировку 23-й статьи Конституции 1918 г. Она предоставляло государству право лишать как отдельных лиц, так и целые социальные группы «прав, которыми они пользуются в ущерб интересам социалистической революции». Статья 69 устанавливала категории лиц, которые лишались избирательных прав. Практически они остались теми же, что и в предыдущей Конституции. Однако некоторые дополнения были внесены в пункты касавшиеся лишения избирательных прав духовенства и бывших полицейских. Так, в отношении священнослужителей подчеркивалось, что устраняются от выборов только те из них, «для которых это занятие является профессией». Что же касается граждан, служивших в органах правопорядка до революции или при контрреволюционных режимах, то поражению в избирательных правах подлежали согласно новой Конституции не только полицейские и жандармы, но и «лица руководившие деятельностью полиции, жандармерии и карательных органов»[78].

    Расплывчатые и неконкретные формулировки новой Конституции предоставляли простор для «расширительного толкования» статей о лишении избирательного права. Вместе с тем продолжалась кампания по «оживлению деятельности Советов». Эти обстоятельства стали причиной того, что с июля 1925 г. началась работа над новой избирательной инструкцией. Как и при работе над предыдущими инструкциями при её составлении учитывался опыт предыдущих выборных кампаний и отзывы с мест. Среди главных целей нового руководства по организации выборов значилось «расширение самого круга избирателей за счёт отдельных групп населения, в прошлом лишенных этого права»[79]. При обсуждении проекта избирательной инструкции, выработанного народным комиссариатом внутренних дел в правительстве, а затем в организационном отделе ВЦИК из него были, всё же исключены некоторые категории граждан, которым предполагалось предоставить право голоса. В частности орготделом ВЦИК была убрана из текста будущей инструкции «оговорка, предоставляющая избирательные права техническим сотрудникам бывшей полиции, служившим по вольному найму». Объяснялось это тем, что «эти лица также были проникнуты атмосферой полиции и должны быть лишены избирательных прав»[80].

    Окончательная редакция инструкции о выборах Советов была принята 13 октября 1925 г. Одним из главных её нововведений стало, введение постоянного поимённого учёта лиц лишенных избирательных прав, который должны были вести местные Советы. Учёт должен был вестись строго на основании «сведений документального характера». Для осужденных таковыми являлись копии приговоров или справки соответствующих судебных органов. Для лиц, применяющих наёмный труд или живущих на нетрудовой доход — сведения финансовых органов об уплате подоходного либо промыслового налога и сведения страховых касс о взносе. Для торговцев — справки финансовых органов о разряде патента. Для бывших полицейских — справки административных органов, волостных исполнительных комитетов или сельских советов. Избирательные комиссии, составлявшие и утверждавшие список лишенцев на основании данных, получаемых от Советов, должны были публиковать его не позднее, чем за 20 дней до выборов.

    В инструкции приводился список категорий граждан, каковые не лишались избирательного права. К ним относились крестьяне, применявшие наёмный труд в соответствии с правилами использования наёмного хозяйства в сельском хозяйстве, владельцы и арендаторы небольших предприятий и все кустари и ремесленники, имеющие не более одного взрослого работника или не более двух учеников, торговцы имеющие патент первого разряда, члены семей лишенцев, если они не зависят от них материально. Также в новой инструкции было особо подчёркнуто, что избирательных прав лишаются только те из священнослужителей, для которых их служба является профессией. Вспомогательный персонал храмов и служащие приходов лишались избирательных прав только в том случае «если основным источником их существования является доход от исполнения религиозных обрядов»[81].

    Во второй половине 1925 г. произошло ещё одно событие, непосредственно связанное с организацией выборов и лишением избирательных прав. В сентябре была создана Всероссийская центральная избирательная комиссия, на которую возлагалась задача подготовки и проведения избирательных кампаний, а также сбора и обобщения статистических данных о выборах, поступающих с мест[82]. Ранее этим занимался НКВД, но его деятельность, связанная с проведением перевыборных кампаний неоднократно подвергалась резкой критике. Кроме того, в рамках проводимого курса на внутриполитическую либерализацию партийно-государственное руководство страны требовало более точных данных связанных с «оживлением деятельности местных советов». Это требовало создания отдельной структуры, которая занималась бы их сбором и обработкой.

    Выборы в Советы, состоявшиеся в конце 1925-начале 1926 гг. стали самыми свободными выборами за всю историю советской власти. В проведение избирательной кампании были вовлечены самые широкие социальные слои села и города, в том числе представители мелкой нэпманской буржуазии. Активно проводились в жизнь директивы партии и правительства по привлечению в Советы беспартийных. Фактически власть на выборах 1925–1926 гг. отказалась от практики «командования и назначенства» широко применявшейся во всех предыдущих избирательных кампаниях. Предвыборные собрания в эту избирательную кампанию были отмечены большим демократизмом и открытостью. На них нередко поднимались весьма острые проблемы политической и хозяйственной жизни.

    Демократизм проведения выборов сказался самым непосредственным образом и на изменении количества лиц лишенных избирательных прав. В сельских местностях оно составило 1 % от общего числа избирателей или в абсолютных цифрах — 416 000 человек. Таким образом, количество лишенцев на селе по сравнению с выборами 1924–1925 гг. уменьшилось на 0,3 % или на 125 000 человек. Как указывалось в документе, подводящем итоги выборов, произошло это «по-видимому, вследствие уточнения вопроса, кто лишается избирательных прав, о чём весьма подробно указывается в „Инструкции о выборах…“»[83].

    Что касается распределения сельских лишенцев по категориям, то на первом месте, как и в предыдущие выборы, стояли лица применяющие в своём хозяйстве наёмный труд «с целью извлечения прибыли», а также живущие на нетрудовые доходы и торговцы. Их общая доля составляла 46,4 % от всего числа граждан лишенных избирательных прав (в выборы 1924–1925 гг. она составляла соответственно 37,6 %). Значительно уменьшилось количество лиц лишенных избирательных прав за службу в органах полиции (с 30,1 % до 20,9 %) и пораженных в политических правах по суду (с 9,4 % до 5,7 %). Вместе с тем несколько вырос среди лишенцев процент священнослужителей (с 20,5 % до 23,4 %) хотя в абсолютных цифрах (как и в случае с торговцами, предпринимателями и использующими наёмный труд) эта категория также уменьшилась. Связано это было с тем, что по Конституции 1925 г. и новой избирательной инструкции не допускалось лишение избирательных прав тех лиц, для которых служба и работа в храмах и на приходах не являлась основным средством заработка. В эту группу попали председатели приходских советов, регенты, пономари, канторы, муэдзины, псаломщики и т. д.

    Существенное сокращение числа лишенных избирательных прав по суду объяснялось «более тщательной проверкой в последнюю кампанию этой группы, куда в предыдущие выборы часто автоматически переносили из старых списков лиц, срок лишения избирательных прав которых уже истёк»[84].

    Уменьшение среди лишенцев количества бывших полицейских было также, по-видимому, связано с более внимательной проверкой персональных дел граждан, входящих в эту категорию. При этом из списков лишенных избирательных прав исключались лица, чья служба в органах правопорядка старого режима была очень недолгой (меньше года) при том, что их должность и звание были очень незначительными.

    Количество лиц, лишенных избирательных прав в городах в кампанию 1925–1926 гг. составило 5,6 % от общего числа избирателей, или около 300 000 человек в абсолютных показателях. Как и в предыдущие выборы, процент лишенцев в маленьких городах был выше, чем в крупных. Объяснялось это тем, «что в мелких городах удаётся полнее составить списки лиц, лишенных избирательных прав, чем в более крупных городах, где составление этих списков представляет сложную задачу»[85]. Среди категорий лишенцев в городах по численности на первом месте стояли торговцы, предприниматели, лица, живущие на нетрудовой доход и эксплуататоры наёмной силы. Их общая численность составила 76 % от общего числа граждан лишенных избирательных прав. При этом она несколько понизилась по сравнению с предыдущими выборами (соответственно 76,9 %). Уменьшилось среди городских лишенцев в кампанию 1925–1926 гг. и количество лиц, ограниченных в правах по суду (с 4,7 % до 3 %). По всем остальным категориям наоборот наблюдался прирост. По числу лишенных избирательных прав в городах в конце 1925 — начале 1926 гг. на втором и третьем местах после лиц, живущих на нетрудовые доходы, находились категории бывших полицейских (13,1 %) и священнослужители (6 %). Изменения в количестве и составе категорий городских лишенцев власти связывали с применением новой избирательной инструкции, «конкретнее определившей перечень лиц, подлежащих устранению от выборов»[86].

    Опыт перевыборной кампании 192 5–192 6 гг., как замечает М. С. Саламатова «большевики сочли для себя крайне неудачным, т. к. в условиях высокой избирательной активности населения коммунисты утратили на выборах свои позиции во многих Советах, особенно в сельских»[87]. Уменьшение количества лиц лишенных избирательных прав было воспринято многими представителями правящей элиты как реальное свидетельство «укрепления кулака и нэпмана», которому необходимо поставить заслон. Результаты выборов активно использовала для критики внутренней политики, проводимой руководящей группой ЦК партийная оппозиция. В своем выступлении на XV Всесоюзной конференции ВКП(б), проходившей в конце октября — начале ноября 1926 г. Л. Д. Троцкий, рассказывая о деятельности оппозиционеров отметил, в частности: «Мы говорили о том, что рост дифференциации в деревне при отставании промышленности создает необходимость двойных гарантий в области политической, т. е., что мы ни в коем случае не можем терпимо относится к расширению избирательных прав по отношению к кулакам, по отношению к работодателям, к эксплуататорам, хотя бы и маленьким. Мы били тревогу по поводу знаменитых инструкций, расширявших избирательные права мелких буржуа»[88]. Следует отметить, что даже наиболее демократично настроенные представители большевистского руководства, которые выступали в это время за смягчение избирательного законодательства, и допущения максимально возможного количества граждан к выборам никогда не говорили о полном отказе от лишения избирательных прав представителей «нетрудовых классов». Так, например, Н. И. Бухарин известный своими либеральными взглядами в работе «Путь к социализму и рабоче-крестьянский союз», опубликованной в 1925 г. писал: «наше законодательство, гарантирующее рабочее дело, обеспечивающее определенные права за профессиональными союзами, заставляющее платить частного предпринимателя страховые взносы, лишающее эти предпринимательские круги избирательных прав в политические органы власти и т. д. — это есть новая форма классовой борьбы»[89].

    На заседании Оргбюро ЦК, состоявшемся 15 марта 1926 г. И. В. Сталин резко осудил либеральную избирательную инструкцию 1925 г. Он заявил, что «у целого ряда товарищей в последнее время страшно развилась готовность пойти на уступки непролетарским элементам»[90]. По его инициативе была создана комиссия ЦК, которая должна была пересмотреть инструкцию и устранить из неё положения позволявшие «расширять круг лиц» наделенных избирательными правами. Её возглавил В. М. Молотов.

    В июле 1926 г. состоялся объединённый пленум ЦК и ЦКК ВКП (б). Одним из ключевых вопросов повестки дня стало рассмотрение итогов избирательной кампании и выработка новой линии в области советского строительства. С докладом на эту тему выступил В. М. Молотов. Коснувшись фактов, уменьшения количества лишенцев, он возложил всю вину за это на избирательные инструкции, издававшиеся местными органами власти. В частности он заявил: «Те директивы, которые были даны избирательными инструкциями, отражали явно неправильную линию и не учитывали действительных процессов, которые имеются в данном периоде социального развития в стране. Надо заметить также, что в практике местных организаций сказалось то, что иногда расширительно применялись и толковались эти советские инструкции, и поэтому эта практика тоже должна быть исправлена решительным образом». В своём докладе Молотов привёл конкретные данные, свидетельствующие о сокращении круга лиц, лишенных избирательных прав и сказал далее: «В данном случае важно не простое соотношение изменений в этих процентах, а важно то, что в настоящих условиях, когда кулак растёт, когда есть рост нэпмановских и вообще буржуазных элементов в городе, мы должны вести линию на то, чтобы не допускать уменьшения кадра лишённых по советской конституции прав участия в выборах в Советы, а наоборот — насколько применительно к росту эксплуататорских элементов в стране расширять этот кадр»[91].

    Основные тезисы выступления Молотова нашли своё отражение в резолюции по советскому строительству, принятой пленумом. В ней руководство партии требовало «добиться правильного проведения установленных советской Конституцией и соответствующими инструкциями избирательных норм, при этом особое внимание должно уделено на то, чтобы граждане, не имеющие по советской Конституции избирательных прав, не могли участвовать в выборах в Советы». В связи с этим органам законодательной и исполнительной власти было предложено «исправить избирательные инструкции центральных и местных органов для приведения их в строгое соответствие с советской Конституцией и общей линией партии»[92]. Особо подчёркивалось, что количество лиц лишенных избирательных прав в грядущих перевыборных кампаниях никоим образом не должно понижаться по отношению к результатам перевыборов 1925–1926 гг.

    Директивы, выработанные верхушкой партии, начали активно проводится в жизнь. Одной из главных причин ослабления позиций большевиков в Советах и усиления в них влияния «чуждого элемента», была названа либеральная избирательная инструкция от 13 октября 1925 г. Партийные пропагандисты писали о том, что «при составлении инструкции по выборам в Советы было допущено искажение правильной классовой линии — по этой инструкции избирательные права получили те, кто по нашей советской Конституции правами этими пользоваться не может»[93]. Поэтому главные усилия при подготовке новых выборов были направлены на подготовку новой избирательной инструкции. Руководители ВЦИК и ЦИК СССР пытались, правда, не слишком активно, отстаивать более гибкий и либеральный подход по отношению к мелким собственникам. Но «партийное руководство, приняв решение об усилении административного нажима на частный сектор и увеличения налогов на крестьян, потребовало пересмотра инструкции о выборах с целью отстранения от участия в них наиболее хозяйственно и социально активных крестьян, ремесленников и т. д.»[94].

    В результате, уже 28 сентября 1926 г. ЦИК СССР утвердил новую общесоюзную инструкцию о выборах в Советы. В её преамбуле указывалось: «Выборы в Советы 1926 года… поставили… задачу дальнейшего охранения советов от проникновения в них эксплуататорских элементов»[95]. В постановлении Президиума ЦИК СССР, утверждавшем данную инструкцию, подчёркивалось, что исполнительные комитеты союзных республик должны обращать особое внимание на формирование и права избирательных комиссий «в виду значения последних для обеспечения прав трудящихся масс и для недопущения к выборам эксплуататорских элементов населения»[96].

    В союзной избирательной инструкции 1926 г. впервые за всё время существования института лишения избирательных прав были подробно определены критерии, на основании которых того или иного гражданина могли отстранить от участия в выборах. Главными социальными группами принадлежность, к которым влекла за собой лишение прав голоса, были названы: наниматели рабочей силы, лица, живущие на нетрудовые доходы и граждане относящиеся «по своему классовому положению к моменту выборов или по своей прошлой деятельности к категории лишенных избирательных прав, согласно соответствующих статей Конституций союзных республик». Из числа избирателей исключались сельские жители, использовавшие наёмный труд для извлечения прибыли и владевшие помимо земледельческих хозяйств промышленными и промысловыми предприятиями с применением наёмного труда. В разряд лишенцев были отнесены и крестьяне, занимавшиеся торговыми операциями, такими как купля-продажа скота, сельскохозяйственной продукции и т. д. Лишались избирательных прав и «лица закабаляющие окружающее население путём систематического предоставления в пользование имеющихся у них сельскохозяйственных машин, рабочего скота и прочего или постоянно занимающиеся снабжением населения кредитом (товарным или денежным)». Права голоса должны были быть лишены кустари и ремесленники, пользовавшиеся постоянным наёмным трудом, владельцы предприятий промышленного типа сдававшие те или иные работы на дом местному населению, частные торговцы и перекупщики, частные торговые и коммерческие посредники, арендаторы и владельцы крупных предприятий, бывшие офицеры и чиновники белых армий, «а также руководители контрреволюционных банд». Уже традиционно среди лиц, лишаемых избирательных прав занимали особое место лица, служившие в полиции и органах правопорядка в царское время и при белогвардейских режимах и «бывшие и настоящие служители всех религиозных культов». Кроме того избирательных прав лишались осужденные и административно высланные.

    В инструкции 1926 г. был обозначен и круг тех граждан, которые не подлежали лишению избирательных прав. Оговаривалось, что нельзя заносить в списки лишенцев тех крестьян, которые вынуждены были использовать в своём хозяйстве постоянный труд одного наёмного рабочего в силу особых обстоятельств (болезнь, инвалидность, исполнение общественной работы, мобилизации). Не лишались избирательных прав земледельцы, нанимавшие на короткий срок не более двух наёмных рабочих для уборки урожая. Не могли быть лишены избирательных прав те кустари и ремесленники, которые не пользовались наёмным трудом или же «пользующиеся в силу условий производства наёмным трудом одного взрослого рабочего или двух учеников». Лишению избирательного права не подлежали трудовые крестьяне, рабочие, казаки и ремесленники, мобилизованные в прошлом в белые армии. Не лишались избирательных прав лица поучавшие проценты с вкладов и облигаций государственных, коммунальных и кооперативных займов, если этот доход не был основным источником их существования. От участия в выборах не устранялись граждане вынужденные временно, в силу особых обстоятельств, граждане, вынужденные заниматься мелкой торговлей. К таковым относились инвалиды труда и войны, безработные рабочие и служащие, торгующие по патенту первого разряда (т. е. вразнос). Не лишались избирательных прав лица, «которые по найму или по выбору религиозных общин занимаются административно-хозяйственным и техническим обслуживанием зданий религиозных культов и религиозных обрядов», т. е. сторожа, звонари, певчие, члены приходских советов и т. д. В разряд лишенцев не могли быть отнесены и «лица свободных профессий» — врачи, адвокаты, писатели, художники и т. д. Наконец, отдельный пункт инструкции был посвящен членам семьи лишенцев. Из них не могли быть лишены избирательных прав те, кто не находился в материальной зависимости от своих родственников, лишенных права голоса и имел источником своего существования «общественно-полезный труд». Сохранила новая инструкция и положение о том, что в период между выборами всеми вопросами, связанными с лишением избирательных прав должны заниматься местные Советы и их исполнительные комитеты[97].

    4 ноября 1926 г. ВЦИК утвердил новую избирательную инструкцию для РСФСР. В разделах, посвященных лишению избирательных прав, и порядку восстановления в них повторялись основные положения союзной инструкции по этим вопросам. Вместе с тем особое внимание было уделено технике составления списков лиц лишенных избирательных прав. Сельским и городским советам предписывалось постоянно вести поимённый учёт лишенцев. Осуществляться он должен был на основании документальных данных. К ним относились: для осужденных и ссыльных — копии приговоров или справки соответствующих судов, для граждан, использующих наёмный труд и живущих «на нетрудовые доходы» — сведения финансовых органов о размере взимаемых с них промыслового и подоходного налогов и сведения страховых касс о страховых взносах, для торговцев — справки финансовых органов о патентах, по которым осуществлялась торговля и о сдаваемых в аренду торговых помещениях, для бывших полицейских — справки административных органов, сельских советов, волостных исполкомов и сведения органов ОГПУ о прошлых занятиях этих людей. Избирательные комиссии должны были публиковать списки лишенцев за двадцать дней до проведения[98].

    Инструкции 1926 г. стали основой избирательного законодательства СССР и РСФСР вплоть до середины 1930-х гг. Все нормативные акты по выборам, издававшиеся в период с 1926 по 1936 гг. только уточняли и дополняли установления этих документов. В каждой из избирательных инструкций статьи 14 и 15 были посвящены лицам, лишаемым избирательного права, а 16 статья гражданам, которых нельзя было лишать избирательных прав. Содержание этих статей, по сути, оставалось прежним, но в каждой последующей инструкции увеличивалось количество примечаний и дополнений, согласно которым под действие запретительных положений подпадало всё большее количество людей.

    Первые выборы, организованные в соответствии с новыми инструкциями, состоялись конце 1926 — начале 1927 гг. Власть в центре и на местах, не желая повторения результатов предыдущей избирательной кампании, уделяла им весьма пристальное внимание. Свидетельством этого являются многочисленные циркуляры, связанные с различными сторонами проведения выборов, посылавшиеся из Москвы в союзные республики, губернии, края, области. Посвящены они были главным образом разрешению вопроса кого допускать, а кого не допускать к участию в выборах. Выяснилось, что, несмотря на то, что в инструкциях были достаточно подробно определены критерии, на основании которых гражданин вносился в список лишенцев на практике руководствоваться ими очень сложно. Потребовались многочисленные уточнения и дополнительные разъяснения, главным образом в отношении лиц, применяющих наёмный труд, владельцев предприятий и кустарей. Часто благодаря усилиям местных властей в отдельных губерниях и областях количество лишенцев резко возрастало, что усиливало социальную напряженность.

    Руководство партии и государства, призывая активно проводить директивы по недопущению в Советы кулаков и нэпманов, в тоже время старалось пресекать по мере возможности попытки «расширительного толкования» положений касавшихся лишения избирательных прав. Выступая 27 января 1927 г. на общегородском собрании Ленинградского профактива В. М. Молотов говорил, о необходимости «устранить от участия в выборах кулачество, устранить эксплуататорские элементы, формально и заранее поставить их вне Советов». Он откровенно признавал, что «лишенных избирательных прав в эту перевыборную кампанию будет больше. Сколько, это, конечно, заранее сказать невозможно[99]. Тем не менее, он предостерегал местных руководителей от излишнего увлечения высокими процентами при лишении избирательных прав. „Всякая попытка расширения круга лишенных избирательных прав, если она будет захватывать часть середняцкой массы, будет на деле помощью кулаку“[100]. По мнению Молотова при лишении избирательных прав в сельских местностях следовало „руководствоваться той общей нормой, которую кулачество имеет в деревне“. Такой нормой он считал 3–4 % от общего количества населения. В отдельных „особенно кулацких округах“ допускалось в виде исключения увеличение этого числа до 6–7 %, но такой процент был назван максимальным[101]. Говоря о выборах в городские советы, Молотов отметил: „Что касается кадра лишенных избирательных прав, то в городе он составлял в двух последних избирательных кампаниях около 5 %. При нынешних выборах этот процент несколько поднимется. На этот счёт избирательная инструкция даёт достаточную возможность рабочим и работницам позаботиться об отсеивании буржуазных и вообще чуждых пролетариату элементов“[102]. Особые надежды он возлагал на контроль за проведением выборов, со стороны передовых пролетариев. Молотов полагал, что это, будет способствовать составлению более полных и объективных списков лишенцев.

    На состоявшемся в феврале 1927 г. пленуме ЦК ВКП (б) значительное внимание было уделено рассмотрению вопросов, связанных с организацией перевыборной кампании. В принятой резолюции отмечалось, что „лишение избирательных прав середняка есть объективно прямая помощь кулачеству. Всякая попытка такого расширительного толкования инструкции, при котором под категорию лишенных избирательных прав подпадает середняк, должна рассматриваться как грубейшая политическая ошибка. Против такого расширительного толкования в ущерб середняцким слоям должны быть принять самые решительные меры“[103].

    С данным постановлением было связано появление циркуляра народного комиссариата юстиции РСФСР от 14 февраля 1927 г. В нём говорилось о том, что по поступающим в Прокуратуру республики сведениям некоторые сельские избирательные комиссии слишком широко толкуют статьи избирательной инструкции о лишении избирательных прав. Они вносят в списки лишенцев крестьян за „наличие живого или мертвого инвентаря“ или за случайную не систематическую сдачу в пользование сельскохозяйственной техники и т. д. На местах нередко лишались права голоса „члены семей лиц, занимающихся отхожими промыслами либо постоянно проживающих в городах рабочих, вынужденные на время отсутствия членов двора прибегать к применению подсобного наёмного труда в хозяйстве, не теряющем, однако, характера трудового“. Часто подобные решения были результатом сведения личных счётов. Циркуляр предписывал местным правоохранительным органам в целях преодоления подобной практики осуществлять строгий надзор „за прохождением… жалоб на лишение избирательных прав“. Прокуратура должна была возбуждать уголовные дела против членов избирательных комиссий, лишавших граждан права голоса из корыстных побуждений и лиц, виновных в необоснованных массовых лишениях избирательных прав крестьян-середняков[104].

    И всё-таки главным объектом заботы центральных властей было именно расширение круга лишенцев, а не его сужение. В январе 1927 г. прокуроры Орловской области и Вотской автономной области обратились в народный комиссариат юстиции с просьбой о разъяснении ряда статей избирательной инструкции, касавшихся лишения избирательных прав. Ответ НКЮ прокурорам вызвал негативную реакцию со стороны Центральной избирательной комиссии при ВЦИК. В заключении её юрисконсульта А. Золотаревского, указывалось, что „разъяснения… с одной стороны не совпадают с соответствующими разъяснениями Центризбиркома, а, с другой стороны, прямо противоречат инструкции“. Главные претензии относились к тому, что разъяснение наркомата юстиции „допускает предоставление избирательных прав крестьянам, применяющим труд наёмных рабочих в неограниченном количестве“ с минимальными оговорками. Также вызвал критику пункты гласившие, „что подсобный характер предприятия не является основанием для лишения избирательных прав“ и что низшими полицейскими служащими „являются жандармы и др.“. Центральная избирательная комиссия потребовала, чтобы впредь все разъяснения по избирательной инструкции согласовывались с ней[105].

    Одним из главных итогов выборов конца 1926 — начала 1927 гг. явилось значительное расширение круга лиц, лишенных избирательных прав. Как отмечала информационная сводка ОГПУ от 16 марта 1927 г., посвященная предварительным результатам перевыборной кампании: „В результате применения инструкции от участия в выборах были отстранены кулацкие и примыкающие к ним антисоветские прослойки деревни, при чём их активность была значительно ослаблена“[106]. Вместе с тем власть признавала, что „допущенные местами перегибы при лишении избирательных прав (лишение более мощных середняков, а иногда и маломощных, вследствие формального выполнения инструкции) приводили к некоторому понижению активности середняков на выборах и возрождению среди части бедноты комбедовских настроений“[107].

    В целом по СССР количество лишенцев возросло с 1 040 тыс. человек (в кампанию 1925–26 гг.) до 3 038 тыс. т. е. почти в три раза[108]. В сельских местностях РСФСР в 192 7 г. было 1390 747 граждан, лишенных избирательных прав, что составляло 3,3 % взрослого населения. На первом месте по численности среди них впервые оказались лица, „живущие на иждивении лишенцев“. Их доля от общего количества составила 39,5 %. Далее следовали торговцы и посредники (18,8 %), эксплуататоры наёмного труда (12 %), священнослужители (10,4 %) бывшие полицейские (7,2 %)[109]. При этом, как отметила Т. М. Смирнова: „по наблюдению современников… в экономически развитых волостях процент „лишенцев“ и их основной составляющей — „бывших“ был минимальным. В тоже время в экономически слабых волостях процент „лишенцев“ был очень высоким. Если в первом случае в число кулаков и „эксплуататоров чужого труда“ попадали в основном люди состоятельные, то во втором — кто угодно“[110].

    В городах Российской федерации было лишено права участвовать в выборах более 700 тыс. человек, или 7,7 % взрослого населения[111]. В процентном отношении от общего числа лишенцев наибольшее количество составляли торговцы и предприниматели (39 %). Далее следовали „иждивенцы“ лишенцев (32,9 %), лица, живущие на „нетрудовой доход“ (8,5 %), бывшие полицейские и жандармы (5,2 %)[112].

    Как и в предыдущие выборные кампании, количество лишенцев зависело от размеров города. На выборах 1926–27 гг. в городах с населением до 5 тыс. человек было лишено избирательных прав в среднем 7,9 % граждан, от 5 до 10 тыс. — 8,7 %, от 10 до 20 тыс. — 7,8 %, от 20 до 50 тыс. — 7%, от 50 до 100 тыс. — 7,8 %, свыше 100 тыс. — 6.6 %[113].

    „Увеличение числа лишенцев в ряде отдельных губерний и округов — указывалось в сводке ОГПУ — произошло главным образом, за счёт торговцев и членов семей лиц, подлежащих лишению избирательных, а также бывших белых (особенно на Северном Кавказе и в Сибири)“. Отмечалось также, что „процент увеличения числа лишенцев по сравнению с прошлым годом в больших городах выше, нежели в городах со сравнительно небольшим населением“[114].

    Избирательная кампания 1926–1927 гг. стала своеобразным поворотным пунктом в истории лишения избирательных прав. В условиях начинавшегося активного наступления на крупных и средних сельских собственников лишение тех или иных деревенских жителей права участия в выборах стало одним из излюбленных приёмов борьбы власти с „кулачеством и его пособниками“. Резолюция XV съезда партии, состоявшегося в декабре 1927 г., посвященная политике в деревне, требовала „строго следить за тем, чтобы установленные соответствующей избирательной инструкцией (1926 г.) нормы исключения из избирательных списков кулацких и других антипролетарских элементов проводилось со всей строгостью“[115]. И. В. Сталин, выступая 9 июля 1928 г. на пленуме ЦК ВКП (б) с программной речью „Об индустриализации и хлебной проблеме“, заявил, в частности: „Мы говорим часто, что необходимо ограничить эксплуататорские поползновения кулачества в деревне, что надо наложить на кулачество высокие налоги, что надо ограничить право аренды, не допускать права выборов кулаков в Советы и т. д., и т. п. А что это значит? Это значит, что мы давим и тесним постепенно капиталистические элементы деревни, доводя их иногда до разорения“[116]. Инструкции 1926 г. предоставляли широкие возможности для выполнения этой задачи, поскольку на основании их статей можно было лишить избирательных прав любого деревенского „крепкого хозяина“, имевшего торговое или промышленное предприятие или использовавшего наёмный труд.

    К концу 1920-х гг. относится и окончательное становление своеобразной „идеологии“ лишения избирательных прав. В первые годы советской власти, в эпоху гражданской войны и военного коммунизма конституционное ограничение некоторых слоёв населения воспринималось многими как необходимая и временная мера. Некоторая либерализация внутренней политики в середине 1920-х гг. порождала надежды на скорую отмену ограничительных статей Конституции. Вместо этого, начавшееся наступление на достижения НЭПа привело к тому, что всё больше категорий граждан лишалось политических прав за свою профессиональную деятельность (в прошлом и настоящем) и за социальное происхождение. Обосновывая ограничения на избирательные права, закреплённые инструкциями 1926 г., известный правовед и теоретик советского строительства В. И. Игнатьев писал: „Многолетний опыт существования советской власти показал, что её классовые враги — помещики, фабриканты, торговцы, служители культов не стали её друзьями, лишь оттого, что исчез против их воли источник эксплуатации и прекратилась их контрреволюционная деятельность. Только те из них, которые на деле доказали свою полезность советскому государству, могут быть в каждом отдельном случае, по специальному разрешению наделены избирательными правами“[117].

    Председатель Верховного суда РСФСР, один из ведущих советских юристов П. И. Стучка в работе, посвященной основам Конституции, объяснял, что „пока не уничтожены классы и не все граждане Республики перешли в класс трудящихся, другие классы (эксплуататорские, нетрудовые) не допускаются ни в один из органов власти. Но сверх того, руководствуясь интересами класса трудящихся в целом, РСФСР вправе лишить отдельные группы или отдельных лиц прав, которыми они пользуются в ущерб интересам социалистической революции“[118]. Далее говоря об устройстве избирательной системы, он указывал, что „советская система избирательного права привлекает к участию в выборах, по общему правилу, всех трудящихся, если они не являются одновременно эксплуататорами и лишает избирательных прав всех эксплуататоров, хотя бы они и сами были трудящимися“[119].

    Очередная избирательная кампания в Советском Союзе прошла в конце 1928 — начале 1929 гг. Союзное и республиканское руководство не стали издавать новые законодательные акты, а переиздали инструкции 1926 г., включив в них многочисленные дополнения и разъяснения. Эти дополнения и разъяснения преследовали только одну цель — дальнейшее расширение круга лиц, лишенных избирательных прав, главным образом за счёт зажиточного крестьянства, что было непосредственно связано с начинавшейся коллективизацией и политикой „ликвидации кулачества как класса“.

    Избирательная кампания 1928/29 гг. вновь продемонстрировала явное стремление местных властей к увеличению числа лишенцев. Неясность и запутанность целого ряда формулировок избирательной инструкции предоставляла им для этого широкие возможности. Как и в предыдущие выборы в центральные руководящие органы хлынул с мест мощный поток жалоб на необоснованное лишение избирательных прав и ходатайств о восстановлении в правах голоса. ЦК партии и правительство вынуждены были реагировать. В начале января 1929 г. в местные партийные организации было разослано письмо ЦК, в котором говорилось о необходимости „обеспечить правильное проведение установленных советской властью ограничений при выборах в отношении эксплуататорских элементов“. Одновременно с этим руководство ВКП (б) обязывало местные организации „обратить особое внимание на недопустимость распространения ограничений на середняка и на необходимость немедленного устранения допущенных в этой области извращений“[120]. В циркуляре ВЦИК от 7 января 1929 г. посвященном устранению недочётов в организации избирательной кампании констатировалось, что „в процессе подготовительных работ к перевыборам Советов обнаружилось, что в некоторых местах расширительно толкуются предусмотренные избирательной инструкцией… ограничения, вследствие чего неправильно лишаются избирательных прав крестьяне-середняки“. Президиум ВЦИК потребовал от местных Советов и избирательных комиссий „отнюдь не ослабляя классовой линии по борьбе с кулачеством во время избирательной кампании, немедленно исправить все допущенные по отношению к крестьянам — середнякам ошибки, восстановив в избирательных правах неправильно лишенных таковых и всемерно привлекая середняка к активному участию в перевыборах в Советы“[121].

    В циркуляре ВЦИК от 6 марта 1929 г. говорилось о том, что по поступающим с мест сведениям „избирательные комиссии и исполнительные комитеты, несмотря на постановления Президиума ВЦИК, коими те или иные лица восстановлены в избирательных правах, вторично включают таких лиц в списки лишенных избирательных прав по прежним основаниям“. Далее указывалось, что включение снова подобных граждан в разряд лишенцев „может производиться местными исполнительными комитетами и Советами или избирательными комиссиями только в тех случаях, когда для этого имеются какие-либо новые, неизвестные ранее основания“[122]. При этом вопросы о лишении избирательных прав по прежним основаниям могли возбуждаться местными исполкомами только в форме ходатайств в Президиум ВЦИК о пересмотре соответствующих постановлений.

    Но, несмотря на все предупреждения и требования центральных властей, количество лишенцев продолжало достаточно быстро увеличиваться. Нередко желая получить высокий процент лишенцев, местные власти устраняли граждан от участия в выборах „по самым разнообразным непредусмотренным инструкцией поводам“. В списки лиц, лишенных избирательных прав вносились „нищие, больные, старики свыше 60 лет, пьяницы, картёжники, „бузотёры“, гадалки и т. д.“. Даже в столице было отмечено немало случаев лишения прав голоса по незаконным и совершенно нелепым причинам. Среди оснований лишения избирательных прав тех или иных москвичей значились и такие: „„мать высланного хулигана“, „брат бывшей торговки“, „член семьи умалишенного“, „родственник находящегося под арестом в ОГПУ“, „бывший кустарь без наёмного труда“, „ломовой извозчик“, „изобретатель““.

    Несмотря на ясные указания Конституции, избирательных инструкций и разнообразных директивных документов на местах продолжали лишать политических прав низших служителей культов и рядовых членов религиозных общин. Были отмечены случаи, „когда считали торговцем и лишали избирательных крестьянина, обменявшего хлеб на чистосортные семена, лишали избирательных прав рабочего, продавшего платье умершей жены, крестьянина обменявшего лошадей, лишали за неспокойный нрав, как невыявленный чуждый элемент и т. д.“[123]. Порой лишали избирательных прав крестьян-середняков, которые давали на временное пользование соседям лошадь или сельскохозяйственный инвентарь за небольшую плату.

    Одним из наиболее существенных итогов избирательной кампании 1928–1929 гг. стало увеличение количества лишенцев по Союзу почти на 700 000 человек. Всего в СССР было лишено избирательных прав 3 716 000 граждан или 4,9 % взрослого населения. При этом в среднем в сельских местностях число лиц лишённых избирательных прав составило 4,1 % от всего взрослого населения, а в городах 8,5 %. Среди сельских лишенцев по количеству на первом месте оказались „иждивенцы“ — члены семей граждан лишенных избирательных прав согласно Конституции и требованиям избирательных инструкций (47 %). Далее следовали торговцы и коммерческие посредники (15,3 %), а также лица применяющие в своём хозяйстве наёмный труд (10,5 %).

    В городах количество лишенцев в кампанию 1928–29 гг. достигло 1 198 419 человек, что составило примерно 8,5 % от всего взрослого населения (данные по 1 082 городам). Среди городских лишенцев преобладали торговцы и посредники (37,2 % от общего количества), и „иждивенцы“ лиц лишенных избирательных прав (35,7 %), далее следовали „живущие на нетрудовой доход“ (10,9 %)».

    Набиравшая обороты кампания по подготовке коллективизация выдвигала новые задачи по определению круга лиц, отстранявшихся от активного участия в общественно-политической жизни. В деревнях в разряд лишенцев заносили всё чаще зажиточных крестьян, которые оказывались не в силах выполнить «твёрдое задание» по поставкам зерна государству. С весны 1929 г. руководство партии и государства активно разрабатывали проект мероприятий по «раскулачиванию». В этой связи нередко поднимался и вопрос об избирательных правах «кулаков». В апреле 1929 г. секретарь ЦК компартии Украины П. П. Любченко, выступая на XVI Всесоюзной партийной конференции, заявил, что при проведении широкомасштабной коллективизации и при условии развёртывания широкой сети МТС на селе кулаков можно допускать в колхозы, создавая для них «особый режим», включавший высокие налоги и лишение избирательных прав[124]. Подобные идеи высказывались и позднее. В декабре 1929 г. начала свою деятельность комиссия ЦК и СНК по проведению коллективизации. В её составе работала подкомиссия по раскулачиванию. Ею был разработан план действий в отношении зажиточного сельского населения. При этом «в отношении значительной части кулаков лояльно относившихся к мероприятиям Советской власти подкомиссией предлагалась такая мера, как принятие их в колхозы без предоставления им в течение 3–5 лет избирательных прав»[125]. Но это предложение принято не было.

    Ужесточение внутренней политики в отношении состоятельного населения деревни привела к необходимости серьёзной корректировки ряда статей избирательных инструкций 1926 г. В мае 1929 г. НКВД РСФСР инициировал вопрос о внесении изменений в республиканскую инструкцию по организации выборов. В октябре была создана специальная комиссия ВЦИК готовившая проект новой инструкции. В докладной записке, составленной ею вскоре, говорилось, что коррективы продиктованы опытом предыдущих избирательных кампаний, который показывает, «что некоторые статьи инструкции, вследствие недостаточной чёткости их изложения, вызывают неправильное толкование на местах, в результате чего, с одной стороны, наблюдаются случаи неправильного лишения избирательных прав, а с другой предоставляются избирательные права лицам, которые по своему социальному положению должны быть отстранены от участия в выборах в Советы»[126]. Среди лишенцев, по мнению комиссии, оказывалось немало людей, которые не подходили под определение «эксплуататоров» по своему социальному положению. Кроме того, некоторые статьи инструкции 1926 г. устарели из-за изменений в законодательстве. Так по инструкции подлежали лишению избирательных прав только те владельцы промышленных предприятий, которые применяли наёмный труд. Но, согласно постановлению СНК СССР от 21 мая 1929 г. «О признаках кулацких хозяйств, в которых должен применяться Кодекс законов о труде» к нетрудовым или кулацким хозяйствам были отнесены «все крестьянские хозяйства, имеющие мельницы, маслобойки, крупорушки, просорушки, шерстобитки и проч. при условии применения в этих предприятиях механического двигателя, а также имеющие водяные и ветряные мельницы с двумя и более поставами, независимо от того, применяют ли эти хозяйства наёмный труд постоянный или временный»[127]. Из-за этих несоответствий как указывалось в докладной записке те или иные хозяйства могли быть признаны нетрудовыми, но их владельцы при этом не лишались избирательных прав. Вместе с тем, как признавали авторы записки, такие граждане могли быть «лишены таковых прав вопреки означенной статьи инструкции»[128].

    С другой стороны комиссия по подготовке изменений в избирательной инструкции настаивала и на смягчении ряда статей. Отмечалось, что наибольшие перегибы в выборных кампаниях второй половины 1920-х гг. вызвало применение положений инструкции предусматривавших лишение избирательных прав за использование наёмного труда, «нетрудовые доходы» и торговлю. В докладной записке говорилось, что «на местах лишали избирательных прав бывших мелких торговцев, которые оставили торговлю 20–30 лет назад тому назад и в течение всего последующего времени занимаются общественно-полезным трудом»[129]. Некоторые местные исполнительные комитеты выступили с предложением установить определенный срок давности для этой категории лишенцев по истечении, которого было бы возможно восстанавливать их в политических правах. Исполкомы ряда губерний потребовали от ВЦИК дать более чёткую формулировку пункта «п» статьи 15-й избирательной инструкции, предусматривавшей лишение избирательных прав членов семей лишенцев находящихся в материальной зависимости от них. Из-за расплывчатости и неясности формулировки этого пункта применение его на практике «вызвало массовое лишение избирательных прав сельских учителей, учащихся, агрономов и других культурных работников села, являющихся детьми служителей религиозного культа и лиц прочих нетрудовых категорий»[130].

    Проект изменений в избирательной инструкции достаточно активно обсуждался руководством РСФСР в конце 1929 г., но в связи с новыми переменами во внутренней политике новый закон о порядке проведения выборов был принят только во второй половине 1930 г.

    Начало 1930 г. было ознаменовано развёртыванием широкой репрессивной кампании направленной против «кулаков» и членов их семей. При этом основанием для раскулачивания становилось часто наличие фамилии того или иного гражданина в списке лишенцев. Как указывает Т. Н. Славко «в разряд кулаков зачислялись в первую очередь лишенные избирательных прав»[131]. Местные власти, особенно в районах «сплошной коллективизации», стремясь всячески повысить процент раскулаченных, активно лишали людей избирательных прав по абсолютно надуманным основаниям и без достаточных документальных подтверждений их причастности к «нетрудовым элементам». Нередко решение о лишении прав принимали не избирательные комиссии и не Советы, а руководство колхозов, что уже напрямую противоречило избирательному законодательству. Вместе с тем нередко случалось, что гражданина лишали избирательных прав уже после раскулачивания, при ссылке на спецпоселение. Всё это стало причиной резкого роста количества лишенцев зимой-весной 1930 г.

    В середине марта партийно-государственное руководство СССР, озабоченное нарастающим сопротивлением крестьянства политике форсированной коллективизации пошло на ряд шагов направленных на снижение напряженности. 14 марта 1930 г. ЦК ВКП (б) принял постановление «О борьбе с искривлениями партийной линии в колхозном строительстве». В четвёртом пункте данного документа указывалось на необходимость «проверить списки раскулаченных и лишенных избирательных прав и немедля исправить допущенные в этой области ошибки в отношении середняков, бывших красных партизан и членов семейств сельских учителей и учительниц, красноармейцев и краснофлотцев (рядовых и командных)»[132].

    В развитие постановления ЦК 22 марта Президиум ЦИК СССР принял постановление, посвященное борьбе с нарушениями избирательного законодательства. В нём указывалось на обязательность строгого следования закону о выборах при составлении списков лишенцев. Постановление предписывало: «1. Предложить ЦИКам союзных республик разъяснить и указать ЦИКам и автономных республик, краевым, областным, окружным исполкомам, что: …в трёхмесячный срок со дня издания настоящего постановления должны быть рассмотрены во всех инстанциях все поданные заявления граждан на неправильное лишение их избирательных прав». Далее говорилось о необходимости создания при местных исполкомах специальных комиссий, которые должны были заниматься проверкой списков лиц, лишенных избирательных прав, в целях восстановления в этих правах тех, кто был их лишен незаконно. Разъяснялось, что лишить человека права голоса во время выборной кампании может только избирательная комиссия, а в период между выборами только местный Совет. Большое место в постановлении было уделено совершеннолетним детям лишенцев. В особом пункте указывалось, что «дети лиц, лишённых избирательных прав, достигшие совершеннолетия до 1925 г. и лишённые избирательных прав только потому, что они находились в прошлом на иждивении этих лиц, должны быть восстановлены в избирательных, если они по настоящее время занимаются самостоятельным общественно-полезным трудом»[133].

    Постановление ВЦИК, также посвященное борьбе с нарушениями избирательного законодательства, принятое 10 апреля 1930 г., повторяло основные положения постановления союзного ЦИКа[134].

    Результатом применения на практике всех этих документов стало реальное и достаточно значительное сокращение числа лишенцев. Об этом красноречиво свидетельствовали результаты очередной избирательной кампании проходившей в конце 1930 — начале 1931 гг. В период её подготовки ЦИКом СССР 3 октября 1930 г. была издана новая инструкция по проведению перевыборов. В неё был внесён ряд изменений по сравнению с предыдущей инструкцией, в том числе и некоторые из тех положений, которые обсуждались в конце 1929 г. в комиссии ВЦИК. Одним из главных отличий новой инструкции стало увеличение числа признаков, по факту наличия которых человека можно было лишить избирательных прав. В первую очередь это коснулось сельского населения. Более детально, например, по сравнению с предыдущими избирательными инструкциями были разработаны положения о недопущении к выборам лиц, сдающих в аренду сады, земли, виноградники. Избирательных прав лишались владельцы крупных рыболовных судов, лица, сдающие помещения в целях извлечения прибыли, владельцы предприятий, сдающие их в аренду и субаренду и т. д.[135].

    На практике, продолжало иметь место «расширительное толкование» ограничительных статей избирательного законодательства. Главной причиной этого по-прежнему оставались их нечёткие, расплывчатые формулировки. В справке о ходе избирательной кампании по РСФСР, составленной Центральной избирательной комиссией для ВЦИК в конце декабря 1930 г. указывалось, что «низовые избирательные комиссии в большинстве случаев не сумели своевременно развернуть работу по выявлению эксплуататорских элементов на предмет лишения их избирательных прав». Далее отмечалось, что в отдельных местах «наблюдается недопустимая терпимость к эксплуататорским элементам, что означает собою правый уклон на практике». В тоже время говорилось и о случаях, когда «в лишенцы зачисляют иногда середняков и бедняков с такими примерно мотивировками: „брат спекулянта“, „за двоеженство“, „за то, что ходит читать псалтырь по покойникам“, „злостные несдатчики“, „антисоветский элемент“, „вредитель“, „выступает против кампаний“, „бузотёристый парень“»[136].

    В «Перечне основных задач в перевыборной кампании Советов», утвержденном ВЦИКом 22 декабря 1930 г. отдельным пунктом было выделено требование «решительным образом ударить по правой практике и левым загибам в лишении избирательных прав (случаи недовыявления эксплуататорских элементов и зачисление в лишенцы трудящихся)»[137].

    Как уже указывалось, одним из главных результатов выборов 1930–31 гг. явилось существенное сокращение численности лиц лишенных избирательных прав. В целом по СССР их количество составило 3,9 % от общего числа совершеннолетних граждан (в кампанию 1929 г. таковых было 4,9). В сельских местностях число лишенцев снизилось с 4,1 до 3,7 %. В городах сокращение количества граждан лишенных права голоса было ещё более заметным — с 8,5 % в 1929 г. до 4,9 %. Официально это объяснялось «огромными изменениями, которые произошли за этот период… и главным образом переходом на общественно-полезный труд огромной массы бывших мелких торговцев и торговых посредников». Кроме того, признавалось, что большую роль в уменьшении числа лишенце сыграло и массовое восстановление в избирательных правах совершеннолетних детей граждан лишенных права голоса, живущих на доходы от общественно-полезного труда. Причиной того, что списки лишенцев стали сокращаться в размерах, называлась естественная убыль среди священнослужителей, бывших полицейских и т. д. Наконец свою роль сыграло «улучшение учёта и устранение допущенных ранее перегибов»[138].

    Общее количество лишенных избирательных прав в сельских местностях СССР составило 2 361 тысяч человек. Из них по численности на первом месте была категория иждивенцев граждан лишенных права голоса — 43,4 %. Далее следовали пользователи наёмного труда — 22,2 % (численность этой категории достигла в эту перевыборную кампанию своего максимального значения), торговцы и посредники — 10,1 %, служители религиозного культа — 6,8 % и обладатели «нетрудовых доходов» — 5,9 %. Увеличение количества граждан лишенных избирательных прав за использование в своём хозяйстве наёмного труда объяснялось выявлением «кулацких элементов», а также включением в эту категорию «тех лишенцев, которые в прошлую кампанию были отнесены к смежным группам»[139]. Несмотря на то, что многие «кулаки» получили возможность вернуть себе права голоса после постановлений центральных властей, изданных в марте и апреле 1930 г., а также благодаря некоторому смягчению определений избирательной инструкции местные руководители в ряде регионов «стали на твердый путь полной увязки всех признаков для индивидуального обложения с признаками, установленными для лишения права выбирать в советы»[140].

    Среди городского населения Советского Союза на начало 1931 г. насчитывалось 711 461 человек лишенных избирательных прав (данные по 937 городам). Структурные изменения в распределении лишенцев по категориям в городах были ещё серьёзнее, чем на селе. Первое место среди городских лишенцев занимали по-прежнему торговцы и посредники — 39,9 %. Далее следовали иждивенцы — 28,4 %, осуждённые — 8,8 %, обладатели «нетрудовых доходов» — 8,3 %, пользователи наёмного труда — 5,3 %[141].

    Общие тенденции в области лишения избирательных прав, и в частности явное уменьшение их количества характерное в целом для СССР, проявлялись и на республиканском уровне. В избирательную кампанию 1930–31 гг. в сельских местностях РСФСР было лишено избирательных прав 1 369 200 человек, что составило 3,5 % от общего числа избирателей (данные по 44 696 сельсоветам). В городах и рабочих посёлках России лишенными права голоса оказались 473 300 человек, что составило 4,6 % от общего числа избирателей (данные по 627 населённым пунктам)[142].

    Вскоре после выборов 1930–31 гг. центральная власть предприняла ряд шагов направленных на дальнейшее снижение напряженности в области лишения избирательных прав. Так 3 июля 1931 г. Президиум ЦИК СССР принял постановление «О порядке восстановления в гражданских правах выселенных кулаков», определявшие порядок возращения прав голоса гражданами, высланными на спецпоселение в Сибирь и на Урал[143].

    В последующие три с половиной года избирательных кампаний в масштабах всего Союза или даже отдельных республик не проводилось. В данный период руководство страны постепенно начало переходить к политике большей либерализации избирательной системы. Связано это было и с расширением возможностей для лишенцев, восстановиться в избирательных правах. Идя на это, руководители партии и Советского государства исходили из того, что в стране уже построены основы коммунистического общества и соответственно происходит процесс активного отмирания «эксплуататорских классов и социальных групп». Кроме того, советское общество нуждалось в реальном сплочении в условиях крупных социально-экономических преобразований и нарастания опасности новой мировой войны.

    В конце 1934 — начале 1935 гг. в Советском Союзе прошла избирательная кампания. Это были последние выборы, проведенные в соответствии с нормами Союзной и республиканских Конституций 1923–1925 гг. В сентябре 1934 г. ЦИК СССР выступил с обращением, посвященным вопросам подготовки к перевыборам. В нём особо указывалось на то, что грядущие выборы «будут проходить под лозунгом борьбы за успешное выполнение во второй пятилетке программы построения бесклассового общества, ликвидации капиталистических элементов и классов вообще»[144].

    1 октября 1934 г. ВЦИК принял новую избирательную инструкцию. В раздел, посвященный организации лишения избирательных прав были внесены существенные изменения, отразившие перемены, произошедшие в отношении власти к лишенцам за прошедшие годы. Так впервые в перечне социальных категорий, лишаемых избирательных прав упоминались «кулаки». Особый пункт инструкции определял порядок восстановления в правах голоса высланных кулаков и их детей. Процедура возвращения избирательных прав для них была существенно упрощена[145].

    В ходе подготовки и проведения перевыборной кампании 1934–1935 гг. центральные власти постоянно призывали местные Советы и избирательные комиссии к сугубой осторожности и точности при составлении списков лишенцев. Значительное внимание уделялось молодёжи. Так, например, секретарь ВЦИК А. С. Киселев, определяя главные задачи грядущих выборов, писал: «Надо помнить, что в текущую избирательную кампанию впервые осуществят избирательные права советского гражданина около десятка миллионов молодёжи, родившихся в начале империалистической войны и на стыке двух миров (1916–1917), которые выросли в условиях пролетарской диктатуры. В числе их есть немало лиц, родители которых по своему общественному и экономическому положению подлежали лишению избирательных прав и лишались таковых, но дети их, если они не пользовались материальными благами родителей, а занимались и занимаются общественно-полезным трудом, доказали свою преданность Советской власти, безусловно не могут быть лишены избирательных прав. Избирательные комиссии должны проявить по отношению к этой молодёжи исключительную классовую чуткость и не выбрасывать её за борт социалистического строительства, если это не вызывается необходимостью защиты интересов пролетарского государства»[146].

    Однако, как и во все предыдущие выборы, с самого начала избирательной кампании 1934–35 гг. в Центр хлынул поток жалоб на ошибки и нарушения местными властями закона при лишении избирательных прав. Проверки и инспекции, посылаемые из Москвы в республики, края и области зафиксировали случаи, когда «30 % занесённых в списки лишенцев не подлежали лишению избирательных прав», «произвели выборы в сельсоветы, не учтя лишенцев», «один из уполномоченных райизбиркома скрыл 17 лишенцев, за что был исключен из партии и привлечён к уголовной ответственности», «по ошибке внесены в списки лишенцев 100 человек и не учтено 11 лишенцев»[147].

    16 ноября 1934 г. Центральная избирательная комиссия при ЦИК СССР приняла постановление, посвященное борьбе с нарушением избирательного законодательства. Местным избирательным комиссиям предписывалось «ещё раз провести повсеместно проверку как списков избирателей и лиц лишенных избирательного права, так и порядка рассмотрения жалоб и заявлений по вопросам избирательного права в установленные инструкцией сроки, а виновных в извращениях избирательной инструкции привлекать к ответственности»[148]. Областным, краевым и республиканским избирательным комиссиям предписывалось провести серьёзную проверку того, как составляются списки избирателей и лишенцев. Одним из главных требований центральной власти было максимально возможное ускорение рассмотрения местными избирательными комиссиями жалоб и заявлений по лишению избирательных прав.

    В кампанию 1934–35 гг., как и предполагалось количество лишенцев существенно сократилось. Их количество в среднем по стране составило около 2,5 % от общего числа совершеннолетних граждан или чуть более 2 млн. человек (данные на конец января 1935 г.). При этом в сельских местностях численность лиц лишенных избирательных прав составила 2,6 % от всего взрослого населения, а в городах и рабочих посёлках — 2,4 %. В РСФСР число сельских лишенцев было таким же, как и в среднем по Союзу — 2,6 % от общего количества граждан старше 18 лет, а число городских лишенцев оказалось меньшим — 2 %[149]. Серьёзное уменьшение численности данной категории населения объяснялось «прежде всего победой социализма в нашей стране, сведением к нулю частнохозяйственного сектора в промышленности и товарообороте, полной и решительной победой колхозного строя в деревне». В тоже время особо подчёркивалось, что «снижение процента лиц, лишенных избирательных прав, объясняется восстановлением в правах тех из них, которые добросовестным трудом на протяжении нескольких лет и доказательством своей лояльности по отношению к Советской власти заслужили предоставление им избирательных прав согласно закону»[150].

    Подведение итогов выборов 1934–35 гг. совпало с началом активной стадии разработки новой союзной Конституции. В конце января 1935 г. по инициативе И. В. Сталина и его ближайшего окружения вопрос о необходимости разработки нового Основного закона был поднят на VII съезде Советов СССР. 6 февраля, выступая на заседании съезда, В. М. Молотов обратился к результатам последней избирательной кампании. Отметив весьма заметное сокращение числа граждан лишенных избирательных прав, он сказал: «В Советском Союзе открыта дорога к полноправной жизни для всех честных тружеников и круг лишенцев всё более сокращается. Мы идём к полной отмене всех ограничений в выборах в Советы, введенных в своё время „в качестве временных мер“»[151]. Съезд единогласно, как и состоявшийся накануне пленум ЦК ВКП (б) постановил внести соответствующие изменения в Конституцию СССР, а также признал необходимым «ближайшие очередные выборы органов Советской власти в Союзе ССР провести на основе новой избирательной системы»[152]. Была создана конституционная комиссия, которая приступила к разработке проекта нового Основного закона.

    Работа над текстом будущей Конституции продолжалась до лета 1936 г. За этот период количество лишенцев в стране продолжало сокращаться, чему в значительной степени способствовали действия центральной власти, направленные на смягчение политического режима и частичную реабилитацию граждан, репрессированных в период коллективизации. 26 июля 1935 г. политбюро ЦК по предложению прокурора СССР А. Я. Вышинского утвердило решение «О снятии судимости колхозников» (затем оно было оформлено как постановление СНК и ЦИК СССР от 29 июля 1935 г.). Оно предписывало снять судимость с колхозников «осужденных к лишению свободы на сроки не свыше 5 лет, либо к иным, более мягким мерам наказания и отбывшим данные им наказания или досрочно освобождённых до издания настоящего постановления, если они в настоящее время добросовестно и честно работают в колхозах, хотя бы они в момент совершения преступления были единоличниками». Благодаря реализации этого постановления, «к 1 марта 1936 г. с 768 989 человек сняли как судимость, так и сопровождавшее её временное поражение в правах, лишавшее их возможности пять лет участвовать в выборах»[153].

    В ходе работы конституционной комиссии некоторые из её членов резко выступали против ликвидации института лишения избирательных прав. Так, Н. И. Бухарин, в это время являвшийся ответственным редактором «Известий» «настойчиво требовал не предоставлять избирательные права всем без исключения гражданам»[154]. Как отмечает Ш. Фицпатрик: «Комиссия, работавшая над проектом новой Конституции Советского государства, билась над вопросом, насколько далеко следует заходить, освобождая „классово-чуждых“ от клейма». Но в конце концов, во время одного из заседаний «в одиннадцатом часу, при невыясненных обстоятельствах (не исключается, что имело место вмешательство с самого верха), из проекта Конституции были убраны все социальные мотивы лишения избирательных прав»[155].

    К июню 1936 г. согласованный проект нового Основного закона, включавший и положения о политическом равноправии всех граждан Союза, был подготовлен, одобрен высшим партийным и советским руководством и вынесен на всенародное обсуждение. 12 июня он был опубликован в центральных газетах. Статья 135 проекта Конституции гласила о том, что все граждане СССР, достигшие 18 лет вне зависимости от пола, возраста, национальности, социального происхождения, вероисповедания, образования и т. д. имеют право участвовать в выборах депутатов Советов всех уровней. Депутатами Верховного Совета СССР могли стать любые граждане страны, достигшие 23 лет. К участию в выборах не допускались только осуждённые и умалишенные.

    В последующие несколько месяцев развернулась активная работа по пропаганде идей и положений новой Конституции среди широких масс населения. Как свидетельствуют материалы газетных рубрик, посвященных обсуждению проекта нового Основного закона, немало вопросов и предложений высказывалось как раз по статьям посвященным избирательной системе. Отвечая на подобные вопросы, В. М. Молотов в своем докладе на собрании работников Московского завода имени Владимира Ильича заявил: «Рабочий класс и его власть завоевали такой авторитет и такое доверие в массах крестьянства и у других слоёв трудящихся, что теперь в ограничении прав хотя бы некоторой части граждан мы не нуждаемся. Наша Конституция дает право выбирать и быть избранными также выходцам из буржуазных слоёв, а также бывшим и настоящим попам… снимая ограничения в правах для всех советских граждан мы делаем то, что соответствуют программе нашей партии, и хотим этим сказать: Пора понять каждому советскому гражданину, кем бы он ни был в прошлом, что ему открыта дорога в новую жизнь. То, что мы даём избирательное право всем, есть свидетельство нашей силы, но и накладывает на нас новое обязательство по усилению борьбы за дальнейшее поднятие авторитета советской власти и её руководителей в глазах трудящихся, обязывает нас быть ещё бдительнее к нашим классовым врагам, так как борьба ещё не кончилась»[156].

    Председатель ВЦИК и один из председателей ЦИК СССР М. И. Калинин, в своих речах, произнесенных во время поездок в Ярославскую и Воронежскую области, отметил: «Давая избирательные права нашим противникам: священникам, бывшим кулакам, бывшим крупным чиновникам (в большинстве старым), мы тем самым тем самым даём им возможность участвовать в общественной жизни — это одна сторона вопроса; и с другой стороны этим открываются большие возможности воздействия широких масс населения на них… Мало того; всеобщность выборов даёт возможность выделить и оголить непосредственных врагов советской власти»[157].

    В июле 1936 г. во время всенародного обсуждения проекта Конституции герой гражданской войны, заместитель командующего Приволжским военным округом комкор И. С. Кутяков написал статью «Кто боится белых, тот боится сам себя». В ней он призывал амнистировать всех бывших участников белого движения, как проживающих в СССР, так и за его пределами и предоставить им равные с другими гражданами страны права. Он, в частности, писал: «Наш трудовой народ не должен мстить за прошлое. Сильные не бьют слабых, а подчиняют и воспитывают… Вот поэтому наш народ обязан полностью амнистировать и восстановить во всех правах не только бывших белых, живущих внутри нашей страны, но и всех тех белых солдат и офицеров, а также и вождей белого движения, проживающих за границей, ибо они нам не страшны как физически так и морально». Рассуждая об опасениях многих советских граждан, что бывшие белые смогут, получив права, спокойно попасть в органы власти, Кутяков указывал: «Я бы хотел знать и видеть — кто за них будет голосовать? Ведь для того, чтобы кто либо из белых был избран в совет, нужно десяток лет работать на заводе и в колхозе, при чем нужно быть ударником и работать по-стахановски. А если бывшие белые работают много лет по-стахановски, значит они любят социалистическую родину, а если это так, значит они не продадут её. А таких людей можно и мы должны допускать к власти, т. е. избирать в советы»[158].

    По решению редакций центральных газет, в которые И. С. Кутяков направил статью, она не была опубликована, но её появление свидетельствовало о том, что идеи о смягчении дискриминации по социальному признаку уже получили широкое распространение среди руководящего состава партии, государства и армии.

    В конце ноября — начале декабря 1936 гг. состоялся VIII чрезвычайный всесоюзный съезд Советов, посвященный принятию новой Конституции. С основным докладом «О проекте Конституции Союза ССР» 25 ноября на нём выступил И. В. Сталин. В своей речи, комментируя замечания и поправки, высказанные в ходе всенародного обсуждения по различным статьям конституционного проекта, он уделил значительное место предложениям, касавшимся изменений избирательной системы. Глава партии и государства отметил, что значительную критику вызвала статья 135 и выдвигается поправка, которая «предлагает лишить избирательных прав служителей культа, бывших белогвардейцев, всех бывших людей и лиц, не занимающихся общеполезным трудом, или же, во всяком случае, ограничить избирательные права лиц этой категории, дав им только право избирать, но не быть избранными». Сталин выступил против данного предложения, заявив: «Советская власть лишила избирательных прав нетрудовые и эксплуататорские элементы не на веки вечные, а временно, до известного периода. Было время, когда эти элементы вели открытую войну против народа и противодействовали советским законам. Советский закон о лишении их избирательного права был ответом советской власти на это противодействие. С тех пор прошло немало времени. За истекший период мы добились того, что эксплуататорские классы уничтожены, а советская власть превратилась в непобедимую силу. Не пришло ли время пересмотреть этот закон? Я думаю, что пришло время. Говорят это опасно, так как могут пролезть в верховные органы страны враждебные советской власти элементы, кое-кто из бывших белогвардейцев, кулаков, попов и т. д. Но чего тут собственно бояться? Волков бояться, в лес не ходить».

    Далее Сталин указал, что если кто-то из людей враждебных советской власти, воспользовавшись вновь предоставленными ему избирательными правами, и проникнет в органы власти «то это будет означать, что наша агитационная работа поставлена из рук вон плохо, и мы вполне заслужили такой позор»[159]. Для подтверждения своей точки зрения Сталин сослался на авторитет В. И. Ленина, который ещё в 1919 г. подчёркивал, что лишение части населения страны избирательных прав является временной мерой, и когда советская власть окрепнет, она непременно введёт всеобщее избирательное право.

    29 ноября с речью, посвященной новой Конституции на съезде выступил В. М. Молотов. Повторяя и развивая в ней идеи, уже высказанные Сталиным председатель правительства СССР говорил, в частности: «Новая советская Конституция отбрасывает остатки ограничений, сохранившихся в советской Конституции от первого периода, когда влияние эксплуататорских классов на трудящихся, особенно в деревне, сказывалось ещё довольно широко, а советы не окрепли. Она устанавливает всеобщие, прямые, равные и тайные выборы во все советы трудящихся вплоть до высших органов советской власти. Она снимает вопрос о лишенцах, так как все граждане без исключения получают право выбирать и быть избранными в советы»[160]. Далее Молотов отметил: «При новом порядке выборов не исключается возможность выбора кого-либо из враждебных элементов, если там и тут будет плоха наша агитация и пропаганда. Но и эта опасность, в конце концов, должна послужить на пользу дела, поскольку она будет подхлестывать нуждающиеся в том организации и заснувших работников»[161].

    5 декабря 1936 г. новая Конституция СССР была утверждена на специальном заседании съезда Советов. Её 135 статья гласила: «Выборы депутатов являются всеобщими: все граждане СССР, достигшие 18 лет, независимо от расовой и национальной принадлежности, пола, вероисповедания, образовательного ценза, осёдлости, социального происхождения, имущественного положения в прошлой деятельности, имеют право участвовать в выборах депутатов, за исключением умалишенных и лиц, осуждённых судом с лишением избирательных прав»[162].

    Февральско-мартовский пленум ЦК ВКП (б) 1937 г., рассматривавший вопрос подготовки партийных организаций к выборам в Верховный Совет СССР по новой избирательной системе ещё раз подтвердил, что они носят всеобщий характер. В резолюции пленума по данному вопросу было сказано: «Если до введения новой Конституции существовали ограничения новой избирательного права для служителей культа, бывших белогвардейцев, бывших людей и лиц, не занимающихся общеполезным трудом, то новая Конституция отбрасывает всякие ограничения избирательного права для этих категорий граждан, делая выборы депутатов всеобщими»[163]. 13 марта 1937 г. было принято постановление ЦИК СССР «О прекращении производства дел о лишении избирательных прав граждан СССР по мотивам социального происхождения, имущественного положения и прошлой деятельности». Согласно данному постановлению была ликвидирована Центральная избирательная комиссия ЦИК СССР утверждавшая списки лиц лишенных прав голоса в ходе каждой избирательной кампании[164]. Таким образом, система лишения избирательных прав за социальное происхождение или классовую принадлежность, существовавшая 18 первых лет советской власти, прекратила своё существование.

    Представляется, что на основании изложенных выше сведений можно сделать следующие выводы. В первые послереволюционные годы и в период НЭПа от активного участия в общественно-политической жизни устранялись главным образом «бывшие» (священнослужители, лица занимавшие в прошлом крупные посты в системе государственного управления, служащие полиции и жандармерии), торговцы, предприниматели, хозяева средних и крупных промышленных предприятий. При этом властям на местах предоставлялась достаточно широкая свобода при определении кого следует включать в списки лишенцев. Ситуация коренным образом изменилась в конце 1920–30-х гг. Свертывание НЭПа и переход к политике насильственной коллективизации сопровождался изменениями в избирательном законодательстве. В свою очередь это привело к тому, что среди лишенцев стали преобладать раскулаченные крестьяне, зачастую лишаемые избирательных прав за использование наёмной силы в своём хозяйстве. Лишение избирательных прав в 1929–1932 гг. чаще всего либо предшествовало раскулачиванию того или иного гражданина, либо являлось его прямым последствием. Численность других категорий лишенцев постепенно сокращалась, в силу, как естественных причин, так и вследствие того, что власть предоставляла бывшим нэпманам, торговцам, кустарям и предпринимателям более широкие возможности для восстановления в правах голоса. Но в целом по стране количество граждан лишённых избирательных прав в 1929–1930 гг. резко возросло.

    В этот же период закончилось формирование жёсткой централизованной системы организации перевыборных кампаний. Она включала в себя и постоянное наблюдение центральных органов власти за лишением избирательных прав на местах. Борьба центральных властей с «перегибами при проведении коллективизации» коснулась и лишения избирательных прав. Следствием этого стало постепенное сокращение количества лишенцев и сужение круга лиц, лишаемых права голоса.

    Лишение избирательных прав граждан по принципу происхождения и социальной принадлежности было одним из главных инструментов, применявшихся властью для изменения общественной структуры в эпоху «великого перелома». Но впоследствии, руководство страны, провозгласившее одной из своих целей построение «бесклассового общества» и понимающее необходимость сплочения граждан перед лицом нарастания военной опасности отказалось от активного применения этого средства. Лишение избирательных прав представителей тех или иных социальных групп, по мнению большевистских вождей, сыграло свою историческую роль и к середине 1930-х гг. стало серьёзной помехой для общественного и экономического развития. Сам И. В. Сталин и его ближайшее окружение решительно выступали за ликвидацию института лишения права голоса по социальному признаку. Конституция СССР 1936 г. провозгласила равноправие всех граждан страны. Это означало в частности максимальную демократизацию избирательной системы и ликвидацию системы лишения избирательных прав за принадлежность к определенному классу или общественной группе.

    Практика лишения избирательных прав в Смоленской губернии и Западной области

    Система лишения избирательных прав в 1918–1936 гг. существовавшая в масштабах страны, основывалась, прежде всего, на деятельности низовых, региональных органов власти и избирательных комиссий. Поэтому для раскрытия деятельности механизма этой системы необходимо обратиться к анализу процессов, происходивших в этой области на местном уровне.

    Согласно выявленным материалам, первые сведения о лишении избирательных прав граждан Смоленской губернии относятся к первой половине 1918 г. Так же как и по всей стране, поначалу эта мера использовалась как наказание за различные преступления, как политического так и уголовного характера. В делах губернского ревтрибунала первых послереволюционных месяцев часто можно встретить такие приговоры: «Смоленский Губернский Ревтрибунал постановил освободить Леонова из-под стражи без права поступления в Красную Армию и без права быть избранным или назначенным на ответственную должность в Советских учреждениях в течение одного года»[165]. Другой приговор гласил: «Лишить избирательных прав и зачислить в буржуазный батальон»[166].

    В Смоленской губернии в годы «военного коммунизма» при строительстве Советов активно применялась практика силового вмешательства со стороны большевистского руководства для создания послушных представительных органов[167]. Инструкции по организации выборов, издаваемые местными властями, в основном воспроизводили формулировки статей Конституции 1918 г. и постановлений центральной власти. Это касалось и разделов, посвященных лишению избирательных прав. В «Инструкции об организации и перевыборах волисполкомов и сельских Советов», утвержденной Смоленским губисполкомом 10 мая 1920 г. говорилось, что «избирательные комиссии… составляют списки избирателей, строго следят за тем, чтобы в списки не были внесены граждане, лишенные избирательного права по Советской Конституции». На выборах в Советы члены избирательной комиссии должны были следить «за тем, чтобы не допускались к выборам кулаки и спекулянты, контрреволюционеры, а лишь те, кто имеет право на это по Советской Конституции»[168].

    В годы гражданской войны на Смоленщине, как и по всей России не велось строгого учёта количества лишёнцев, что не позволяет судить об их числе на её территории в данный период.

    С началом НЭПа власти стали уделять всё большее внимание организации избирательных кампаний и лишению избирательных прав соответствующих граждан. Губернский исполнительный комитет и комитет партии рассылали по уездам перед выборами специальные циркуляры, в которых содержались основные политические установки и рекомендации провинциальному руководству. Избирательные кампании 1922 и 1923 гг. проходили под лозунгом «долой взяточничество, кулаков и пьяниц»[169]. Это предполагало принятие особых мер по устранению от участия в выборах неугодных власти лиц. В тезисах губернской избирательной комиссии, составленных в сентябре 1922 г. говорилось: «все чуждые и вредные элементы необходимо устранить от возможного влияния на ход перевыборной кампании»[170]. В инструкции по организации выборов сельских и волостных Советов изданной Вельской уездной избирательной комиссией в октябре 1923 г. особо указывалось, что на избирательных собраниях «могут участвовать только те, кто не лишен избирательного права. Попы, торговцы хотя бы они были в тоже время и хлеборобы, бывшие жандармские и полицейские элементы и все по суду лишённые избирательного права не могут быть на собраниях. Об этом оповещается собрание, и такие лица удаляются с привлечением их к ответственности»[171].

    Первые статистические данные по лишению избирательных прав на Смоленщине относятся к выборам 1923 г. В этом году на её территории проживало 1 336 142 человека старше 18 лет, из них 13 726 было лишено избирательных прав, (чуть больше 1 %). Наибольшее количество лишенцев приходилось на долю торговцев и посредников — 4 430 человек, что составляло более 32 % от общего числа. На втором месте находились осуждённые — 4 269 (31 %). Далее следовали священнослужители — 1 557 человек (более 11 %), бывшие полицейские — 1 290 (около 9,5 %), предприниматели — 1159 (8,5 %). Замыкали список лица, жившие на нетрудовые доходы — 842 (более 6 %), и умалишенные — 179 (1,3 %)[172].

    Губернские власти требовали от городских, уездных, волостных и сельских Советов, чтобы они обращали особое внимание на составление списков лишенцев. В сентябре 1923 г. Смоленский губисполком разослал по уездам циркуляр, в котором местному руководству предлагалось «немедленно затребовать от нарсудов вверенного вам уезда списков лиц» лишенных избирательных прав по суду. Кроме того, предписывалось «дать указание всем волисполкомам с препровождением формы списка, немедленно приступить к составлению их»[173]. В отчёте Смоленской губернской избирательной комиссии по итогам выборов 1923 г. указывалось: «В отчётную перевыборную кампанию было серьёзное внимание уделено вопросу составления списка лишенных избирательного права, согласно 65 статьи Конституции, для чего было предложено Губсуду и всем народным судьям дать справки о судимости граждан по каждому уезду; кроме того, органами милиции были составлены списки на предпринимателей, эксплуатирующих чужой труд с целью извлечения прибыли, торговцев, духовенства, агентов бывшей полиции, умалишенных, осуждённых судом и бывших помещиков. Весь этот материал был передан в уездные избирательные комиссии своевременно для руководства»[174].

    В последующие избирательные кампании количество жителей Смоленской губернии, лишенных избирательных прав и распределение их по категориям менялись не слишком заметно. Согласно общей сводке по выборам в четырёх городах Смоленщины (Смоленск, Вязьма, Ярцево, Рославль) в ноябре 1924 г. было лишено избирательных прав 2 782 человека, что составляло около 3 % от общего числа совершеннолетних граждан. Абсолютное большинство среди них составляли торговцы и коммерческие посредники — 2 397 (около 90 %), далее следовали представители духовенства — 129 человек, «прочие» — 110 человек, лица «живущие на нетрудовой доход» 30 человек[175].

    По данным на конец 1924 г. в сельских местностях Смоленской губернии было лишено избирательных прав 10 850 человек, что составляло менее 1 % от числа лиц старше 18 лет. Также как и в городах на первом месте по количеству лишенцев в деревнях были торговцы и посредники — 3 116 человек (около 28,5 %), на втором были священнослужители — 1742 человек, далее следовали осуждённые — 1 543, лица «живущие на нетрудовые доходы» — 1 434. В разряд «прочие» было занесено 1033 человек. За занятия предпринимательством было лишено избирательных прав 445 человек. В категорию «лиц пользующихся своими правами в ущерб интересам революции» было включено 299 человек[176].

    Итоги избирательной кампании 1924–25 гг. в Смоленской губернии рассматривались на совещании по вопросам советского строительства, состоявшемся в июле 1925 г. На нём поднимался вопрос и об организации лишения избирательных прав. Заведующий оргчастью губисполкома Орлов в своём выступлении признал «что до сих пор зачастую имели место случаи, когда наши избирательные комиссии, пользуясь списками лиц, лишённых избирательных прав, не проверяли и не выявляли, кто там внесён и кого УИК вносит, и благодаря этому у нас зачастую в сельских местностях лишались избирательных прав не только те, которые, в самом деле, должны лишатся их по закону, но и те, которые ни по какой закон по Конституции не подходят». Ещё серьёзней была ситуация в городах. По словам Орлова «в городах, не только там, где существуют городские Советы, но и там, где нет городских Советов, больше 20 % трудового населения лишено избирательных прав». Даже в Смоленске, несмотря на то, что к участию в выборах привлекли даже формально «нетрудовые» категории населения (кустарей, домашнюю прислугу, домашних хозяек), «имелась некоторая категория граждан, лишённых незаконно избирательных прав». В отдельных небольших городах, посёлках и местечках, где не было городских Советов «всё почти население» было «автоматически лишено избирательных прав»[177]. Чтобы избежать массового незаконного лишения избирательных прав губернское руководство предлагало ввести более тщательный контроль над составление списков лишенцев. Выражаться он должен был в том, что «если сельсовет составляет список на лиц, лишённых избирательных прав, то этот список должен пройти через волисполком, через уисполком, и, наконец, через Губисполком»[178].

    В условиях некоторой либерализации избирательного законодательства количество лишенцев в Смоленской губернии продолжало сокращаться. Главной проблемой при составлении списков таких лиц, оставалась по-прежнему размытость критериев, по которым определялась принадлежность человека к тому или иному разряду лишенцев. Кроме того, союзная и республиканские избирательные инструкции и другие документы центральной власти, посвященные организации выборов, требовали строго документального оформления лишения избирательных прав в каждом отдельном случае, что также представляло серьёзную трудность для местных органов власти. Об этом говорилось в отчёте Смоленской уездной избирательной комиссии от 20 ноября 1925 г. Отмечая, что оформление списков лиц лишенных избирательных прав в сельсоветах и волостях идёт медленно и сложно, комиссия указывала, что «причиной этому служит, как новинка — это представление документов на каждого лица»[179].

    Президиум Губернского исполкома в середине августа 1925 г. разослал по уездам «твёрдый список лиц лишённых избирательного права для рассмотрения и оформления надлежащими документами». Волостным избирательным комиссиям предписывалось «срочно рассмотреть эти списки, после чего один экземпляр… представить Уездной избирательной комиссии с приложением требуемых документов». Особое внимание было обращено на бывших служащих полиции. В случае если в сельсоветах и волостных исполкомах отсутствовали документальные сведения о службе того или иного гражданина в полиции или жандармерии, в справке о лишении его избирательных прав можно было ссылаться в качестве основания на список лишенцев, составленный в предыдущую избирательную кампанию[180].

    Но, несмотря на все усилия властей, материалы по лишению избирательных прав поступали в губернский центр с большим опозданием. Далеко не всегда они были и должным образом оформлены. Так, в сводке, посвященной ходу выборов в Смоленском уезде, составленной в октябре 1925 г. говорилось, что «списки лиц, лишённых избирательных прав поступают очень слабо, а если и поступают, то далеко не в оформленном виде (отсутствие документов в целом или частично, на основе чего последние возвращаются для оформления в волость)»[181].

    В информационной сводке ОГПУ посвященной состоянию Смоленской губернии в конце ноября 1925 г. говорилось: «Кампания лишенных избирательных прав проведена удовлетворительно только в отдельных уездах. Большинством же уездов этому внимания уделено недостаточное, вследствие чего отмечены массовые ошибки, выражающиеся в неправильном лишении избирательных прав, допущении технических недочетов при составлении списков и представлении материалов Губернской Избирательной Комиссии… Имели место случаи, что лишались избирательных прав лица, которые применяли в своем хозяйстве только наемных рабочих. При представлении списков лишенных избирательных прав Губернской Избирательной Комиссии, уезды не давали материалов, которые являлись бы основанием к лишению избирательных прав, что тормозило в некоторой степени работу и создавало на местах недовольство»[182].

    В ходе избирательной кампании 1925–26 гг. в сельских местностях Смоленской губернии было лишено избирательных прав 7 612 человек, что составило 0,8 % от общего числа совершеннолетних граждан. Больше всего было лиц, лишённых за применение в хозяйстве наёмного труда, торговлю, посредничество и нетрудовые доходы — 3 398 человек или 44,7 % от общего количества лишенцев. Далее следовали бывшие полицейские — 2 046 человек (26,9 %), священнослужители — 1 351 (17,7 %), осуждённые — 673 (8,8 %), умалишённые и подопечные — 144 (1,9 %)[183].

    В городах Смоленщины, как и в целом по стране процент лиц, лишённых избирательных прав был выше, чем в сельской местности. Всего в списки лишенцев по городам Смоленской губернии был внесен 4 631 человек, что составило 5,1 % от общего числа совершеннолетних горожан. Как и на селе, на первом месте по количеству таковых находились торговцы, посредники, обладатели «нетрудовых доходов» и пользователи наёмного труда — 4 108 человек или 88,8 % от численности лишенцев. Далее следовали священнослужители — 242 человека (5,2 %), бывшие полицейские — 208 (4,5 %), осуждённые — 53 (1,1 %), умалишённые и подопечные — 20 (0,4 %)[184].

    Избирательная кампания 1926–27 гг., проходившая по новым перевыборным инструкциям привела к заметному увеличению количества лишенцев в Смоленской губернии. Местные власти в эту кампанию старались активно привлекать рядовых избирателей к выявлению граждан, подлежавших внесению в списки лиц, лишённых избирательных прав. Особое внимание при этом уделялось собраниям деревенской бедноты, сельским сходам, собраниям профсоюзных организаций и жилищно-кооперативных товариществ в городах. Идущие снизу инициативы по расширению списков лишенцев, всячески поддерживались и поощрялись. Эта тактика быстро принесла ощутимые плоды. Так, в корреспонденции губернской газеты «Рабочий путь» от 18 января 1927 г., посвященной выборам в Мощинковской волости Смоленского уезда сообщалось: «В ряде районов бедняки помогали местным избирательным комиссиям выявлять лиц, подлежащих лишению избирательных прав. Есть случаи, когда бедняки прямо заявляются в избирательную комиссию и говорят: Такой то — определённый кулак! Прошу расследовать моё заявление!.. В результате число лиц, лишённых избирательных прав по волости увеличилось против прошлого года в десять раз»[185]. Подводя итоги выборов 1926–27 гг. губернское руководство отмечало: «Политическое настроение широчайших слоёв крестьянства характеризует тот факт, что оно оказывало избирательным комиссиям огромную поддержку в отношении выявления лиц, лишённых по Советской Конституции избирательного права. Число этих „лишенцев“ по губернии возросло против прошлогоднего почти в два раза»[186].

    Главной проблемой кампании 1926–27 гг. оставалась по-прежнему неясность ряда формулировок центральных избирательных инструкций определявших критерии, по которым граждан заносили в те или иные категории лишенцев. Это было причиной того, что низовые избирательные комиссии были вынуждены при составлении списков лиц, лишённых избирательных прав постоянно обращаться в вышестоящие инстанции за разъяснениями и согласованиями. Ярким свидетельством этого является корреспонденция из Дорогобужа, опубликованная в «Рабочем пути» 27 января 1927 г. В ней говорилось о цыганах, которые добывали себе пропитание гаданием и сбором милостыни. Автор статьи писал: «У нас этих цыган причисляют к их собратьям, занимающимся маклачеством — скупкой и перепродажей лошадей. Но верно ли это? Статья 15-я инструкции ВЦИК по этому поводу ничего не говорит». В качестве другого примера приводились «кустари, которые торгуют в разнос своими изделиями: горшками, готовым платьем, брюками кожевенным товаром». Они также напрямую не подпадали под действие 15-ой статьи инструкции. Поэтому, говорилось в конце публикации, «необходимо, чтобы губернская избирательная комиссия дала точное и исчерпывающее разъяснение»[187].

    Нередко низовые избирательные комиссии и местные Советы выдвигали инициативы, связанные с лишением избирательных прав тех или иных «социально вредных» категорий населения, не подходивших напрямую под определения «запретительных» статей инструкции. На заседании Смоленской городской избирательной комиссии 10 февраля 1927 г. рассматривался вопрос «об избирательных списках неорганизованного населения и дополнительных списках лишённых избирательных прав». По итогам обсуждения было принято постановление, в котором, в частности говорилось: «Запросить Губизбирком об избирательных правах: глухонемых, проституток и воров (последние две категории взяты из именных списков, составленных по личному опросу неорганизованного населения; со своей стороны Горизбирком считает, что первые две категории, избирательных прав лишены не должны быть, а третья категория (воры) лишаются»[188]. В результате подобных действий, количество лишенцев, как в городах, так и в деревнях Смоленской губернии также существенно увеличивалось.

    Погоня за высокими показателями в области лишения избирательных прав приводила к повсеместному нарушению Конституции, избирательных инструкций и иных законодательных актов. В информационной сводке ОГПУ посвященной перевыборам сельсоветов, составленной в марте 1927 г. отмечалось, что в Смоленской губернии (как и в некоторых других регионах) имели место «массовые ошибки избиркомов, затрагивающие часть середняков»[189]. В докладе прокурора Смоленской губернии, сделанном на совещании Помпрокурора Республики и посвященном работе в 1927 г. говорилось: «Волизбиркомы лишали прав, не имея к тому оснований, т. е. при наличии мощности хозяйства при найме на сезон одного работника; по заявкам отдельных лиц, что занимаются торговлей, прасоловством, нелояльное отношение к советской власти, без проверки этих фактов и т. д. В Глуховском ВИКе Вельского уезда в большинстве случаев лишение права голоса производилось без надлежащих справок и документов, в силу чего лишались права голоса граждане не опороченные по суду, а лишь за то, что они были осуждены вообще на разные сроки, а равно и лишены некоторые кустари, ведущие сельское хозяйство и имеющие мелкие предприятия без наемного труда. Таких решений было обнаружено до 50»[190].

    В ходе избирательной кампании 1926–27 гг. в сельских местностях Смоленщины было лишено избирательных прав 19 529 человек или 1,8 % от общего количества совершеннолетних граждан. Более всего было лиц, лишённых избирательных прав за принадлежность к семье лишенца — иждивенцев. Эта категория включала 6 277 человек, что составляло 32,2 % от общей численности лишенцев. Далее следовали частные торговцы и посредники — 4 153 человека (21,2 %), бывшие полицейские — 2 104 (10,8 %), священнослужители — 1 891 (9,7 %), пользователи наёмного труда — 1 662 (8,5 %), осуждённые — 1 592 (8,2 %), «живущие на нетрудовой доход» — 1 222 (6,2 %), умалишённые и подопечные — 628 (3,2 %)[191].

    В городах Смоленской губернии в конце 1926 — начале 1927 гг. было лишено избирательных прав 8 926 человек или 8,9 % от общего числа избирателей. Среди категорий городских лишенцев на первом месте по количеству находились торговцы и посредники. Численность этой группы составляла 4 270 человек или 47,8 % от общего числа лиц, лишенных избирательного права. Далее располагались иждивенцы — 3 154 (35,5 %), «живущие на нетрудовой доход» — 511 (5,7 %), пользователи наёмного труда — 296 (3,3 %), бывшие полицейские — 281 (3,2 %), священнослужители — 270 (3 %), осуждённые — 75 (0,9 %), умалишённые и подопечные — 69 (0,8 %)[192].

    Наибольшее количество лишенцев на Смоленщине было зафиксировано в избирательную кампанию 1928–29 гг. Эти перевыборы, как и по всей стране, проводились под лозунгами усиления борьбы с кулачеством и эксплуататорскими элементами. Следствием этого стало существенное расширение списков лишенцев в некоторых городах, посёлках и деревнях. В отчёте Смоленской губернской избирательной комиссии, посланном во ВЦИК, отмечалось, что на учёт лиц, лишённых избирательных прав «в эту кампанию было обращено особое внимание, путём привлечения к этому делу внимания самих масс, в особенности батрачества и бедноты». В сельских местностях это обеспечивалось тем, что «именные списки лиц, лишённых избирательных прав… составлялись по сельсоветам и в большинстве обсуждались на совещаниях групп или собраниях бедноты, актива и женщин. После этого списки проверялись в сельских и волостных избирательных комиссиях и сличались по спискам прошлой кампании». В городах «списки обсуждались на собраниях актива и на рабочих собраниях. В основу составления и проверки списков брались данные финотделов, нарсудов, отделов здравоохранения, справки домкомов и т. п.»[193]. Но, как и в предыдущие избирательные кампании, работа по лишению избирательных прав шла медленно и с большими затруднениями. В начале 1929 г. состоялся пленум Смоленского губкома ВКП (б), посвященный подготовке и проведению выборов. Серьёзное внимание на нём уделялось и вопросу лишения избирательных прав. В резолюции пленума было отмечено, что «имеется в отдельных местах большой недоучёт лишенцев, случаи незаконного лишения избирательных прав середняков и сельской трудовой интеллигенции за их непролетарское происхождение, как детей попов и кулаков, несмотря на то, что они имеют 10–20 летний стаж и материально совершенно не зависят от родителей»[194].

    Вскоре губернская избирательная комиссия разослала по уездам циркуляр, в котором говорилось о массовых нарушениях союзного и республиканского законодательства при лишении избирательных прав и о необходимости их оперативного устранения. В первую очередь указывалось на недопустимость внесения в списки лишенцев представителей среднего крестьянства и сельской интеллигенции. В качестве примера недобросовестной работы низовых избирательных комиссий приводились случаи когда «лишаются избирательных прав крестьяне-земледельцы за наём одного-двух временных рабочих на короткие сроки, иногда даже при таких обстоятельствах, как болезнь основного работника хозяйства, уход на трудовые сезонные заработки, отбывание терсбора, избрание на общественную должность». Избирательных прав лишались земледельцы «за продажу изделий своих производств и хлебных продуктов хозяйства по рыночным ценам». Имели место случаи «лишения избирательных прав учителей и других категорий сельской интеллигенции из-за их непролетарского происхождения (как детей попов, кулаков и т. д.), несмотря на то, что они имеют основным источником своего существования общественно-полезный труд (иногда 10–20 — летний трудовой стаж) и в материальной зависимости от родителей не находятся». Распространённым явлением были и «случаи сведения личных счётов: подвергают лишению избирательных прав за то, что учитель, состоя селькором или предсельревкомиссии, деятельно разоблачает недостатки работы советов, невзирая на лица». Завершался циркуляр следующим призывом: «Имея в виду, что подобное отношение к вопросу об избирательных правах таит в себе безусловную опасность разрыва с середняком и противоречит директивам партии и соввласти в отношении трудовой интеллигенции, губернская избирательная комиссия предлагает принять решительные меры к устранению отмеченных недочётов и немедленно исправить все допущенные по отношению к крестьянам — середнякам и трудовой интеллигенции ошибки, восстановив в избирательных правах неправильно лишённых и всемерно привлекая середняка и трудовую интеллигенцию к активному участию в перевыборах Советов»[195].

    В городах Смоленщины лишение избирательных прав в кампанию 1928–29 гг. зачастую проводилось с ориентацией на желание местного начальства добиться высоких показателей в данном деле. При этом для лишения избирательных прав того или иного гражданина использовались мотивы не указанные в законе. В отдельных случаях количество лиц лишённых избирательных прав в некоторых населённых пунктах превышало всякие разумные пределы. Так «было лишено избирательных прав в городе Починок — 64 %, в городе Духовщина — 35,1 %, в городе Рудня — 24,7 %, в городе Ельня — 18,6 % населения»[196].

    В январе 1929 г. (в самый разгар избирательной кампании) была создана Западная область, в которую вошла и Смоленская губерния. В неё также были включены Брянская и Калужская губернии, части Тверской, Московской, Центрально-чернозёмной губерний и Ленинградской области. Центром Западной области стал Смоленск. С этого времени материалы и документы, связанные с проведением и итогами выборов, включают в себя информацию касающуюся всей огромной территории, заключенной в границах Западной области.

    В документах Западного облисполкома, посвященных итогам выборов, отмечалось, что «при общем улучшении работы по лишению избирательных прав… имели место случаи невнесения в списки лишенцев лиц, лишённых избирательного права в прошлые перевыборы… и граждан подлежащих лишению избирательного права, как бывших крупных землевладельцев, торговцев и членов их семей и других». Тем не менее, указывалось и на то, что «в отдельных местах были обнаружены явно незаконные, а иногда чисто формальные лишения избирательных прав бедноты, середняков и интеллигенции (лишение 11 человек за якобы антисоветские выступления в сельсоветах, лишение за подозрение в воровстве — Бежицкий уезд Брянской губернии, лишение за колдунство, за применение наёмной силы для уборки урожая, за духовное происхождение родителей и т. д.). Специальной проверкой работы по лишению избирправа на местах со стороны избирательных комиссий и в порядке рассмотрения жалоб уездными и губернскими избирательными комиссиями указанные перегибы почти полностью устранены»[197].

    В ходе выборов 1928–29 гг. произошло существенное увеличение числа лиц, лишённых избирательных прав как в рамках бывшей Смоленской губернии, так и на территории Западной области в целом. В сельских местностях Смоленской губернии было лишено избирательных прав 28 690 человек, что составило 2,7 % от общего количества взрослого населения. Самой многочисленной категорией сельских лишенцев были члены семей лиц лишённых избирательных прав, состоящие на их иждивении — 12 235 человек или 42,6 % от числа лишенцев. За ними располагались торговцы и посредники — 4 379 человек (15,3 %), пользователи наёмного труда — 2 965 (10,3 %), бывшие полицейские и жандармы — 2 685 (9,4 %), священнослужители — 2 149 (7,5 %), лица, «живущие на нетрудовой доход» — 1 949 (6,8 %), осуждённые — 1 399 (4,9 %), умалишённые и подопечные — 929 (3,2 %). Всего по сельским местностям Западной области было лишено избирательных прав 78 861 человек, что составляло 2,7 % от общего количество избирателей. Распределение лишенцев по категориям не слишком сильно отличалось от показателей Смоленской губернии. На первом месте здесь также находились члены семей граждан, лишённых избирательных прав. Всего их было 32 503 человека, что составляло 41,2 % от общего числа лишенцев. Далее следовали торговцы и посредники — 14 792 (18,8 %), бывшие полицейские и жандармы — 7 382 (9,4 %), священнослужители — 7 152 (9,1 %), пользователи наёмного труда — 6 843 (8,7 %), лица, «живущие на нетрудовой доход» — 4 797 (6,1 %), осуждённые — 3 135 (3,9 %), умалишённые и подопечные — 2 257 (2,9 %)[198].

    В городах Смоленской губернии в кампанию 1928–29 гг. был лишен избирательных прав 11371 человек, или 10,06 % от общего числа избирателей. Больше всего было лишённых права голоса за торговлю и коммерческое посредничество. В данную категорию входило 4 503 человека, что составляло 39,5 % от количества городских лишенцев. Далее следовали члены семей и иждивенцы граждан лишённых избирательных прав — 4 160 (36,6 %), лица «живущие на нетрудовые доходы» — 1 384 (12,2 %), священнослужители — 343 (3 %), пользователи наёмного труда — 318 (2,8 %), бывшие полицейские и жандармы — 291 (2,6 %), осуждённые — 275 (2,4 %), умалишённые и подопечные — 97 (0,9 %). Всего по городам Западной области было лишено избирательных прав 35 040 человек или 10,6 % от численности совершеннолетних горожан[199].

    Основной причиной увеличения числа лишенцев в Смоленской губернии, а затем и в Западной области, как и в целом по стране было начало активного наступления на частный капитал города и деревни. Красноречиво свидетельствуют об этом обстоятельства составления списков лиц, лишенных избирательных прав в Сухиничском уезде бывшей Калужской губернии. В «Информационном итоговом докладе по проведению перевыборов Советов», подготовленном весной 1929 г. говорилось: «Наш уезд имеет специфический уклад хозяйства. Слабая обеспеченность землёй и средствами к существованию в некоторых районах, поэтому, значительная часть населения ежегодно уходит на побочные заработки. Одна часть уходит в пастухи, камнебои и др., другая издавна занимается кустарными промыслами — шаповалы и мороженщики, выбиравшие кустарные патенты. В 1928 г. кустарное производство мороженного в больших городах (Москва и др.) в силу санитарных условий было запрещено, а все кустарные патенты были заменены торговыми 1-го и 2-го разряда на сезон (от 1 до 3 месяцев). Следовательно, все мороженщики стали торговцами в силу изданных постановлений. Таким образом, мороженщики уезда разделились на две группы — кустари и торговцы, в зависимости от того, где они торговали. Сельские и волостные избирательные комиссии всех их внесли в списки лишенцев, мотивируя как „кустарь-торговец“, в силу чего увеличилось число лишенцев». Местные власти были обеспокоены этим ростом количества лишенцев и послали запрос об избирательных правах «лиц, занимающихся мелкой сезонной торговлей» в Губернскую избирательную комиссию. В свою очередь та переслала его в Центральную избирательную комиссию. Затем в Москву был отправлен представитель от Сухиничской уездной избирательной комиссии для получения разрешения всё того же вопроса. В результате «ВЦИКом было поручено Губисполкому, дать разъяснение с получением коего, и проведён пересмотр включённых в списки лишенцев всех мороженщиков, в соответствии с постановлением Губисполкома таковые были исключены из списка лишенцев»[200].

    Одним из главных последствий, избирательной кампании 1928–29 гг. стало более активное и тщательное выявление на селе зажиточных крестьян, которых можно было внести в разряд лишенцев. Центральные и местные власти призывали местных советских работников, коммунистов и комсомольцев к участию в подобной работе. В циркулярном письме Западного исполкома, говорилось: «В подавляющем большинстве сельские комиссии подошли к выявлению лишенцев, имея в виду лишь формальные признаки — поп, жандарм, б. полицейский, торговец и т. д., а кулак, эксплуатирующий и закабаляющий бедноту, выявлен недостаточно… Вполне очевидно, что остались невыявленными и те, кто даёт пуд хлеба с тем, чтобы потом, получить обратно два пуда, или получить за этот пуд рабочую силу на 2–3 дня, не явлен и тот, кто даёт лошадь или машину бедняку на день работы, а потом заставляет его работать ТРИ-ЧЕТЫРЕ КРЕСТЬЯНСКИХ ДНЯ у себя на поле»[201]. Одновременно всячески подчёркивалась недопустимость нарушений и перегибов при применении избирательного законодательства, в результате которых оказывались лишенными права голоса крестьяне-середняки. В ноябре 1929 г. Президиум Западного облисполкома указывал, что «лишение избирательных середняка, не подходящего под инструкцию ВЦИК, должно рассматриваться как грубейшая политическая ошибка»[202].

    Начало активного этапа коллективизации в Западной области сопровождалось резким ростом количества сельских лишенцев. Поскольку вслед за лишением избирательных прав того или иного сельского жителя следовало обычно его раскулачивание и отправка на спецпоселение очень часто пересмотром списков граждан, лишённых права голоса в этот период занимались не местные Советы и избирательные комиссии, а чрезвычайные органы, такие как «тройки по раскулачиванию».

    Как велась работа по лишению избирательных прав в начале 1930 г. можно продемонстрировать на примере Вяземского округа Западной области. Власти этого округа, в который входило несколько восточных районов бывшей Смоленской губернии, взяли на себя обязательство закончить коллективизацию на год раньше всей остальной области, т. е. к началу 1931 г. Он был объявлен округом сплошной коллективизации. Однако темпы мероприятий по колхозному строительству здесь вызывали большое недовольство со стороны областных властей и местных активистов. Чтобы исправить положение, окружное и районное начальство стремилось действовать жестко, используя все возможные административные рычаги. В результате, как выяснила впоследствии проверка «В Вяземском округе лишали избирательного права за невступление и выход из колхоза»[203]. Районные власти нередко самоустранялись от работы по контролю и проверке списков лиц, лишенных избирательных прав. В «Информационной сводке № 1», выпущенной облисполкомом в конце 1930 г. накануне очередной выборной кампании, было отмечено: «Вяземский РИК совершенно не рассматривал списки, лишенных избирпправ, представив право с/советам самостоятельно опубликовывать списки лишенцев без утверждения РИКов»[204]. Порой граждан превращали в лишенцев по абсолютно надуманным причинам и без достаточных документальных подтверждений их причастности к той или иной категории, подпадающей под запрет на участие в выборах. Как констатировало циркулярное письмо орготдела облисполкома, появившееся весной 1930 г. «имели место случаи лишения избирательных прав граждан по одному лишь признаку привлечения их хозяйств к индивидуальному обложению…»[205]. Нередко решение о лишении прав принимали не избирательные комиссии и не Советы, а руководство колхозов. В результате всех этих действий количество лишенцев в районах Вяземского округа за первые месяцы 1930 г. увеличилось в несколько раз. Информационный бюллетень прокуратуры Западной области, опубликованный в мае 1930 г., сообщал: «В Гжатском районе Вяземского округа было в 1929 году 680 человек лишенцев, на 1-ое апреля 1930 года числилось лишенцев по району 1 459 человек, таким образом, количество лишенцев возросло на 114 %»[206].

    Нередко к проведению раскулачивания, а соответственно и лишения избирательных прав зажиточных крестьян привлекались воинские части. Руководители воинских отрядов отправляемых на проведение коллективизации зачастую действовали, опираясь не на закон, а на свои собственные представления о том кого следует лишать права голоса и раскулачивать. Произвол и насилие были в этих случаях обычным явлением. Об этом красноречиво свидетельствует «Политдонесение политуправления Белорусского военного округа в Политуправление РККА об участии красноармейцев в раскулачивании», составленное 21 февраля 1930 г. В частности, оно сообщало о том, как бригадой красноармейцев 2-го бронеполка под руководством командира бронеплощадки Токарева в Петровском сельсовете Карачевского района Западной области «были индивидуально обложены и лишены избирательных прав 18 середняков. Причём основанием… служило наличие у прадеда 60 десятин земли на сыновей или же мелочная торговля прадеда в дореволюционное время и т. д.». Вышестоящее начальство в лице военкома 2-го бронеполка Ветлугина полностью поддерживало и поощряло действия Токарева и его подчинённых. Более того, сам Ветлугин принимал посильное участие в подобных операциях. 8 февраля 1930 г. «к уполномоченному ГПУ по Карачевскому району был доставлен из Петровского сельсовета кулак Курочкин со следующей запиской Ветлугина: „Одновременно с сим направляю гражданина Курочкина и ставлю в известность, что он подошёл под рубрику кулачества и ликвидирован как класс. Лишён избирательных прав, и имущество его конфисковано“»[207].

    Постановления центральных партийных и правительственных органов о борьбе с перегибами при раскулачивании и нарушениями избирательного законодательства вызвали оперативную реакцию руководства Западной области. 16 апреля 1930 г. (через 6 дней после постановления ВЦИК) на заседании президиума исполкома Западной области рассматривался как отдельный пункт повестки вопрос: «О мерах к устранению нарушений избирательного законодательства». По результатам его обсуждения было принято специальное постановление. В нём констатировался факт массовых нарушений законодательства о выборах. Окрисполкомы, Смолгорсовет и соответствующие облотделы были обязаны «…в десятидневный срок отменить все постановления, циркуляры и распоряжения, устанавливающие дополнительные по признаку лишения избирательных прав, не предусмотренные законодательством Союза ССР и РСФСР, ограничения в отношении лиц, лишенных избирательных прав и членов их семей, хотя бы жалобы означенных лиц на лишение избирательных прав, и были оставлены без последствий»[208]. При окрисполкомах и райисполкомах создавались специальные комиссии, которые должны были в месячный срок проверить списки лишенцев, выявляя случаи неправильного лишения избирательных прав. Кроме того, эти комиссии должны были рассматривать жалобы и ходатайства лишенцев.

    Уже в первые дни своей работы комиссии выявили многочисленные случаи нарушений избирательного законодательства при лишении прав. С 28 апреля по 8 мая происходила проверка некоторых окружных и районных исполкомов на предмет выполнения директив партии и правительства по борьбе со злоупотреблениями при лишении прав. 18 мая результаты проверки, а также итоги деятельности комиссий рассматривались на специально созванном областном совещании всех председателей райисполкомов, горсоветов и заведующих орготделами окрисполкомов. В результате ревизии, (о чём было доложено на совещании) выяснилось, что во многих избирательных комиссиях и советах «дела и списки лиц лишенных избирательных прав находились в хаотическом состоянии». Кроме того, констатировалось, что «лишение избирательных прав в ряде мест происходило безо всяких оснований и документальных данных»[209]. Приводились примеры грубого нарушения закона и откровенного произвола при лишении прав. Так, «в Ярцевском округе Ельнинского района лишили избирправ одного гражданина, как социально опасного элемента, только потому, что этот гражданин выступал на собрании граждан против речи секретаря сельсовета». В другом месте «… лишили прав кустаря за то, что он раньше шил шапки полицейским»[210]. И подобных случаев было великое множество. Добиваясь высоких показателей при раскулачивании и борьбе с «социально чуждыми элементами», местное начальство шло на прямое пренебрежение даже видимостью законности.

    На совещании говорилось и о том, что процессы рассмотрения многочисленных жалоб лишенцев и пересмотр списков лиц, лишенных избирательных прав, идёт слишком медленно, более того — кое-где соответствующие комиссии вообще не сформированы. Исходя из всего изложенного орготдел облисполкома, потребовал от низовых советских организаций до конца июня закончить пересмотр списков лишенцев. Также предписывалось реорганизовать комиссии по рассмотрению ходатайств лишенных избирательных прав, «обеспечив широкое привлечение бедняцко-батрацкого и середняцкого актива» в их состав[211]. Во все округа для проверки работы по исправлению нарушений избирательного законодательства и оказания помощи посылались по 2–3 члена облисполкома.

    В борьбе с «незаконным лишением избирательных прав» активно участвовали органы прокуратуры. В середине апреля 1930 г. Прокурор Западной области Куликов обратился с запросом в Президиум облисполкома, в котором в частности писал: «Из просмотра жалоб выявляются вопиющие факты искажения директив партии, когда облагают в индивидуальном порядке и лишают права голоса лиц, платящих налог 2 р. 80 коп., за то, что во время службы в Красной Армии жена прибегала к наёмному труду»[212]. Работники прокуратуры работали в составе комиссий по пересмотру списков лишенцев. Кроме того областной и районными прокуратурами постоянно возбуждались ходатайства о восстановлении граждан в избирательных правах.

    Эти меры, а также выселение за пределы области «раскулаченных» крестьян привели к существенному сокращению количества лиц, лишённых избирательных прав, что стало очевидным в ходе очередной избирательной кампании. Подготовка к выборам 1930–31 гг. включала в себя новый пересмотр списков лишенцев на местах. При этом, как сообщалось в информационной сводке орготдела исполкома от 1 декабря 1930 г. «по целому ряду районов списки лишенцев представлены сельсоветами лишь на 50 %». Кроме того, отмечалось, что в некоторых местах избирательные комиссии «вносят снова в список лиц, восстановленных в избирательных правах вышестоящими органами по тем же самым мотивам». Указывалось и на то, что «материалы по лишению весьма страдают отсутствием документальных данных, в виду чего создаётся тормоз к своевременному рассмотрению жалоб»[213]. Однако в последующих информационных сводках и материалах по выборам областные органы управления подчёркивали недопустимость как чрезмерной жесткости при лишении избирательных прав, так и излишнего либерализма. Уменьшение общего количества лиц, устранённых от участия в выборах по области объяснялось в этих условиях не только восстановлением в избирательных правах граждан, которые были лишены их незаконно, но и «недостаточным подходом к выявлению лишенцев, которое иногда проходит без привлечения к этой работе батрацко-бедняцких масс»[214].

    Тем не менее, как уже указывалось, число лиц лишенных избирательных прав в кампанию 1930–31 гг. было меньшим, чем в предыдущие выборы. Всего в сельских местностях Западной области было внесено в списки лишенцев 62 597 человек, что составило 2,18 % от количества взрослого населения. Как и в прошлые избирательные кампании наибольшей по численности оказалась категория лиц лишённых избирательных прав за принадлежность к семье лишенцев. В неё по Западной области было включено 23 503 человека, что составило 37,9 % от общего количества лишенцев. Далее по численности следовали пользователи наёмного труда — 10 574 человека (16,9 %), частные торговцы — 8 512 (13,9 %), священнослужители — 5 302 (8,8 %), бывшие полицейские — 4 968 (7,9 %), граждане «живущие на нетрудовые доходы» — 4 207 (6,9 %), осуждённые — 2 967 (4,8 %), умалишённые и подопечные — 1 744 (2,9 %).

    Из этих данных следует, что за два года, прошедшие между двумя избирательными кампаниями в Западной области произошло серьёзное сокращение числа лишенцев. Этот факт следующим образом объяснялся в информационном бюллетене по итогам выборов 1931 г.: «Причинами этого являются: пересмотр списков лишенцев в промежутке между двумя перевыборными кампаниями в 1930 г. и значительное выселение кулаков из пределов области»[215]. Одновременно отмечалось и уменьшение количества городских лишенцев. «В 57 городах и рабочих посёлках области 692 107 чел. населения и 322 076 (46,5 %) старше 18 лет. Лишено избирправ 22 878, или 7,1 % против 10,6 %, или 35 040 чел. в прошлую избирательную кампанию. Уменьшение идёт главным образом за счёт восстановления в избирательных правах деклассированной еврейской бедноты и их иждивенцев»[216].

    Говоря о сельских лишенцах необходимо отметить и значительный рост количества лиц, лишенных избирательных прав за применение наёмного труда в своих хозяйствах по мере сокращения числа лишенных по другим основаниям. Это объясняется тем, что в списки лишенцев вносились главным образом кулаки и состоятельные крестьяне, в то время как представителей других категорий становилось всё меньше — как в силу естественных причин (смерть), так и в силу изменения социального и профессионального статуса (разрыв с семьей, смена профессии и основного заработка и т. д.).

    В последующие годы количество лиц лишённых избирательных прав в Западной области, как и по всей стране, продолжало неуклонно сокращаться. Эта тенденция отчётливо проявилась в избирательную кампанию 1934–35 гг. При подготовке к выборам вопросу лишения избирательных прав и учёту лишенцев уделялось особое внимание. Так же как и в предшествующие кампании, областные власти указывали местному начальству на необходимость своевременного предоставления всесторонней информации о составлении списков граждан лишённых права голоса. Но работа эта, как и прежде разворачивалась достаточно медленно и страдала целым рядом недостатков. Уже в первых информационных сводках по подготовке перевыборов 1934–35 гг. отмечалось, что «по некоторым районам есть случаи, когда сельизбиркомы заносят в списки лишенцев граждан, не подпадающих ни под какую статью». Далее приводились примеры недобросовестной работы избирательных комиссий при составлении этих списков: «…в Ярыгинском сельсовете (Сычёвского района) сельизбирком включил в списки лишенцев 7 человек. В Богдановском сельсовете (того же района) сельизбирком не знает, кто лишён избирательных прав на территории его сельсовета. По Краснинскому району списки лишённых избирательных прав не сверяются с имеющимися списками в райисполкоме, есть случаи, что пропускают ранее лишённых — не вносят в списки. В этом же районе ряд сельсоветов к составлению списков лишенцев подошёл формально. Октябрьский сельсовет лишил две семьи как не выполняющих хозполиткампаний. Такое явление можно встретить и по другим районам»[217]. По-прежнему одним из главных недостатков подготовки очередной избирательной кампании было медленное поступление в областной центр списков лишенцев с мест. Так в информационной сводке об организации перевыборов от 30 октября 1934 г. сообщалось, что «по целому ряду районов списки лишенцев представлены сельсоветами лишь на 60 %»[218]. Особое значение придавалось поиску и выявлению лиц, которые по Конституции и избирательному законодательству не имели права участвовать в выборах, но, тем не менее, сумели избежать включения в списки лишенцев. В информационной сводке от 10 ноября 1934 г. сообщалось о резком уменьшении по сравнению с предыдущей избирательной кампанией количества лишенцев в городе Ельня. В тоже время было отмечено: «Есть предположение, что в городе имеется значительное количество лиц, лишённых избирательных прав, не состоящих на учёте, которые прибыли из других районов. Такое положение с лицами лишёнными избирательных прав можно наблюдать в ряде районов»[219].

    16 ноября 1934 г. вопрос «о подготовке и ходе выборов в Западной области» рассматривался на заседании Всероссийской Центральной избирательной комиссии. В результате было принято постановление, в котором, в частности, отмечалось, что при проведении перевыборной кампании в Западной области «списки лиц, лишённых избирательного права своевременно не вывешивались, в списки лишенцев вносились умершие, несовершеннолетние, в тоже время в эти списки не включались кулаки, бывшие торговцы и т. п. (Мглинский, Суражский районы)». В связи с этим Центральная избирательная комиссия предложила областной избирательной комиссии «принять срочные меры к исправлению имеющихся извращений избирательного законодательства и обеспечить быстрейшее рассмотрение всех поступивших жалоб и ходатайств на неправильное лишение избирательного права»[220].

    В ходе перевыборной кампании 1934–35 гг. в списки лишенцев в сельских местностях Западной области было внесено 28 566 человек, что составило 1,2 % от числа взрослых граждан. При этом впервые на первом месте по численности оказалась категория лиц лишённых избирательных прав за применение в хозяйстве наёмного труда. Таковых насчитывалось 10 616 человек, что составляло 37,2 % от общего количества лишенцев. Далее следовали члены семей лиц, лишённых избирательных прав, находящиеся у них на иждивении — 6 059 человек (21,2 %), священнослужители — 2 845 (9,9 %), частные торговцы и посредники — 2 797 (9,8 %), лица, «живущие на нетрудовой доход» — 2 594 9,1 %), бывшие полицейские — 1 245 (4,4 %), осуждённые — 1 242 (4,3 %), умалишённые и подопечные — 1168 (4,1 %)[221].

    Значительно уменьшилось по сравнению с выборами 1930–31 гг. и количество лишенцев в городах и посёлках Западной области. В кампанию 1934–35 гг. здесь в списки лиц лишённых прав голоса было внесено 7 908 человек, или 1,8 % от общего количества взрослого населения[222]. В целом по Западной области в перевыборы 1934–35 гг. было зарегистрировано 36 474 лишенца, что составило 1,3 % от общей численности взрослого населения[223].

    Подводя итоги очередной избирательной кампании, областное руководство констатировало «резкое снижение % лишенцев». При этом указывалось, что «уменьшение идёт главным образом за счёт выехавших за пределы области, а также восстановленных за отчётный период в 1931–35 гг.»[224].

    Ситуация с лишением избирательных прав в Западном регионе РСФСР и в частности на Смоленщине соответствовала основным направлениям политики республиканского и союзного руководства в этой области. Губернские власти в 1920-х гг. стремились точно исполнять требования Российского и Союзного законодательства в области лишения прав голоса. Вместе с тем, нечёткость формулировок Конституций и избирательных инструкций, а также стремление некоторых местных руководителей добиться высоких показателей в деле лишения избирательных прав, приводили к регулярным и частым нарушениям закона при составлении списков лишенцев.

    Общее число лиц, лишённых избирательных прав в сельских местностях Смоленской губернии всегда было в процентном отношении меньшим, чем в среднем по РСФСР и СССР. Вместе с тем с середины 1920-х гг. до середины 1930-х гг. процент городских лишенцев на Смоленщине был выше, чем в среднем по России и Союзу. Процент лиц лишённых избирательных прав в городах и посёлках Смоленской губернии и Западной области всегда намного превышал процент лишенцев в сельских местностях. Резкое сокращение числа городских лишенцев на Смоленской земле произошло не в период с 1929 по 1931 гг., как в среднем по СССР, а несколько позже — с 1931 по 1934 гг.

    Объяснялось это особенностями социальной структуры местного городского населения. Значительную часть жителей небольших городов и посёлков Смоленской губернии, а затем Западной области составляли мелкие и средние кустари-ремесленники, и торговцы, т. е. представители «нетрудовых классов», подлежащие лишению избирательных прав. В 1926–1930 гг., в условиях ломки НЭПа, многие из них вынуждены были закрывать собственное производство или торговлю и переходить на работу в государственные структуры. Но получить избирательные права они могли лишь после пяти лет занятий «общественно-полезным трудом». Поэтому массовое восстановление городских лишенцев Западной области в правах голоса началось уже после «великого перелома».

    Смоленская деревня, в свою очередь, отличалась крепкими патриархальными устоями и развитыми общинными связями. Стремление власти лишить прав голоса того или иного зажиточного крестьянина встречало упорное сопротивление со стороны его односельчан. Нередко за сельских лишенцев вступались даже низовые органы власти и избирательные комиссии. С этим и связано то, что даже в разгар коллективизации процент сельских лишенцев в Западной области оставался сравнительно низким.

    В 1930-х гг. уменьшение количества лиц лишённых избирательных прав происходило в Западной области достаточно интенсивно, и процент лишенцев здесь оказался существенно ниже, чем в целом по республике и Союзу. Главными причинами этого стали массовое выселение раскулаченных за пределы области, а также восстановление в избирательных правах самостоятельных детей городских лишенцев.

    Глава II Лишенцы в системе социально-экономических отношений

    Изменение социального статуса гражданина, лишённого избирательных прав

    Лишение избирательных прав означало для конкретного человека не только устранение его от участия в выборах. Коренным образом менялся и его социальный статус, положение в системе социально-экономических отношений. Один из крупных специалистов в области советского строительства П. Зайцев писал: «Дело в том, что факт лишения того или иного гражданина избирательных прав является фактом определения, что данный гражданин по своему социальному положению, по своим действиям и деятельности, роду занятий и т. д. является враждебным советской власти элементом»[225]. Последствием такого подхода оказывалось то, что человек, становившийся лишенцем, вместе с правами голоса терял ещё целый ряд прав и льгот, которыми обладали остальные граждане. Как справедливо замечает М. С. Саламатова: «В обществе, где статус гражданина определялся не степенью образованности, не экономическим положением, а наличием политических и гражданских прав, принадлежность к „полноправным“ или „лишенцам“ играла решающую роль»[226].

    Ограничения касались практически всех сфер жизни лишенца — участия в общественной жизни, работы, службы в армии, социальных гарантий и льгот и т. д. Человек зачастую вместе с потерей избирательных прав терял перспективы служебного роста и надежды на реальное изменение своей жизни в лучшую сторону. Фактически лишенцы являлись в Советском государстве 1920-х — середины 1930-х гг. людьми «второго сорта», изгоями. Один из бывших лишенцев Ю. Елагин писал: «Категория „лишенцев“ среди советских граждан — это категория неполноценных граждан низшего разряда»[227]. Секретарь ВЦИК А. С. Киселев, рассуждая о необходимости более внимательного отношения к составлению списков граждан лишённых избирательных прав, признавал, что «даже временное пребывание на положении лишенца оказывается весьма тягостным для лиц, испытавших это состояние»[228].

    Первым ощутимым последствием лишением избирательных прав было устранение человека от активного участия в общественно-политической жизни. Лицам, утратившим права голоса, был закрыт путь в комсомол и в коммунистическую партию. Кроме того, уже первые инструкции о проведении выборов требовали от избирательных комиссий строго следить за тем, чтобы лица лишённые избирательных прав не принимали участия в перевыборных собраниях. Поскольку на собраниях часто обсуждались вопросы, касавшиеся хозяйственной, культурной, общественной жизни местного населения, давались наказы вновь избираемым депутатам, отсутствие на этих форумах рассматривалось многими лишенцами как реальное отлучение от жизни своей деревни, предприятия и т. д. Попытки граждан, лишённых избирательных прав на перевыборные собрания были достаточно распространённым явлением. Для борьбы с ним в первый уголовный кодекс РСФСР, разработанный весной 1922 г. было внесено особое положение. Статья 104 гласила: «Участие в выборах в Советы лица, не имеющего на то законного права, карается принудительными работами на срок не ниже трёх месяцев»[229]. Данное деяние при этом было отнесено к «преступлениям против порядка управления». Эта статья сохранялась во всех последующих редакциях уголовного кодекса, принятых до второй половины 1930-х гг.

    Постепенно, с начала 1920-х гг. лишенцам стали запрещать присутствовать не только на избирательных собраниях, но и на других значимых общественных мероприятиях. В 1927 г. гражданам лишенным избирательных прав было запрещено участвовать на общих собраниях (сходах) сельских жителей[230].

    Для многих лишенцев, исключение их из активной общественной жизни было тяжёлым ударом. Одним из распространённых мотивов в жалобах и ходатайствах о восстановлении в избирательных правах, является желание человека вместе с полноправными гражданами участвовать в избирательных собраниях и иных общественно-политических мероприятиях. Так, житель местечка Рудня Исаак Басин в жалобе, поданной в Смоленскую уездную избирательную комиссию в октябре 1925 г., писал о том, что он недавно стал совершеннолетним и ему «представилась возможность поднять свою честную руку за трудящихся, поднять ту руку, которая служит для тех же трудящихся с 14-ти летнего… возраста, не считаясь временем и здоровьем»[231]. Однако он утратил эту возможность, поскольку был лишен избирательных прав как сын предпринимателя.

    Несмотря на все запреты, лишенцы нередко пытались проникнуть на избирательные и иные собрания. Часто, в первые годы советской власти подобные попытки заканчивались серьёзными столкновениями. 25 сентября 1918 г. в Старинском волостном исполкоме Городокского уезда Западной области был созван волостной сход «для обсуждения нужд деревенской бедноты и взятия на учет хлеба». Кулаки, пришедшие на собрание «стали вести агитацию между собравшимися… гражданами, чтобы отказаться от избрания волостного комитета бедноты и от взятия на учёт хлеба». Представитель уездного исполкома и члены волостного исполкома предложили собравшимся «имеющим право участия в выборах перейти в другую комнату и предъявить свои мандаты от комитетов деревенской бедноты, дабы этим выяснить точное число имеющих право участвовать в выборах и лишить возможности принять участие в таковых кулаков». После этого кулаки «подняли шум и беспорядки и набросились на милиционера, пропускавшего бедняков в соседнюю комнату, обезоружили его и избили, а также избили делегированного агитатора и своих же членов исполкома. В тот же день об этих событиях узнали в уездном исполкоме, который дал предписание местным органам ЧК и милиции „немедленно выбыть в Старинскую волость, ликвидировать восстание кулаков и арестовать главарей и зачинщиков“»[232].

    Порой лишенцы попадали на избирательные собрания и даже принимали участие в голосовании, пользуясь слабым контролем со стороны властей, а также из-за неразберихи возникавшей, когда менялся порядок организации выборов, после издания очередной инструкции. Как сообщалось в сводке ОГПУ о состоянии Смоленской губернии на 30 ноября 1925 г.: «имело место и то, что благодаря проведению выборов, с разбивкой избирательных участков на мелкие пункты, с целью приближения к населению, а отсюда — благодаря слабого наблюдения избирательных Комиссий, в выборах принимали участие и лица лишенные избирательных прав»[233].

    Для того, чтобы попасть на выборное собрание лишенцы шли порой на самые разнообразные ухищрения. Так в перевыборную кампанию 1928–29 гг. в одной из деревень Кудрявцевского сельсовета Торопецкого района Западной области «лишенец Байков со всей семьей упорно не хотели оставить избирательное собрание, и в результате Байков не вышел, а залез на печку и, притаившись, остался на собрании до конца»[234]. Иногда, проникнув на собрание, лица лишённые права голоса вели себя достаточно активно, требуя возвращения утраченных прав или пытаясь высказаться по тем или иным вопросам. Такие действия не всегда заканчивались мирно. В кампанию 1928–29 гг. в том же Кудрявцевском сельсовете Торопецкого района произошёл следующий инцидент: «В Рокотовский избирательный участок явился лишенец Веселов (д. Маслово) и стал требовать предоставления ему голоса, последнему было отказано, на основании Конституции и предложено удалиться с собрания, но Веселов этому не подчинился и заявил, что тогда он разгонит собрание, делая при этом вид, что у него в кармане „наган“: угрожал Уполномоченному Райизбиркома. Веселов был арестован и доставлен в распоряжение Уполномоченного ОГПУ»[235]. В директивных материалах, посвященных организации перевыборов советов Западной области в 1934 г., отмечалось: «Надо добиться того, чтобы на отчётные и избирательные собрания Советов не пролез ни один лишенец»[236].

    Ограничения в общественной жизни для лишенцев не исчерпывались только запретом на участие в собраниях. Человек, лишаемый избирательных прав, изгонялся из любых общественных организаций. Таким лицам запрещалось состоять в профсоюзах. Это положение существовало с первых месяцев советской власти, но окончательно было сформулировано и закреплено в конце 1920-х гг. Специальное разъяснение ВЦСПС от 14 марта 1929 г., посвященное данному вопросу гласило: «Лица, лишенные избирательных прав сохраняют союзное членство в течение одного года с момента лишения их прав, если они возбудили ходатайство о восстановлении их в избирательных правах… В случае разрешения вопроса о лишении их избирательных прав последней инстанцией (ЦИК Союзной Республики) до истечения годичного срока лишенные избирательных прав после этого исключаются из членов союза»[237].

    Лишение избирательных прав влекло за собой часто не только исключение из профсоюза, но и фактический запрет на участие в любых общественных объединениях, таких как добровольные пожарные общества, спортивные клубы, охотничьи организации и т. д. До второй половины 1920-х гг. советское законодательство не связывало членство гражданина в тех или иных общественных организациях с наличием у него избирательных прав. Впервые этот мотив прозвучал в «Положении об обществах и союзах, не преследующих целей извлечения прибыли», утвержденном ВЦИК и СНК РСФСР 5 февраля 1928 г. По нему выборные должности в обществах и союзах могли занимать только лица обладающие избирательными правами[238]. Это установление было сохранено и в новой редакции «Положения о добровольных обществах» от 30 августа 1930 г.[239]. 10 июля 1932 г. ВЦИК и СНК РСФСР утвердили третье по счёту «Положение о добровольных обществах и союзах». По нему лишенцам вообще закрывался доступ в любые добровольные общества и союзы. Теперь не только руководители, но и рядовые члены подобных организаций должны были обладать избирательными правами[240].

    Многие лишенцы особенно из числа молодёжи очень тяжело переживали подобные ограничения, что иногда находило отражение в их заявлениях о восстановлении в избирательных правах. Так, жители города Ельни, братья Драбовы Николай, Алексей, Борис и Александр, лишённые прав голоса летом 1925 г. за принадлежность к семье частного торговца в своём обращении в уездный исполком писали: «Мы как молодое поколение с рвением стремились бы участвовать в общественной работе, но, не имея права голоса, мы не можем быть членами профессионального союза, брат Николай с 1918 г. был членом союза совработников, но месяц тому назад убыл из последнего»[241]. Как свидетельствовал корреспондент «Рабочего пути», в феврале 1927 г. один из жителей Смоленска, обнаружив свою фамилию в списке лишенцев воскликнул в сердцах: «Того и жди, что и с профсоюза выпрут. Пропала теперь моя головушка!»[242]. В январе 1930 г. в г. Новозыбков был обнаружен подпольный кожевенный завод. Его владелец — Карпов, так объяснил, почему он не стал легализовывать своё производство: «Если бы я взял патент, мог бы потерять право голоса, а вместе с тем и профсоюзный билет»[243].

    Тем не менее, многие лишенцы всё-таки вступали в профсоюз и общественные организации и даже добивались в них высокого положения. В ходе чистки ячеек Осоавиахима в начале 1930 г., выяснилось например, что в ячейку при колхозе «Путь к коммунизму» Руднянского района «пролезли чужаки Иванов М. — сын лишенца, Трындиков Д. — религиозник, Гурко Д. — сын кулака»[244].

    До начала 1930-х гг. немало лишенцев состояло в различных религиозных объединениях, многие даже занимали в них руководящие посты. Однако в ходе «великого перелома» власть предприняла шаги по «социальному очищению» религиозных организаций. 1 февраля 1930 г. ЦИК и СНК СССР приняли постановление «О борьбе с контрреволюционными элементами в руководящих органах религиозных объединений». Оно предписывало местным властям организовать перерегистрацию данных объединений. При этом из них следовало исключить кулаков, лишенцев и других лиц «враждебных советской власти». Если такие лица оказывались в руководящих органах «предлагалось отказывать религиозным объединениям в регистрации»[245].

    Для деревенских лишенцев существенным ограничением являлся запрет на занятие должности сельского исполнителя. Институт сельских исполнителей был введён декретом ВЦИК и СНК РСФСР от 27 марта 1924 г. «в целях успешного и своевременного выполнения сельскими советами заданий по охране общественного порядка личной и имущественной безопасности граждан, по благоустройству и развитию общественной самодеятельности». Сельские исполнители должны были заниматься охраной правопорядка на территории своих сельсоветов и исполнять различные поручения местной власти. Они назначались сельсоветами из числа местного крестьянства в порядке очереди на срок до двух месяцев. При этом кандидаты в сельские исполнители должны был быть «не лишены избирательных прав по статье 65 Конституции РСФСР»[246]. Эта норма была подтверждена и в последующих постановлениях ВЦИК и СНК РСФСР «О сельских исполнителях» от 10 мая 1932 г. и от 20 марта 1936 г. соответственно[247].

    Серьёзным ущемлением прав лишенцев являлся запрет на службу в Красной Армии. Вопрос о допуске на военную службу представителей «эксплуататорских классов» активно обсуждался в период формирования вооружённых сил Советской республики. 20 июля 1918 г. СНК принял декрет «О призыве в тыловое ополчение лиц, не подлежащих призыву в Красную Армию». В качестве приложения в нём было и «положение о правилах регистрации населения на предмет зачисления в тыловое ополчение». Перечень лиц, которые не могли проходить военную службу на общих основаниях, содержавшийся в нём фактически совпадал с реестром лиц, лишаемых избирательных прав по 65-ой статье Конституции (кроме осуждённых и умалишённых). Составлением списков граждан, призываемых в тыловое ополчение, занимались местные Советы. В ополчение призывались лица, не имеющие прав голоса в возрасте от 18 до 45 лет. Из их числа затем формировались рабочие части, которые использовались на разнообразных тяжёлых работах: при рытье окопов и траншей, строительстве дорог, заготовке леса. Согласно «Положению о тыловом ополчении» ополченцы не могли быть назначены «на все командные должности, до командиров отделений включительно, а также на должности комиссаров и инструкторов». Кроме того, тыловые ополченцы в отличие от солдат Красной Армии, должны были платить за получаемое продуктовое и вещевое довольствие. Впрочем, если призывники могли доказать, «что лишены возможности оплачивать довольствие» оно предоставлялось им бесплатно[248].

    В рамках военной реформы 1924–25 гг. в основы системы комплектования и функционирования тылового ополчения были внесены изменения. Декрет ЦИК и СНК СССР от 14 марта 1924 г. «О порядке зачисления граждан в команды обслуживания», вводил новые правила организации частей тылового ополчения[249]. Отныне составлением списков лиц, призываемых в тыловое ополчение (команды обслуживания) занимались местные призывные комиссии «с участием представителя местного органа Объединённого государственного политического управления». В основу списков клались «имеющиеся в уездных управлениях милиции и в административных отделах губернских исполнительных комитетов данные о гражданах, не пользующихся избирательными правами, и имеющиеся в означенных учреждениях, а также в органах Объединенного государственного политического управления сведения о гражданах, не могущих быть допущенными в ряды Красной Армии по враждебности к советской власти». Данные списки представлялись призывными комиссиями на утверждение президиумов местных исполкомов. При этом лица, включенные в списки, могли обжаловать действия призывной комиссии и потребовать своего призыва на действительную военную службу. Поскольку жалобы в абсолютном большинстве подавались совершеннолетними детьми лишенцев, они рассматривались чаще всего в связи с вопросами предоставления избирательных прав тем или иным гражданам.

    Постановление ЦИК и СНК СССР от 6 ноября 1925 г. вводило особый военный налог. Его платили граждане, которые подлежали призыву в команды обслуживания, но не могли служить по состоянию здоровья, а также те, кто состоял в командах обслуживания не при кадровых, а при территориальных военных частях[250]. В дальнейшем круг лиц, плативших военных налог был существенно расширен. Согласно постановлению ЦИК и СНК СССР от 13 января 1930 г. «специальным военным налогом» в мирное время облагались все граждане, зачисленные в тыловое ополчение. Он взимался ежегодно «с того окладного года, в течение которого гражданин зачислен в тыловое ополчение, до того окладного года включительно, в течение которого ему исполнится 27 лет». В дальнейшем военный налог взимался ещё два раза — по достижении гражданином 33 и 39 лет соответственно[251].

    25 января 1932 года было выпущено постановление СНК СССР, которое опять изменило порядок взимания специального военного налога. Теперь тылоополченцы, «которые в течение того времени, когда их сверстники трудящиеся служили в армии, не привлекались „вовсе к работам, установленным для них вместо военной службы“ или привлекались „на срок менее трех лет“, уплачивали налог „в течение одного года за каждые неотработанные полгода“»[252].

    По закону «Об обязательной военной службе» от 8 августа 1928 г. лица, призываемые в тыловое ополчение, получали вместо обычных военно-учётных документов так называемый «белый билет» — справку на бланке белого цвета, свидетельствующую, что данный гражданин по своей социальной принадлежности может служить только в тыловом ополчении[253]. Каждый молодой человек призывного возраста обязан был заполнять особую «справку призывника», на основании которой в дальнейшем решался вопрос о месте прохождения им военной службы. Среди прочего в справке необходимо было указать «кто из семьи или родственников лишен избирательных прав, когда и за что», а также «какую имеет связь призывник с лишенцами, раскулаченными или чуждым элементом, и в чём она выражается»[254]. В период форсированной индустриализации служащие тыловые ополченцы активно использовались «на тяжёлых физических работах с фиксированным — 2–3 года сроком повинности, после чего получали формальную возможность восстановления в правах»[255].

    Наличие избирательных прав и право на действительную службу были столь тесно связаны, что иногда лишение прав голоса следовало вслед за изгнанием из армии. В январе 1927 г. в Смоленскую городскую избирательную комиссию поступило отношение территориального управления частей Красной армии «по вопросу о зачислении в тылополчение гражданина Клебанова Генриха Берковича, как административно высланного». Рассмотрев этот документ на своём заседании 26 января, комиссия вынесла следующее постановление: «Гражданина Клебанова Генриха Берковича как административно высланного лишить избирательных прав»[256].

    Если член семьи, главу которой лишали избирательных прав, находился на действительной военной службе в момент лишения, он, как правило, исключался из рядов красноармейцев, по представлению местных органов власти. В январе 1933 г. житель деревни Пречистое Тёмкинского района Глебов подал жалобу в райисполком на неправильное обложение его хозяйства индивидуальным налогом. Президиум райисполкома, рассмотрев жалобу на своём заседании 31 января 1933 г., признал справедливость обложения Глебова индивидуальным налогом, как кулака, а также постановил лишить его избирательных прав и «ходатайствовать перед командованием полка об отзыве… из Красной армии сына Глебова, находящегося в терчасти»[257].

    Многие молодые лишенцы воспринимали очень остро запрет на прохождение действительной военной службы. Часто именно это обстоятельство становилось доминирующим при возбуждении ходатайства о восстановлении в избирательных правах. Характерным примером может служить заявление жителя Ельни И. С. Карасёва, направленное им в октябре 1925 г. в Смоленскую губернскую избирательную комиссию. В нём говорилось: «При составлении в нынешнем году списков лиц лишенных избирательных права по городу Ельне я включен в таковой как сын торговца, одновременно я как родившийся в 1903 г. подлежу призыву на военную службу в ряды Красной Армии и на основании того, что я лишён избирательного права постановлением Уездного Исполнительного комитета зачислен для несения службы в тыловом ополчении»[258]. Далее Карасёв указывал, что не состоит на иждивении своего отца, а, начиная с 1918 г. работал в различных организациях «гражданского и военного ведомства». Также он занимался и общественной деятельностью, являясь членом различных добровольных организаций, в том числе Общества друзей воздушного флота. На основании всего изложенного Карасёв просил восстановить его в избирательных правах и исключить из списков тылоополченцев. Тем не менее, губернская избирательная комиссия сочла его доводы неубедительными и не восстановила Карасёва в избирательных правах, и соответственно он должен был отбывать воинскую повинность в рядах команды обслуживания.

    Но существовало и явление обратного порядка. Некоторые граждане наоборот стремились документально зафиксировать факт лишения их избирательных прав, чтобы не идти на действительную военную службу.

    Корреспондент «Рабочего пути» отмечал, в январе 1927 г., что в помещении городской избирательной комиссии встречались люди «с радостной улыбкой на лице требующие справочки о том… что они лишены избирательных категорий». Как правило, это были «нэпманы и их сынки, бывшие служители культов» и бывшие сотрудники полиции. Справки им нужны были «на предмет избежания зачисления в Красную Армию, и определения в тыловые кадры». Во всеуслышание об этом не говорилось, но как заметил корреспондент «„соль“ нашего города… в „кулуарах“ комиссии, делясь между собой впечатлениями, неосторожно шепотком передаёт об этом друг другу»[259].

    Зависимость действительной военной службы граждан от наличия у них избирательных прав имела и обратную направленность. Иногда свидетельство о добросовестной службе в частях Красной армии становилось решающим обстоятельством при восстановлении человека в избирательных правах. В марте 1927 г. в Смоленскую городскую избирательную комиссию с заявлением о неправильном занесении его в списки лиц, лишенных права голоса обратился военнослужащий А. И. Адамович. Рассмотрев его обращение на своём заседании 22 марта, комиссия постановила: «Ввиду того, что Адамович, как видно из представленного им удостоверения 2-го полка бронепоездов от 30 октября 1926 г… состоит на действительной военной службе в переменном составе — из списка лиц лишённых избирательных прав его исключить, как ошибочно внесенного»[260].

    Несмотря на все ограничения, сыновьям лишенцев нередко удавалось, скрыв своё происхождение и связь с родителями поступить на действительную военную службу В целях выявления подобных случаев организовывались регулярные «чистки» армии. Так, «16 июля 1928 г. РВС СССР издал секретную директиву за № 065652/сс, предписывающую „изъять из армии классово-чуждые и социально-опасные элементы“. Изъятию подлежали: социально-чуждые по происхождению, зарекомендовавшие себя с отрицательной стороны по службе, дети лишенцев»[261].

    Подобные чистки часто приводили к драматическим последствиям, и становились причинами настоящих трагедий. Примером могут служить события, разыгравшиеся в Перелучском сельсовете Локнянского района Великолукского округа Западной области осенью 1929 г. В сентябре 1929 г. колхозный активист Г. Андреев был призван на лагерные сборы в военную часть. Там он встретил И. Тарасова, жителя того же района, сына кулака лишенного избирательных прав «за эксплуатацию батраков, за скупку и перепродажу большими партиями рогатого скота». И когда на Андреева «возложили работу по выявлению социального состава военнослужащих его роты», он «разоблачил Тарасова как классово чуждый элемент, не имеющий права служить в рядах Красной Армии». В результате «приказом по полку от 13 сентября Тарасов был исключён из списков и уволен». Вскоре после своего возвращения на родину он вместе с группой других лишенцев организовал убийство Андреева во время спектакля, посвященного дню Октябрьской революции[262].

    Лица, лишённые избирательных прав были ограничены и в возможностях получения образования. В первые годы советской власти ещё не существовало запретов на поступление в вузы для лиц лишённых избирательных прав. Но в 1921 г. был установлен «классовый принцип» приёма. Абитуриенты должны были соответствовать требованиям «социального отбора». Как отмечает С. В. Волков: «Наиболее последовательно в масштабе всей страны „классовые приемы“ проводились с 1922 г.»[263]. Поэтому среди прочих документов им предписывалось предъявлять в приёмную комиссию справку «о нелишении избирательных прав» их самих и их родителей. С 1930 г. в анкетах, заполняемых при поступлении в вузы, появился пункт следующего содержания: «Под личную ответственность поступающий в ВУЗ должен указать о нелишении избирательных прав, как его самого, так и членов его семьи»[264].

    Студенты сумевшие скрыть свою принадлежность к семье лишенцев при поступлении могли быть отчислены во время очередной «чистки» вуза от «социально-чуждых» элементов. Такие чистки проводились в конце 1920-х — начале 1930-х гг. достаточно регулярно. При этом, нередко сведения о «нетрудовом» происхождении тех или иных студентов в органы власти и руководство вузов поступали от их односельчан или соседей. В феврале 1929 г. житель деревни Чучелово Прокоп Никитин направил в Переснянский волисполком жалобу на жителей деревни Труханово братьев Николая и Ивана Григорьевых, лишенных избирательных прав за эксплуатацию наемного труда. В ней он, в частности, писал: «И ещё сообщаю о том, что Григорьев Николай сделал фиктивный раздел с своим сыном Петром Григорьевым. Но и хозяйство Николая и Петра Григорьевых в настоящее время юридически неделимо. А сын его Петр обходом советских органов пролез в Смоленский университет педагогики. Каковой не должен быть в университете, потому что они являются вечные эксплуататоры бедноты. Поэтому прошу обратить внимание на таковое обстоятельство, которое выявлено в Григорьевых, а также учащийся сын Григорьевых получает стипендию по своему фиктивному разделу. Прошу фракцию ВИКа в скором времени разобрать это дело и выкурить такового из педфака»[265].

    Но некоторые из студентов отчисленные из-за отсутствия прав голоса у них самих или и у их родителей возвращались на учебу. Для своего восстановления им приходилось доказывать, что они либо не поддерживают связи со своими родителями, либо что их родители умерли, либо что их родители или близкие родственники сменил род деятельности, и благодаря этому перешли в разряд «трудовых» сословий. Учитывалась также активная общественная деятельность и «правильные» политические взгляды студента. В приказе правления Смоленского университета от 18 марта 1930 г. в частности говорилось: «Восстановить в правах студентов Байдалину З. А. 2-го курса естественного отделения педфака, принимая во внимание, что её отец (служитель культа) умер за 12 лет до её поступления в университет, и в настоящее время студентка не лишена избирательных прав. За скрытие социального происхождения при поступлении — объявить Байдалиной строгий выговор. Предложить т. Байдалиной принять активное участие в общественной работе по заданиям студорганизаций»[266].

    Только в конце 1935 г. ЦИК СССР отменил все «установленные при допущении к испытаниям и при приёме в высшие учебные заведения и техникумы ограничения, связанные с социальным происхождением»[267].

    Законодательство 1920–30-х гг. не запрещало напрямую принимать в средние и начальные школы детей лишенцев. Тем не менее, обычной практикой в их отношении уже в первые годы советской власти было «ограничение — в связи с нехваткой мест — права учиться в школах»[268]. К концу 1920-х гг. вопрос о получении детьми лишенцев среднего образования начал подниматься всё более активно. Некоторые местные активисты предлагали изгонять из школ тех учеников, чьи родители были лишены избирательных прав. Так, учитель Мощинковской волости Смоленского уезда Н. М. Гусев, обращаясь в своём заявлении к Президиуму уездного съезда Советов, состоявшемся в апреле 1929 г. писал: «При приёме в школу мы не должны принимать чуждых нам элементов, но если мы видим, когда ученик находится в последних классах школы повышенного типа; но у него отец дъячёк, если всё это известно, не скрыто, и есть свободные места, то он может окончить школу. Если в школе находятся дети лишенцев, торговцев и попов, но они скрывали свое социальное положение, таких нужно исключить»[269]. Подобные настроения нашли своё частичное отражение в постановлении Оргбюро ЦК ВКП (б) по Западной области от 5 апреля 1929 г. Оно допускало «исключение из школ II ступени по социальному признаку в отношении переростков, лично лишенных избирательных прав»[270]. Сходные ограничения для учеников, чьи родители были лишены избирательных прав, вводились и в других областях и краях. Это привело к тому, что 27 апреля 1929 г. СНК РСФСР принял постановление «запрещающее исключать из школ детей лишенцев»[271].

    К началу 1930 г. в школах второй ступени Западной области обучалось 22 647 человек, из них 524 или 2,4 % были детьми лишенцев[272]. Таким образом, количество школьников, происходивших из подобных семей лиц лишённых прав голоса, было невелико. Тем не менее, в некоторых школах второй ступени было много «социально чуждых». Наибольшей «засорённостью» отличалась Почепская школа Клинцовского округа. В ней в начале 1930 г. было «батраков — 1, бедняков — 2, а детей лишенцев, чужаков — 89»[273]. В школах Износковского района ещё в 1929 г. дети лишенцев — «попов, кулаков и прочей нечисти» составляли 5 % от общего числа учащихся[274].

    В феврале 1930 г. постановлением президиума Западного облисполкома была введена плата за обучение в средних и начальных учебных заведениях. При этом если в городах за образование своих детей должны были платить все граждане, то на селе плата за обучение устанавливалась «лишь для лиц, живущих на нетрудовой доход (занимающихся торговлей или владеющих промышленными предприятиями), а также тех лиц, занимающихся сельским хозяйством или промыслами, которые лишены избирательных прав, и служителей религиозных культов»[275].

    Некоторое облегчение учащимся лишенцам принесло постановление ЦИК от 26 февраля 1930 г. Оно запрещало исключать детей лишенцев из школ или не принимать их в дошкольные начальные и средние учебные заведения, взимать с них повышенную плату за обучение[276]. В постановлении ЦИК СССР от 22 марта о борьбе с нарушениями избирательного законодательства также предлагалось ликвидировать практику исключения детей лишенцев из школ[277]. Эти меры были восприняты многими гражданами как явное свидетельство либерализации политического режима. Известный писатель М. М. Пришвин записал в своём дневнике 2 марта 1930 г.: «Вчера было напечатано распоряжение о том, чтобы в средних школах не мучили детей лишенцев за их лишенство. Так резко выделялись эти строки среди человеконенавистнических, что все это заметили, и все об этом говорили»[278]. Но уже вскоре, как отмечает Ш. Фицпатрик, «наркоматы просвещения России и Украины обнаружили, что местные власти просто-напросто игнорируют их инструкции, запрещающие проводить чистки в школах»[279]. В ходе этих чисток из школ по прежнему в первую очередь изгонялись дети граждан, лишенных избирательных прав.

    Лишение избирательных прав для городского жителя, влекло за собой ряд существенных бытовых ограничений. В первую очередь это касалось жилищных условий. В эпоху военного коммунизма регулярно проводились кампании по выселению «паразитических и эксплуататорских элементов» из их жилищ. Под это определение чаще всего подпадали представители буржуазии, бывшие чиновники и священнослужители, которые не имели избирательных прав по Конституции. Тем не менее, отсутствие у человека права голоса само по себе ещё не было определяющим фактором при решении вопроса о правомерности обладания им данной жилплощадью. Основы советской жилищной политикой сложились к середине 1920-х гг. В постановлении ЦИК СССР «О жилищной кооперации» от 19 августа 1924 г. указывалось, что членами жилищно-арендных кооперативных товариществ, рабочих и общегражданских жилищно-строительных кооперативных товариществ могут быть только граждане обладающие избирательными правами. При этом утрата таковых прав автоматически влекла за собой «выбытие из состава товарищества». Арендно-кооперативному товариществу предоставлялось право пользоваться всей площадью домовладения, в границах которого оно было создано. Оговаривалось, что «остающаяся за распределением между членами жилищного товарищества часть жилой площади, а также нежилая площадь, могут сдаваться лицам, не имеющим права быть членами жилищного товарищества» т. е. лишенцам. Члены рабочего жилищно-строительного кооперативного товарищества, в случае лишения их избирательных прав, вслед за изгнанием их из товарищества утрачивали и «права на занимаемые ими помещения». Деньги, которые они ранее вносили в счёт пая, подлежали «возвращению за вычетом части, падающей на амортизацию находившейся в их пользовании площади». Жилищно-кооперативные товарищества всех видов могли объединяться в единые городские и губернские союзы жилищной кооперации. Органами управления союзов являлись собрания уполномоченных. Занимать эту должность могли только граждане, обладающие избирательными правами[280].

    Наступление на жилищные условия лишенцев продолжалось во второй половине 1920-х гг. По постановлению ВЦИК и СНК РСФСР от 1 августа 1927 г. все граждане получали право на «самоуплотнение». В соответствии с ним владельцы или съёмщики жилья могли вселить на излишки своей площади любого человека. Излишками считалась площадь, превышавшая санитарную норму — 8 кв. м. на одного человека. Вселившийся жилец получал право на занимаемую им площадь. Данное право необходимо было реализовать в течение трёх недель. Затем вопрос о «самоуплотнении» передавался на разрешение домоуправлению. Кроме того, он находился под постоянным контролем со стороны районных советов и органов милиции. Как отмечает Н. Б. Лебина, исследовавшая советскую жилищную политику 1920–30-х гг.: «„самоуплотнению“ в первую очередь подверглась категория „лишенцев“»[281]. В апреле 1929 г. ВЦИК и СНК РСФСР приняли постановление об ограничении проживания в муниципальных и национализированных домах и о выселении бывших домовладельцев из этих домов. К середине лета 1929 г. «людям подлежащим выселению представители домоуправлений вручили извещения о необходимости освободить жилую площадь. В случае отказа подчиниться постановлению выселение происходило административным путём»[282]. При проведении выселения решающим фактором являлось, то, что гражданин был лишён избирательных прав за торговлю, эксплуатацию наемного труда, нетрудовые доходы или за принадлежность к духовному сословию. Определенные надежды у лишенцев, изгоняемых из жилья, вызвало постановление ЦИК СССР от 22 марта 1930 г., в котором местным властям предлагалось среди прочего прекратить выселение граждан, не имеющих права голоса из квартир[283].10 апреля 1930 г. подобное же постановление принял и Президиум ВЦИК[284].

    24 апреля 1930 г. НКВД РСФСР выпустил циркуляр «О недопустимости установления специальных ограничений, не предусмотренных законодательством, в отношении лиц, лишенных избирательных прав». В нем говорилось о том, что «в НКВД РСФСР поступают сведения о мероприятиях, проводимых местными органами в отношении лиц, лишенных избирательных прав, и их семей, которые проводятся с нарушением существующего законодательства лишь по признаку лишения избирательных прав». В частности «вопреки существующему законодательству о выселении нетрудового элемента из домов муниципального фонда, ограничивающего выселение лишь категорией лиц, имеющих определенный размер дохода, производится выселение всех лиц, лишенных избирательных прав. Наряду с этим, помимо административного выселения лишенцев из домов муниципального фонда, возбуждаются иски о выселении в судебном порядке, причем взята такая установка в этом вопросе, чтобы выселить всех лиц, лишенных избирательных прав». Было отмечено, что «в ряде мест местными органами производится муниципализация строений, являющихся собственностью лишенцев, причем муниципализация производится лишь в силу того, что строения эти принадлежат лицам, лишенным избирательных прав». Кроме того «имеют место… случаи расторжения договоров застройки с лицами, лишенными избирательных прав, по мотивам принадлежности застройщика к категории лишенцев, а также устанавливается запрещение продажи домов, являющихся собственностью лишенцев». В циркуляре указывалось, что «подобные действия местных органов являются совершенно недопустимыми, так как выселение из домов муниципального фонда лиц, лишенных избирательных прав, муниципализация принадлежащих им строений и расторжение договоров застройки могут производиться лишь на общих основаниях, установленных соответствующими законами, или в случаях нарушения заключенных договоров». Упоминалось о том, что «никакие дополнительные ограничения для лиц, лишенных избирательных прав, местными органами устанавливаться не могут». Признавалось неправильным явлением «массовое предъявление судебных исков о выселении из домов муниципального фонда лиц, лишенных избирательных прав, так как в существующем законодательстве отсутствует запрещение проживания в домах муниципального фонда лицам, лишенным избирательных прав». Подчеркивалось, что «не может иметь место установление специальных ограничений и в отношении отчуждения строений, являющихся собственностью лишенцев, кроме тех ограничений, которые установлены ст. 182 Гражданского кодекса РСФСР, 1930 г.». НКВД предлагал, «во исполнение постановления Президиума ВЦИК от 10.04.1930 г. прекратить всякие действия, а также отменить постановления, циркуляры и распоряжения, установленные только по признаку лишения избирательных прав и не предусмотренные действующим законодательством». Проведение данного циркуляра в жизнь возлагалось «на личную ответственность заведующих коммунальными отделами (управлениями)»[285].

    В циркуляре ВЦИК от 20 июня 1930 г., посвященном борьбе с нарушениями законодательства о культах содержалось требование «не допускать лишения служителей культа жилплощади в муниципализированных зданиях… лишение избирательных прав не может служить основанием к выселению»[286]. Тем не менее, выселения лишенцев продолжались вплоть до середины 1930-х гг. Нередко это было связано с изгнанием человека с работы из-за лишения прав голоса. Н. Б. Лебина указывает, что когда «в 1931 по стране прокатилась новая волна чисток служащих, уволенные автоматически подлежали выселению из квартир»[287].

    Некоторые из лишенцев пытались отстоять свое право на жилище в суде, однако такие дела часто решались не в их пользу. Вот типичный пример. 22 июля 1935 г. президиум Западного областного суда рассмотрел протест председателя облсуда на решение народного суда Клетнянского района по делу Меера Барклайда. В свое время Барклайд продал свой дом районному отделению НКВД, при этом оно «не взяло на себя обязательство по договору о предоставлении квартиры в этом доме или в другом месте Барклайду». Вскоре НКВД обменялся домами с Соломоном Рухманом, отдав ему бывший дом Барклайда. Последний подал иск в районный суд о возвращении дома ему, но суд отказал в удовлетворении иска. По жалобе Барклайда его дело рассматривала контрольная комиссия областного суда, которая отменила решение районного народного суда. По её определению Барклайд был «вселен в квартиру к Рухману». Теперь уже со стороны Рухмана был направлен иск в президиум областного суда. По итогам рассмотрения данного дела президиум принял решение, в котором говорилось, что «по докладной записке нарсудьи Клетнянского района Барклайд, как бывший лесопромышленник лишен избирательных прав». В связи с этим предписывалось оставить «в силе решение нарсуда об отказе Барклайду Мееру о вселении его в квартиру в доме, принадлежащем Рухману Соломону»[288].

    Граждане, лишенные избирательных прав согласно кодексу законов о браке, семье и опеке теряли право на осуществление в юридическом порядке усыновления и опеки[289].

    Одним из последних по времени серьёзных ударов по лишенцам стало введение паспортной системы. В «Положении о паспортах», введенном постановлением ЦИК и СНК СССР от 27 декабря 1932 г. не говорилось напрямую о том, что они не должны вручаться лицам лишенным избирательных прав[290]. Но поскольку главной целью паспортизации и системы прописки была объявлена очистка городов и крупных строек пятилетки от «классово чуждых и пролетариату и деклассированных людей», то «местные должностные лица, как правило, автоматически отказывали в выдаче паспортов лишенцам, членам их семей»[291].

    Граждане, лишённые избирательных прав, брались под особый надзор правоохранительными органами в т. н. «режимных местностях», т. е. в крупных городах, приграничных зонах и промышленных районах. Циркуляр Главного управления рабоче-крестьянской милиции от 25 апреля 1935 г. разрешал начальникам УНКВД и Управлений милиции «выселять из режимной местности лишенцев и лиц, не занятых общественно-полезным трудом, хотя бы они и являлись местными уроженцами… при наличии компрометирующих данных, свидетельствующих о социальной опасности в данное время (антисоветская или антиобщественная деятельность или подозрительное поведение) того или иного лица»[292].

    Помимо установленных законом ограничений, лишенцы подвергались самым разнообразным притеснениям в повседневной жизни. Их инициаторами являлись представители местного начальства или правоохранительных органов. Свидетельством подобного отношения к лишенцам может служить следующий эпизод. В октябре 1930 г. в Западный облисполком обратился крестьянин села Мойлово Хвостовичского района Брянского округа К. А. Аксёнов с жалобой на работника ОГПУ, отобравшего у него ружьё. На соответствующий запрос исполкома районный отдел ОГПУ направил ответ следующего содержания: «Сообщается, что охотничье ружьё у грна с. Мойлово Аксёнова К. А. было изъято Уполномоченным ОГПУ по Хвастовическому району, как у лишенца»[293].

    Лишение избирательных прав оказывалось нередко основанием для дальнейших репрессивных действий в отношении того или иного гражданина. Наиболее серьёзные кампании репрессий против лишенцев были предприняты в период «великого перелома» 1929–1930 гг. Чаще всего их организаторами оказывались местные партийные и советские органы, а также командование красноармейских частей. Обычной практикой в этот период стали конфискации имущества, отправка на принудительные работы, выселения за пределы населённого пункта и даже области, которые следовали непосредственно за лишением гражданина избирательных прав.

    Типичной в этом отношении является судьба семьи Мельниковых — жителей деревни Ляхово Кардымовского района. 13 ноября 1929 г. все взрослые члены этой семьи были лишены избирательных прав как владельцы коммерческого предприятия (мельницы). На следующий день у Мельниковых было конфисковано имущество и было «предложено выселится за пределы области в трёхдневный срок». Знакомый семьи, старый большевик К. Д. Савченко в письме, написанном 17 марта 1930 г. на имя председателя Западного облисполкома А. Я. Шелехеса, так описывал дальнейшую судьбу Мельниковых: «…семья лишена избирательных прав, а имущество конфисковано всё до нитки. Мужчины отправлены на принудработы на ст. Дурово, женщины с детьми выброшены на улицу… Конфискация происходила в несколько приёмов, и большую часть вещей забрали без всякой описи и без всяких расписок… Конфискованный дом обезображен, обшивка ободрана, баня тоже обезображена, сломана печь, котёл выломан и свезён в другое место, валяется на улице никому не нужный… Одежда отобрана почти до рубашки»[294].

    Иногда преследования лишенцев на местах разворачивались в весьма крупных масштабах и приводили к серьёзным последствиям для их организаторов. Большой общественно-политический резонанс получило в начале 1930 г. так называемое «медынское дело». В конце января 1930 г. партийные и советские органы власти города Медынь Западной области приняли решение о проведении «раскулачивания торговцев и лишенцев города». В этой акции самое активное участие приняли командование и личный состав 243-го стрелкового полка 81-ой дивизии, расквартированного в Медыни. Перед началом операции представители местной власти, выступая на митинге в полку, заявили, что у «раскулачиваемых» нужно «брать всё, оставить четыре стены и одежду, чтобы прикрыть нагое тело»[295]. По данным на февраль 1929 г. в Медыни проживал 2 091 человек старше 18 лет, и из них лишено избирательных прав было 330 человек. Абсолютное большинство из них были лишены прав голоса за торговлю — 162 человека. Достаточно многочисленной была и категория членов семей лиц лишённых избирательных прав, находящихся на их иждивении — 99 человек[296]. 28–31 января 1930 г. специальные бригады, составленные из работников советов, наиболее активных коммунистов и красноармейцев занимались экспроприацией имущества медынских лишенцев. Многие были изгнаны из собственных домов. Всё что, конфисковывалось, сваливалось во дворе казарм полка. Впоследствии изъятое имущество было частично разворовано младшим комсоставом и рядовыми бойцами. Всего от этих действий пострадало более 80 человек. Известия о событиях в Медыни и жалобы пострадавших быстро достигли областных и центральных органов власти. Уже в феврале-марте 1930 г. было предпринято строгое расследование произошедшего. Особое внимание уделялось участию в акции 243-го полка. Следствие по данному вопросу велось под личным контролем наркома обороны К. Е. Ворошилова. В его ходе выяснилось, в частности, что полк был привлечен к проведению «раскулачивания» без ведома и разрешения вышестоящего командования. Командующий полком и ряд офицеров были сняты со своих должностей и понижены в званиях. Некоторые из непосредственных участников акции — исключены из партии или комсомола и изгнаны из армии. «Медынское дело» часто упоминалось в местной и центральной прессе, в выступлениях некоторых руководителей как «безобразие, за которое надо арестовывать и отдавать под суд», как яркий пример перегибов при проведении коллективизации[297].

    Мероприятия по «раскулачиванию и экспроприации» лишенцев имели место и в других населённых пунктах Западной области. В середине февраля 1930 г. подобная акция была организована в посёлке Издешково Вяземского округа. О том, как она проходила рассказала в своём письме-жалобе во ВЦИК одна из «раскулаченных» М. Е. Громова. В начале 1930 г. она проживала в собственном доме с пятью малолетними детьми и 60-летней больной свекровью. Муж Громовой был лишен избирательных прав как кустарь, имевший торговое производство. Вместе с ним утратили право голоса и члены его семьи, бывшие у него на иждивении. Несмотря на то, что муж жалобщицы свернул производство и торговлю ещё в 1928 г., а впоследствии бросил семью, уйдя на заработки, ни она, ни её свекровь не были восстановлены в избирательных правах. В начале февраля 1930 г. Издешковский райисполком постановил раскулачить Громовых как членов семьи лишенца. Само раскулачивание происходило по письму М. Е. Громовой следующим образом: «Трест пришёл ко мне в дом 11 февраля 1930 года. Отобрали всё в буквальном смысле. Не оставили мне и моим малолетним детям пары белья чтобы переодеться, не говоря о верхней одежде. Даже детские пелёнки и те взяли и все эти вещи разделили между отдельными гражданами Каблуковского и Шестаковского (Шмаковского) колхозов… В настоящий момент гонят меня с малолетними пятью детьми и старухой из дома, отводя на 7 человек сырую разваленную постройку без ремонта, не пригодную для жилья. А в моём доме по слухам думают делать квартиры для служащих»[298]. Обращение Громовой в высшие органы власти имело для неё благоприятные последствия. 20 июня 1930 г. президиум ВЦИК направил в Западный облисполком письмо, в котором предлагал разобраться по данному вопросу. При этом отмечалось, что «общий… характер жалобы и факты, приведенные в ней, по мнению М. И. Калинина… заслуживают серьёзного внимания, так как не исключена возможность того, что раскулачивание действительно проведено необоснованно»[299]. Дело Громовой вскоре было рассмотрено на заседании Вяземского окружного исполкома. Окружные власти признали раскулачивание её хозяйства только по признаку принадлежности к семье лишенца необоснованным. Особо было подчёркнуто, что «гр. Громовы сельским хозяйством не занимались, и о раскулачивании их не выносилось постановлений колхозников или батрацко-бедняцкой части деревни». В связи с этим предписывалось «постановление Издешковского РИКа о раскулачивании хозяйства Громовых — отменить, предложив РИКу возвратить… изъятое… при раскулачивании имущество». Кроме того, президиуму райисполкома был объявлен выговор «за невыполнение указаний окрисполкома… в части возвращения мелкого имущества — не подлежащего конфискации вообще»[300].

    Лишенцы, которые были подвергнуты репрессиям и оказались в заключении или в ссылке в конце 1920-х — начале 1930-х гг. не могли обращаться с ходатайствами о досрочном освобождении в судебные инстанции. Циркуляр наркомата юстиции РСФСР от 22 марта 1931 марта предписывал «в случаях, когда наблюдательной комиссией отказано заключенным в досрочном освобождении на том основании, что они принадлежат к числу классово-чуждых, лишённых избирательных прав, подаваемые ими жалобы на постановления наблюдательных комиссий в суд не направлять, а судам такие жалобы в случае их поступления не рассматривать»[301].

    Лишенцы подвергались уголовным наказаниям за попытки скрыть факт отсутствия у них прав голоса при устройстве на работу. Постановление Президиума ВЦИК от 30 октября 1931 г. предписывало органам прокуратуры на местах возбуждать преследование «в отношении всех лиц, давших ложные сведения о наличии у них избирательных прав и пользующихся в связи с этим правами, им не принадлежащим»[302].

    На основании изложенных фактов можно сделать следующие выводы. С самого момента возникновения института лишения избирательных прав по социальному признаку, оно было связано с существенными ограничениями в социальной сфере. С 1918 г. система этих ограничений постоянно развивалась и охватывала всё новые области политической и общественной жизни. Своё окончательное оформление она приобрела в эпоху «великого перелома». С этого времени лишенцы фактически оказались на положении полных изгоев. По точному наблюдению Н. А. Федоровой «„лишенцы“ становились изгоями общества, маргиналами, и эта маргинализация носила дисперсный характер, особенно в 1920-е годы. В условиях новой экономической политики существовала „переходная“ социальная структура, в которой ещё бытовали дореволюционные слои и группы населения. В целях их реструктурирования и проводилась большевиками социальная политика, одним из инструментов которой была практика отстранения от общественной жизни и ущемление в социально-экономическом плане тех категорий населения, которые определялись как политически опасные»[303].

    Действия местных властей в отношении социальных ограничений для лишенцев основывались на нормах и требованиях Российских и Союзных законов. Тем не менее, обычным делом были и «перегибы», особенно в период коллективизации. Поселковые, сельские, городские и районные Советы, поощряемые партийными комитетами, накладывали на лишенцев дополнительные ограничения. Чаще всего это выражалось в выселении граждан, потерявших права голоса из домов и квартир, конфискации их имущества, изгнании детей лишенцев из школ. Подобные действия иногда вызывали негативную оценку со стороны центральной власти и осуждались как недопустимые. Однако на практике, произвол в отношении лишенцев, творимый местными властями оставался повсеместным явлением.

    Сами лишенцы очень тяжело переживали ограничения в своём социальном статусе. Как показывают их жалобы и ходатайства многие из них, особенно молодые, добивались восстановления в избирательных правах, именно для того, чтобы вновь почувствовать себя вновь полноценным членом общества.

    Экономические последствия потери прав голоса

    Более тяжело, чем ограничения социального порядка переживались многими лишенцами ограничения экономические. К ним можно отнести целый ряд запретов касающихся профессиональной деятельности, а также исключение человека из системы мер социальной защиты, и усиление налогового бремени. Гражданин, лишённый избирательных прав, нередко оказывался на грани выживания, что вынуждало его искать любую возможность прокормить себя и свою семью.

    Первые запреты для лишенцев в области профессиональной появились уже вскоре после возникновения этой социальной категории. Касались они в первую очередь должностей в судебных и правоохранительных органах. Так, согласно постановлению наркомата юстиции от 23 июля 1918 г. «Об организации и действии местных народных судов» постоянные народные судьи и очередные заседатели должны были избираться исключительно из числа лиц обладающих правами голоса[304]. В постановлении НКВД и НКЮ «Об организации советской рабоче-крестьянской милиции» от 12 октября 1918 г. особо оговаривалось, что «на должности по советской милиции могут быть назначены только лица… пользующиеся активным и пассивным избирательным правом в Советы депутатов по советской Конституции»[305]. По декрету ВЦИК от 30 ноября 1918 г. о народном суде РСФСР постоянными народными судьями и очередными народными заседателями могли быть только лица имеющие избирательные права[306]. В последующих законодательных актах, касавшихся судебной системы и правоохранительных органов, указывалось, что на ответственные должности в них назначаются граждане не лишенные прав голоса.

    Лишенцы не получали работы и в контрольных органах. По декрету ВЦИК от 8 февраля 1920 г. «О рабоче-крестьянской инспекции» в её рядах мог состоять «всякий трудящийся, пользующийся правом выбора по Конституции РСФСР»[307]. В постановлении 2-ой сессии ВЦИК Х-го созыва от 5 июля 1923 г., вносившего изменения и дополнения в положении о судоустройстве РСФСР, указывалось, что лица, лишённые избирательных прав, не могут быть судебными исполнителями и нотариусами[308]. Основы советской законодательной системы были окончательно закреплены постановлением ЦИК СССР от 29 октября 1924 г. В нём, в частности, указывалось, что судьёй может быть каждый советский гражданин при условии наличия у него избирательных прав[309]. Согласно «Уставу службы по местам заключения», утвержденному постановлением ВЦИК и СНК РСФСР от 23 марта 1925 г., на административно-строевую службу в тюремные учреждения принимались только те граждане, которые могли «пользоваться избирательным правом в Советы по Конституции РСФСР»[310]. В первом общесоюзном «Положении об органах милиции», утверждённом СНК СССР 25 мая 1931 г также содержалось требование принимать на работу в органы внутренних дел только лиц, обладавших правами голоса[311].

    Лишенцам было запрещено занимать ответственные должности в советских, профсоюзных, кооперативных учреждениях. Несмотря на то, что законодательство не содержало прямых указаний об изгнании с работы на государственных предприятиях лиц лишенных избирательных прав, руководство на местах, в случае потери работником избирательных прав старалось под различными предлогами избавиться от него. Иногда изгнание с работы следовало непосредственно сразу за лишением человека избирательных прав. Так, в 1925 г. жительница деревни Кресты Екимовичской волости Рославльского уезда А. П. Трегубова была лишена избирательных прав за то, что находилась «в частичной материальной зависимости» от своих братьев — владельцев частного предприятия. После этого её, «как кулацкий элемент», немедленно уволили со службы в местном волостном исполкоме, где она работала машинисткой[312].

    Потерять работу можно было и за родственные связи с лишенцами. Летом 1929 г. в ходе «изучения следственного аппарата» прокуратуры Вяземского округа окружным прокурором выяснилось, в частности, что «нарследователь 7-го участка Котиков… женился на дочери бывшего крупного торговца, лишенного избирательных прав и переехал жить к нему на квартиру». Это обстоятельство, а также сведения о «якшании Котикова с антисоветским элементом», привело к увольнению его со службы[313].

    Во время чисток, регулярно проводившихся в государственных учреждениях, среди первых жертв очень часто оказывались лишенцы. Их выгоняли с работы как представителей «чуждого элемента». Такие чистки особенно часто начали проводиться со второй половины 1920-х гг. В ходе ликвидации «Смоленского нарыва» летом-осенью 1928 г. в советских, кооперативных, образовательных учреждениях Смоленской губернии была организована широкомасштабная чистка, в ходе которой потеряли место работы многие лишенцы[314]. Она затронула и образовательные заведения губернии. Выяснилось, что среди преподавательского состава школ было немало лиц лишённых избирательных прав.

    Как складывалась их судьба во время чистки можно проследить на примере заведующего Окрутовской школой 1-ой ступени Монастырщинской волости Смоленского уезда В. А. Евцихевича. Будучи выходцем из помещичьей семьи, он был лишён избирательных прав в середине 1920-х гг. 28 января 1927 г. губернская избирательная комиссия восстановила Евцихевича в правах, принимая во внимание, что его активную общественно-полезную работу, лояльность к советской власти и «то, что он не был выселен по декрету от 20 III 25 г.». Однако уже в 1928 г. он был снова лишён избирательных прав. Сельская избирательная комиссия на своём заседании 11 июня 1928 г. отказала Евцихевичу в восстановлении в правах, «как социально вредному человеку ведущему разлагательную политику в школе к изжитию комсомольской организации»[315]. Кроме того, в вину ему ставилось нелояльное отношение к советской власти и поддержание отношений с выселенными братьями. 30 июня Евцихевич обратился в Смоленский губернский отдел просвещения с жалобой. В ней он говорил о травле организованной против него комсомольцами — активистами. Евцихевич писал: «местная ячейка ВЛКСМ старается использовать против меня создавшееся положение в Смоленской губернии, как месть и желание выгнать меня из школы, что не удалось прямым путём»[316]. В местной избирательной комиссии по его словам оказалось трое комсомольцев, которые и настояли на лишении его избирательных прав. Обращение Евцихевича по поводу восстановления его в правах поддержали граждане деревень округа. 8 августа 1928 г. правление Смоленского губернского отдела просвещения ходатайствовало о восстановлении В. А. Евцихевича в правах перед Смоленским уездным исполкомом. Тем не менее, несмотря на такую поддержку, президиум Смоленского УИКа на своём заседании 17 августа 1928 г. вынес следующее постановление: «ходатайство гражданина Евцихевича Василия Алексеевича о восстановлении в избирательных правах — отклонить, оставив его в списках лишённых избирательных прав. Предложить Смоленскому уездному отделу народного образования снять Евцихевича с работы»[317].

    В тоже время, как указывалось в сводке информационного отдела ОГПУ составленной в начале 1929 г. и посвященной политическим настроениям сельской интеллигенции при ликвидации «Смоленского нарыва» «массовой чистки учительства не проводилось, лишь отдельные лица были сняты с работы с работы за явно дискредитирующие поступки»[318]. Благодаря этому многие лишенцы, продолжали преподавать в школах губернии. В сводке ОГПУ сообщалось, что «состав учительства Смоленской губернии в значительной степени засорен антисоветским и классово-чуждым элементом… Среди учителей обслуживающих сельские школы, имеется большая прослойка бывших офицеров, торговцев, попов, детей помещиков и кулаков и лиц, лишённых избирательных прав». Далее приводились конкретные факты — в Досуговской школе-семилетке Монастыршенской волости, например, работали учителями бывшая помещица Маслова — Меренова, выселенная в 1928 г. из своего поместья и лишённая избирательных прав, а также сын священника Залесский, лишенный прав голоса. В Коровинской школе Ярцевской волости Ярцевского уезда преподавал сын полицейского Т. А. Тарутьин, лишённый избирательных прав[319].

    В «значительной степени» был «засорён социально-чуждым элементом» к началу 1929 г. и состав медицинских работников Смоленской губернии. Среди санитаров, врачей, обслуживающего персонала и даже в среде руководства больниц, амбулаторий, санаториев было немало лиц, лишённых избирательных прав. Так, в Преображенском санатории Кардымовской волости Смоленского уезда работала счетоводом «Загнетьева П. В., лишённая избирательных прав, исключенная из профсоюза, бывшая помещица, жена расстрелянного польского шпиона, содержалась в тюрьме 2 года». В Бохотской волости Смоленского уезда заведующим Ново-Михайловским медпунктом работал К. П. Саблин, о котором сообщалось, что он «лишен избирательных прав, имеет кулацкое хозяйство, батраков и подённых рабочих. До 1928 г. служил в УЗУ, откуда был вычищен»[320].

    К началу 1930 г. среди учителей и медицинских работников Западной области процент лишенцев был по-прежнему велик. Даже среди руководящих работников образования и здравоохранения встречались лица, не имеющие прав голоса. Так, директором профтехшколы в г. Севске был «Кириллов — сын торговца, лишённого избирательных прав, вступивший в комсомол под маркой крестьянина — бедняка». Столярной мастерской этой же школы руководил «Гершкович — лишенец»[321].

    Многие лишенцы находили себе работу в культурных организациях. Некоторым даже удавалось занять высокий пост. Так в г. Трубчевске в течение долгого времени заведующим музеем был «бывший крупный помещик Поршняков, лишенец»[322]. Только в конце 1930 г. во время чистки советского аппарата он был изгнан с работы. Персонал «Клуба имени Ильича» в г. Гжатске, состоял главным образом из лишенцев и «социально чуждых». Особенно много лишенцев было в драматическом кружке и в хоре. В связи с этим областная молодёжная газета «Большевистский молодняк» призывала в апреле 1930 г.: «Нужно основательно оздоровить руководящую головку клуба „Ильича“. Нужно изменить методы и формы работы, нужно железной метлой вымести из клуба лишенцев»[323].

    В ходе новой волны чисток последовавшей в 1929–30 гг. большинство лишенцев, трудившихся в образовательных, культурно-просветительных и лечебных заведениях, потеряли своё место работы. Вместе с тем, власть, организовывая подобные чистки, всячески старалась подчеркнуть, что нельзя лишать человека работы только из-за отсутствия у него избирательных прав. В разъяснении ВЦСПС от 14 марта 1929 г. говорилось, что если лица лишенные прав голоса возбуждали ходатайство о своём восстановлении, они в течение года могли трудиться на прежнем месте. Особо оговаривалось, что «в этом случае снятие их с работы по мотивам лишения избирательных прав является недопустимым»[324].

    Период «великого перелома» был отмечен широкомасштабными кампаниями по «очистке» государственных учреждений от «социально чуждых элементов», в число которых неизменно попадали лишенцы. Власть существенно ограничивала круг профессий и должностей, которые могли получить лица лишенные избирательных прав. 17 января 1930 г. в орготделе ВЦСПС состоялось совещание представителей советов и центральных комитетов профсоюзов. По его итогам было принято постановление, в котором содержался призыв исключать из профсоюза и увольнять с работы все «классово чуждые элементы», в первую очередь лишенцев[325]. В циркулярном письме орготдела Западного облисполкома, опубликованном весной 1930 г., утверждалось, что в районах Западной области «почти повсеместно допускается в отношении лиц, лишённых избирательных прав полное ограничение в правах, как-то: снятие с пенсии, снятие с работы, исключение из членов профсоюза и т. д.»[326].

    В ходе кампании по борьбе «с искривлениями избирательного законодательства», проходившей весной 1930 г. ряд лишенцев получили возможность восстановиться на прежней работе, однако на практике этим правом смогли воспользоваться немногие. По наблюдению А. И. Добкина с начала 1930-х гг. повсеместно наблюдался рост запросов от руководства предприятий в избирательные комиссии о наличии избирательных прав у того или иного работника[327]. На основании ответов на эти запросы человека могли уволить или наоборот оставить на прежнем месте. При этом должность человека и его добросовестность при исполнении служебных обязанностей не играли никакой роли. В октябре 1933 г. на заседании комиссии по самопроверке аппарата Бежицкого отделения всесоюзного объединения «Торгсин» рассматривалось дело сторожа Е. М. Расина. В его характеристике среди прочего было указано: «… с 1926 по 29 г. занимался торговлей в Бежице по II разряду, был лишен избирательных прав». Комиссия постановила: «Как бывшего торговца по II разряду, был лишен избирательных прав, с работы снять»[328].

    Лишенцы, потерявшие работу, если им не удавалось восстановиться на прежнем месте, или найти новый заработок, пытались обращаться на биржу труда. Но если до конца 1920-х гг. такие попытки могли принести успех, то с началом «великого перелома» и эта возможность для граждан потерявших права голоса была существенно сужена. По постановлению наркомата труда СССР от 13 июля 1929 г. «О проверке состава безработных и порядке регистрации и посылке на работу уволенных при чистке аппарата» полному снятию с учёта на биржах труда подлежали «лица лишённые избирательных прав… за исключением тех, которые в течение не менее 5-ти лет занимались производительным и общественно-полезным трудом и показали лояльность к советской власти». Не регистрировались на биржах труда и «члены семей этих лиц, если они находятся на их иждивении, за исключением тех, которые в течение не менее 5-ти лет занимались производительным и общественно-полезным трудом и доказали свою лояльность к советской власти»[329]. В августе 1930 г. ЦИК и СНК СССР издали секретное постановление в котором содержалось предписание «не давать лишенцам и другим служащим потерявшим работу в результате недавних чисток, пособие по безработице и не регистрировать их на бирже труда». В нём, в частности, говорилось: «Их следует отправлять на лесозаготовки, торфоразработки, на уборку снега, и только в такие места, где испытывают острую нехватку рабочей силы»[330]. Таким образом, потеря гражданином избирательных прав влекла за собой не только изгнание с прежней работы, но и привлечение его к более тяжёлому и низкооплачиваемому труду в порядке мобилизации. Подобная практика существовала ещё в период «военного коммунизма», но достаточно широко применялась и в период «великого перелома». Лишенцев в 1930–32 гг. директивными распоряжениями отправляли на лесозаготовки, строительство промышленных объектов, мелиоративные работы. В начале 1931 г. чрезвычайная комиссия по лесозаготовкам Дорогобужского района Западной области приняла постановление, в котором, в частности, говорилось: «Создать кулацко-зажиточные бригады, включив и хозяйства лишенцев, по лесозаготовкам и вывозке»[331].

    Нередко, особенно в период «великого перелома» не только лишение избирательных прав влекло за собой изгнание с работы, но и наоборот увольнение человека по чистке как «социально чуждого» приводило в дальнейшем к лишению его прав голоса. Так, с 1928 по 1931 годы при «очищении» промышленности и управленческого аппарата СССР от «старорежимных» кадров 23 000 человек «были списаны по первой категории („враги советской власти“) и лишены гражданских прав»[332].

    Большинство лишенцев, теряя работу, теряли вместе с ней единственную возможность заработка и пропитания. Потеря средств существования и угроза жизни впроголодь указывались многими лишенцам как основные мотивы в их заявлениях о восстановлении в избирательных правах. Так, житель хутора Васильево Павликовской волости Ельнинского уезда Н. Ф. Анисимов в своём заявлении в уездную избирательную комиссию от 5 апреля 1927 г. писал: «Прошу сообщить мне результат ходатайства… о восстановлении меня в избирательных правах, ибо благодаря этому я лишился должности и куска хлеба, т. к. средств к существованию совершенно не имею»[333].

    Некоторые лишенцы воспринимали запрет на профессию как тяжелый моральный удар, как ещё одно свидетельство собственной несостоятельности. Житель Рославля бывший городовой П. М. Петров в своей жалобе в президиум Смоленского губернского исполкома от 10 мая 1927 г. писал: «Хочу работать, несмотря на свои старые годы, могу ещё быть полезен советской власти, не желаю записываться в инвалиды труда, но нет работы, не дают, я отверженный»[334]. Житель деревни Лобановки Климовского района Западной области Г. С. Зыкунов, лишённый избирательных прав за службу в полиции писал в своём заявлении, направленном в облисполком в сентябре 1935 г.: «я ходатайствую о восстановлении меня в правах, чтобы я мог работать честно в колхозе или на производстве со всеми трудящимися наравне»[335].

    Вместе с потерей избирательных прав лишенцы теряли также и целый ряд социальных льгот, что серьёзно осложняло их материальное положение. С середины 1920-х гг., граждане лишённые избирательных прав не могли получать пенсии и пособия по социальному страхованию[336].

    Обычным явлением для лиц, лишённых избирательных прав был отказ от своего прежнего экономического статуса. Многие торговцы и владельцы частных предприятий — «нэпманы», ради возвращения себе прав голоса закрывали собственное дело и соответственно теряли высокие заработки. В 1924 г. жители Переснянской волости Смоленского уезда П. Карташёв и Г. Максиминин были лишены избирательных прав «как торговцы с патентом 2-го разряда». После этого они «отказались от частной торговли и стали вести сельское хозяйство личным трудом». В результате, уже в конце ноября 1924 г. они оба были восстановлены в избирательных правах[337].

    Тяжёлым последствием потери избирательных прав было, и увеличение налогового бремени. Напрямую количество и размер налогов, которые платил гражданин, не были связаны с наличием или отсутствием у него избирательных прав. Тем не менее, изменение социального статуса человека после лишения его права голоса влекло за собой и необходимость платить целый ряд налогов, которые не собирались с полноправных граждан. Не имея права служить в регулярных частях Красной армии, лишенцы должны были платить особый военный налог. По постановлению СНК СССР от 25 января 1932 г. граждане, платившие подоходный налог в размере до 3 000 руб. в год (или до 250 руб. при обложении месячными окладами), выплачивали военный налог в размере 75 % подоходного налога. Для лиц, подоходный налог которых составлял более 3 000 руб. в год (более 250 руб. при месячном окладе), специальный военный налог устанавливался в размере 100 % суммы подоходного налога. Сумма специального военного налога для плательщиков подоходного налога при этом не должна была быть меньше 50 руб. в год. Лица, принадлежавшие «к кулацким хозяйствам, облагаемым сельскохозяйственным налогом в индивидуальном порядке» платили военный налог «в размере 50 % оклада их сельскохозяйственного налога, но не менее 100 руб в год». Остальные граждане, «входящие в состав хозяйств, облагаемых единым сельскохозяйственным налогом», должны были платить военный налог «в размере 50 % оклада их сельскохозяйственного налога, но не менее 50 руб. в год». Граждане, имевшие самостоятельный доход, но с которых не взимались подоходный или единый сельскохозяйственный налоги, платили специальный военный налог «в размере 50 руб. в год»[338].

    Согласно декрету ВЦИК и СНК РСФСР от 27 марта 1924 г. деревенские лишенцы, которым было запрещено занимать должности сельских исполнителей облагались «особым сбором, устанавливаемым губернскими исполнительными комитетами, и поступающим в доход сельских советов по покрытию расходов по охране общественного порядка, личной и имущественной безопасности или по благоустройству селения»[339]. Граждане, лишенные избирательных прав платили его, когда наступал их чёред нести обязанности сельского исполнителя. Размер этого сбора устанавливали исполнительные комитеты губерний, краёв, автономных областей и республик. Инструкция НКВД от 8 января 1927 г. «О порядке назначения и деятельности сельских исполнителей» устанавливала максимальную ставку налога в размере 10 рублей[340]. Согласно постановлению ВЦИК и СНК РСФСР «О сельских исполнителях» данный налог составлял уже «от 30 до 50 рублей в год»[341]. Как показала практика, местные власти зачастую использовали данное положение для того, чтобы поправить собственный бюджет. В циркуляре ЦИК СССР от 6 апреля 1925 г., посвященном борьбе с перегибами в области лишения избирательных прав указывалось, что местные органы власти относят к категориям граждан, лишённых избирательных прав «не только нетрудовые и контрреволюционные элементы», но также и кустарей, имеющих подсобные предприятия и «служителей при храмах и домах культа». Причиной этого называлось «стремление наложить на них налог, взимаемый взамен исполнения ими обязанностей сельских исполнителей». Циркуляр рекомендовал исполнительным комитетам в месячный срок «пересмотреть вопрос о лишении избирательных прав лиц, отнесённых к таковым лишь на основании наложения на них налога взамен выполнения обязанностей сельских исполнителей»[342].

    В середине 1920-х гг. в высшем руководстве страны обсуждался вопрос о введении специального налога, который должны были платить лишенцы. В декабре 1926 г. на 3-ей сессии ВЦИК 12-го созыва было принято постановление, предлагавшее Президиуму ВЦИК и СНК РСФСР «обсудить вопрос о целесообразности обложения особым налогом лиц, лишённых избирательных прав, имея в виду, что эти лица в целом ряде местностей не несут никаких общественных обязанностей»[343]. 21 декабря 1926 г. своё заключение по данному вопросу дал наркомат финансов. Главное внимание в этом документе было обращено на то, что по закону от 24 сентября 1926 г. были значительно увеличены ставки подоходного и промыслового налогов, взимавшихся с торговцев и кустарей, составлявших большинство среди лишенцев. Кроме того, представители нетрудового элемента и так выплачивали повышенную арендную плату, повышенную плату за квартиру, платили за обучение детей в школе. В связи с этим отмечалось, что «финансовые результаты проектируемого налога на лиц, лишённых избирательных прав будут весьма невелики и для местных бюджетов не будут иметь никакого значения». Введение дополнительного налога для лишенцев, по мнению руководства главного финансового ведомства страны, являлось нецелесообразным. Было указано и на то, что «обложение граждан лишь за то, что по действующим законам они лишаются избирательных прав, едва ли желательно в условиях текущего момента»[344]. Впрочем, позже данный пункт заключения был собственноручно вычеркнут из него наркомом Н. А. Милютиным. 4 января 1927 г наркомат внутренних дел также дал отрицательный отзыв на предложение ввести особый налог для лишенцев. 10 января 1927 г. СНК РСФСР принял постановление о нецелесообразности дополнительного налога на лиц, лишённых избирательных прав[345]. Окончательно оно было утверждено Президиумом ВЦИК 14 февраля 1927 г.[346].

    Во время коллективизации после лишения избирательных прав деревенского жителя обычно обкладывали твёрдым или индивидуальным заданием (если он не был обложен таковым ранее). Зачастую гражданин, потеряв права голоса, оказывался полностью разорённым, поскольку все возможности его хозяйства были направлены на выполнение твёрдого задания. Житель деревни Белики Монастырщенского района Западной области К. И. Коробков, лишенный избирательных прав в 1931 г., писал в своей жалобе во ВЦИК: «После лишения голоса мне было дано твёрдое задание хлебом, всех культур до 40 пудов, каковое мною выполнено»[347]. Гражданин деревни Хутынцево Демидовского района П. Зуев в заявлении, направленном в Западный облисполком 23 февраля 1934 г. так описывал свою судьбу после лишения прав голоса: «в 1931 г. меня… лишили избирательных прав, обложили твёрдым заданием и забрали у меня весь скот и имущество. С того момента за невыполнение (нрзб) в количестве 160 кил. меня судили и приговорили к 1 году принудработ, который я отбыл в 1932 г., после чего находился в отходе на разных государственных работах и до сего времени… В данное время я сельского хозяйства не имею, а также не имею никакого скота и имущества — являюсь опролетаризованным — всё моё существование состоит от отхожего заработка»[348]. В конце своего заявления, после ходатайства о восстановлении в избирательных правах, Зуев писал: «В дополнение прошу облисполком снять с меня индивидуальное обложение, если же таковое не принималось, то прошу снять твёрдое обложение»[349].

    Вообще совмещение в одном заявлении ходатайств о восстановлении в избирательных правах и снятии индивидуального обложения или твёрдого задания было распространённым явлением для деревни после коллективизации. Подобные жалобы, как правило, рассматривались не в избирательных комиссиях, а на заседаниях Президиумов районных исполкомов. Чаще всего на ходатайства давался отрицательный ответ. Так, 27 января 1933 г. Президиум Комаричского исполкома рассмотрел на своём заседании «материал гражданина Глядинского сельсовета Андреева Митрофана Ивановича о неправильном лишении избирательных прав как псаломщика и обложения его хозяйства индивидуальным сельскохозяйственным налогом». В результате было решено просителю «отказать, т. к. Андреев М. И. был служителем религиозного культа (псаломщик) до 1929 г., что и послужило причиной обложения его хозяйства индивидуальным сельскохозяйственным налогом»[350].

    Лишенцы не только обязаны были платить налоги и выполнять повинности, от которых были освобождены полноправные граждане. Они также теряли финансовые льготы, полагавшиеся представителям некоторых социальных групп. Постановление ЦИК и СНК СССР от 13 января 1930 г. «О льготах бывшим красногвардейцам и красным партизанам и их семьям» предоставляло серьёзные скидки по налогам, кредитованию, оплате товаров и материалов участникам гражданской войны. Однако особо указывалось, что «кулаки и все граждане, лишённые права выбирать в советы не имеют права на эти льготы»[351].

    16 августа 1931 г. Президиум Московского облисполкома принял «Инструкцию о порядке регистрации дружинников, партизан, красногвардейцев». По её образцу были составлены инструкции и в других регионах. Один из пунктов этого документа гласил: «Кулаки и все граждане лишенные права выбирать в советы, не имеют права на получение удостоверения и льготы по ним»[352]. Большое количество запросов о порядке получения льгот участниками революции и гражданской войны заставило Западный облисполком 11 декабря 1931 г. издать циркуляр, в котором говорилось о правах на льготы для жён и детей бывших красногвардейцев и красных партизан. В нём было сказано, что жены участников революционных боёв теряют льготы при новом замужестве, а дети «лишаются означенных прав лишь в том случае, если их матери находятся замужем за лицами, не пользующимися избирательными правами, а сами они… состоят в материальной зависимости от тех семей, в состав которых вошли их матери ввиду замужества»[353].

    Сельские лишенцы с середины 1920-х гг. не допускались в общества взаимопомощи. Согласно «Положению о крестьянских обществах взаимопомощи», введённому декретом ВЦИК и СНК РСФСР от 25 сентября 1924 г., членами этих объединений могли быть только граждане, имеющие «право избирать в Советы рабочих и крестьянских депутатов, согласно Конституции РСФСР»[354].

    С конца 1920-х гг. одним из наиболее болезненных ограничений для лишенцев стал запрет на получение продуктовых карточек. 14 февраля 1929 г. постановлением ЦИК и СНК СССР в стране была введена карточная система на хлеб и основные продукты питания. Граждане, лишённые избирательных прав не получали т. н. «заборных книжек», по которым выдавалось продовольствие, и вынуждены были нередко жить впроголодь. Только, получив работу на государственном предприятии, лишенцы могли рассчитывать на получение карточек на основные товары. Но даже и в этом случае «после „смены нетрудового занятия на трудовое“ следовало работать как минимум год, чтобы получать их». В семьях лишенцев право получать продуктовые карточки имели только дети. Е. Осокина справедливо утверждает, что «в системе государственного снабжения положение лишенцев… было хуже положения спецпереселенцев, которые трудились на индустриальных объектах: первые не получили пайка, вторые же постепенно были уравнены в правах на снабжение с вольными рабочими»[355].

    С первых лет для лишенцев ограничивались возможности на членство и льготы в кооперативных организациях. Так, согласно декрету СНК «О потребительских коммунах» от 16 марта 1919 г. «правом избирать и быть избираемым во все органы управления и контроля» коммуны обладали только «граждане, имеющие право выбора в Советы, согласно Конституции РСФСР»[356].

    По декрету СНК РСФСР от 7 апреля 1921 г. «О потребительской кооперации» «правом избирать и быть избираемыми во все органы управления и контроля потребительских обществ» обладали «все граждане за исключением тех, кои лишены избирательного права согласно Конституции РСФСР»[357].

    Декрет ЦИК и СНК СССР от 20 мая 1924 г. «О потребительской кооперации» разрешал создавать потребительские кооперативы только гражданам «пользующимся, согласно конституциям союзных республик, избирательным правом в Советы»[358]. Соответствующее положение было внесено и в постановление ВЦИК и СНК РСФСР «О потребительской кооперации»[359].

    Невозможность состоять в кооперации, серьёзно осложняла существование многих лишенцев. Именно желание восстановиться в кооперативе являлось в 1920-х гг. для некоторых из них главным побудительным мотивом при возбуждении ходатайства о возвращении прав голоса. Так, житель деревни Конашово Вяземского уезда В. Н. Варфломеев, в своём заявлении о восстановлении в избирательных правах, направленном в волостной исполком в феврале 1928 г. писал: «Службу занять я по слабости зрения 50 лет не могу, а мне голос нужен, состоять пайщиком в кооперации и молочном товариществе»[360].

    Тем не менее, немало лишенцев, даже после потери прав голоса, сумели сохранить членство в кооперации и даже выдвигались на руководящие посты в кооперативных организациях. Достаточно распространена была практика, когда бывшие нэпманы, лишённые избирательных прав за торговлю, объявляли свои предприятия, при благосклонном отношении местных властей, кооперативами и таким образом фактически сохраняли их в своей собственности. В начале 1929 г. при чистке кооперативных организаций города Ельни выяснилось, что в «товариществе по улучшению животноводства… верховодит купец Рубин, лишённый избирательных прав». У него до конца 1928 г. «была собственная мясная лавка». Но в ходе очередной кампании «борьбы с частным капиталом» «вывеску этой лавки сменила вывеска товарищества, и Рубин из торговца превратился в заведующего магазином». Кроме того, в Ельне существовала артель «Пищевик», среди состава которой было только два члена профсоюза, а среди остальных находился и «лишённый избирательных прав — бывший купец Форбирович»[361].

    В деревне Усохи смоленского уезда в начале 1929 г. местное отделение сельской кооперации располагалось в доме зажиточного крестьянина — лишенца К. Жигалова. Сам он исполнял обязанности извозчика при отделении, а его брат работал в нём приказчиком[362].

    В начале 1930 г. в обществе потребителей посёлка Климово Западной области членом лавочной комиссии состоял лишенец А. Сергученков[363]. В потребительской кооперации посёлка Голынки Смоленского округа в начале 1930 г. специалистом по заготовкам льноволокна работал «бывший крупный торговец — лишенец Каган»[364].

    Иногда лишенцы, изгнанные с прежних мест работы, находили себе заработок в кооперативных учреждениях. В начале 1930 г. правление общества потребителей города Духовщины «приняло на работу лишенца Л. Мирера, вычищенного из госторга»[365].

    1927 г. в связи с обсуждением на XV съезде ВКП (б) резолюции о земельных обществах. Выступая в начале ноября 1927 г. с докладом о подготовке к съезду на собрании актива Ленинградской партийной организации, Н. И. Бухарин, в частности заявил: «В области политических мероприятий важнейшее ограничение, намеченное в тезисах, это лишение кулака права голоса в земельных обществах». Далее он отметил, что на селе решением земельных вопросов часто одновременно занимаются местные земельные общества и Советы. В силу этого возникает «зародыш некоторого „двоевластия“», поскольку «если кулак лишён избирательных прав в Совет, а в земельном обществе при решении земельных дел, имеет право голоса, он там голосует и может, так или иначе, манипулировать». В связи с этим партийным руководством было «намечено лишение права голоса в земельном обществе для тех, кто лишён избирательных прав в Совет»[366].

    Тем не менее, решение этого вопроса растянулось почти на год. В условиях усиливавшегося давления власти на зажиточные слои деревни проблема прав лишенцев в земельных обществах приобретала серьёзную остроту. В апреле 1928 г. Северо-Кавказский крайком ВКП (б), «идя навстречу пожеланиям крестьянства», обратился в ЦК «с просьбой об ускорении проведения в советском порядке закона о лишении решающего голоса на сходах земобщества лиц, лишённых избирательного права по Конституции»[367].

    Однако, только в середине декабря 1928 г. ЦИК СССР утвердил «Общие начала землепользования и землеустройства». Согласно 49 статье данного постановления правом решающего голоса на собрании земельного общества пользовались лишь те из его членов, которые имели «право избирать в Советы»[368]. Это положение действовало вплоть до ликвидации земельных обществ в августе 1930 г.

    Особой формой кооперативной организации на селе были колхозы. В 1920-е гг. коллективные хозяйства, создаваемые для совместной обработки земли, переработки и сбыта продуктов, приобретения техники и т. д., основанные на добровольных началах, получили довольно широкое распространение. Лишенцам путь в эти объединения был закрыт. Согласно постановлению ЦИК СССР и СНК СССР, «О сельскохозяйственной кооперации» принятому в августе 1924 г. право образовывать любые кооперативные товарищества, артели и коммуны предоставлялось только «гражданам… пользующимся правом избирать в Советы»[369].

    Дальнейшее развитие это положение получили в период коллективизации. Постановление ЦИК и СНК СССР от 13 ноября 1930 г. гласило: «Членами колхозов и других сельскохозяйственных кооперативов, а также промысловых кооперативных товариществ (артелей) и потребительских обществ не могут быть кулаки и другие лица, лишенные права выбирать в советы». Исключение делалось только для лиц, в семье которых были красноармейцы или сельские активисты, которые должны были поручиться за своего родственника. Кроме того, правительства Союзных республик могли допускать членство в сельскохозяйственной, промысловой и потребительской кооперации для отдельных категорий лишенцев из бывших мелких торговцев и кустарей — ремесленников. Но, как указывалось далее в постановлении, эти лица «…не могут быть учредителями кооперативных организаций и не могут выбирать и быть выбранными в органы управления и ревизии»[370].

    Местные власти, при создании колхозы неуклонно проводили эти требования в жизнь. Так, на заседании тройки по ликвидации кулака при комитете ВКП (б) Великолукского округа Западной области 26 марта было принято следующее постановление: «Признать, что лишенцы не кулаки, не подлежащие восстановлению в избирательных правах, не могут быть оставлены в колхозах. В связи с этим в тех случаях, когда организующийся колхоз на своей территории наталкивается на лишенца, последние подлежат выселению из пределов колхоза и земля им отводится за границами колхоза»[371].

    Нередко лишенцы, попадая в стеснённые обстоятельства, пытались переехать в другую местность, надеясь найти там хороший заработок и приличные условия жизни. Удавалось это далеко не всегда, поскольку власть, начиная с середины 1920-х гг. вводила существенные ограничения на передвижения лишенцев. Так, в декрете СНК РСФСР «О переселенческих товариществах» от 9 августа 1924 г. особо оговаривалось, что «лица, лишённые по Конституции права выборов в Советы, не могут быть членами переселенческих товариществ»[372].

    При переселении на новое место граждане в обязательном порядке должны были информировать местные органы власти и правопорядка о наличии или отсутствии у них избирательных прав. Особое внимание этому уделялось в сельских местностях в конце 1920-х — начале 1930-х гг., когда многие крестьянские семьи, спасаясь от тягот коллективизации, пытались перебраться в плодородные южные районы страны. В конце 1933 г. группа колхозников Новозыбковского района Западной области выразила желание переселиться к своим родственникам, на Северный Кавказ. В связи с этим, политотдел Роговской МТС Брюховецкого района Северо-Кавказского края обратился в Новозыбковские районные комитет партии, военкомат и исполком с отношением, в котором, в частности, было сказано: «не возражаем против переселения к нам желающих колхозников (с условием, что они не лишены избирательных прав, не кулаки, а люди близкие по классу к нам…). Всех переселяющихся необходимо снабдить документами о нелишении и отношении к колхозу, документы должны быть заверены РИКом». Местным сельсоветом был составлен список переселенцев, который завершался следующей резолюцией: «правильность настоящего, а также, что вышеперечисленные граждане действительно состоят членами колхоза „Дружный“, под судом не состояли и избирательных прав не лишены Корниловский сельсовет удостоверяет»[373].

    Даже при восстановлении в избирательных правах не все лишенцы получали возможность свободного выбора места работы и проживания. После публикации постановления от 27 мая 1934 г., упрощавшего порядок возвращении прав голоса раскулаченным гражданам, высланным на спецпоселение многие из них (в первую очередь молодые) стали покидать места ссылки. Высшее руководство страны и органы госбезопасности, в ведении которых находились спецпоселения, были обеспокоены складывающимся положением. Возвращавшиеся из ссылки бывшие кулаки представляли потенциальную опасность для существовавшего политического режима и могли стать одним из факторов социальной нестабильности. Кроме того, власть была заинтересована в сохранении возможно большего числа рабочей силы в труднодоступных районах Урала и Сибири. В связи с этим в конце декабря 1934 г. приказом наркома внутренних дел Г. Г. Ягоды предписывалось запретить «выезд из трудпосёлков… всем восстановленным и восстанавливаемым в правах трудпоселенцам». Приказ требовал от представителей местных органов НКВД и властей «впредь ходатайствовать о восстановлении… только о тех, которые хорошо устроились и не думают уезжать при наличии производственных заслуг». «Хозяйственно не устроенных» поселенцев рекомендовалось в избирательных правах не восстанавливать[374]. Положения приказа были закреплены постановлением ЦИК СССР от 25 января 1935 г., предписывавшим внести в постановления от 3 июля 1931 г. и от 27 мая 1934 г. дополнение, в котором говорилось: «восстановление в гражданских правах высланных кулаков не даёт им права выезда из мест поселения»[375].

    Как и в случае с социальными ограничениями система экономических и хозяйственных ограничений для лиц, лишённых избирательных прав начала формироваться сразу же после возникновения института «лишенчества». Своего максимального развития она достигла на рубеже 1920-х-1930-х гг. В результате проведения в жизнь всех этих ограничений многие лишенцы вынуждены были влачить голодное, нищенское существование. Экономические ограничения более эффективно, чем социальные заставляли граждан, лишаемых прав голоса менять свой уклад жизни и способы заработка.

    Местные власти, в вопросе экономических ограничений лишенцев, старались также, как и с социальными ограничениями придерживаться основных директив партии и правительства по данному вопросу. Тем не менее, и в этой сфере отмечались случаи «перегибов», особенно часто в 1929–1931 гг. Главным образом они выражались в необоснованном увольнении с работы лиц, лишённых прав голоса и наложении на них дополнительных налогов, не предусмотренных законодательством.

    Лишенцы зачастую переживали экономические ограничения более тяжело, чем социальные, поскольку речь здесь шла уже о самых насущных вещах — потере источников пропитания и обеспеченного существования.

    Вместе с тем жалобы на трудности подобного характера были относительно редкими. Лишенцы в основной своей массе просили дать им возможность вернуться к активной общественно-политической жизни, не жалуясь при этом на тяжелые условия существования.

    Глава III Лишенцы и общество

    Восстановление в правах голоса: условия и методы

    Изначально лишение избирательных прав рассматривалась в советском праве как мера временная, порождённая определенными историческими обстоятельствами. Однако ни Конституции 1918 и 1925 гг., ни первые избирательные инструкции не содержали статей определявших возможности и порядок восстановления граждан в избирательных правах. Механизм этого процесса не был разработан до середины 1920-х гг. Связано это было с тем, что в целом отсутствовало единое избирательное законодательство.

    Только инструкцией 1922 г. впервые на общегосударственном уровне было установлено, каким образом лица, лишённые избирательных прав, перед очередными выборами могут добиваться восстановления в них. Граждане, считавшие, что их включили в список лишенцев несправедливо, могли обжаловать эти действия. Для этого им необходимо было подать свою жалобу в трёхдневный срок с момента опубликования списка в вышестоящую комиссию вплоть до губернской. Жалоба подавалась через тот орган (т. е. через низовую избирательную комиссию), действия которого стали её причиной. Последний должен был переслать жалобу в вышестоящую инстанцию со своим заключением в течение 24-х часов. Постановления губернской избирательной комиссии, утверждавшей окончательные списки лишенцев, обжаловались в губисполкоме[376]. Таким образом, люди, лишаемые избирательных прав, и желавшие их вновь приобрести, ставились в условия, в которых сделать это было крайне затруднительно. Во-первых, для восстановления давался небольшой срок, во-вторых, окончательное решение все равно зависело от мнения той комиссии, которая и превратила гражданина в лишенца.

    С 1923 г. одним из определяющих мотивов при разрешении вопроса о восстановлении человека в избирательных правах стала его лояльность к советской власти. Следующая по времени общероссийская избирательная инструкция от 11 августа 1924 г. устанавливала для желавших восстановится в избирательных правах тот же порядок подачи жалоб и те же сроки, что содержались в инструкции 1922 г[377]. В первой общесоюзной инструкции от 16 января 1925 г. сроки для подачи жалоб на неправильные действия избирательных комиссий были увеличены до 7 дней[378].

    Относительный демократизм выборов 1924–1925 гг. вызывал надежды на дальнейшее смягчение политического режима и, как следствие, на скорое возвращение избирательных прав всем, лишенным их в прежние годы. Ответом на эти настроения со стороны руководства страны стал появившийся летом 1925 г. циркуляр НКВД. В нём содержалось требование к местным избирательным комиссиям и исполкомам восстанавливать в избирательных правах только тех граждан, кто сам подал об этом заявление[379].

    По инструкции от 13 октября 1925 г. для обжалования постановления о лишении их права голоса гражданам по-прежнему предоставлялся недельный срок с момента его опубликования. Жалобы на действия сельских избирательных комиссий в течение двух суток рассматривали волостные и районные комиссии. В случае если они не могли решить вопрос о восстановлении в избирательных правах того или иного гражданина, его жалоба пересылалась на рассмотрение в уездную или окружную комиссии. Жалобы на их постановления рассматривались соответственно в губернских, областных и краевых комиссиях. Решения последних обжаловались в президиумах губернских, областных и краевых исполкомов, постановления которых было обжаловать только во ВЦИКе. В городах действия районных избирательных комиссий можно было обжаловать в общегородской комиссии. В период между выборами прошения о восстановлении в избирательных правах рассматривались соответствующими советами и исполкомами.

    Согласно инструкции 13 октября 1925 г. окружные и уездные избирательные комиссии могли восстанавливать в избирательных правах граждан, занимавшихся прежде торговлей и промыслами, использовавших наёмный труд, имевших нетрудовой доход и получавших прибыль «от исполнения обязанностей служителей культа». Решения о допущении к участию в выборах этих лиц утверждали губернские, областные и краевые избирательные комиссии. Основанием для восстановления в правах голоса были «удостоверения, выдаваемые администрацией учреждения или предприятия о занимаемой должности и получаемой зарплате, а также удостоверение совета или административных органов о том, что указанные лица в настоящее время живут на средства, добываемые личным трудом, и не эксплуатируют чужого труда»[380].

    Во второй половине 1925 г. при Президиуме ВЦИК была создана межведомственная комиссия «по предварительному рассмотрению ходатайств о восстановлении в правах гражданства». В её состав входили представители ВЦИК, ОГПУ народных комиссариатов внутренних дел, иностранных дел, юстиции. Одной из главных задач комиссии было рассмотрение ходатайств о восстановлении в избирательных правах бывших служащих полиции и священнослужителей. Граждане, принадлежащие к данным категориям, могли получать право голоса только по особому постановлению ВЦИК. Межведомственная комиссия рассматривала их заявления, а также весь дополнительный материал, включавший в себя отзывы и постановления местных административных органов, и направляла их со своим заключением в отдел частной амнистии ВЦИК. Далее эти документы, с соответствующими визами отдела, поступали в Президиум ВЦИК, который издавал постановление по каждому отдельному гражданину, добивавшемуся восстановления в избирательных правах. Решающее значение при определении вопроса о возвращении гражданину избирательных прав имели такие факторы как давность и срок службы в полиции или работы в культовых учреждениях, лояльность к советской власти, отзывы местных властей и общественных организаций, рекомендации ОГПУ Заседала комиссия она не менее одного раза в месяц. Обычно на каждом заседании рассматривалось от нескольких десятков до нескольких сотен заявлений граждан о восстановлении в избирательных правах.

    Количество жалоб, направляемых в комиссию, существенно увеличивалось во время избирательных кампаний. Поначалу ходатайства о предоставлении избирательных прав поступали не слишком интенсивно. Так за весь период выборов 1925–26 гг. в Президиум ВЦИК поступило всего 469 жалоб и заявлений о восстановлении в избирательных правах[381].

    В дальнейшем, количество ходатайств, направляемых во ВЦИК, заметно возросло. Это было связано как с ужесточением выборного законодательства и расширением круга лиц, лишаемых избирательных прав, так и с ростом ограничений, накладываемых на лишенцев. В первые месяцы своей работы комиссия на своих заседаниях чаще выносила положительные решения. Так, на заседании 19 марта 1926 г. рассматривались ходатайства 138 человек о восстановлении в правах голоса. Президиуму ВЦИК было рекомендовано предоставить избирательные права 84 гражданам и отклонить ходатайства 54 граждан[382]. На заседании 17–18 августа 1926 г. рассматривались ходатайства 439 человек. Было рекомендовано предоставить избирательные права 244 гражданам и отклонить ходатайства 195 граждан[383]. С октября 1926 г. тенденция изменилась. Теперь количество отклонённых прошений постоянно превышало количество удовлетворённых. Связано это было с общим изменением политики в отношении выборов и лишения избирательных прав. На заседании 15 октября 1926 г. рассматривалось 299 ходатайств. Было рекомендовано предоставить избирательные права 129 гражданам, а ходатайства 170 граждан — отклонить[384]. На заседании 29 октября 1926 г. было рассмотрено 250 ходатайств. Было рекомендовано предоставить избирательные права 122 гражданам, а ходатайства 128 — отклонить[385]. На заседании 15 ноября было рассмотрено 148 ходатайств. Комиссия рекомендовала предоставить избирательные права 69 гражданам, и отклонить ходатайства 79 граждан[386]. На заседании 9 декабря рассматривалось 293 ходатайства. Было рекомендовано предоставить избирательные права 135 гражданам, а ходатайства 158 граждан — отклонить[387]. На заседании 17 декабря 1926 г. было рассмотрено 296 ходатайств. Комиссия рекомендовала предоставить избирательные права 139 гражданам и отклонить ходатайства 157 граждан[388].

    Союзная избирательная инструкция от 28 сентября 1926 г. сохраняла недельный срок для обжалования гражданами решения о лишении их избирательных прав и трёхдневный срок рассмотрения жалоб в местной избирательной комиссии. В случае отказа в восстановлении в избирательных правах низовые комиссии должны были пересылать ходатайства лишенцев в вышестоящие инстанции, которые также должны были выносить своё решение в трёхдневный срок. Новая избирательная инструкция предоставила губернским, областным и краевым избирательным комиссиям право восстанавливать в избирательных правах граждан, лишенных таковых за социальную принадлежность — помещиков, представителей буржуазии, священнослужителей. Основными условиями для этого должно было быть занятие «производительным и общественно-полезным трудом» в течение не менее пяти лет и лояльность к советской власти[389]. Существенным новшеством стало указание на то, что бывшие служащие полиции и жандармерии могут получать избирательные права только в строго индивидуальном порядке по особым постановлениям Центральных исполнительных комитетов Союзных республик при условии, если они занимаются общественно-полезным трудом и доказали свою лояльность к советской власти.

    Постановлением президиума ЦИК СССР от 26 ноября 1926 г. устанавливался порядок восстановления в избирательных правах рабочих, крестьян и казаков, добровольно служивших в белых армиях во время гражданской войны. Местные избирательные комиссии могли возвращать таковым права голоса если они занимались «производительным и общественно-полезным трудом» и доказали лояльность к советской власти[390].

    Резкий рост количества лишенцев на выборах 1926–27 гг., вызванный активным применением «запретительных» статей инструкций 1926 г. низовыми избирательными комиссиями, вызывал обоснованные опасения у Центра. Предписания и циркуляры, направлявшиеся из Москвы на места, должны были несколько смягчить политику в области лишения избирательных прав. 19 февраля ВЦИК разослал в центры губерний, областей, и автономных республик радиограмму, касавшуюся восстановления в избирательных правах низших технических служащих полиции, жандармерии, и тюремного ведомства. Местным руководящим органам было разрешено восстанавливать граждан, относящихся к данным категориям в избирательных правах своей властью, без обращения во ВЦИК. Теперь бывшие курьеры, сторожа, уборщики, переписчики, младшие надзиратели, городовые, стражники и лица, занимавшие иные мелкие должности в системе царского МВД, могли подавать ходатайства о восстановлении в избирательных правах в губернские, краевые и республиканские избирательные комиссии. Главным условием их восстановления было занятие «производительным и общественно-полезным трудом» в течение не менее пяти лет и лояльность к советской власти[391]. 28 февраля ВЦИК издал ещё один циркуляр, согласно которому получали возможность восстановиться в избирательных правах некоторые из граждан, применявших в хозяйстве наёмный труд, живших на «нетрудовые доходы», и торговцы. Основанием для восстановления служило их членство в профсоюзе. При этом областные и губернские исполнительные комитеты должны были давать разрешение на восстановление таких лиц в правах голоса «по представлениям соответствующих избирательных комиссий и без наличия… пятилетнего трудового стажа»[392].

    Одним из главных последствий резкого увеличения количества лишенцев стало возрастание числа жалоб и заявлений в местные и центральные органы власти о возвращении прав голоса. В 1927 г. в центральную избирательную комиссию РСФСР поступило 12 845 ходатайств о восстановлении в избирательных правах[393]. Абсолютное их большинство было послано крестьянами — 60,8 %. На втором месте по количеству жалоб находились «служащие» — 19,7 %. Среди крестьян чаще всего требовали возвращения избирательных прав лица, лишённые таковых за использование наёмного труда — 27,5 % и торговцы — 21,2 %. Среди служащих чаще других добивались восстановления в правах голоса бывшие полицейские — 32,7 % и торговцы — 26,6 %[394].

    Поскольку одним из результатов выборной кампании 1928–29 гг. стало серьёзное увеличение числа лиц лишённых избирательных прав, значительно возросло и количество ходатайств о возвращении прав голоса, направляемых в различные инстанции. Центральная власть неоднократно предпринимала попытки урегулировать ситуацию с жалобами лишенцев, оптимизировать процесс их рассмотрения и принятия решений. Комиссия ВЦИК, готовившая в конце 1929 г. проект новой избирательной инструкции, предлагала упростить процедуру восстановления лишенцев в избирательных правах. В частности рекомендовалось «передать окончательное разрешение вопросов по жалобам в нижестоящие органы власти, сохранив за вышестоящими органами власти право рассмотрения жалоб лишь в порядке надзора»[395]. Ещё в январе 1928 г. Президиум ВЦИК передал право Ленинградской городской избирательной комиссии восстанавливать в правах голоса «лиц, принадлежавших ранее к классу эксплуататоров», с утверждением этих решений Президиумом городского Совета. Комиссия предлагала предоставить подобное право всем избирательным комиссиям городов, являющихся краевыми и областными центрами[396].

    В 1928 г. (т. е. в период между двумя выборными кампаниями) в центральную избирательную комиссию при ВЦИК поступило 9 090 заявлений о восстановлении в избирательных правах[397]. В 1929 г. в комиссию поступило 35 542 ходатайства о возвращении прав голоса[398]. По количеству ходатайств среди социальных групп на первом месте по-прежнему оставались крестьяне. В 1928 г. их заявления составили 53,2 % от общего числа, а в 1929 г. — 54,9 %. Далее следовали служащие. В 1928 г. их жалобы составили 20,7 % от общего числа, а в 1929 г. — 14,8 %. В этот период также существенно увеличилось количество жалоб, подаваемых кустарями. Если в 1927 г. их заявления составляли 6,8 % от общего числа, то в 1928 г. ими было подано 20,7 % от общего количества ходатайств, а в 1929 г. — 14,8 %. Среди крестьян всё также наиболее активно добивались восстановления в избирательных правах торговцы — 25 % в 1928 г., 28,6 % в 1929 г. и пользователи наёмной рабочей силой — 22 % в 1928 г., 26,1 % в 1929 г. Среди служащих по-прежнему большинство ходатайств подавалось бывшими полицейскими — 50 % в 1928 г., 28,8 % в 1929 г. и торговцы — 22,5 % в 1928 г., 30,2 % в 1929 г. Что касается других социальных групп, то из рабочих (4,6 % от общего числа жалоб в 1929 г.) чаще всего требовали восстановления в избирательных правах те, кто был их лишён за «бывшую торговлю» — 32,3 % в 1929 г. Из кустарей чаще всего требовали возвращения прав голоса пользователи наёмной силы — 40,3 % в 1929 г. и торговцы — 34,5 %.

    Анализ данных по ходатайствам о восстановлении в избирательных правах показывает, что очень мало жалоб поступало от самой многочисленной категории лишенцев — членов семей лиц, лишённых прав голоса. Они заносились в категорию «прочие». Количество жалоб, поданных этой группой лишенцев во ВЦИК во второй половине 1920-х гг. составляло около 3 %. Объяснялось это тем, «что члены семей лишённых в большинстве случаев восстанавливаются механически, при восстановлении в избирательных правах главы семьи»[399].

    Большинство жалоб, поступивших во ВЦИК в 1929 г. — 56,5 % было возвращено на рассмотрение местных властей, «так как они были направлены жалобщиками непосредственно в Центральную избирательную комиссию, после решения низовых органов власти минуя окружные, областные, краевые и республиканские центры». Это свидетельствует о том, что большинство лишенцев, не доверяя местным органам власти, лишавшим их прав голоса, предпочитали обращаться с ходатайствами сразу в центральные инстанции, полагая, что там их дела будут рассматриваться без предвзятости. Анализ соответствующих материалов показал, что по 13,6 % жалоб был запрошен дополнительный материал, и только 29,9 % заявлений было принято к рассмотрению.

    В 1927 г. центральная избирательная комиссия рассматривала в месяц около 157 ходатайств о восстановлении в избирательных правах. В 1928 г. эта цифра возросла до 430, в 1929 г. до 885[400].

    Из 1 884 ходатайств, принятых Центральной избирательной комиссией к рассмотрению в 1927 г. положительное решение было вынесено по 906. 978 просителей получили отказ. В 1928 г. из 5 190 заявлений, рассмотренных комиссией, положительное решение было принято в 1 274 случаях. 3 916 ходатайств были отклонены. В 1929 г. из 10 620 ходатайств, рассмотренных комиссией, было удовлетворено 4 057 и отклонено 6 563[401].

    С началом проведения коллективизации и раскулачивания, количество жалоб на неправильное лишение избирательных прав, направляемых в местные и центральные органы власти, существенно увеличилось. Это было связано с тем, что стремительно возрастало общее число лишенцев. Только за первые четыре месяца 1930 г. в Центральную избирательную комиссию при ВЦИК поступило 20 400 ходатайств о восстановлении в правах голоса[402]. Постановления принятые ЦК ВКП(б), ЦИК СССР и ВЦИК в марте-апреле 1930 г. фактически санкционировали начало процесса массового восстановления в избирательных правах. Кроме того, в 1930 г. был принят ещё целый ряд нормативных актов, которые облегчали процесс возвращения избирательных прав для некоторых социальных групп.

    В 1929–30 гг. была лишена избирательных прав значительная часть населения еврейских местечек и посёлков, на Украине, в Белоруссии и Западном регионе РСФСР. Связано это было с тем, что традиционно основными занятиями жителей этих населённых пунктов было кустарное производство и торговля и они подпадали под определения ограничительных статей избирательных инструкций 1926 г. В результате в некоторых местечках Украины граждане, лишённые избирательных прав составляли «половину даже больше половины населения». Чтобы исправить данное положение и избежать нежелательного обострения социальной ситуации советское руководство предприняло ряд мер. «В целях облегчения возможности приобщения к производительному труду еврейской бедноты, ранее лишенной избирательных прав» Президиум ЦИК СССР 10 января 1928 г. принял постановление, по которому признавалось «возможным предоставить избирательные права переселенцам евреям, водворившимся на землях переселенческого фонда». 28 января 1928 г. Президиум ЦИК «признал также правильным предоставление избирательных прав деклассированным бедняцким элементам, переселившимся и водворившимся на переселенческих фондах, предоставив Центризбиркомам отдельных республик право разрешать в этом духе отдельные конкретные случаи»[403]. Однако, несмотря на значительное снижение количества лишенцев среди евреев во время избирательной кампании 1928/29 гг., их процент оставался очень высоким.

    Президиум ЦИК СССР и ЦИКи союзных республик дали в начале 1930 г. указания на места «о восстановлении в избирательных правах бедняцких слоёв еврейского населения, занимавшихся прежде торговлей». Согласно этим директивам, прежде всего, подлежали восстановлению в правах голоса «те из бывших мелких торговцев, которые впоследствии участвовали в гражданской войне против белых или служили в Красной армии». Также восстанавливались в избирательных правах «неимущие семьи и сироты убитых и тяжело раненых (бывших торговцев) во время контрреволюционных погромов и… прочие лишенцы из числа местечковой бедноты, которые торговали по патентам первого и второго разрядов, если они раньше не пользовались наёмным трудом и не принадлежали к служителям религиозного культа»[404]. Были созданы специальные комиссии, проверявшие списки лишенцев на местах и восстанавливавшие «в избирательных правах трудящуюся бедноту, которая согласно указаниям ЦИК СССР и соответствующих республиканских ЦИК имела на это право». В результате уже на выборах 1930/31 гг. процент лишенцев среди евреев значительно снизился[405].

    Согласно избирательной инструкции 3 октября 1930 г. была упрощена процедура восстановления в избирательных правах бывших осуждённых и административно высланных. Такие граждане получали права голоса по окончании срока своего наказания без специального постановления. Вместе с тем в этой инструкции было впервые проведено различие между понятиями «жалоба на неправильное лишение избирательных прав» и «ходатайство о восстановлении в избирательных правах». Жалобы могли подавать граждане, которых внесли в списки лишенцев только на основании косвенных признаков («принадлежность хозяйства к разряду зажиточных», «занятие торговлей в прошлом» и т. д.). Ходатайства подавали лица, лишённые прав голоса на точном основании требований Конституции и избирательного законодательства (бывшие полицейские, чиновники царского МВД, белые офицеры, священнослужители). Жалобы могли рассматривать и выносить по ним окончательное решение низовые избирательные комиссии — волостные, районные, городские. При этом низовые комиссии выносили только «решение по существу» — или «подлежит восстановлению», или «в восстановлении в избирательных правах отказать». Далее ходатайство направлялось для окончательного разрешения в вышестоящие избирательные комиссии, а в случае необходимости и высший законодательный орган — во ВЦИК или ЦИК СССР. Формулировки решения о возвращении прав голоса гражданину также были различными. Те, кто подавал жалобы «исключались из списков лиц лишённых избирательных прав», а те, кто направлял ходатайства «восстанавливались в избирательных правах»[406].

    3 июля 1931 г. Президиум ЦИК СССР принял постановление «О порядке восстановления в гражданских правах выселенных кулаков». Бывшие «сельские эксплуататоры», отправленные на спецпоселение, могли вернуть себе право голоса по истечении пяти лет с момента высылки при следующих условиях: «а) если они в течение этого срока на деле докажут, что прекратили борьбу против организованного в колхозы крестьянства и мероприятий Советской власти, направленных на подъём сельского хозяйства; б) если они покажут себя на деле честными и добросовестными тружениками»[407].

    17 марта 1933 г. союзным ЦИКом было принято постановление «О порядке восстановления в избирательных правах детей кулаков». Оно давало возможность получить избирательные права тем кулацким детям, которые жили самостоятельно, и зарекомендовали себя должным образом в работе и общественной жизни[408]. 27 мая 1934 г. по инициативе ОГПУ было принято постановление Президиума ЦИК СССР, которое облегчало процесс восстановления в избирательных правах бывших «кулаков», проживавших на спецпоселении[409].

    В избирательной инструкции от 1 октября 1934 г. особо говорилось о порядке восстановления в правах голоса высланных кулаков и их детей. ЦИК АССР, краевые и областные исполкомы могли восстанавливать раскулаченных граждан «по истечении 5 лет, а проработавших в золотой и платиновой промышленности по истечении 3 лет с момента выселения их». Главными условиями для восстановления в избирательных правах была лояльность к существующему режиму и честный труд. При этом «отличившиеся ударники на производстве» и лица проявившие активность «проведении мероприятий советской власти» особенно молодые могли быть восстановлены и в более короткие сроки. Самостоятельные дети «высланных кулаков», находящиеся в ссылке или уже освободившиеся из неё, могли восстанавливаться в избирательных правах райисполкомами и горсоветами при условии добросовестной работы в тех или иных «отраслях социалистического строительства»[410].

    В Смоленской губернии, также как и в целом по РСФСР, до вступления в действие избирательных инструкций 1926 г. количество жалоб на неправильное лишение избирательных прав поступавших в избирательные комиссии и местные Советы было невелико. В середине 1920-х гг. основной контингент жалобщиков составляли бывшие полицейские и торговцы.

    После постановления ЦИК и СНК СССР от 30 марта 1925 г. о выселении помещиков, многие из них лишались избирательных прав. Соответственно увеличилось и число заявлений о восстановлении в правах голоса, подаваемых ими. Многие помещики требовали восстановления в избирательных правах, поскольку следующим шагом после лишения для них, как правило, становилось изгнание из усадеб и потеря средств к существованию. В своих заявлениях они старались доказать трудовой характер своего хозяйства и лояльность к существующему режиму. Такие лица, как правило, писали о своём труде на пользу общества, и иногда это давало положительный результат. Вот ряд характерных примеров.

    Осенью 1925 г. был лишён избирательных прав «как бывший помещик» житель Бохотской волости Смоленского уезда М. Беланович. В своём заявлении в уездную избирательную комиссию он писал, что является по происхождению крестьянином. Его мать, овдовев, вышла замуж за дворянина. Однако сам Беланович с 17 лет начал самостоятельную жизнь «добывая средства уроками». Получив педагогическое образование, он стал школьным учителем. С 1919 г. состоял членом профсоюза. Служил в Красной Армии. Приняв во внимание все эти доводы, 26 ноября 1925 г. уездная избирательная комиссия восстановила Белановича в правах голоса, мотивировав это решение тем, что «он занимается общественно-полезным трудом»[411].

    В декабре 1925 г. в Смоленскую уездную избирательную комиссию направил жалобу житель деревни Средняя Нагать Д. Петровский. Он сам, а также его мать и сестра были лишены избирательных прав как «помещики-дворяне». В своём заявлении Петровский доказывал, что его родители не были дворянами. До революции они владели небольшим поместьем, купленным в долг. Сам он до 1922 г. служил в Красной Армии, затем занимался работой по военной подготовке призывников. Его младший брат не лишался избирательного права. Петровский писал, что они с матерью и сестрой ведут трудовое хозяйство, имея «25 десятин на 10 едоков»[412]. 7 декабря уездная избирательная комиссия направила его жалобу на рассмотрение губернской комиссии. Та, в свою очередь, рассмотрев заявление Петровского на своём заседании 19 декабря, приняла решение о восстановлении его и членов его семьи в избирательных правах[413].

    В октябре 1925 г. Ельнинская уездная избирательная комиссия рассматривала дело о восстановлении в избирательных правах жителей хутора Шарапово, супругов А. М. и Е. М. Щепилло-Полесских. Они были лишены избирательных прав как помещики. При этом особую активность в лишении их прав голоса проявили некоторые члены сельской избирательной комиссии и сельского совета, которые «составили акт об эксплуатации наёмного труда». Тем не менее, весной 1925 г. Смоленская губернская межведомственная комиссия по выселению помещиков, рассмотрев дело Щепилло-Полесского «не признала его помещиком и подлежащим выселению». По мнению жалобщика, местные власти лишили его избирательных прав только для того, «чтобы лишить и права землепользования», и таким образом отнять земельный участок. Уездная избирательная комиссия, приняв во внимание доводы Щепилло-Полесского, восстановила его с женой в избирательных правах[414].

    Помещиков, лишая избирательных прав, относили обычно к категории «лиц эксплуатирующих наёмный труд». Поэтому уездные избирательные комиссии, рассматривая их жалобы, требовали от сельсоветов присылать сведения о том, национализировано ли их поместье и сколько в нём «постоянных наёмных рабочих»[415]. К началу 1926 г. в избирательных комиссиях Смоленской губернии скопилось большое количество заявлений от помещиков о восстановлении в избирательных правах. Смоленская уездная избирательная комиссия приняла в этой связи следующее постановление, адресованное низовым избирательным комиссиям: «В отношении бывших помещиков, если они занимаются сельским хозяйством без применения наёмного труда или с применением наёмного труда, но с соблюдением правил о наёмном труде, или если они занимаются другим общественно-полезным трудом (служба в учреждениях и на предприятиях) — разъяснить им порядок возбуждения ходатайства о восстановлении в избирательных правах и не включать их в список лишенцев до разрешения в Губернской избирательной комиссии»[416]. Чаще всего именно сведения о применении в хозяйстве наёмного труда становились главной преградой для восстановления того или иного помещика в избирательных правах.

    Так, Смоленская уездная избирательная комиссия, рассмотрев на своём заседании 11 ноября 1925 г. заявление о неправильном лишении прав голоса жителей деревни Тарасенки Татьяны, Константина, Сергея, Антонины Глинкиных и Г. А. Пташевского, и выяснив, что они применяли в хозяйстве наёмный труд, постановила утвердить лишение «так как они бывшие помещики и живут на нетрудовые доходы»[417]. Бывшие помещики подавали заявления о восстановлении в избирательных правах до конца 1920-х гг. Последние их ходатайства относятся к перевыборной кампании 1928–29 гг.

    Одной из наиболее распространённых причин восстановления гражданина в избирательных правах в середине 1920-х гг. был отказ им от своих прежних занятий, т. е. изменение социально-экономического статуса. Так, в 1925 г. в по Краснинской волости Смоленского уезда было восстановлено в правах голоса 12 человек. Из них 10 вновь получили избирательные права «как прекратившие торговлю»[418].

    Многие лишенцы, требуя восстановления в избирательных правах, по несколько раз подавали заявления в местные и центральные органы власти. Так, жители Ельнинского уезда Чулковы, лишённые избирательных прав, как члены семьи священника, три раза подряд подавали свои жалобы в волостную избирательную комиссию. На первую жалобу ответ не последовал. На вторую пришел отказ, в связи «с непредоставлением оправдательного материала». В третий раз жалоба была возвращена обратно вместе с приложенным к ней «оправдательным материалом» в связи с тем, что «при ВИКе комиссия закончила работу». И только четвёртая жалоба, посланная в уездную избирательную комиссию, возымела своё действие. 3 декабря 1925 г. Чулковы «согласно поданному заявлению» были восстановлены в избирательных правах[419].

    Характерно, что низовые избирательные комиссии и Советы — сельские, волостные и районные в 1920-х гг. достаточно либерально подходили к вопросам восстановления в избирательных правах тех или иных граждан. При этом особо учитывалась реальная польза, приносимая гражданином обществу и лояльность по отношению к существующей власти. Брались во внимание и конкретные жизненные обстоятельства человека. 2 октября 1925 г. избирательная комиссия Шмаковской волости Ельнинского уезда рассматривала среди прочих заявление о восстановлении в избирательных правах жителя деревни Коситчино А. Борисова. Комиссия отметила, что «Борисов хотя и является бывшим офицером, но происходит из крестьян и чин офицерский получил за боевые отличия на театре военных действий. В настоящее время ведёт сельское хозяйство без наёмного труда. Для общества элемент не вредный, а потому следует предоставить ему избирательное право». В связи с этим было принято следующее решение: «Принимая во внимание крестьянское происхождение гражданина Борисова, его основное занятие (землепашество) и честную службу в рядах Красной Армии, предоставить право избирательного голоса ему и ходатайствовать перед уездной избирательной комиссией об утверждении»[420].

    Вообще количество граждан восстанавливаемых в избирательных правах в середине 1920-х годов было достаточно высоким. Так в перевыборную кампанию 1925/26 гг. Демидовским уездом были «предоставлены материалы в Губернскую Избирательную Комиссию на лишение избирательных прав 556-ти человек, из числа которых последней восстановлено 50 человек, и материалы на 41 человека предложено пересмотреть вторично». По Вельскому уезду из общего числа лишенных прав голоса было предложено пересмотреть материалы на 305 человек[421].

    В избирательную кампанию 192 6–2 7 гг. несмотря на резкий рост количества лиц лишённых избирательных прав количество заявлений о восстановлении в правах голоса возросло незначительно. В тоже время уменьшился процент жалоб получавших положительное разрешение. Так, в Рославльском уезде при общем увеличении количества лишенцев на 50 % к концу января 1927 г. в уездную избирательную комиссию было подано всего 10 жалоб, и все они были отклонены[422]. В Вяземскую уездную избирательную комиссию было «подано 65 жалоб, из которых удовлетворено только 10»[423].

    Избирательные комиссии и советские органы, следуя требованиям инструкций 1926 г. более тщательно проверяли данные по каждому лишенцу, требующему возвращения прав голоса. Сама процедура восстановления в избирательных правах требовала более досконального документального оформления, чем это было раньше. Это обстоятельство зачастую становилось непреодолимым препятствием в борьбе за возвращение прав голоса. Поэтому многие лишенцы отказывались подавать заявления о восстановлении в избирательных правах.

    Секретарь Ельнинского уездного комитета ВКП (б) в беседе с корреспондентом «Рабочего пути», посвященной перевыборной кампании 1926–27 гг. заявил в частности: «Интересно отметить, что большинство лишённых избирательных прав не настаивают на восстановлении в правах, меньшинство же грозят избирательным комиссиям жаловаться на их якобы неправильные действия в губисполком, ВЦИК и т. д.»[424].

    Избирательные комиссии и исполнительные комитеты советов при рассмотрении заявлений о восстановлении в избирательных правах, основываясь на инструкциях 1926 г. постоянно запрашивали дополнительные данные о просителе в правоохранительных, финансовых и административных органах. Так, например, Смоленская городская избирательная комиссия, разбиравшая на своём заседании 15 февраля 1927 г. заявления нескольких кустарей о восстановлении их в правах голоса постановила: «Выяснить документально через общество кустарей и губфо — какие именно у граждан Фрумкина, Полякова и Бахто предприятия и какого размера»[425].

    26 января 1927 г. Рославльская уездная избирательная комиссия, среди прочих рассматривала жалобу на лишение избирательных прав жителя Корсиковской волости А. Л. Слуцкина. По его делу было принято следующее решение: «Материал возвратить волостной избирательной комиссии для приложения документов Слуцкина с 1915 по 1926 гг., обратив внимание волостной избирательной комиссии на недопустимость направления жалобы без соответствующих документов»[426]. В начале 1929 г. в Рославльский уездный совет обратился с заявлением о восстановлении в избирательных правах житель Богдановского сельсовета, Шумячской волости, арендатор мельницы И. Кац. Президиум совета, проводивший проверку правильности лишения избирательных прав по Шумячской волости, постановил: «В отношении гражданина Кац Иосифа, выяснить применяется ли наёмный труд на арендуемой им мельнице, взяв справку от сельсовета и сельрабочкома, и если наёмного труда нет, исключить его из списков лишённых избирательных прав, так как аренда наёмного труда, основанием для лишения избирательных прав служить, не может. (Если хозяйство не выходит за пределы трудового.)»[427].

    Как уже отмечалось, при решении вопроса о предоставлении или непредоставлении тому ли иному гражданину избирательных прав чаще всего решающую роль играли такие факторы как лояльность к советской власти и общественная активность, в связи, с чем особо учитывались отзывы о человеке, предоставляемые его начальством, партийными и общественными организациями. Так, на заседании Смоленской городской избирательной комиссии 1 марта 1927 г. рассматривались дела о восстановлении в избирательных правах нескольких служащих Смоленского тюремного изолятора. В отношении одного из них комиссия решила: «Ввиду того, что Гемпфлер Адольф Никитич за время своей службы в Смоленском изоляторе при советской власти согласно отзывам, как месткома самого изолятора, так и ячейки ВКП (б) при Смоленской губернской милиции ни в чём предосудительном замечен не был, а являлся активным работником, добросовестно и аккуратно выполняя все возлагаемые на него поручения, поэтому высказаться за восстановление его в избирательных правах»[428]. По поводу другого служащего изолятора — Г. А. Тышковского, также просившего о восстановлении в правах голоса, комиссия дала отрицательный ответ: «Согласно устного заявления представителя Смоленского изолятора тов. Новосёлова о нелояльности гражданина Тышковского просьбу его о восстановлении в избирательных правах отклонить и внести в списки лиц, лишённых избирательных прав»[429].

    Особое значение фактор лояльности приобретал при восстановлении в избирательных правах бывших полицейских и белогвардейцев. В этих случаях принимались во внимание также длительность службы гражданина в полицейских подразделениях и белых армиях, должность, которую он занимал, сведения об активности во время службы.

    23 ноября 1927 г. президиум Смоленского губернского исполнительного комитета, рассмотрев заявление о восстановлении в правах голоса жителя деревни Городок Вельского уезда М. И. Цыганова, постановил: «Соглашаясь с постановлением Вельского УИКа от 8 июня… и принимая во внимание кратковременность и давность бывшей полицейской службы гражданина Цыганова (в течение двух месяцев в 1906 г.), и занятие после революции исключительно трудовым земледелием — в избирательных правах… восстановить»[430].

    27 января 1928 г. президиум Ельнинского уездного исполкома восстановил в правах голоса жителя деревни Михалково М. П. Дорофеева — бывшего жандарма. В постановлении по этому вопросу было сказано: «гражданина Дорофеева, как занимающегося общественно-полезным трудом и проявившего лояльность к советской власти, в избирательных правах восстановить»[431].

    Заявления бывших служащих полиции встречаются в делах, связанных с восстановлением в избирательных правах практически до самого конца существования института «лишенчества». При этом положительный ответ на свои ходатайства получали немногие, но, тем не менее, некоторым бывшим полицейским, стражникам, городовым удавалось получить права голоса. Нередко процесс восстановления в правах у представителей этой категории лишенцев занимал длительное время — от нескольких месяцев до десятка лет. Это подтверждает следующий пример.

    В 1924 г. был лишён избирательных прав «как бывший городовой» деревни Лобановка Климовского уезда (впоследствии — района) Брянской губернии (впоследствии Западной области) Г. С. Зыкунов. Он предпринял несколько неудачных попыток восстановится в избирательных правах в 1920-х — начале 1930-х гг. Весной 1935 г. Зыкунов возбудил очередное ходатайство о возвращении ему прав голоса. 22 апреля 1935 г. Лобановский сельсовет, рассмотрев его заявление, постановил: «Учитывая то, что данный гражданин пробыл городовым в 1913 г. всего лишь 9 месяцев и хозяйство твёрдым и индивидуальным налогом не облагалось, выступлений против мероприятий советской власти со стороны Зыкунова не было, а по сему ходатайствовать перед президиумом РИКа о восстановлении гражданина Зыкунова в избирательных правах»[432]. Направляя материалы по данному делу в райисполком, сельсовет приложил к ним справку, в которой указывалось, что его хозяйство «до революции было середняцкое… после революции хозяйство было и есть середняцкое». Кроме того, в ней говорилось, что у Зыкунова «после его работы городовым за время советской власти замечаний никаких не было»[433]. Однако, президиум Климовского райисполкома, рассмотрев ходатайство Зыкунова на своём заседании 16 августа 1935 г., отказал ему в восстановлении в избирательных правах. После этого он подал заявление о восстановлении в Западную областную избирательную комиссию. 29 сентября 1935 г. дело Зыкунова разбиралось на заседании Президиума Западного областного исполнительного комитета, где получило, наконец, положительное разрешение[434].

    Однако обычно бывшие полицейские на свои прошения о восстановлении в правах голоса получали отказы. Их главными мотивировками были политическая неблагонадёжность и общественная пассивность просителя. Так, президиум Вяземского уездного исполкома, рассмотрев на своём заседании 15 марта 1928 г. заявление о восстановлении в правах голоса жителя деревни Конашево В. Н. Варфоломеева — бывшего стражника, принял следующее решение: «Ввиду того, что Варфоломеев В. Н. участия в вооруженной защите советской власти не принимал, лояльности к советской власти не проявил, высказаться против восстановления в избирательных правах»[435].

    Президиум Вельского уездного исполкома рассматривал на заседании 8 мая 1929 г. ходатайство о восстановлении в правах голоса жителя Земцовской волости П. Ермолинского. Постановление по этому делу гласило: «Как видно из материала, что гражданин Ермолинский с 1908 по 1917 гг., т. е. до революции служил беспрерывно в полиции. Длительностью службы в полиции доказал свою преданность дореволюционному строю. После революции ни чем себя выдающимся перед советской властью не зарекомендовал. Постановление Земцовской волостной избирательной комиссии от 22 февраля 1929 г… оставить в силе и ходатайство Ермолинского отклонить»[436].

    Другим примером типичного ответа на заявление о восстановление в избирательных правах бывшего полицейского, может служить постановление Рославльской уездной избирательной комиссии от 29 января 1927 г. по ходатайству жителя хутора Александровское Н. Н. Броневского. Оно гласило: «На основании справки сельсовета о том, что гражданин Броневский является бывшим „эксплуататором“, а кроме этого служил в рядах полиции — „урядник“, ходатайство… — отклонить»[437].

    В лучшем случае местные избирательные комиссии или советские органы, отклоняя заявления о восстановлении в избирательных правах, способствовали передаче их в высшие государственные инстанции — ВЦИК и ЦИК СССР. Например, Смоленская избирательная комиссия вынесла на своём заседании 17 декабря 1925 г. вынесла такую резолюцию по ходатайству жителя Бохотской волости И. Гаевского: «Постановление волостной избирательной комиссии от 10 ноября — утвердить, так как И. Гаевский — сам не отрицает своей службы в полиции. Разъяснить, что он должен обратится с ходатайством во ВЦИК»[438]. Рославльская уездная избирательная комиссия на своём заседании 2 февраля 1927 г., рассмотрев ходатайства о восстановлении в избирательных правах жителя деревни Слобода Коновалова и жителя деревни Гуты Балобея, постановила: «Так как они бывшие полицейские… материалы передать президиуму УИКа для дальнейшего направления»[439].

    Во второй половине 1920-х гг. часто подавали ходатайства о восстановлении в избирательных правах священнослужители различных конфессий. При рассмотрении их заявлений большое внимание уделялось выяснению реального статуса данного человека в религиозной общине. Связано это было с требованиями Конституции 1925 г. и избирательных инструкций лишать избирательных прав только тех «служителей религиозных культов, для которых это занятие является профессией». Особые трудности возникали при применении этого положения к приверженцам различных сект и нетрадиционных религиозных течений, в которых отсутствовало строгое разделение на собственно духовенство и мирян.

    В 1929 г. при проверке инструктором Рославльского уездного исполкома правильности лишения избирательных прав в Хиславичской волости, выяснилось, что одним из лишенных прав голоса оказался член общины секты субботников М. Михнин. В акте, составленном по результатам проверки, в связи с этим особо отмечалось: «Кроме имеющихся справок от сельсовета, послуживших к лишению избирательных прав служителя религиозного культа секты субботников гражданина деревни Пыковки Михнина Михаила и его жены Михниной Эрны, необходимо произвести дознание и по установлении, что он… действительно, является руководителем главной религиозной секты субботников — оставить в списках лишённых избирательного прав»[440].

    Если выяснялось, что гражданин, требовавший восстановления в избирательных правах, хоть и состоял в религиозном объединении, но не занимал в нём руководящих постов и не был профессиональным священнослужителем, ему беспрепятственно возвращали права голоса. Так, в постановлении заседания Смоленской избирательной комиссии от 26 ноября 1926 г., посвященного утверждению списков лиц лишённых избирательных прав, говорилось в частности: «Из списка… исключить граждан Голгана, Левита, Хамма, Песина Нисона… так как резник не является служителем религиозного культа»[441].

    Священникам и духовным лицам для восстановления в избирательных правах необходимо было доказать лояльность к политическому режиму и то что они в течение длительного времени занимаются «общественно-полезным трудом». Однако решающим фактором для получения прав голоса подобными лицами чаще всего становилось снятие с себя сана, которое расценивалось как фактическое отречение от веры и от «нетрудового прошлого».

    2 февраля 1929 г. Смоленская губернская избирательная комиссия рассмотрела ходатайство о восстановлении в избирательных правах бывшего священника, «школьного работника Холмовской школы 1-ой ступени… Вяземского уезда» Е. А. Абрютина. В резолюции по данному делу говорилось: «Принимая во внимание, что гражданин Абрютин с 1917 г. — времени снятия им сана священника, занимается общественно-полезным трудом, состоя с ноября 1918 г. и до настоящего времени школьным работником (с 1917 г. по ноябрь месяц 1918 г. Абрютин был преподавателем гимназии), и, являясь с 1919 г. членом профсоюза — в избирательных правах восстановить»[442]. Во второй половине 1920-х гг., особенно после начала нового наступления на религию в 1929 г., власть постоянно призывала представителей духовенства, желавших получить права голоса, к отречению от своей прежней жизни и мировоззренческих устоев.

    В начале 1929 г. священник села Шилово Смоленского уезда Е. Х. Минкевич обратился с письмом к М. И. Калинину. Он просил председателя ВЦИК помочь восстановится в избирательных правах. Это событие стало темой для статьи «Отец Евгений пишет во ВЦИК», опубликованной в «Рабочем пути» 16 февраля 1929 г. В ней говорилось о большой общественной деятельности Е. Минкевича. С первых послереволюционных лет он преподавал в хоровых секциях различных частей Красной Армии, был активистом борьбы за трезвость. К письму священника во ВЦИК были приложены благожелательные отзывы о нём военкома железнодорожного полка и местного сельского крестьянского комитета. Тем не менее, главным препятствием для восстановления Минкевича в правах оставалось его пребывание в священном сане. По этому поводу, в статье говорилось: «Отцу Евгению не заказаны пути на избирательное собрание. Нужно только снять рясу, отложить в сторону кадило и уже после этого отдаться общественно-полезному труду»[443].

    В 1920-х гг. при рассмотрении заявлений о восстановлении в избирательных правах брались в расчёт и личные жизненные обстоятельства человека. Учитывался, например, «временный характер» занятий торговлей или найма рабочей силы, обусловленной нуждой или нетрудоспособностью.

    31 октября 1927 г. Смоленский губисполком на своём заседании рассматривал жалобу жителя города Сычевка Н. И. Ерпылёва, который был лишён избирательных прав, «как бывший торговец». В решении по данному делу было сказано: «Соглашаясь с постановлением Сычевского уездного исполкома от 12 октября 1927 г., и принимая во внимание, что торговля по патенту 1-го разряда производилась гражданином Ерпылёвым в 1926 г. в силу крайней необходимости и ввиду отсутствия всяких средств к существованию; что как в дореволюционное время, так и после Октября гражданин Ерпылёв работал по найму и с 1 октября 1923 г. состоит членом профсоюза — гражданина Ерпылёва Н. И. в избирательных правах восстановить»[444].

    15 августа 1928 г. президиум Смоленского губернского исполкома рассмотрел заявление жителя деревни Ессенная Вельского уезда Ф. А. Киселёва о восстановлении в правах голоса, которых он был лишён за использование в хозяйстве наёмного труда. После изучения всех обстоятельств дела было принято постановление о восстановлении Киселёва в избирательных правах, поскольку в его «хозяйстве применяется труд одного постоянного рабочего вследствие того, что из семьи в 5 человек имеется 4 человека нетрудоспособных. Следовательно, применяемый наёмный труд используется не с целью извлечения прибыли, а для поддержания хозяйства»[445].

    В избирательную кампанию 1928–29 гг. большое внимание уделялось пересмотру списков лишенцев. Одной из главных целей этого было исключение из них тех граждан, которые были в них внесены незаконно — либо по ошибке, либо в результате злоупотреблений местных властей. В начале 1929 г. бюро Смоленского губкома партии обратилось с призывом ко всем уездным комитетам «принять меры к тщательному пересмотру списков лишенцев с широким привлечением к обсуждению последних рабочих и бедняцко-середняцких масс крестьянства и к своевременному рассмотрению жалоб лишенцев в установленные сроки»[446]. После обнародования этих документов по всей губернии была активизирована работа по рассмотрению жалоб на неправильное лишение избирательных прав и по пересмотру списков лишенцев. Только в Смоленском уезде местной избирательной комиссией был восстановлен в правах 41 % от всего количества граждан, внесённых ранее в перечни лишенцев[447]. В целом же по Смоленской губернии к марту 1929 г. было восстановлено в избирательных правах около 30 % от общего числа лишенцев[448].

    Согласно отчёту Смоленской губернской избирательной комиссии в неё за период с 1 сентября 1928 г. по 1 мая 1929 г. «поступило 1 600 жалоб на неправильное лишение избирательных прав». Больше всего заявлений о восстановлении в избирательных правах поступило от бывших полицейских. Количество поданных ими ходатайств составило 11,4 % от общего числа жалоб. Меньше всего поступило жалоб от членов семей лиц, лишённых избирательных прав. Их заявления составили только 3,6 % от общего количества жалоб. Вместе с тем больше всего положительных решений было принято именно по заявлениям членов семей лишенцев. Всего было удовлетворено 9,5 % поданных ими ходатайств. На втором месте по количеству положительных ответов стояли «частные торговцы и посредники». Решения о восстановлении в правах голоса были приняты по 3,6 % от общего количества заявлений, поданным представителями этой группы. Из 1 600 жалоб, полученных губернской избирательной комиссией до мая 1929 г. было рассмотрено 634 или 39,6 %. 200 ходатайств (12,5 %) находились к этому времени «в стадии проработки». Остальные 766 жалоб (47,9 %) возвращены УИКам для оформления. Из рассмотренных заявлений большинство — 415 или 65,5 % поступило из сельской местности. По 106 (25,5 %) из них были приняты положительные решения. Наибольшее количество удовлетворённых жалоб сельских лишенцев — 35,1 %, пришлось на Вяземский уезд. По мнению Губернской избирательной комиссии достаточно большое количество граждан восстановленных в правах голоса свидетельствовало «о значительных перегибах, допущенных в отдельных местах в части неправильного лишения избирательных прав»[449].

    В ходе перевыборов 1928–29 гг. «по предложению губернской избирательной комиссии списки лишенцев в отдельных городах» были пересмотрены. В результате количество граждан восстановленных в избирательных правах значительно увеличилось. Так, в Рудне «из 383 лишенцев» было «восстановлено 14 или 3 %». В Починке «из 326 лишенцев восстановлено 110 или 33,7 %». Из 219 жалоб городских лишенцев, рассмотренных губернской избирательной комиссией, положительное разрешение получили 74 или 33,8 %[450].

    Документы свидетельствуют, что лишенцы Смоленской губернии и Западной области активно подавали заявления о получении прав голоса непосредственно в высшие органы власти. Так, завесь 1929 г. во Всероссийскую центральную избирательную комиссию поступило из Западной области 2 090 ходатайств о восстановлении в избирательных правах, что составило 5,9 % от общего числа поступивших заявлений. 771 из них было принято к рассмотрению. По 361 ходатайству (46,8 %) комиссия приняла положительное решение.

    Начало коллективизации было связано с массовым лишением избирательных прав. После постановлений марта 1930 г. о борьбе с незаконным лишением граждан прав голоса началась активная работа по пересмотру списков лишенцев. О том, насколько интенсивно шла работа по рассмотрению заявлений о восстановлении в избирательных правах в первой половине 1930 г., свидетельствует следующий факт. С 15 января по 1 мая 1930 г. Западным облисполкомом было изучено 1 088 дел лишенцев. При этом 733 человека были восстановлено в избирательных правах[451]. Наибольшее количество граждан получивших избирательные права было в Смоленском — 158 и Вяземском — 108 округах[452].

    Очень показательным является распределение лишенцев, подававших ходатайства о восстановлении в правах голоса в эпоху «великого перелома» по категориям. Р. В. Шамшин, исследовав 157 жалоб лишенцев Западной области поданных ими в различные избирательные комиссии и органы власти в 1929–1931 гг., пришел к следующим выводам: «Среди жалобщиков… 18 были женщины, 139 — мужчины, то есть 11,5 и 88,5 %. Из них 31 — торговец (19,7 %), 45 — крестьян (28,7 %), 22 — полицейских стражников (14 %), 9 — тюремных надзирателей (5,7 %), 3 — городовых (1,9 %), 3 — урядников (1,9 %), 7 — помещиков (4,5 %), 8 — служителей культа и членов их семей (5,1 %), 6 — мельников (3,8 %), 23 — прочих (14,6 %)»[453]. Таким образом, чаще всего просили о восстановлении в правах голоса «крепкие» сельские хозяева, лишенные таковых за использование наемной силы и расширение хозяйства до «нетрудового», частные торговцы и бывшие служащие полиции.

    В последующие годы количество жалоб лиц лишённых избирательных прав колебалось на уровне около 4 тысяч ежегодно. При этом процент восстанавливаемых граждан существенно увеличился. Так за весь 1932 г. в Западную избирательную комиссию поступило 4 163 жалобы. 2 666 просителя получили отрицательный ответ, а 571 (17,6 %) — положительный. В 1933 г. поступило 3 795 жалоб. По 1 276 был дан отказ, а 762 просителя (37 %) восстановлены в избирательных правах. В 1934 г. (по состоянию на 5 ноября) поступило 3 944 жалобы. По 1 992 был дан отказ, а 1 472 просителя (42,5 %) были восстановлены в правах голоса[454].

    Очень часто лишенцы обоснованно указывал в своих заявлениях на то, что они являются жертвами произвола со стороны местных советских и партийных функционеров. Так житель местечка Хиславичи Василий Ластовский, в августе 1923 г. лишенный избирательных прав в своей жалобе в Смоленский губисполком писал, что главной причиной внесения его в список лишенцев была личная неприязнь к нему члена районной избирательной комиссии Роси Кагановой. В своем ходатайстве он отмечал: «Если за личные счёты лишают людей избирательного права, то тогда я соглашаюсь, а если нет, то прошу меня восстановить в правах»[455].

    Житель деревни Белики Монастырщенского района К. И. Коробков, лишённый избирательных прав в 1931 г., в своей жалобе во ВЦИК указывал, что был лишен прав голоса «по наговору отдельных лиц, впоследствии раскулаченных и высланных»[456].

    Вот типичный пример положительного решения о восстановлении в правах из протокола заседания Рославльской избирательной комиссии от 11 февраля 1927 г.: «Слушали: § 42. Жалобы граждан о неправильном лишении избирательного права… 14) гр. п. Сеща Сещинской волости Зайцева Алексея… Постановили: Так как Зайцев, как видно из представленных документов с 1913 г. — торговлей не занимался, а также с 1919 г. состоит членом Союза Всеработземлеса, и за этот период находился на службе в различных предприятиях — ходатайство удовлетворить.»[457].

    Другой пример, — выписка из протокола заседания президиума Севского горсовета от 14 февраля 1936 г.: «Слушали: Заявление гр. Неделько А. У о восстановлении в избирательных правах. Постановили: гр. Неделько была лишена избирательных прав в 1926 году, как содержательница буфета. В данное время ничего не имеет. Живёт на иждивении детей служащих. В избирательных правах восстановить»[458].

    Подытоживая вышеизложенное, следует отметить, что эволюция законодательства в области лишения избирательных прав отражалась и на процедуре восстановления в правах голоса. С конца 1920-х гг. она существенно усложнилась. Процесс возвращения прав голоса стал длительным и многоступенчатым. При этом изначально ключевую роль в нём играла та инстанция (местный Совет или избирательная комиссия), которая и лишила гражданина прав голоса.

    Анализ дел по восстановлению в избирательных правах показывает, что органами власти и избирательными комиссиями, как низовыми, так и высшими принималось к рассмотрению около половины от общего количества поступавших заявлений и ходатайств. Из них менее половины обычно получало положительное разрешение.

    Главными условиями восстановления лишенцев в правах голоса были лояльность к советской власти, отказ от своих прежних занятий, которые стали причиной лишения, а также «занятие общественно-полезным трудом» в течение длительного времени (обычно пяти лет). Эти условия учитывались даже при массовых восстановлениях в избирательных правах в период борьбы с «перегибами» при проведении коллективизации. Факторы лояльности и участия в «общественно-полезном труде», как правило, и становились основными мотивами ходатайств и заявлений о восстановлении в избирательных правах.

    Ради возвращения прав голоса многие лишенцы, особенно молодые, готовы были отказаться от работы, прежнего жизненного и хозяйственного уклада, от родственных и дружеских связей.

    Таким образом, следует расценивать не только лишение избирательных прав, но и процедуру возвращения таковых в качестве важного и эффективного инструмента по изменению социальной среды.

    Лишенцы и общество — проблемы взаимоотношений

    Одной из главных задач, преследуемых Советским государством при лишении избирательных прав представителей тех или иных социальных групп, было радикальное изменение структуры общества. Насколько успешно эта цель реализовывалась на протяжении полутора десятилетий можно, проследив, как менялись отношения лишенцев с окружающим их миром, как общество относилось к гражданам потерявшим права голоса и как они относились к обществу.

    В середине — второй половине 1920-х гг. у лишенцев, особенно у сельских было немало защитников. Объяснялось это сохранявшимися в деревне практически до коллективизации общинно-патриархальными традициями, когда каждый член сельского «мира» мог рассчитывать на поддержку своих односельчан. Поддержка эта выражалась, прежде всего, в решениях сельских сходов, которые ходатайствовали перед избирательными комиссиями и Советами о восстановлении того или иного гражданина в правах голоса. В приговорах деревенских собраний обычно говорилось о лояльности гражданина к советской власти, о «трудовом характере» его хозяйства и о его активной общественной деятельности. Вот несколько примеров.

    В начале 1925 г. житель деревни Ульятичи Хохловской волости Смоленского уезда А. В. Рыженков был лишён избирательных прав, как бывший стражник. 8 марта 1925 г. общее собрание односельчан Рыженкова обратилось с ходатайством о восстановлении его в избирательных правах, «выступая порукой в его политической благонадёжности». Волостной исполком поддержал это ходатайство, но уездная избирательная комиссия его отклонила[459].

    В ноябре 1925 г. в губернскую избирательную комиссию обратился с жалобой на неправильное лишение избирательных прав житель деревни Постава Хохловской волости смоленского уезда С. Ф. Полушкин. Причиной того, что его лишили прав голоса, было обвинение в нетрудовом характере хозяйства, и что сам он является бывшим помещиком. Вместе со своим заявлением Полушкин направил в Смоленск приговор жителей деревни Смылово, в которой он проживал раньше. В приговоре шла речь о его предках. Односельчане писали о том, что дед и прадед Полушкина «были дворовыми крепостными бывшего нашего пана Шестакова Афанасия Антиповича», а его отец, также был «простым крестьянином»[460].

    В избирательную кампанию 1926–27 гг. был лишён избирательных прав за применение наёмного труда в своём хозяйстве крестьянин деревни Шибнево Шумячской волости Рославльского уезда А. Корольков. К своему заявлению о восстановлении его в правах голоса, поданному в уездную избирательную комиссию он приложил приговор своих односельчан, в котором указывалось «что работник им был взят временно ввиду смерти отца и жены». Рассматривавшая на своём заседании 7 февраля 1927 г. дело Королькова комиссия, постановила «возвратить материал волостной избирательной комиссии для выяснения действительности»[461].

    Типичным, и в тоже время достаточно ярким примером ходатайства о восстановлении своего односельчанина в правах голоса, может служить приговор собрания граждан деревни Конашево Самцовской волости Вяземского уезда Смоленской губернии от 26 декабря 1927 г. На собрании рассматривалось обращение жителя деревни В. Н. Варфоломеева, лишённого избирательных прав за службу в полиции при царском режиме. Собрание постановило «дать ему свой добросовестный отзыв о поведении и нравственном образе жизни его, как в настоящее время, так и во время службы его до революции, полицейским урядником». Далее в приговоре говорилось: «Ввиду того, что Василий Варфоломеев до революции, в бытность своей службы полицейским урядником, с населением обращался вежливо, мягко и добросовестно, и как сын бедного крестьянина всегда старался защищать бедное население и как человек честный с доброй душой, в настоящее время всегда и везде защищает бедноту. За десять лет против Советской власти ничего не сделал и ничего вредного не сказал, а наоборот всегда старается помогать Советской власти. Пять лет служит добровольным корреспондентом по урожайности хлебов и трав и вообще любит Советскую власть и подвержен ей как большевик, а потому все единогласно постановили: просить Советскую власть о восстановлении голоса Василия Варфоломеева в избирательных правах наравне с другими честными гражданами. Причём Варфоломееву 50 лет, кормится хлебопашеством. Чужого труда не эксплуатировал. В 1921 г. работал ликвидатором безграмотности»[462]. Далее следовало 33 подписи жителей деревни Конашево. Тем не менее, местные власти не сочли эти доводы убедительными и права голоса Варфоломееву возвращены не были.

    За лишенцев заступались и представители низовых органов власти. Весной 1928 г. житель деревни Дъяково Батюшковской волости Гжатского уезда Смоленской губернии П. П. Басов, лишённый избирательных прав как торговец обратился с просьбой о восстановлении в избирательных правах в уездный исполком. На его заявлении председатель местного сельсовета наложил резолюцию следующего содержания: «Подпись руки Басова свидетельствую и сообщаю, что вышеуказанный гражданин торговлей не занимается с 1926 г., и эксплуатацией наёмного труда, а работает в своём сельском хозяйстве и сапожном ремесле»[463]. Басова поддержал и волостной исполком, но уездный исполком отклонил его заявление.

    В феврале 1928 г. житель деревни Перегорищи Касплянской волости Смоленского уезда И. М. Зеленцов, лишённый избирательных прав, как бывший полицейский, направил ходатайство о возвращении таковых в уездный исполком. Ещё раньше, в ноябре 1927 г., Лоинский сельсовет, на территории, которого проживал проситель, принял следующее постановление: «Возбудить ходатайство перед Касплянским ВИКом о восстановлении Зеленцова в избирательных правах… который со дня революции не был замечен ни в чём по отношению к Советской власти»[464]. Волостной исполком согласился с мнением сельсовета, но уездный исполком не восстановил Зеленцова в правах голоса.

    Часто сами лишенцы, их односельчане или соседи и товарищи обращались с письмами — заявлениями в адрес высших руководителей государства с требованием справедливости. Так, крестьянин деревни Сыроквашино Хохловской волости Смоленского уезда Н. Тихонов в письме председателю ВЦИКа М. И. Калинину, написанном в марте 1925 г., сообщал: «Есть лишенные права выборов, те, кто честно служили рабочему правительству, свято исполняя волю любимого Вождя Ленина, и за их преданность ему и С.С.С.Р., благодаря личным счетам комсомольцев в перевыборной комиссии вершат дело и человека позорят, не стесняясь печатью молчания. Сослаться на Инструкцию, опубликованную в Известиях ВЦИКА от 29 января 25 года. Ответ — подайте заявление в ЦИК и только наша хата с краю, лишили тебя мы, а ты можешь себе хлопотать, обивать пороги циков…»[465].

    Отношение общества к лишенцам (и соответственно лишенцев к обществу) начало становиться более жёстким с выборной кампании 1926–27 гг. Власть в это время предпринимала серьёзные шаги, направленные на уменьшение политического и общественного влияния экономически самостоятельных («зажиточных») слоёв города и деревни. Удар наносился и по «бывшим». В русле этой политики лежало и ужесточение избирательного законодательства, приведшее к резкому росту числа лишенцев, и новые ограничения налагаемые на них. Одновременно в ходе избирательной кампании местные большевистские и комсомольские организации старались разжечь классовую, социальную ненависть по отношению к состоятельным гражданам, «нэпманам» и «кулакам». Нередко на избирательных собраниях при составлении списков лишенцев вспыхивали острые столкновения между представителями власти и рядовыми избирателями. Как отмечалось в информационной сводке ОГПУ посвященной избирательной кампании 1926–27 гг. отношение к новой избирательной инструкции «со стороны лишенцев-кулаков и зажиточных» было резко отрицательным. Включение в число лиц, устраняемых от участия в выборах, новых категорий граждан — эксплуататоров наёмного труда, торговцев, владельцев предприятий, рассматривалось лишенцами «не только как „свёртывание демократии“, но и как „поход против старательного хозяина“»[466]. Об этом же писал, анализируя первые итоги избирательной кампании в РСФСР, первый секретарь Нижегородского губкома ВКП (б), будущий главный идеолог партии А. А. Жданов. В его статье, опубликованной в «Правде», в частности, говорилось: «Лишенцы стремятся остаться на избирательных собраниях и их дезорганизовать, увести за собой часть крестьян, что им обычно удаётся, а также апеллируют против сельизбиркома к сходу, как к высшей инстанции (политическая демагогия)»[467].

    В Смоленской губернии подобные настроения были весьма распространены. 31 декабря 1926 г. состоялось заседание избирательной комиссии Рождественского сельсовета Озерищенской волости Дорогобужского уезда. На нём утверждался список граждан, устранённых от участия в выборах. Поначалу заседание проходило гладко, поскольку «лишение избирательных прав попов и торговцев не встретило никаких возражений, как в самой комиссии, так и присутствовавших на заседании». Однако когда дело дошло до включения в список лишенцев «мельников, бывших торгашей, прасолов — перекупщиков и эксплуататоров — кулаков, которыми… обилен Рождественский район, то здесь комиссии пришлось выдержать довольно сильный напор со стороны кулачества и их сторонников». Среди тех, кто наиболее активно выступал против, оказался и «председатель Рождественского крестьянского комитета Поляков, который чуть ли не в обморок упал, когда комиссия лишила избирательных прав его „благодетеля“, известного… кулака — эксплуататора Шашкова»[468].

    Иногда же низовые избирательные комиссии и Советы, наоборот, защищали лиц, которых бедняки и партийно-комсомольский актив требовали лишить избирательных прав. Как правило, это были люди в чём-то полезные местной власти или имеющие родственные и дружественные связи в её среде. Так, «почти в каждой деревне Руднянской волости Смоленского района крестьяне просили лишить избирательных прав сына помещика и большого дельца Ануфриева Д. М.». Тем не менее, он не был устранён от участия в выборах, поскольку «он за народные деньги взялся электрифицировать Рудню»[469].

    Всё чаще на заседаниях местных Советов и перевыборных собраниях звучали угрозы лишить избирательных прав тех, кто выступал с критикой существующих порядков и политического режима. В начале февраля 1927 г. состоялось первое заседание вновь избранного Лушковского сельсовета Пригородной волости Ельнинскго уезда. Среди присутствовавшей на нём публики оказались ельнинские мещане, торговцы лесом Сидельников и Гурченков. Во время заседания «Сидельников выступил с речью, где указывал, что в Совет не надо выбирать коммунистов, что коммунистическая партия… раскололась». Его поддержал Гурченков. Эти выступления получили резкий отпор со стороны последующих ораторов. Некоторые из бывших на заседании уходили после него со словами: «Отчего эту двойку не лишили избирательных прав? Ведь они живут не честным трудом, а спекуляцией»[470].

    Граждане, лишаемые избирательных прав, по-прежнему пытались заручиться общественной поддержкой, и порой им это удавалось. Так, в деревне Гневново Шумячской волости Рославльского уезда «кулак лишенец… созвал сходку и просил дать ему от общества приговор для восстановления избирательных прав». Его просьба была удовлетворена[471].

    Тем не менее, нарастали и прямо противоположные настроения. Часто бедняки и даже середняки становились инициаторами лишения избирательных прав кого-либо из своих односельчан. Об этом говорят следующие примеры. В деревне Прилеповке Стодолищенской волости Рославльского уезда «крестьяне постановили лишить избирательных прав кулака — лесопромышленника Степана Иванова»[472]. В селе Слобода Демидовского уезда был лишен прав голоса бывший полицейский, зажиточный крестьянин Г. Толкачёв. Пытаясь доказать своё «пролетарское происхождение», он «пустил по деревням подписной лист, аттестующий его с хорошей стороны». Некоторые из крестьян подписали этот лист, однако «большинство отказались»[473]. В одной из деревень Щучейской волости Демидовского уезда кулак Хомяков «ухитрился провести бедноту, которая возбудила ходатайство о восстановлении его в избирательных правах». Однако когда местные органы власти разъяснили бедноте её ошибку «она, возмущённая своё ходатайство взяла обратно»[474]. На одном из деревенских собраний в начале 1927 г. крестьяне так ответили своему односельчанину, просившему их помощи для восстановления в избирательных правах: «Не дадим мы тебе Павел Митрич, одобрительного приговора, не ровня ты нам! У тебя борода лопатой отросла, а мы все — безживотные и бороды у нас клинушками!». Описывая этот случай, журналист губернской газеты констатировал: «„Одобрительный приговор“, являвшийся в первые годы революции надёжным кулацким коньком, теперь стал своего рода музейной редкостью»[475]. Действительно, с 1927 г. случаи восстановления в избирательных правах по ходатайствам деревенских собраний или трудовых коллективов становятся всё более редкими.

    Нередко представители деревенской бедноты помогали властям выявлять среди своих односельчан лиц, подлежащих лишению избирательных прав, и их позиция в таких случаях становилась решающей при определении дальнейшей судьбы того или иного гражданина. Вот пример. В начале 1927 г. в Рославльскую уездную избирательную комиссию поступила жалоба на неправильное лишение избирательных прав от жителя деревни Гневково Шумячской волости П. Алексеева. 11 февраля, рассмотрев на своём заседании это заявление, комиссия постановила его отклонить, поскольку «как видно из справки Ожеговского сельсовета Алексеев применяет в своём хозяйстве исключительно наёмный труд, что подтверждает и заявление группы бедняков»[476].

    Политика властей, направленная на возбуждение классовой ненависти к «социально чуждым» давала свои плоды. Бедные и маргинальные слои города и деревни с большим энтузиазмом принимали участие в организации лишения избирательных прав. Обычным явлением стало проявление злорадства по поводу включения зажиточных граждан в список лишенцев. В феврале 1927 г. корреспондент «Рабочего пути» отмечал, что большой интерес к спискам лишенцев, вывешенных на одной из центральных площадей Смоленска, проявляли неграмотные горожане. Они требовали у людей, изучавших списки, объяснить, что это такое. Когда их любопытство было удовлетворено, один из неграмотных заявил: «А, ну дык, это нас не касается, дык это буржуазов касается». В другой раз около списков разыгралась такая сцена. Несколько человек, обнаружив в них свои фамилии разговорились, убеждая друг друга не переживать поскольку «все под Советами ходим, не попадём в Совет, мимо обойдём не велика важность». Один из лишенцев всё-таки заметил: «Нет, граждане, обходить как будто не охота, не того… Все люди как люди, а мы…» «Бывшие люди» — ответил на это «тут же стоящий комсомолец». У лишенцев эти слова вызвали резко отрицательную реакцию. «Тьфу, пропасть, и тут комсомол и откуда вас столько берётся» — начали возмущаться они[477].

    Граждане, лишаемые избирательных прав, часто пытались сопротивляться этому самыми различными методами. Если они не могли, заручится общественной поддержкой, то пытались сорвать избирательные собрания или заседания, на которых составлялись списки лишенцев. Часто в деревнях зажиточные (кулаки и кустари) старались привлечь на свою сторону разными способами бедняков. Как указывалось в сводке ОГПУ «кулаки… подпаивают и подкупают бедняков, подговаривая их к выступлениям на общих предвыборных собраниях с протестом против лишения избирательных прав кулаков»[478].

    В Хмелитской волости Вяземского уезда активность кулаков в избирательной кампании 1926–27 г. выражалась «в виде выступления… через близких людей (подкулачников), на собраниях против лишения избирательных прав, где указывалось, что, мол, сегодня лишили одну часть крестьянства, а на следующий год — другую, а через несколько лет лишат прав и всё крестьянство». В Семлёвской волости того же уезда один лишенец «устроил попойку, и тут же написали приговор о неправильном лишении его избирательных прав». В благодарность он «обещал ведро самогона за восстановление его в правах». Иногда кулаки-лишенцы «с целью отвлечь внимание граждан от выборного собрания» в день его проведения устраивали «„поминки“ по умершему отцу» и тем самым понижали «процент явки населения на собрание»[479].

    В деревне Черемисино Озерищенской волости Дорогобужского уезда «женщины-беднячки представителям избирательной комиссии задали такой вопрос: „Правда ли, что всех тех бедняков, с которыми проводились собрания перед перевыборами будут выселять?“ Как выяснилось впоследствии, подобные слухи распускали „зажиточники и лишённые избирательных прав, с той целью, чтобы отвлечь бедноту от перевыборных собраний и тем самым дать возможность кулачеству пролезть в советы“»[480].

    Лишенцы порой становились инициаторами подачи жалоб в вышестоящие инстанции на неправильную, на их взгляд, организацию выборов в местные Советы. Так, «6 января 1927 г. состоялись выборы Кузнецовского сельсовета Пригородной волости Ельнинского уезда. После избирательного собрания граждане „обиженные перевыборами“ и лишенцы организовали собственное собрание. Руководил им „лишенец, бывший урядник Г'урцев“. На следующий день уездная избирательная комиссия получила „жалобу о неправильном производстве выборов“ в деревне Кузнецово, составленную на этом подпольном „собрании“. На место, для разбирательства были отправлены председатель уездного исполкома и представитель волостного исполкома. Изучив ситуацию, они заявили, что никаких нарушений не обнаружили»[481].

    Для многих граждан, потеря права голоса была тяжёлым ударом. Она воспринималась, прежде всего, как потеря общественной полноценности, как исключение из системы нормальных социальных и межличностных отношений. Иными словами лишенцы ощущали себя изгоями по отношению к окружающему миру. Очень красноречиво характеризует состояние, в котором оказывались многие лишенцы письмо жителя Рославля П. М. Петрова, направленное им 10 мая 1927 г. в Президиум Смоленского исполнительного комитета. Петров был лишён избирательных прав как бывший полицейский. Все его неоднократные попытки восстановится, закончились неудачно. Как лишенец он не мог получить достойной работы и «прослушать медицинский факультет», чего очень добивался. В своём письме — ходатайстве он писал: «Прошу теперь губернскую власть наставить меня, что я должен предпринять, чтобы заслужить внимание власти для восстановления в правах гражданства, без них я мертвец… Советская власть живёт верою и надеждою, что осуществление социализма не утопия, всходы социализма уже налицо. Мы действительно идём, хотя и медленно к созданию рая на земле. Дайте же и мне надежду, чтобы уверовать, что я могу быть прощён, научив, что я должен делать. Я в последний раз просил УИК, если я сволочь, то заточить меня в ДПЗ, если дрянь, сослать на Соловецкие острова, если порядочный человек — дать права. Жить без надежды хуже всякой пытки времен инквизиции, да ещё быть лишённым возможности трудиться»[482].

    23 мая 1927 г. Петров направил новое заявление в Президиум губисполкома. В нём он, снова призывая восстановить его в избирательных правах, восклицал: «Если для государства десять лет срок не малый, то для отдельной личности такой срок весьма и весьма знаменателен. И служившему монархизму, прошу верить, переродился, конечно, не сразу, а годами под влиянием Великого Октября. Он хочет не на языке лишь, а действительно с сильною охотою вложить лепту и своего созидательного труда в общее строительство обновлённой идеями коммунизма России. Силы ещё есть, желание большое работать, в инвалиды стыжусь записываться. Дайте права, я их за 10 лет выстрадал, не оставляйте меня на произвол опять случая»[483].

    Ещё более жестокая борьба вокруг лишения избирательных прав разгорелась в перевыборную кампанию 1928–29 гг. Это объяснялось, прежде всего, расширением круга лиц, лишаемых прав голоса, за счёт «крепких сельских хозяев» и кустарей-ремесленников. Так же как и в предыдущие выборы «лишённые избирательных прав всеми способами домогались восстановления их в избирательных правах». При этом в ход шли самые различные методы и приёмы. Так, в городе Великие Луки «бывший спекулянт Давыдов предлагал члену городской избирательной комиссии подарок за восстановление в правах». В Октябрьском и Торопецком районах Великолуцкого округа Западной области лишенцы «разъезжали по деревням и собирали подписи от граждан и обращения с просьбами к сходам поддержать их ходатайства. Иной раз в дело шли и угрозы. Так, в Великолукском районе „один из лишенцев Тарасов, бывший полицейский угрожал убить члена сельизбиркома, если последний не восстановит его в избирательных правах“»[484].

    Основные же события разворачивались на собраниях бедноты, сельских сходах, собраниях избирателей. Так, в Торопецком районе «члены Чистовского сельсовета — Крошевский и Гернер, лишённые избирательных прав… обратились к сходу с просьбой восстановить их правах и оставить членами сельсовета, но беднота с середняками — отказала»[485].

    По-прежнему бедные слои деревни проявляли большую активность в организации лишения избирательных прав. Как свидетельствует отчётный доклад о выборах 1928–29 гг. в Брянской губернии (ставшей частью Западной области в начале 1929 г.) «беднота и батрачество… оказывали своевременно содействие в выявлении лишенцев»[486]. В ряде сельсоветов Великолукского района «бедняки требовали лишения избирправ чуждого элемента — скупщика, торговца, шпиона»[487].

    Но были и случаи, когда бедняки, наоборот, поддерживали своих зажиточных односельчан, особенно если были связаны с ними родственными или хозяйственными отношениями. В отчёте об итогах перевыборной кампании в Брянской губернии отмечалось: «Зарегистрированы отдельные случаи, когда беднота и женщины, материально зависимые от кулачества защищали их ставленников и даже, иногда, требовали восстановления в избирательных правах отдельных кулацких элементов»[488]. В Лосевском сельсовете Бохотской волости Смоленского уезда некоторые бедняки на собрании заявляли: «Зачем лишают голоса кулаков, а то не будет хлеба»[489].

    Лишенцы, получая возможность выступить на собраниях, обычно не только требовали предоставления им прав голоса, и жаловались на тяжёлые условия жизни, но и критиковали действия власти. В городах Холм и Велиж «лишенцы старались использовать… хлебные затруднения и некоторый недостаток товаров, в своих целях и подсылали с этой целью на собрания своих крикунов»[490]. В Новосокольницком районе на одном из сельских сходов зажиточный крестьянин заявил: «Крестьянину нельзя завести хорошей постройки, а то попадёшь в кулаки, и лишат голоса»[491]. В деревне Чурилово Рыковского района «кулак… говорил, что теперь Советская власть умных людей и торговцев лишает права голоса, а бывших пастухов и батраков сажают в советы, вот поэтому ничего у нас и нет»[492]. Крестьянин Арбузов на собрании в деревне Самодуровка Уваровской волости Вяземского уезда в январе 1927 г. заявил: «Советы потому плохо работают, что ими руководят коммунисты. Те, кого лишают избирательных прав — это цвет нашей жизни, передовые культурники, беднота — лодыри»[493]. В деревне Соколово Брянской губернии «бывший офицер, когда его лишили избирательных прав, на общем собрании кричал: „Долой бедноту, да здравствует кулачество!“»[494].

    Некоторые лишенцы и их защитники говорили о том, что лишение избирательных прав состоятельных людей и священнослужителей является отступлением от подлинных идеалов революции — идеалов свободы и всеобщего братства. На собрании в Козловском сельсовете Невельского района крестьянин И. Пасиков сказал: «Граждане, за что мы боролись в 1905 году и сидели в Крестах восемь месяцев, а теперь духовенство лишают избирательных прав, за что угнетают защитников религии?»[495].

    Бывали случаи, когда лишенцы использовали для выступлений церковный амвон. Так, в селе Азаровичи, Чуровичской волости Новозыбковского уезда священник «по окончании службы в церкви обратился с призывом к верующим повлиять на власть, за восстановление в правах дьяка. Идя из церкви, поп вместе с дьяком говорили: „Повесить надо Советскую власть, а босяков и всякий сброд лишить всех прав“»[496].

    На помощь лишенцам, довольно часто приходили представители местной интеллигенции, в особенности учителя. Связано это был с тем, что в педагогической сфере работало много лишенцев и «социально чуждых». До крупномасштабных чисток 1929–30 гг. они находили надёжное убежище и заработок в школах и образовательных учреждениях. Многие из учителей если и не были сами лишены избирательных прав, то лишенцами могли являться их близкие родственники или друзья. Учителя, нередко выступали на собраниях в защиту лиц, лишённых прав голоса, и, кроме того, помогали своим неграмотным односельчанам или соседям составлять ходатайства о восстановлении в избирательных правах. Так, в Бежицком уезде Брянской губернии «кулаки склонили учителя Горбунова к тому, чтобы выступить против избирательной инструкции и представителя волисполкома, причём выступление учителя было направлено к тому чтобы предоставить зажиточному крестьянству участвовать в выборах в Советы». В Княгининском сельсовете Брянской губернии «школьные работники пригласили на родительское собрание лишённых избирательных прав, где обсуждался вопрос об участии родителей в перевыборах». После того как уполномоченный волостного исполкома узнал об этом собрании, он предложил лишенцам его покинуть. На это середнячка Блинова ответила ему: «в таком случае мы все уйдём с собрания»[497]. В Торопецком районе «учительница Карпова… помогала лишенцам восстановится в избирательных правах и писала им жалобы»[498].

    Иной раз лишенцы находили себе покровителей в лице отдельных представителей органов власти и общественных организаций. Так, член Невельского горсовета Уйстрах выдал лишенцам Левину, Трубнякову и Слуцкой «справки о том, что они торговлей не занимаются», в то время как они продолжали торговать. Когда этот факт стал известен, выданные справки были аннулированы, а «Уйстрах отведён из состава горсовета»[499]. В Торопецком районе председатель Мартюховской сельревкомиссии Сазонов «вместо выполнения своих прямых обязанностей… писал лишённым голоса жалобы»[500]. В деревне Верхпольск Жиздринского уезда Брянской губернии «председатель рабочего комитета на собрании бедноты настаивал на восстановлении в правах кулака»[501].

    Некоторые низовые избирательные комиссии, также проявляли определенный либерализм, не лишая прав голоса, либо даже восстанавливая в них лиц, которые подпадали под определения запретительных статей Конституции и выборных инструкций. В отчёте об итогах выборов в Брянской губернии было особо отмечено, что «в отдельных местах имеются случаи нелишения избирательных прав тех лиц, которые должны быть лишены (бывшие крупные землевладельцы, торговцы и члены их семейств и т. д.)». Больше всего подобных случаев было выявлено «в Карачевском (370 случаев) и Жиздринском (435 случаев) уездах». В деревне Луговка Клинцовского уезда Брянской губернии «не лишили избирательных прав ранее служившего в охране ссыльных каторжан, и последний был избран в члены сельсовета». В Жиздринском уезде Брянской губернии одна из сельских избирательных комиссий лишила прав голоса «кулака — бывшего торговца, члена Госдумы, ведущего антисоветскую агитацию», а на следующий день отказалась от своего решения[502]. В Невельском районе Западной области «не внесли в списки лишённых прав попа, ввиду поданного им заявления, что он собирается уезжать»[503]. В Кузнецком сельсовете Ельнинской волости Смоленского уезда существовала «боязнь сельизбиркомов лишить бывших помещиков и кулаков прав голоса»[504].

    Как и в предыдущую кампанию, лишение избирательных прав использовалось как оружие для борьбы с неугодными, с теми, кто критиковал действия власти — центральной и местной. Так, в Ершичской волости Рославльского уезда Западной области «лишали избирательных прав за антисоветские выступления»[505].

    В обращении Смоленской губернской избирательной комиссии, направленном всем избирательным комиссиям губернии в начале 1929 г., говорилось, что на местах лишают избирательных прав учителей «зато, что учитель, состоя селькором или председателем сельревкомиссии, деятельно разоблачает недостатки работы советов, невзирая на лица (Монастырщинская, Катынская волости Смоленского уезда)»[506].

    Чтобы избежать лишения избирательных прав потенциальные лишенцы готовы были пойти на любые ухищрения. Они устраивали семейные разделы имущества, закрывали свои предприятия, сворачивали торговлю, увольняли наёмных батраков. Подобные действия серьёзно затрудняли работу местных советов, избирательных комиссий и уполномоченных, посылаемых из губернского центра для оказания помощи в организации выборов.

    Один из таких уполномоченных — Картелёв, отправленный в Бохотскую волость Смоленского уезда в январе 1929 г. направил письмо председателю губернской избирательной комиссии, в котором писал: «У меня в районе… имеется Щербунов Кирилл, который платит налог 10 рублей, но имеет со своим сыном фиктивный раздел, между прочим, живёт вместе с семьёй». Далее Картелёв сообщал, что Щербунов занимается куплей-продажей хлеба, и неплохо зарабатывает на этом. К моменту проведения учёта объектов налогообложения он «распродал скот и по окончании кампании опять приобрёл, притом недоброжелательно настроен к советской власти». Щербунов доказывал представителям власти, что он провёл раздел с сыном и требовал, чтобы они помогли изгнать его из отцовского дома. Когда Картелёв с председателями местных сельсовета и избирательной комиссии стали доказывать ему, «что зимой нельзя выселять», он заявил, что «согласен оставить сына совсем при условии считать его отделившимся». Заканчивал Картелёв своё письмо следующим обращением: «Прошу тебя т. Ковалёв дать своё заключение по данному вопросу, а то мы здесь в тупике, хотели лишить голоса, но как посмотрели, что 10 рублей налог, ничего не выходит»[507].

    Граждане, которым грозило лишение избирательных прав, пытались использовать свои родственные и дружеские связи для того, чтобы избежать этого и иногда это помогало. Так, «мастер железнодорожных мастерских станции Великие Луки Науменко выдал справку своей бывшей жене, что она состоит на его иждивении». Как потом выяснилось, она была бывшей помещицей и владелицей четырёх домов в Великих Луках[508].

    Если предоставлялась возможность, лишенцы обращались с изложением своих бед и с просьбами о восстановлении в правах к высшим руководителям государства. В начале 1929 г. Смоленскую губернию с инспекцией посетил заместитель председателя Совнаркома РСФСР и председатель Госплана РСФСР А. М. Лежава. В отчете о своей поездке он писал: «На крестьянские собрания, как правило, допускались избиратели, но не было почти ни одного собрания, на которое не проникали бы слушать доклад правительства лишенцы. Впрочем, эти лишенцы не всегда подлинные кулаки, а большей частью сопричисленные к ним, в большинстве случаев середняки или зажиточные, прикосновенные в прошлом к торговле, прасольству и т. п. Почти все кулаки обжаловали действия избиркомов и независимо от этого подали жалобы и мне. Характерно, что первыми ораторами записались именно эти элементы. Они обычно начинают с изъявления своей верности советской власти, одобряют действия центрального правительства, но жалуются на местную власть. Таких выступлений на некоторых собраниях было два-три. Их жалобы и сетования поддерживаются одобрительными возгласами и аплодисментами небольшой частью собрания — при аудитории в 500 человек, аплодирует им человек 30–50, среди которых и бедняки, и середняки.

    Не было почти ни одного случая, когда бы против такого жалобщика или обличителя не выступал кто-нибудь из самой же аудитории — бедняк или середняк…»[509].

    Доведённые до отчаяния, тем, что не могут, восстановится в избирательных правах, некоторые граждане готовы были пойти на преступление, чтобы отомстить тем, кто превращал их в изгоев. Так, в Черкесском сельсовете Великолукского района «лишенец Трофимов подговорил бузотёров Смороденкова, Чистова, Базарова и те, напившись пьяными, ворвались в избу с ножами к членам ВЛКСМ Орлову и Никитину и хотели их прирезать»[510]. В Карачевском и Клинцовском уездах Брянской губернии «имелись случаи, когда лишенные избирательных прав гонялись с топорами за председателями сельских избирательных комиссий». В деревне Измайлово Брянской губернии был «избит председатель сельской избирательной комиссии лицами лишёнными избирательных прав»[511].

    Порой дело доходило до прямых террористических актов. Так, в Шумячской волости Рославльского уезда в конце 1928 г. был лишён избирательных прав за использование наёмной рабочей силы зажиточный крестьянин И. Кухаренко. Несколько раз он пытался вернуть себе права голоса. Когда все они закончились ничем Кухаренко «начал организовывать вокруг себя „актив“, собирать свои кулацкие предвыборные собрания». Неоднократно он угрожал расправой председателю волостного исполкома Буланову и секретарю волостного комитета партии Бродскому, поскольку считал их главными виновниками своих бедствий. В ночь с 1 на 2 января 1929 г. на Бродского было совершено покушение — в окно его дома был произведён выстрел и только по счастливой случайности руководитель шумячских коммунистов не пострадал. Главным организатором нападения на Бродского следствие признало Кухаренко, который был арестован и предан суду[512].

    В январе 1929 г. в Старо-Головачском сельсовете Рославльского уезда «кулаки братья Сашенковы» стреляли «в учителя-общественника Сысоева за то, что он в избирательной комиссии настаивал на лишении их избирательного права»[513].

    В начале 1929 г. в деревне Казанки Глинковского района благодаря активности председателя сельсовета А. Трусова был лишён избирательных прав бывший помещик В. Муравицкий. Вскоре после этого местные власти отняли у Муравицкого его земельный надел. В ответ на это он организовал поджог хозяйства Трусова, которого считал главным виновником своих несчастий[514].

    В начале «великого перелома», несмотря на нараставшие наступление власти на права лишенцев многие из них, особенно на селе, находили поддержку и покровительство со стороны общества и местных управленцев. В конце 1929 г. три лишенца — «два бывших жандарма и один кулак» подали заявления о вступлении в Днепровскую коммуну Клинцовского округа. Правление коммуны согласилось их принять, кроме того «за приём проголосовали и коммунары». Партийная ячейка этому не воспротивилась, заняв «хвостистскую позицию». Против выступили только два члена ВКП (б) и вся комсомольская ячейка. Комсомольцы даже обратились за помощью в райком. Но поддержки они не получили. С первых дней пребывания в коммуне лишенцы начали «разлагать» её. Выразилось это в том, что они «повели агитацию за закрытие общественной столовой, в результате коммунары от общего котла отказались»[515].

    Председатель Носищевского сельсовета Павлиновского района Сухиничского округа Гераськов защищал некоторых потенциальных лишенцев. В частности, сельсовет под его руководством «всё время спасал… от лишения избирательных прав» кулака Антощенкова, который ссуживал бедноте хлеб «на кабальных условиях»[516].

    В одной из статей, опубликованной в середине марта 1930 г. в «Рабочем пути», и посвященной первым итогам кампании по коллективизации указывалось, что «исключительная засорённость сельсоветов» Западной области «не могла не сказаться во всей работе по… ликвидации кулачества». В результате «многие сельсоветы… занимаются обсуждением „хороших“ и „плохих“ лишенцев, восстановлением их в правах и принятием их в колхозы»[517].

    Иногда помощь лишенцам оказывали даже партийные и комсомольские организации. В Малозавильском сельсовете Слободского района группа бедноты и середняков потребовала лишить избирательных прав «бывшего торговца, спекулянта хлебом, лыками и самогонщика Глушакова». Но ячейка ВЛКСМ выдала ему «отзыв, что он проявил лояльность к Советской власти». Такую же справку о лояльности получил и А. Миронов — «бывший арендатор трёх имений», когда его «хотели лишить прав голоса». Более того, его сын был принят в комсомол, и ячейка «укрыла» его «во время проверки социального положения всех членов»[518].

    Бывали случаи, когда лишенцы свободно допускались на собрания, посвященные таким важным вопросам, как организация колхоза или перераспределение налогов. При этом им не только давали возможность выступить, но иной раз и оказывали определённое уважение. Так, в начале февраля 1930 г. на сход в деревне Пузырёвщина Тиличенского сельсовета Гринёвского района Смоленского округа пришёл «лишенец, бывший офицер царской армии». Он выразил «желание вступить в колхоз», и при поддержке «подкулачников» «был проведен даже в президиум собрания»[519].

    Лишенцы на сходах и собраниях выступали, и нередко, с критикой политики коллективизации. Так, на пленуме сельсовета в деревне Жабово Дубровского района Рославльского округа, состоявшемся 14 января 1930 г., «группа кулаков, индивидуально обложенных и лишенцев» открыто выступала «против инициативы бедняцко-середняцких масс — коллективизировать весь сельсовет»[520].

    В деревне Рытино Руднянского района Смоленского округа «кулак-лишенец» в феврале 1930 г «сорвал собрание по самообложению»[521].

    В деревне Краснослободка Суражского района Клинцовского округа местные партийная и комсомольская организации «открыли избу-читальню… в доме лишенца». Хозяин, воспользовавшись этой ситуацией, начал организовывать у себя собрания граждан, недовольных действиями властей. В конце концов «он выгнал из избы-читальни комсомольцев, проводивших политические занятия» и превратил её в «гнездо чуждых»[522].

    Как и прежде, многие учителя, и работники образования помогали лишенцам восстанавливаться в избирательных правах и защищали от преследований их детей. В селе Каспля Смоленского района заведующий школой — семилеткой Соколов (бывший помещик) и преподаватель Мамонтов выступили против исключения «сына лишенца Андреева, скрывшего своё социальное происхождение». Они заявили: «Его исключать не надо. Он хороший ученик»[523].

    В школе второй ступени города Почеп Клинцовского округа (самая «засорённая социально чуждыми» школа в Западной области) в 1930 г. «на практику по счетоводной линии были посланы… лишенцы, а пролетарским детям в их просьбе о посылке на практику отказано»[524].

    В тоже время антагонизм между лишенцами и полноправными членами общества продолжал нарастать. Этим активно пользовалась власть для разжигания социальной ненависти к «социально чуждым». При этом применялись различные приёмы. Во время проведения чисток на государственных предприятиях организовывались своего рода соревнования между различными частями или подразделениями рабочего коллектива по выявлению «социально чуждых». А. Т. Твардовский в очерке, посвященном заводу «Красный профинтерн» в городе Бежица, написанном во второй половине 1930 г., так описывал подобное соревнование: «Если в деревообделочном выявлены в рабочей среде лишенцы — братья Бодриловы, недавние торговцы мясом, т. е. проявлена классовая бдительность, серьёзное отношение к вопросу о „вездесущности“ лишенцев, то цех большегрузных вагонов создаёт специальную бригаду по выявлению чуждых элементов на производстве»[525].

    Дискриминация и притеснения, которым подвергались лишенцы, вызывали у них ответные чувства ненависти к представителям власти. Случалось, что эта ненависть проявлялась в нападениях на тех, кого, граждане лишённые избирательных прав считали виновниками своих несчастий. Так, в одну из февральских ночей 1930 г. в городе Карачев «были избиты две делегатки». Обе они «принимали горячее участие в переучёте заборных карточек, обходили дома, отбирали книжки у лишенцев». Виновные так и не были найдены, но подозревали, что это преступление было совершено кем-то из лиц лишённых прав голоса[526].

    В избирательную кампанию 1930–31 гг. выступлений лишенцев было значительно меньше, чем в предыдущие выборы. Связано это было как с сокращением общего числа граждан лишаемых избирательных прав за счёт высылки кулаков и восстановления представителей некоторых социальных групп (взрослые дети лишенцев, живущие самостоятельно и т. д.), так с усилением страха перед репрессиями. В официальных документах, посвященных организации и итогам кампании 1930–31 гг. почти не упоминаются открытые выступления лишенцев или в их поддержку. Тем не менее, граждане, лишаемые прав голоса по-прежнему получали защиту в целом ряде мест Западной области. Несколько случаев, когда местные Советы восстанавливали в избирательных правах кулаков и их родственников, было отмечено в Шумячском районе. Так, Шумячский сельсовет восстановил в правах голоса четырёх бывших торговцев, «считая их… „бедняками“». Дубровский сельсовет восстановил в избирательных правах «мельника, в течение 8 лет подряд арендовавшего мельницу, обложенного в 28/29 г. и в 29/30 г. индивидуальным сельскохозяйственным налогом». Бибичевский сельсовет восстановил в правах голоса «жену высланного кулака Жуковскую, пробравшуюся в колхоз „Красная зарница“. На собрании бедноты в Переделкинском сельсовете Ельнинского района „при активном содействии местной учительницы“ было „вынесено постановление с ходатайством о восстановлении в избирательных правах бывшего крупного торговца“. При этом формулировка просьбы о возвращении прав голоса была следующей: „Так как торговал при Советской власти и выполнял аккуратно все долги, возложенные на него“»[527]. Болвенский сельсовет Мосальского района выдавал кулакам «заведомо неверные документы, что они якобы бедняки, или маломощные середняки, поэтому восстанавливались в избирательных правах самые ярые кулаки»[528]. В Бутовском сельсовете Клинцовского района в список лишенцев не внесли местного священника. Когда уполномоченный райисполкома обнаружил это и спросил о причине подобного либерализма у членов сельской избирательной комиссии, они ответили ему: «Зачем это, он и так на сходки не ходит, а поп у нас такой, что бесплатно обедни служит»[529].

    Многие лишенцы получили возможность вернуть права голоса благодаря тому, что их родственники, друзья или знакомые оказывались в составе сельсоветов и низовых избирательных комиссий. В ходе проверок избирательных комиссий оказалось, что они были серьёзно «засорены». В их работе нередко принимали участие лишенцы или близкие им люди. В ходе проверок и чисток избирательных комиссий Западной области было «устранено 4 % их состава»[530]. Этот показатель явился одним из самых высоких в РСФСР.

    Иногда лишенцы пытались не допустить того, чтобы факт лишения их прав голоса был обнародован. Так, в Шумячском районе неизвестными три раза «уничтожались списки лишённых избирательных прав, вывешенные на видных местах»[531].

    Лишение избирательных прав, как и раньше, служило орудием для усмирения противников, проводимой политики и удобным способом расправы над теми, кто критиковал действия власти. Так, например, весной 1930 г. в Успенском сельсовете Гжатского уезда Вяземского округа был «лишен права голоса гражданин Павлов Василий „за контрагитацию“». В Синяковском сельсовете того же района был «лишён избирательных прав Антонов Герасим „за нелояльность к советской власти“». В Ленинском районе Великолукского округа «лишили избирательных прав и обложили в индивидуальном порядке селькора Егорова». По данному факту, после жалобы Егорова органами прокуратуры было проведено следствие, которое установило, что «селькор… активно боролся против классово неправильных действий местных властей, облагающих в индивидуальном порядке хлебом середняков и недооблагавшихся кулаков»[532].

    В ходе коллективизации и раскулачивания отношение к лишенцам со стороны остального общества становилось всё более враждебным и непримиримым. В докладной записке начальника управления ОГПУ по Ершичскому району от 15 февраля, посвященной «подготовительной работе… по изъятию кулацких семей» сообщалось, что «в большинстве сельсоветов беднота заявляет: „Давно бы это нужно сделать, и не столько-выселить всех лишенцев“»[533].

    Сами лишенцы во время «великого перелома» и после него жили в постоянном страхе за свою судьбу, жизнь и благополучие своих семей, в связи, с чем часто в их среде возникали слухи о новых гонениях на них со стороны власти. В докладной записке начальника управления ОГПУ по городу Рославлю от 26 марта 1931 г., посвященной общественным настроениям в связи с выселением кулачества, рассказывалось о панических настроениях среди лишенцев по поводу этой акции. 24 марта 1931 г. служащая Рославльской городской больницы, жена лишенца Берлин «в 11 часов утра прибежала с работы как сумасшедшая и стала рассказывать своему мужу, что уже лишенцев из города выселяют… их везут… в Невские казармы». Выслушав её, «муж переполошился и побежал по городу узнавать, правда ли это, и после говорил, что НЭПачей выселять не должны, так как они торговали с разрешения правительства и в восстановлении народного хозяйства сыграли огромную роль, и если бы был бы жив Ленин, то такого гонения на нас не было бы»[534].

    Значительную роль в определении дальнейшей судьбы некоторых лишенцев играл такой общественно-политический институт, как пресса. Летом 1927 г. «Правда» опубликовала корреспонденцию о том, что житель Сыр — Липецкой волости Смоленской губернии И. Томашевский является руководителем общины евангельских христиан-баптистов и открыто, под видом религиозной проповеди ведёт антисоветскую агитацию. После этого местные власти немедленно лишили Томашевского избирательных прав и на все его ходатайства о восстановлении отвечали отказом[535].

    В начале 1929 г. общесоюзная еврейская газета «Дер Эмес» опубликовала заметку «50 % лишенцев». В ней утверждалось, что местечке Шумячи Рославльского уезда Смоленской губернии большая часть еврейского населения лишена избирательных прав. Этот факт расценивался, как грубое извращение местными властями основных принципов советской национальной политики. По распоряжению губернского руководства Рославльский уездный исполком отправил в Шумячи, для проверки фактов, изложенных в публикации, инструктора З. Г. Поза. При проведении проверки им было установлено следующее: «Всего нацменовского населения в возрасте старше 18 лет имеется 679, из них избирателей 380 и лишенцев 299». Большую часть лишенцев составляли торговцы — 99 человек и члены семей лиц, лишённых прав голоса — 183 человека. По мнению Поза «лишение избирательных прав нацменов» было «произведено в полном соответствии с инструкцией ВЦИКа, за исключением Ланиных, кои лишены за скрытую торговлю». Далее инструктор уисполкома писал: «В отношении лишения 3 кустарей и Ланина, можно констатировать следующее: а) кустари Добкины, Хенкин (шапочники), кроме того, что они эксплуатируют кустарей путём сдачи подрядов на дому, занимаются ещё закупкой больших партий мануфактуры и продажей больших партий изделий, а Хенкин кроме этого снабжает население кредитами по высоким процентам; б) в отношении Ланиных кустари требовали их лишить». В конце своего отчёта Поз резюмировал: «я считаю, что лишение избирательных прав нацменов произведено правильно и что заметка редактирована под диктовкой 3-х эксплуататоров-кустарей. В отношении же Ланиных вопрос нужно пересмотреть в соответствии с 23 статьей инструкции»[536].

    В апреле 1929 г. редакция «Дер Эмес» опять прислала заметку «50 % лишенцев» в Смоленск для проверки. Но Рославльский уездный исполком ответил, что проверка проведена, и факты не подтвердились.

    Особое внимание в прессе уделялось лишенцам в печати во время «великого перелома». В комсомольской газете Западной области «Большевистский молодняк» за первые четыре месяца 1930 г. было опубликовано более 30 статей и заметок, в которых упоминались лица, лишённые избирательных прав. Основными темами большинства публикаций было разоблачение попыток лишенцев «пролезть» в советский аппарат, на государственные и кооперативные предприятия, в колхозы, в учебные заведения, а также критика местных руководящих работников, по вине которых подобные попытки имели место.

    Тем не менее, иногда печатные органы помогали отдельным лишенцам вернуть права голоса, обвиняя местные власти в перегибах. 23 сентября 1929 г. Савинский сельсовет Кармановского района лишил избирательных прав жителя деревни Петушки середняка В. Соколова. Основанием для этого послужило то, что Соколов попросил своего односельчанина помочь ему скосить клевер, а за работу расплатился продуктами — табаком, сахаром и яблоками. В постановлении сельсовета было сказано: «лишить Соколова избирательных прав за осьмушку табаку и за продажу своих яблок». По этому поводу в журнале «Западная область» был опубликован стихотворный фельетон М. Исаковского «О курении». Начинался он следующими строками:

    «Вот ядреная программа!
    Вот подход к середняку!
    — Мы тебя лишаем права
    За осьмушку табаку».

    В фельетоне высмеивалась позиция, занятая сельсоветом по отношению к среднему крестьянину а заканчивался он призывом:

    «Для тоски — причины нет:
    Надо выкурить — и баста! — Этот мудрый сельсовет!»[537].

    Вскоре после публикации этой сатиры Соколов был восстановлен в избирательных правах, а сельсовет распущен и переизбран заново.

    Одним из последствий лишения избирательных прав, по точному наблюдению А. И. Добкина, «был „удар по семье“, который пришелся в первую очередь по тем слоям общества (дворянство, духовенство, зажиточные крестьяне), в которых до революции семейные отношения оставались ещё сравнительно прочными, почему и могли ещё служить ценностным ориентиром для остальных»[538].

    Заявления молодых лишенцев о восстановлении в избирательных правах явственно показывают «…рост тенденций потери духовных и нравственных ориентиров прежних лет, нарушения нравственных семейных устоев»[539]. Дети лишенцев очень часто, достигая совершеннолетия и, начиная самостоятельную жизнь, стремились доказать, что они не имеют никаких связей со своими родителями и близким родственниками, фактически отрекались от них. Вот фрагмент из ходатайства жителя Рудни Михеля Апарцева, сына торговца, в местную избирательную комиссию: «Все знают, что я с отцом не лажу, и я с ним никакого дела не имею. Кушаю я отдельно и вообще я с ними не схожусь во мнениях»[540].

    В марте 1931 г. Сычевский сельсовет лишил избирательных прав за эксплуатацию наёмного труда жителя деревни Полосы Н. А. Звонкова. Вместе с ним прав голоса были лишены и члены его семьи — племянница и её муж П. Н. Поляков. Добиваясь своего восстановления в избирательных правах, Поляков, в своём заявлении, написанном в ноябре 1931 г. доказывал, что к Звонкову его заставила переселиться нужда. Далее он писал: «Дядя… был раскулачен и лишён избирательных прав, причём вместе с ним лишён был избирательных прав и я, что я считаю не вполне правильным. Хотя я прожил у дяди три месяца, для лишения избирательных прав которого были бы основания, как для бывшего эксплуататора чужого труда, но ведь я с детства… работал в людях по найму и даже… не имел понятия об эксплуатации чужого труда. За что же я буду нести пятно нетрудового элемента, ведь я же не являлся и не являюсь его иждивенцем, и сразу же после раскулачивания дяди я ушёл от него»[541].

    Восстанавливая в избирательных правах совершеннолетних детей лишенцев, сумевших доказать свою независимость от родителей, власть всячески старалась подчеркнуть их разрыв со своим семьями и кругом близких людей. Очень характерной является в этом отношении постановление комиссии по пересмотру дел лиц, лишённых избирательных прав Понизовского райисполкома Ярцевского округа от 24 июля 1930 г., посвященное восстановлению в правах голоса детей частного торговца А. К. Зуева. В нём говорилось: «Живущих в настоящее время отдельно и самостоятельно Зуева Сергея, Зуеву Пелагею, Зуева Корнея и Зуеву Фёклу, как проявивших лояльное отношение к советской власти и к колхозному строительству а втянутых к участию в торговле Зуевым Антоном, живущим в то время с ними вместе, и находясь под его влиянием, в избирательных правах восстановить. Зуев Антон индивидуально обложен сельскохозяйственным налогом и раскулачен. В настоящее время административно выслан органами ГПУ»[542].

    Многие дети лишенцев, которым не удавалось доказать отсутствие связи со своими родителями старательно скрывали своё происхождение. Благодаря этому им удавалось получать хорошую работу, поступать в средние и высшие учебные заведения, и даже вступать в комсомол и профсоюзные организации. Социальное происхождение таких граждан становилось известным только во время чисток, которые часто устраивались накануне или в ходе перевыборной кампании.

    В феврале 1927 г. во время избирательного собрания на рабфаке Смоленского государственного университета было объявлено, что студент Макаров лишён прав голоса «как член семьи, эксплуатирующей наёмную рабочую силу». При этом известии из аудитории раздались удивлённые возгласы: «Позвольте, товарищи, он же комсомолец, как же его лишать права… Наконец, как он мог попасть на рабфак?». Председатель избирательной комиссии так ответил на эти вопросы: «Товарищи, тогда этих сведений не было. Вопрос о его пребывании в комсомоле и на рабфаке рассматривается»[543].

    Во время чистки Смоленского государственного университета в марте 1927 г. из него был изгнан комсомолец Залецкий, который написал в анкете, что «его отец — учитель». На самом деле, как оказалось, его отец был до революции инспектором духовных училищ. Кроме того, Залецкий «женился на дочери лишенца, которой благодаря тому, что она вышла замуж за студента, удалось окончить школу и устроится на работу в качестве заведующей детплощадкой»[544].

    Своё происхождение и родство молодым лишенцам помогали скрывать друзья и близкие, которые, если это вскрывалось, подвергались различным взысканиям. Весной 1930 г. во время чистки еврейского педагогического техникума в Смоленске из него была исключена студентка Фабер. Её отец оказался торговцем лошадьми, лишённым за это занятие избирательных прав. Брат Фабер «при чистке ВКП (б)… был исключён из партии как чуждый». Как выяснилось при чистке «социальное лицо Фабер скрывала её подруга, кандидат партии Певзнер, за это она получила от партийной ячейки выговор»[545].

    Взрослые лишенцы при возможности сами помогали своим детям скрыть своё происхождение и тем самым обрести более высокий социальный статус. В 1928 г. священник села Ослянка Хиславичской волости Рославльского уезда Пушкин благодаря своей дружбе с членами местного сельсовета получил благоприятную для себя справку о социальном положении. После этого его дочь и сын поступили в педагогический техникум, и им даже выплачивалась стипендия. Однако в начале 1929 г., в ходе избирательной кампании, об этом узнали уездные власти. В результате дети священника Пушкина были исключены из техникума[546].

    Однако не все дети лишенцев отрекались от своих родственных связей, ради обретения «места под солнцем». Более того, некоторые из них готовы были заступиться за своих родителей или родственников лишённых прав голоса. В начале 1930 г. в школе второй ступени города Почеп Клинцовского округа сын лишенца Лисеев, когда его пытались отправить на субботник, заявил: «Отца хлебозаготовками в деревне притесняют, а меня здесь субботниками»[547].

    В начале октября 1930 г. была лишена избирательных прав жительница города Невель С. Л. Буракова. Основанием для лишения её прав голоса стало то, что три года она была замужем за крупным торговцем — лишенцем и находилась на его иждивении. После лишения Бураковой избирательных прав её совершеннолетние сыновья не только не отреклись от своей матери, но и направили в адрес Невельского горсовета «обязательство», следующего содержания: «Мы… граждане посёлка Локня Локнянского района Бураковы Илья и Хаим, рабочие пригородного хозяйства… даём настоящую подписку своей матери Бураковой Сосе Лейбовне… в том, что мы обязуемся её содержать на своём иждивении, высылая ежемесячно по месту её жительства на содержание соответствующие продукты питания, о чём и даём настоящую подписку»[548]. Рассмотрение дела Бураковой затянулось на несколько лет. 21 августа 1933 г. она отправила жалобу на неправильное лишение избирательных прав в Западный облисполком. В ней, беспокоясь за судьбу своих детей, С. Л. Буракова писала: «убедительно прошу ускорить разбор и выяснение т. к. данным недоразумением не могу жить совместно на старости лет с детьми рабочими, дабы не позорить их»[549].

    Отчуждение между лишенцами и обществом сохранялось вплоть до отмены самого института лишения избирательных прав по социальным причинам. Даже те лишенцы, которые сумели как-то устроиться в бытовом и экономическом отношении, жили в атмосфере постоянного страха. Некоторым из них, в том числе тем, кто возвращался из ссылки после постановлений 1931 и 1934 гг., удавалось найти хорошую работу, которая давала возможность прокормить семью. Но это не снимало с них клейма изгоя. Как правило, такие граждане вынуждены были терпеть неприязнь и недоброжелательное отношение со стороны окружающих людей.

    Дочь «раскулаченного» и высланного на Урал в 1931 г. крестьянина деревни Стропино Смоленского района К. Петрочкова так описывает возвращение на родину: «Нашей семье в 1933 г. из-за малых детей разрешили уехать на родину, но не в свою деревню, отец оставался „лишенцем“. С трудом удалось отцу устроиться плотником на стройку, пришлось и мне с пятнадцати лет работать. Теперь наши деревенские нам завидовали: мы получали всё же хлеб по карточкам, а в деревне, особенно в 1933–34 годах был голод, как результат сплошной коллективизации»[550].

    У лишенцев иногда ещё находились покровители, помогавшие им устраиваться на работу и получать те льготы и привилегии, которые полагались полноправным гражданам. Но таких людей было немного. Если об их помощи лицам, лишённым прав голоса становилось известно, они подвергались строгим взысканиям. Так, 24 января 1934 г. решением бюро Издешковского райкома ВКП (б) был снят с работы и исключён из партии заведующий районной конторой «Союзмолоко», который «держал в аппарате детей лишенцев и представлял их к премии»[551].

    Некоторым лишенцам, благодаря либерализму местных руководителей удавалось устроиться на работу даже в органы власти. Так, в конце 1934 г. инструктор областного исполкома, проверявший подготовку к выборам в Ленинском районе, выяснил, что секретарём Хотылецкого сельсовета «был лишенец»[552].

    Возможность восстановится в избирательных правах, которую власть давала сосланным кулакам, воспринималась ими с одной стороны как желанное обретение утраченного социального статуса, но с другой стороны вызывала и недоверие, и различные подозрения. Вот как бывший спецпереселенец Э. Касперович в своих воспоминаниях описал реакцию на известие о постановлении 27 мая 1934 г.: «Краевым и областным комитетам было разрешено в качестве особой меры поощрения досрочно восстанавливать в правах переселенцев, в первую очередь из молодёжи, доказавших своё лояльное отношение к Советской власти, проявивших себя на производстве и активно участвующих в общественной жизни. Всё это, понятно, были всего лишь слова, веры в них особой не было, да только ведь „тьмы низких истин нам дороже, нас возвышающий обман“[553].

    В избирательную кампанию 1934–35 гг. активность лишенцев была невелика. Основными причинами этого были по-прежнему как общее сокращение числа лица лишённых прав голоса в пределах Западной области, так и страх репрессий и преследований. Главной задачей большинства потенциальных лишенцев оставалось — не потерять избирательные права. Многим это удавалось за счёт родственных и дружественных связей в органах власти. Так, в ходе подготовки к выборам в составе сельских избирательных комиссий Оленинского района было „выявлено три бывших кулака-торговца, которые скрыли 4-х кулаков подлежащих лишению избирательных прав“.

    В избирательную комиссию Балахоновского сельсовета „пролез кулак Судаков, который своё пребывание в избирательной комиссии использовал для укрытия от лишения избирательных прав бывшего жандарма и полицейского“[554]. В Синьковском сельсовете Клинцовского района в кампанию 1934–35 гг. был впервые лишён избирательных прав бывший жандарм Д. И. Володченков, „который участвовал в своё время в подавлении восстания рабочих и крестьян в ряде городов России, не лишали его потому, что его родственники были в сельсовете до 1934 г.“[555]. Княжинский сельсовет Суражского района возбудил ходатайство „о восстановлении кулака Баблак Григория и его жены в избирательных правах как исправившихся“. Инструктор президиума ВЦИК, находившийся в это время с инспекцией, в данном районе выяснил, „что указанный кулак до 5 ноября не уплатил сельхозналога и самооблажения“. Кроме того, „от граждан поступило заявление, что председатель сельсовета т. Ойстрик пьянствует с этим кулаком и берёт взятки (хлеб, картофель и прочее), и поэтому сельсовет ходатайствует о нём“. Инструктор передал собранный материал в местную прокуратуру „для расследования и привлечения к ответственности“[556]. В результате проверки подготовки к выборам в Стужинском сельсовете Суражского района было обнаружено „19 лишенцев, которые сельсоветом не были включены в списки лишенцев“[557].

    В 1934–35 гг. лишенцы ещё пытались выступать на избирательных собраниях и предвыборных митингах, но такие попытки в это время были очень редкими. К примеру в ноябре 1934 г. на заседании Вырубовского сельсовета „сын бывшего лишенца“ А. Петров „выступил с заявлением, что если мы живём в свободном государстве, то на выборах нужно участвовать всему народу“[558].

    Последний всплеск интереса общества к лишенцам был связан с обсуждением проекта Конституции СССР в 1936 г. После опубликования проекта основного закона на местах было организовано его „всенародное обсуждение“. Большой интерес вызывала 135-я статья, в которой говорилось о всеобщем избирательном праве. Это положение вызывало недоумение и нередко — отрицательную реакцию. Большинство граждан воспринимали лишенцев как врагов общества и государства, людей которые являются помехой на пути страны к „светлому будущему“. В материалах Западного обкома партии посвященных обсуждению проекта Конституции отмечалось, что „на любом собрании, во время бесед, читок и т. п.“ очень часто звучит вопрос: „Почему попам и кулакам предоставляют права голоса — они враги народа?“[559].

    В кампании по разъяснению главных положений нового основного закона были задействованы значительные кадры партийных и советских работников, пропагандистов, учёных-правоведов. Многие из них старались доказать и обосновать необходимость большей демократизации избирательной системы и отмены института лишения прав голоса. Профессор Смоленского педагогического института В. Н. Русских писал в статье, посвященной новой Конституции: „Существенно важным является, что тот, кто был раньше урезан в правах на получение высшего образования, в выборе профессий, усовершенствований по окончании высшего учебного заведения, получает полное право на это. Доступ к знаниям, к наивысшим достижениям человеческого ума становится возможным для каждого без ограничения… Таким образом, если раньше права некоторых групп населения были ограничены, что вело к известной отчуждённости и неудовлетворённости, то теперь все получают равные права“[560].

    Местные руководители убеждали рядовых граждан, что предоставление избирательных прав лицам, которые были раньше их лишены, не несёт большой опасности для общества и государства. Выступая на собрании, посвященном обсуждению проекта Конституции в селе Клушино Гжатского уезда председатель колхоза Егоров, в частности заявил: „Здесь некоторые колхозники задавали вопросы о том, как нам быть дальше с кулаками: принимать ли их в колхоз, давать ли равные со всеми нами избирательные права и прочее? Они справедливо опасаются, но эти товарищи не учитывают и другого. Ведь партия наша и правительство перевоспитывают таких людей, у них в душе тоже большая ломка идёт. Один мой знакомый Клюев, вы его, наверное, знаете, был выслан на Урал. Так вот, теперь он пишет, что совсем переродился, честным трудом завоевал себе доверие и все права. Его там приняли в колхоз. Зовёт к себе, уж очень хорошо они там живут“[561].

    Некоторые из принимавших участие в обсуждении проекта Конституции предлагали сохранить ограничения в избирательных правах для некоторых категорий населения. Особенно часто звучали требования не давать избирательных прав служителям культа. Старший народный судья Жуковского района И. А. Кузьмин писал в заметке, присланной в „Рабочий путь“: Статья 135 проекта предоставляет право участвовать в выборах и священнослужителям (попам, дьяконам и т. д.), которые до сих пор живут нетрудовыми доходами. Нужно ограничить их в этом, не дать возможности участвовать в выборах и быть избранными»[562].

    4 июля 1936 г. в «Рабочем пути» под рубрикой «Всенародное обсуждение проекта Конституции Союза ССР» была опубликована заметка «Две поправки» некоего И. Чикина. Он писал о статье 135: «Ну а как быть с представителями служителей религиозного культа… Я считаю, что звание гражданина СССР оправдывает только тот, кто в своей жизни приносил и приносит своим трудом общественно-полезные ценности для советского общества. Служители же религиозных культов, наоборот — приносят своим трудом общественно-вредные „ценности“, мешающие преодолевать отсталым слоям трудящихся в их сознании — пережитки капитализма…». Отмечая далее активную борьбу партии против «религиозных пережитков», автор предлагал в конце 135 статьи Конституции сделать следующее добавление: «…а также служителей религиозных культов, деятельность которых является их специальной профессией»[563].

    Изучение и анализ материалов, в которых нашли отражение проблемы взаимоотношений лишенцев и общества, позволяют сделать ряд заключений и выводов. Прежде всего, следует отметить, что отношение общества к лицам, утратившим права голоса, было неоднозначным на протяжении всего периода существования института «лишенчества». До середины 1920-х гг. лишенцы в большинстве своём ещё не считались «отверженными» или «изгоями». Часто лишенцы, особенно сельские находили поддержку среди своих соседей, товарищей по работе. Нередко сельские сходы и собрания трудовых коллективов обращались в органы власти с ходатайствами о возвращении избирательных прав тому или иному гражданину. Таким образом, они становились своеобразными «коллективными гарантами» его политической лояльности.

    Однако на рубеже 1920-х-1930-х гг. в восприятии обществом лишенцев произошли существенные перемены. Лица лишённые избирательных прав всё реже находили себе поддержку при попытках вернуть себе права голоса. Часто они подвергались обструкции и различным гонениям не только со стороны власти, но и со стороны окружающего их общества. Особую активность в преследованиях лишенцев принимали комсомольцы и молодые члены партии. Причинами распространения подобных настроений был возраставший страх перед репрессиями и пропагандистская деятельность властей. Большевистское руководство не просто превращало лишенцев в людей «второго сорта», а формировало на их примере образ «врагов народа», «социально чуждых». Плоды этой деятельности отчётливо проявились при всенародном обсуждении проекта Конституции 1936 гг., когда многие граждане выступали против предоставления избирательных прав вчерашним лишенцам.

    Сами лишенцы, воспринимая потерю прав голоса как потерю собственной социальной идентичности, готовы были пойти на любые, даже противозаконные шаги ради их возвращения. Некоторые лишенцы, которым не удавалось восстановиться в избирательных правах, пытались отстоять свои права, выступая на собраниях, или же в отчаянии жестоко мстили тем, кого считали виновниками своих бедствий — советским и партийным работникам, комсомольским активистам. Но характера массовых выступлений протесты лишенцев никогда не принимали. Большинство из них предпочитали вести скромное и незаметное существование. Чтобы хоть как-то устроится в жизни, не потерять работу, жильё и социальные льготы многие лишенцы скрывали факт своего поражения в правах. Массовый характер это явление приняло в конце 1920-х гг., когда в результате расширения круга лиц, подлежавших лишению прав голоса, значительно возросло их количество, а с другой стороны существенно возросло число ограничений для граждан потерявших избирательные права.

    Но даже и в середине 1930-х гг. у некоторых лишенцев (особенно в деревнях) находились покровители даже среди представителей власти. Они помогали им вернуть права голоса, получить работу и социальные гарантии. И хотя подобные случаи были относительно редкими, они свидетельствовали о сохранении прежних связей и традиций взаимопомощи в провинциальном российском обществе этой эпохи.

    Заключение

    Лишение избирательных прав по социальному признаку, введённое Конституцией 1918 г. рассматривалось изначально как временная мера, связанная с защитой завоеваний революции. Главной её целью было устранить экономически самостоятельных и авторитетных в дореволюционном обществе людей от участия в активной политической жизни. Постепенно лишение избирательных прав превратилась в мощный инструмент изменения социальной среды. Власть активно использовала его для преобразования общества в качестве дискриминационной и репрессивной меры.

    С середины 1920-х гг., по мере формирования основ тоталитарного государства, круг лиц, подлежащих лишению избирательных прав, существенно расширяется. К лишенцам всё активнее причисляют наравне с «бывшими» представителей новой нэпманской буржуазии, а также кустарей, мелких торговцев, состоятельных крестьян. Таким образом, лишёнными прав голоса оказывались представители тех сословий, которые сумели существенно улучшить своё экономическое положение и соответственно добиться более высокого социального статуса в период НЭПа. Основы политики советского государства в области лишения избирательных прав были закреплены в союзной и российской избирательных инструкциях 1926 г. Эти документы устанавливали основные признаки, по которым определялась принадлежность граждан к разряду лишенцев. Однако формулировки статей инструкций, содержавших эти критерии, были неясными и запутанными. Это способствовало тому, что власти на местах зачастую самостоятельно и произвольно определяли, кого заносить в списки лиц лишённых избирательных прав, а кого нет. При этом главным фактором было вовсе не исполнение требований Конституции и избирательных инструкций, а желание продемонстрировать высокие показатели в деле борьбы с «нетрудовым элементом». Инструкции 1926 г. стали основой избирательного законодательства СССР и РСФСР. Все более поздние нормативные акты, касавшиеся выборов в Советы, только уточняли и дополняли установления этих документов, в том числе и в отношении лишенцев. В каждой новой избирательной инструкции увеличивалось количество примечаний и дополнений к «запретительным статьям». Согласно им под лишение избирательных прав подпадало всё большее количество граждан.

    Своего пика лишение избирательных прав достигло в период «великого перелома». Связано это было с развёртыванием массированного наступления на «эксплуататорские слои» города и деревни в ходе индустриализации и коллективизации. Особенно активно местные власти применяли лишение избирательных прав при проведении раскулачивания. Отсутствие прав голоса у деревенского жителя, как правило, было основанием для дальнейших репрессивных действий против него. Сам процесс раскулачивания того или иного «крепкого сельского хозяина» обычно начинался с лишения его избирательных прав.

    В период «борьбы с перегибами» при проведении коллективизации и раскулачивания, высшее руководство страны уделило внимание и лишению избирательных прав. Это отразилось в постановлениях, принятых в марте — апреле 1930 г. ЦИКом СССР и ВЦИКом. Они предписывали тщательно проверять списки лишенцев, своевременно рассматривать жалобы и ходатайства граждан о лишении прав голоса, а также не допускать массового и необоснованного лишения прав середняков, сельской интеллигенции, членов семей красноармейцев и совершеннолетних детей лишенцев живущих самостоятельно. Результатом реализации этих постановлений стало значительное сокращение количества лишенцев, что проявилось уже в избирательную кампанию 1930–31 гг.

    В последующие годы число лиц, лишённых избирательных прав продолжало постепенно сокращаться. Это было связано с дальнейшими шагами власти, по либерализации избирательного законодательства. Значительными вехами в этом процессе стали постановления ЦИК СССР от 3 июля 1931 г. и 27 мая 1934 г., которые предоставляли возможности для восстановления в избирательных правах бывшим кулакам, высланным на спецпоселение.

    К середине 1930-х гг. высшее государственное руководство решило ликвидировать институт лишения избирательных прав. Объяснялось это тем, что он уже сыграл свою историческую роль и становился препятствием для дальнейшего социального и экономического развития. Структура советского общества существенно изменилась. Были фактически ликвидированы «эксплуататорские классы». Их представителей, а также «бывших» власть уже не считала настолько опасными, чтобы не допускать к участию в общественно-политической жизни. С другой стороны, значительно укрепилась карательная система, что позволяло держать общество под контролем, и подавлять любые возможные проявления социального недовольства.

    Институт «лишенчества» перестал существовать в декабре 1936 г., после утверждения на VIII чрезвычайном съезде Советов СССР союзной Конституции, которая предоставляла избирательные права всем гражданам, кроме душевнобольных и осуждённых.

    В общем, и целом региональные власти при организации лишения избирательных прав старались действовать в соответствии с требованиями союзного и республиканского законодательства и подчинялись директивам центральных органов. Вместе с тем, как это видно на примере Смоленщины «лишенчество» имело свои местные особенности. Выражалось это, прежде всего, в количестве и социальном составе лишенцев. Общее число лиц, лишённых избирательных прав в сельских местностях Смоленской губернии было постоянно в процентном отношении меньшим, чем в среднем по РСФСР и СССР. А процент городских лишенцев на Смоленщине с середины 1920-х гг. до середины 1930-х гг. был выше, чем в среднем по России и Союзу. Процент лиц лишённых избирательных прав в городах и посёлках Смоленской губернии и Западной области всегда намного превышал процент лишенцев в сельских местностях. Резкое сокращение числа городских лишенцев на Смоленской земле произошло не в период с 1929 по 1931 гг., как в среднем по СССР, а несколько позже — с 1931 по 1934 гг.

    Главной причиной этих отличий было то, что большинство населения малых городов, посёлков и местечек Западной России занималось в основном торговлей и собственным кустарным производством, а потому подпадала под определения запретительных статей Конституции и избирательных инструкций. Принадлежностью значительного числа горожан к «нетрудовым элементам» объясняется и медленное снижение количества городских лишенцев в начале 1930-х гг.

    На селе обстановка с лишением избирательных прав была несколько иной в силу того, что здесь долгое время сохранялись традиции патриархального, общинного быта. Даже в период коллективизации, несмотря на мощное давление власти, выражавшееся в пропаганде, угрозах и прямых репрессиях, деревенское «общество» и даже низовые органы власти нередко защищали своих односельчан от лишения избирательных прав. Кроме того, крестьянство Запада России было в основной своей массе малосостоятельным. Количество зажиточных «сельских хозяев», получавших большие доходы от регулярной торговли или от собственных предприятий, на которых эксплуатировался наёмный труд, было невелико. Правда, в конце 1920-х гг. при составлении списков лишенцев местные власти часто вносили в них середняков и даже бедняков, приписывая им использование наёмной рабочей силы при уборке урожая, неуплату налогов и нелояльность. Тем не менее, процент сельских лишенцев продолжал оставаться достаточно низким. К середине 1930-х гг. он упал до показателей середины 1920-х гг. Причиной этого стала масштабные высылки раскулаченных из пределов области, а также массовое восстановление в избирательных правах самостоятельных детей лишенцев.

    Граждане, лишённые прав голоса, не только теряли возможность участия в общественно-политической жизни. Потеря избирательных прав означала для человека ряд серьёзных ограничений в социальной, экономической, бытовой сфере. Система этих ограничений начала формироваться, вскоре после появления института лишения избирательных прав. Но окончательного своего развития она достигла к концу 1920-х гг., во время «великого перелома». В это время многие лишенцы фактически оказались на грани выживания. Наиболее тяжёлыми для них были ограничения экономического характера — недопущение на высокооплачиваемую квалифицированную работу, изгнание из кооперативов, лишение продуктовых карточек, лишение пенсий, а также иных пособий и льгот, увеличение налогового бремени. В социальном отношении лица, лишаемые избирательных прав, превращались в изгоев, людей «второго сорта».

    Местные власти, поступали с лишенцами в соответствии с требованиями действовавших законов и распоряжений Центра. Однако некоторые руководители низшего звена, при поддержке партийных и комсомольских активистов организовывали настоящие гонения на лиц, потерявших права голоса. Выражалось это в необоснованном увольнении с работы, насильственном отъёме жилья и имущества, недопущении детей лишенцев в школу. Особенно много подобных инцидентов происходило в конце 1929 — начале 1930 гг. В ходе борьбы с «перегибами», допущенными при проведении коллективизации ряд случаев дискриминации лишенцев подвергся осуждению со стороны областных властей, а их виновники привлекались к ответственности. Но подобные акции в большинстве своём носили демонстративный характер и серьёзных последствий для лишенцев не имели. Положение большинства из них продолжало оставаться тяжёлым.

    Лишая прав голоса представителей неугодных ей социальных слоёв, власть давала им, в тоже время, возможность восстановиться. Формирование системы восстановления в избирательных правах завершилось к концу 1920-х гг. Основными условиями возвращения прав голоса для «нетрудовых элементов» была лояльность к советской власти и пятилетний стаж работы на «общественно-полезном» производстве. Для многих лишенцев это означало отказ от прежнего заработка, полную смену своего образа жизни и основных занятий. Некоторые категории лишенцев (бывшие офицеры полиции, священнослужители) могли получить избирательные права, только по постановлению высшего законодательного органа государства.

    Многие лишенцы подавали ходатайства и заявления о восстановлении в правах голоса. Общим мотивом всех этих жалоб было желание доказать свою лояльность к существующему политическому режиму. Очень часто лишенцы в жалобах писали своём желании активно участвовать в общественно-политической жизни страны и строительстве социализма. Часто ради восстановления в избирательных правах, люди их лишённые готовы были пойти на всё. Нередко молодые лишенцы, добиваясь возвращения прав голоса, отрекались от своих родителей и семей.

    Поток ходатайств и заявлений лишенцев в органы власти становился всё большим от одной избирательной кампании к другой. Своего пика он достиг в первой половине 1930 г. Как правило, к рассмотрению принималось около 50 % поступивших жалоб. Из них положительное разрешение получало не более половины. При этом, как показывает анализ дел по восстановлению лишенцев в избирательных правах, обычно низовые органы власти и избирательные комиссии (сельские, волостные) проявляли больший либерализм, чем власти среднего и высшего звена (от уездных и районных до союзных).

    С конца 1920-х гг. власть периодически предоставляла возможности сравнительно простого и быстрого восстановления в избирательных правах представителям некоторых категорий лишенцев. Кроме того, во время кампаний по борьбе с «перегибами», проводились массовые восстановления в избирательных правах лиц, которые «были лишены таковых незаконно». Немало лишенцев вернули себе права голоса благодаря постановлениям первой половины 1930-х гг. о восстановлении в избирательных правах бывших кулаков — спецпоселенцев.

    Особое внимание при возвращении прав голоса уделялось самостоятельным детям лишенцев. Давая избирательные права тем сыновьям и дочерям кулаков, священнослужителей, частных торговцев, предпринимателей, которые порвали отношения с родителями и занимались «общественно-полезным» трудом, власть часто громогласно заявляла об этом. При этом преследовалась вполне ясная цель — уничтожение патриархальных семейных устоев во имя воспитания нового человека, гражданина коммунистического общества.

    Отношения лишенцев и остального общества, были сложными и неоднозначными. До середины 192 0-х гг. лишенцы оставались органической частью социума. Многие из них не воспринимали потерю избирательных прав как событие, меняющее их жизнь в худшую сторону. Обычным явлением в этот период были коллективные обращения трудовых коллективов и сельских сходов в органы власти и избирательные комиссии по поводу восстановления в правах голоса того или иного гражданина. Однако постепенно вокруг лишенцев формировалась атмосфера ненависти и отчуждения. Власть активно занималась отработкой на лишенцах образа «врагов», «классово чуждых». Впоследствии эти стереотипы, внедрённые в массовое сознание, использовались для оправдания массовых политических репрессий.

    В среде самих лишенцев нарастали настроения страха, отчаяния и желания мести, о чём свидетельствовали террористические акты совершавшиеся некоторыми из них против коммунистов, комсомольцев, советских работников.

    Тем не менее, у лишенцев даже в середине 1930-х гг. находились покровители и защитники, которые помогали им устраиваться на работу, получить продуктовые карточки, поступить в вуз и т. д. Это свидетельствовало о сохранении в обществе старых родственных, дружественных связей и традиций общинной взаимопомощи, которые не были полностью утрачены в ходе крупных социальных преобразований и репрессий.

    Несомненно, лишение избирательных прав следует рассматривать как крупную дискриминационную акцию. Она способствовала разрушению привычного жизненного и хозяйственного уклада, семейных связей и нравственных устоев внутри больших социальных групп (частные торговцы и предприниматели, духовенство, состоятельное крестьянство). Это вело, в свою очередь, к фактическому исчезновению или к существенному сокращению данных сословий. Опыт кампаний по лишению избирательных прав был использован при организации и проведении крупных кампаний политических репрессий в 1930-х гг.

    При этом необходимо иметь в виду, что Россия до 1917 г. была сословным государством с абсолютной монархией и слабо развитыми демократическим институтами. Поэтому вполне возможно рассматривать генетическую связь социальных дискриминаций при советском режиме с «запретительной» политикой предшествующих властей. России. Так запрет детям «эксплуататоров» обучатся в вузах и ограничения в школьном образовании можно сравнить с печально знаменитым циркуляром «о кухаркиных детях» и другими постановлениями царской власти, закрывавшим путь к получению образования представителям социальных низов. Говоря о запрете на участие в выборах для представителей «нетрудовых» классов не стоит забывать, что до 1917 г. абсолютное большинство граждан Российской империи вообще не обладали избирательными правами. Надо также учитывать, что дискриминациям по социальному признаку даже во время гражданской войны и «великого перелома» подвергалось меньшинство населения страны.

    Пробелы в изучении данной проблемы связаны с отсутствием систематизации в архивных фондах, неосвоенностью многих комплексов источников, а также закрытостью ряда ведомственных архивов.

    Предстоит дальнейшая кропотливая работа, связанная с выявлением и публикацией основных источников по данной проблеме и их качественным анализом.

    Примечания

    1

    Владимирский М. Организация Советской власти на местах. М., 1921; Стучка П. И. Учение о Советском государстве и его Конституции. М., 1929; Стучка П. И. СССР и РСФСР. Советская Конституция в вопросах и ответах. М., 1930; Бродович С. М. Советское избирательное право. Л. 1925; Гурвич Г. С. История Советской Конституции. М., 1923; Гурвич Г. С. Основы Советской Конституции. М., 1929; Игнатьев В. И. Избирательное право // Конституция пролетарской диктатуры и буржуазная демократия. Сборник статей. М., 1928; Киселёв А. С. Как избирать в Советы. М., 1927; Киселёв А. С. Задачи кампании перевыборов Советов (1930/31 г.). М. Л., 1930; Киселёв А. С. Задачи перевыборов Советов. М., 1934; Крыленко Н. В. Права и обязанности советских граждан. М., 1936; Зайцев П. Кого и почему Советская власть лишает избирательных прав. М., 1930; Боговой И. Что нужно знать к перевыборам Советов. К кампании 1927 г. М., 1927. Боговой И. Организация деревенской бедноты и борьба против кулачества. М. Л., 1928.

    (обратно)

    2

    Филимонов В. Г. Первая Советская Конституция. М., 1960;

    Лепёшкин А.И Советы — власть трудящихся. 1917–1936 гг. М., 1966;

    Морозов Л. Ф. Решающий этап борьбы с нэпманской буржуазией (1926–1929 гг.). М., 1960;

    Василенков П. Т. Выборы советских представительных органов. М., 1966;

    Трифонов И. Я. Классы и классовая борьба в начале НЭПа (1921–1925 гг.) Л., 1969;

    Архипов В. П. Морозов Л. Ф. Борьба против капиталистических элементов в промышленности и торговле. 20-е-начало 30-х гг. М… 1978;

    Селунская В. М. Социальная структура советского общества. История и современность. М., 1987;

    Кукушкин Ю. С. Сельские Советы и классовая борьба в деревне (1921–1932 гг.). М., 1968;

    Ивницкий И. А. Классовая борьба в деревне и ликвидация кулачества как класса. М., 1972; Чистяков О. И. Конституция РСФСР 1918 г. М., 1984.

    Добкин А. И. Лишенцы. 1918–1936 гг. // Звенья. Ист. альманах. М.-Спб., 1992. Вып. 2. С. 600–628.

    Маныкин В. А. Личные дела лиц, лишённых избирательных прав: исследовательские перспективы и возможности. // Источниковедение XX столетия. Тезисы докладов и сообщений научной конференции. 28–30 января 1993 г. М., 1993. с. 136–137.

    (обратно)

    3

    Добкин А. И. Лишенцы. 1918–1936 гг. // Звенья. Ист. альманах. М.-Спб., 1992. Вып. 2. С. 600–628.

    (обратно)

    4

    Маныкин В. А. Личные дела лиц, лишённых избирательных прав: исследовательские перспективы и возможности. // Источниковедение XX столетия. Тезисы докладов и сообщений научной конференции. 2830 января 1993 г. М., 1993. с. 136–137.

    (обратно)

    5

    Тихонов В. И.,Тяжельников В. С., Юшин И. Ф. Лишение избирательных прав в Москве в 1920–1930-е гг. Новые архивные материалы и методы обработки. М., 1998.

    Смирнова Т. М. «Бывшие люди» Советской России: стратегии выживания и пути интеграции. 1917–1936 годы. М., 2003.

    (обратно)

    6

    Красильников С. А. На изломах социальной структуры: маргиналы в послереволюционном российском обществе (1917-й — конец 1930-х гг.). Новосибирск, 1998;

    Красильников С. А. Маргиналы в постреволюционном российском обществе в 1920–30-е годы. // Вестник РГНФ 2003. № 4. С. 5–13;

    Красильников С. А. Серп и Молох. Крестьянская ссылка в Западной Сибири в 1930-е годы. М., 2008;

    Красильников С. А., Саламатова М. С., Ушакова С. Н. Корни и щепки. Крестьянская семья на спецпереселении в Западной Сибири (1930-е — начало 1950-х гг.). Новосибирск, 2008.

    (обратно)

    7

    Красильников С. А. Дискриминации в постреволюционном российском / советском обществе как исследовательская проблема: некоторые заметки. // История сталинизма: репрессированная российская провинция. Материалы международной научной конференции. Смоленск, 9–11 октября 2009 г. / под ред. Е.В. Кодина, М., 2011. С. 39.

    (обратно)

    8

    Славко Т. И. Кулацкая ссылка на Урале. 1930–1936 гг. М., 1995. Славко Т.И. Раскулачивание. // ГУЛАГ: его строители, обитатели и герои. Под. ред. Добровольского И.В. Франкфурт/Майн — М., 1999. С. 129–178.

    (обратно)

    9

    Социальный портрет лишенца (на материалах Урала). Сб. документов. Екатеринбург, 1996.

    (обратно)

    10

    Кириллов В. М. История репрессий на Урале 1920-е-начало 1950-х гг. (на материалах Нижне-Тагильского района): Автореферат диссертации на соискание учёной степени доктора исторических наук. Екатеринбург, 1996;

    Килин А. П. Частная торговля на Урале в 20-е годы (информационное обеспечение). // Метод в историческом исследовании. Тезисы докладов и сообщений всесоюзной школы — семинара. Минск 21–25 октября 1991 г. Минск, 1991. С. 154–155;

    Кутырева Л. В. История раскулачивания на Урале. (К проблеме создания базы данных). // Метод в историческом исследовании… Минск, 1991. С. 155–156;

    Байда Е. В. Социальный портрет лишенного избирательных прав за занятие торговлей. // История репрессий на Урале: идеология, политика, практика (1917–1980-е гг.). Екатеринбург. 1997. С. 86–95;

    Мазур Л. Н. Лишение избирательных прав крестьян в 20-е — первой половине 30-х годов (по материалам личных дел). // История репрессий на Урале… С. 105–119;

    Русина Ю. А. Характеристика лишенных избирательных прав за связь с религиозным культом на Урале. // История репрессий на Урале… С. 119–129;

    Фофанова Л. А. Бывшие госслужащие Урала как жертвы репрессивной политики советской власти. // История репрессий на Урале… С. 130–135;

    Саламатова М. С. Лишенные избирательных прав в г. Новосибирске в 1927–1936 гг. // Корни травы: Сборник статей молодых историков. М., 1996. С. 9–22;

    Салматова М. С. Социальная структура советского общества: сословно-классовый подход. // Социокультурные исследования. Новосибирск, 1997. С. 179–184;

    Саламатова М. С. Лишённые избирательных прав в Советской России. 1918–1936 гг.: Итоги изучения. // Маргиналы в советском обществе 1920–1930-х гг. Новосибирск, 2001. С. 3–37;

    Саламатова М. С. «Лишенцы» // Маргиналы в социуме. Маргиналы как социум. Сибирь (1920–1930-е годы). Новосибирск, 2004. С. 19–98;

    Гербер О. А. Крестьяне — «лишенцы» немецких колоний Сибири (1921–1937). // Урал и Сибирь в сталинской политике. Новосибирск, 2002. С. 138–158;

    Мавлютова З. Ш. Лишение избирательных прав православного духовенства (на материалах Тюменского и Тобольского округов Уральской области 1920-х годов). // Вестник Челябинского государственного университета. 2009. № 23. С. 52–57.

    (обратно)

    11

    Морозова Н. М. Личные дела «лишенцев» 1918–1936 гг.: опыт создания базы (на примере некоторых районов Мордовского края). // Информационный бюллетень ассоциации «История и компьютер». № 30. М., 2002. С. 173–175;

    Тимофеева Л. С. Федорова Н. А. Советская избирательная система при переходе к НЭП. // История государственности республики Татарстан и современность. Казань, 2000. С. 43–53;

    Федорова Н. А. Лишенцы 1920-х годов: советское сословие отверженных. // Журнал исследований социальной политики. 2007. Т. 5. № 4. С. 483–496;

    Хлынина Т. П. Чистки и лишение избирательных прав советских граждан в 1930-е годы: штрихи к портрету времени. // Российская история: проблемы, мнения, оценки (федеральных, региональных, социально-экономических и политических процессов). Ученые записки. Вып. 3. Пятигорск, 2004. С. 94–103;

    Хлынина Т. П. «Вычищенные» и «лишенные избирательных прав»: социально неблагонадёжные категории советского общества 1930-х гг. // Вестник Армавирского института социального образования (филиала) РГСУ Научный и научно-методический ежегодник. 2006 г. № 4. Армавир, 2006. С. 168–173;

    Климук Я. А. Лишение крестьян избирательных прав как метод политики раскулачивания (на материалах ЦХАФ АК). // Известия Алтайского государственного университета. 2007. № 41. С. 131–135;

    Кринко Е. Ф. Лишение избирательных прав как форма репрессий: юридическое закрепление и практика применения. // Проблемы истории массовых политических репрессий в СССР. К 70-летию Всесоюзной переписи населения 1939 года. Материалы VI международной научной конференции. Краснодар, 2010. С. 190–200;

    Бахтин В. В. Лишение избирательных прав (на материалах Воронежской области). // История сталинизма: репрессированная российская провинция. Материалы международной научной конференции. Смоленск, 9–11 октября 2009 г. / под ред. Е. В. Кодина, М., 2011. С. 538–545.

    (обратно)

    12

    Смирнова Т. М. «Бывшие». Штрихи к социальной политике советской власти. // Отечественная история. 2000. № 2. С. 37–48;

    Смирнова Т. М. Социальный портрет «бывших» в Советской России 1917–1920 годов. (По материалам регистрации «лиц бывшего буржуазного и чиновного состояния» осенью 1919 г. в Москве и Петрограде). // Социальная история. Ежегодник. 2000. М., 2000. С. 87–126;

    Смирнова Т. М. «Бывшие» в условиях НЭПа: «широкие перспективы» или новые проблемы. // Cahiers du monde russe. 2003. № 44/1 (Janvier — Mars). C. 111–133;

    Смирнова Т. М. «В происхождении своем никто не повинен…»? Проблемы интеграции детей «социально чуждых» элементов в послереволюционное российское общество (1917–1936 гг.). // Отечественная история. 2003. № 4. С. 28–42;

    Смирнова Т. М. «Бывшие люди» в социальной структуре и повседневной жизни советского общества (1917–1936 гг.). Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора исторических наук. М., 2010.

    (обратно)

    13

    Смирнова Т. М. «Бывшие люди» Советской России: стратегии выживания и пути интеграции. 1917–1936 годы. М., 2003.

    (обратно)

    14

    Земсков В. Н. Спецпоселенцы в СССР. 1930–1960 гг. М., 2005.

    (обратно)

    15

    Белоновский В. Н. Лишение избирательных прав как мера юридической ответственности. // История государства и права. 2005. № 9. С. 13–16; Дуксин П. А. Лишение избирательных прав граждан по советскому законодательству 20–30-х годов XX века. // Конституционное и муниципальное право. 2009. № 5. С. 20–23.

    (обратно)

    16

    М. С. Лишение избирательных прав как форма социально-политической дискриминации в середине 1920-х-1936 гг. (на материалах Западной Сибири). Автореферат диссертации на соискание учёной степени кандидата исторических наук. Новосибирск, 2002; Морозова Н.М. Лишение избирательных прав на территории Мордовии в 1918–1936 гг. Автореферат диссертации на соискание учёной степени кандидата исторических наук. Саранск, 2005. Карпычева Е.В. Лишение избирательных прав за занятие частной торгов-лей по Тверскому региону: источниковедческое исследование (1918–1936 гг.). Автореферат диссертации на соискание учёной степени кандидата исторических наук. М., 2009.

    (обратно)

    17

    Вакатова Л. П. Лишение избирательных прав. // Немцы в Крыму: очерки истории и культуры. Симферополь, 2000. С. 87–94;

    Фесенко А. А. Лишение избирательных прав крымских татар в 20–30-е гг. XX столетия в г. Севастополе. // Севастополь: взгляд в прошлое. Сборник научных статей сотрудников государственного архива г. Севастополя. / сост. В. В. Крестьянников. Севастополь, 2006. С. 257–262;

    Серокурова Л. А. «Лишенцы» Крымской АССР в контексте социально-экономических и политических процессов (1921–1936 гг.). Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. М., 2010.

    (обратно)

    18

    Серокурова Л. А. «Лишенцы» Крымской АССР в контексте социально-экономических и политических процессов (1921–1936 гг.). Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. М., 2010. С. 6.

    (обратно)

    19

    Там же. С. 7–8.

    (обратно)

    20

    Russian Review. 1982. January; Alexopulos Golfo. Rights and Passage: Marking Outcasts and Making Citizens in Soviet Russia, 1926–1936: Ph. D. diss. Chicago, 1996; Alexopulos Golfo. Stalin's Outcasts: Aliens, Citizens, and the Soviet

    (обратно)

    21

    State, 1926–1936. Cornell University Press, 2003; Brovkin V. Russia after Lenin: 1925–1929. London, New York, 1998.

    (обратно)

    22

    Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. Тома: 36, 37,38,54; Сталин И. В. Сочинения. Тома: 11–13. М., 1949–1951;

    Сталин И. В. Доклад о проекте Конституции Союза ССР. Конституция (Основной закон) Союза Советских Социалистически республик. М., 1951;

    Свердлов Я. М. Избранные произведения. Статьи, речи, письма. М., 1976;

    Калинин М. И. Избранные произведения. М., 1975;

    Бухарин Н. И. Избранные произведения. М., 1988;

    Молотов. В.М. Итоги перевыборов Советов 1925/26 г. Доклад на июльском объединён-ном пленуме ЦК и ЦКК ВКП (б). М.-Л., 1926;

    Молотов В. М. Выборы в Советы и задачи рабочего класса. Доклад на общегородском собрании Ленинградского профактива 27 января 1927 г. Л., 1927;

    Каганович Л. М. Партия и Советы. М.-Л., 1928.

    (обратно)

    23

    Советы, съезды Советов и исполкомы (материалы к изучению советской системы управления). М., 1924;

    Избирательные кампании по РСФСР в 1923 году. К XI всероссийскому съезду Советов РСФСР. М., 1924;

    Избирательная кампания в Советы РСФСР в 1924–1925 году (предварительные итоги). Выпуск П-й. М., 1925;

    Выборы в Советы РСФСР в 1925–1926 году (предварительные итоги). Часть 1-я (горсоветы, сельсоветы, волисполкомы и ревизионные комиссии). М., 1926;

    Выборы в Советы по РСФСР в 1927 г. М., 1928;

    Итоги выборов в Советы РСФСР в 1929 году. Выпуск I. Выборы в сельские, волостные и районные органы власти. (Статистический сборник). Выпуск II. Выборы в городские Советы. (Статистический сборник). Выпуск III. Выборы в уездные, окружные, губернские, областные, краевые и республиканские органы власти. Всероссийский съезд Советов и Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет. (Статистический сборник) М., 1930;

    Выборы в Советы и состав органов власти в СССР. М., 1931;

    Выборы в Советы в Союзе ССР 1934–1935 гг. М., 1935.

    (обратно)

    24

    Маныкин В. А. Указ. соч. С. 137.

    (обратно)

    25

    Солодовникова С. Л. Состав документов архивных учреждений Смоленской области по репрессированным и их использование. // Сталинизм в российской провинции: смоленские архивные документы в прочтении зарубежных и российских историков. Смоленск, 1999. С. 43.

    (обратно)

    26

    Собрание Узаконений и Распоряжений Рабочего и крестьянского правительства РСФСР (С.У и Р.) 1917–1918 г.г. № 15. Ст. 215.

    (обратно)

    27

    С.У. и Р. 1917–1918 г.г. № 12. Ст. 170.

    (обратно)

    28

    С.У. и Р. 1917–1918 г.г. № 28. Ст. 362.

    (обратно)

    29

    С.У. и Р. 1917–1918 г.г. № 33. Ст. 445.

    (обратно)

    30

    Ленин В. И. Полное собрание сочинений (П.С.С.). 5-е изд. Т. 36. С.203.

    (обратно)

    31

    Гимпельсон Е. Г. Начальный период складывания административно-командной политической системы (1918–1920). // Формирование административно-командной системы. М., 1992. С. 34.

    (обратно)

    32

    С.У. и Р. 1917–1918 г.г. № 43. Ст. 524

    (обратно)

    33

    С.У. и Р. 1917–1918 г г. № 51. Ст. 582.

    (обратно)

    34

    Гурвич Г.С. История советской Конституции. М., 1923. С. 47.

    (обратно)

    35

    С.У и Р. 1917–1918 г.г. № 51. Ст. 582.

    (обратно)

    36

    Ленин В.И. П.С.С. 5-е изд. Т. 37. С. 63.

    (обратно)

    37

    Там же. Т. 39. С. 424.

    (обратно)

    38

    С.У и Р. 1917–1918. № 86. Ст. 901.

    (обратно)

    39

    Рейснер М. А. Конституция РСФСР // Энциклопедический словарь «Гранат». М., 1926. Т. 41–1. Стб. 282.

    (обратно)

    40

    Владимирский М. Организация Советской власти на местах. М., 1921. С. 15.

    (обратно)

    41

    Там же. С. 15

    (обратно)

    42

    Там же. С. 33.

    (обратно)

    43

    Рейснер М. А. Указ. соч. Стб. 282

    (обратно)

    44

    8-й съезд Российской Коммунистической партии (большевиков) в марте 1919 г. (Стенографический отчет). Саратов, 1919. С. 117.

    (обратно)

    45

    Выборы в Советы РСФСР в 1925–1926 году (предварительные итоги). Часть 1-я (горсоветы, сельсоветы, волсъезды, волисполкомы и ревизионные комиссии). М., 1926. С. 1.

    (обратно)

    46

    Власть Советов, 1922, № 1.

    (обратно)

    47

    С.У. и Р. 1921. № 62. Ст. 440.

    (обратно)

    48

    С.У. и Р. 1922. № 10. Ст. 90 и Ст. 91

    (обратно)

    49

    Ленин В.И. П.С.С. 5-е изд. Т. 38. С. 120.

    (обратно)

    50

    Там же. Т. 54. С. 136.

    (обратно)

    51

    С.У. и Р. 1922. № 51. Ст. 646.

    (обратно)

    52

    С.У. и Р. 1922. № 56. Ст. 706.

    (обратно)

    53

    Кукушкин Ю. С. Сельские Советы и классовая борьба в деревне (1921–1932 гг.). М., 1968. С. 55.

    (обратно)

    54

    Советы, съезды Советов и исполкомы (материалы к изучению советской системы управления). М., 1924. С.6.

    Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 60. Д. 441. Л. 107–109.

    (обратно)

    55

    Там же. С. 7.

    (обратно)

    56

    Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 60. Д. 441. Л. 107–109.

    (обратно)

    57

    Там же. Л. 13.

    (обратно)

    58

    Избирательные кампании по РСФСР в 1923 году. К XI Всероссийскому съезду Советов РСФСР. М., 1924. С. 5.

    (обратно)

    59

    Там же. С. 20–21.

    (обратно)

    60

    Там же. С. 12.

    (обратно)

    61

    Там же. С. 48.

    (обратно)

    62

    С.У. и Р. 1924. № 71. Ст. 695.

    (обратно)

    63

    Ковалев Д. В. Политическая дискриминация крестьянства в нэповской России. // Вопросы истории. 2007 г. № 5. С. 140.

    (обратно)

    64

    Каганович Л. М. Партия и Советы. М.-Л. 1928. С.69.

    (обратно)

    65

    Правда. 1924 г. 30 декабря.

    (обратно)

    66

    Государственный архив Смоленской области (ГАСО). Ф. 13. Оп. 1 Д. 642. Л. 33.

    (обратно)

    67

    Справочник партийного работника, вып. 5. М., 1926. С. 295.

    (обратно)

    68

    Совещание по вопросам советского строительства. 1925 г. январь. М., 1925. С. 201.

    (обратно)

    69

    Там же. С. 213–214.

    (обратно)

    70

    Там же. С. 219.

    (обратно)

    71

    Собрание Законов и Распоряжений Рабоче-крестьянского Правительства СССР (С.3. и Р.). 1925. № 6. Ст. 55.

    (обратно)

    72

    ГАСО. Ф. 13. Д. 642. Л. 21–21об.

    (обратно)

    73

    Избирательная кампания в Советы РСФСР в 1924–1925 году (предварительные итоги). Выпуск II- й. М., 1925. С. 11–12.

    (обратно)

    74

    Там же. С. 141.

    (обратно)

    75

    Там же. С. 29, 31.

    (обратно)

    76

    Там же. С. 29.

    (обратно)

    77

    Там же. С. 145.

    (обратно)

    78

    Энциклопедический словарь «Гранат». Т. 41–1. М., 1926. Стб. 115.

    (обратно)

    79

    Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 1235. Оп. 103. Д. 768. Л. 1.

    (обратно)

    80

    Там же. Л. 39.

    (обратно)

    81

    С.У. и Р. 1925. № 79. Ст. 603.

    (обратно)

    82

    РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 68. Д. 292. Л. 4.

    (обратно)

    83

    Выборы в Советы РСФСР в 1925–1926 году (предварительные итоги). Часть 1-я (Горсоветы, сельсоветы, волисполкомы и ревизионные комиссии). М., 1926. С. 7.

    (обратно)

    84

    Там же. С.8.

    (обратно)

    85

    Там же. С.40.

    (обратно)

    86

    Там же. С. 44.

    (обратно)

    87

    Саламатова М. С. Лишение избирательных прав как форма социально политической дискриминации в середине 1920-х-1936 гг. (на материалах Западной Сибири). Автореферат диссертации на соискание учёной степени кандидата исторических наук. Новосибирск, 2002. С. 14.

    (обратно)

    88

    XV конференция ВКП(б). Стенографический отчет. М., 1926. С., 507.

    (обратно)

    89

    Бухарин Н. И. Избранные произведения. М., 1990. С. 379.

    (обратно)

    90

    Морозова Н. М. Лишение избирательных прав на территории Мордовии в 1918–1936 гг. Диссертация на соискание степени кандидата исторических наук. Саранск, 2005. Л. 46.

    (обратно)

    91

    Молотов В. М. Итоги перевыборов Советов 1925/26 г. Доклад на объединённом июльском пленуме ЦК и ЦКК ВКП (б). С. 28–29.

    (обратно)

    92

    Там же. С. 55.

    (обратно)

    93

    Боговой И. Что нужно знать к перевыборам Советов. К кампании 1927 г. М.Д 927. С. 18.

    (обратно)

    94

    Саламатова М. С. Указ. соч. С. 15.

    (обратно)

    95

    С.З. и Р. 1926. № 66. Ст. 501.

    (обратно)

    96

    С.З. и Р. 1926. № 66. Ст. 500.

    (обратно)

    97

    С.З. и Р. 1926. № 66. Ст. 501.

    (обратно)

    98

    С.У. иР.1926.№ 75. Ст. 577.

    (обратно)

    99

    Молотов В. М. Выборы в Советы и задачи рабочего класса. Доклад на общегородском собрании Ленин-градского профактива 27 января 1927 г. Л.Д 927. С. 14–15

    (обратно)

    100

    Там же. С. 16.

    (обратно)

    101

    Там же. С. 15.

    (обратно)

    102

    Там же. С. 21.

    (обратно)

    103

    КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М., 1984. Т. 4. С. 149.

    (обратно)

    104

    Социальный портрет лишенца. (На материалах Урала). Сборник документов. Екатеринбург, 1996. С. 40–41.

    (обратно)

    105

    Документы свидетельствуют. Из истории деревни накануне и в ходе коллективизации 19 27–1932 г.г. М., 1989.С. 64–66

    (обратно)

    106

    Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД 1918–1939 гг. Т. 2. М., 2001. С. 516.

    (обратно)

    107

    Там же. С. 516–517.

    (обратно)

    108

    Саламатова М. С. Указ. соч. С. 15.

    (обратно)

    109

    Итоги выборов в Советы РСФСР в 1929 году. Выпуск I. Выборы в сельские, волостные и районные органы власти. (Статистический сборник). М., 1930. С. 94.

    (обратно)

    110

    Смирнова Т. М. «Бывшие люди» Советской России: стратегии выживания и пути интеграции. 1917–1936 годы. М., 2003. С., 30.

    (обратно)

    111

    Выборы в Советы по РСФСР в 1927 г. М., 1928. С. 6, 52, 54.

    (обратно)

    112

    Итоги выборов в Советы РСФСР, в 1929 году. Выпуск II. Выборы в городские Советы. (Статистический сборник). М., 1930. С. 43.

    (обратно)

    113

    Там же. С. 8.

    (обратно)

    114

    Советская деревня…Т.2. М., 2001. С. 518.

    (обратно)

    115

    КПСС в резолюциях… М., 1984. Т.4. С. 309.

    (обратно)

    116

    Сталин И. В. Сочинения. Т. 11. М., 1949. С. 170–171.

    (обратно)

    117

    Игнатьев В. И. Избирательное право. // Конституция пролетарской диктатуры и буржуазная демократия. Сборник статей. М., 1928. С. 66–67.

    (обратно)

    118

    Стучка П. И. СССР и РСФСР Советская Конституция в вопросах и ответах. М., 1930. С. 35.

    (обратно)

    119

    Там же. С. 78.

    (обратно)

    120

    Киселёв А. С. Задачи кампании перевыборов Советов (1930/31 г.). М.-Л., 1930. С. 63–64.

    (обратно)

    121

    ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 107. Д. 220. Л. 7–8.

    (обратно)

    122

    ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 107. Д. 369. Л. 2.

    (обратно)

    123

    Киселёв А.С. Указ. соч. С. 62.

    (обратно)

    124

    Правда. 1929 г. 26 апреля.

    (обратно)

    125

    Ивницкий Н. А. Коллективизация и раскулачивание (начало 30-х гг.). М., 1996. С. 40.

    (обратно)

    126

    ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 107. Д. 214. Л. 47–48.

    (обратно)

    127

    Там же. Л. 49–50. См. также: Документы свидетельствуют. Из истории деревни накануне и в ходе коллективизации 1927–1932 гг. М., 1989. С. 221–222.

    (обратно)

    128

    ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 107. Д. 214. Л. 50.

    (обратно)

    129

    Там же. Л. 51.

    (обратно)

    130

    Там же. Л. 51.

    (обратно)

    131

    Славко Т. И. Раскулачивание. // ГУЛАГ: его строители, обитатели и герои. Франкфурт/Майн — М., 1999. С. 133.

    (обратно)

    132

    КПСС в резолюциях…М., 1984. Т. 4. С. 101.

    (обратно)

    133

    С.З. и Р. 1930 № 19. Ст. 212.

    (обратно)

    134

    Рабочий путь 1930 г. 12 апреля.

    (обратно)

    135

    С.З. и Р. 1930. № 50. Ст. 523.

    (обратно)

    136

    ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 107. Д. 208. Л. 7.

    (обратно)

    137

    Там же. Л. 26.

    (обратно)

    138

    Выборы в Советы и состав органов власти в СССР. М., 1931. С. 35–36.

    (обратно)

    139

    Там же. С. 36.

    (обратно)

    140

    Зеленин И. Е. «Сталинская „революция сверху“ после „великого перелома“». 1930–1939: политика, осуществление, результаты. М., 2006. С. 29–30.

    (обратно)

    141

    Там же. С. 37.

    (обратно)

    142

    Киселёв А. С. Задачи перевыборов Советов. М., 1934. С. 17.

    (обратно)

    143

    С.З. и Р. 1931. № 44. Ст. 298.

    (обратно)

    144

    Киселёв А. С. Задачи перевыборов Советов. М., 1934. С. 75.

    (обратно)

    145

    С.У и Р. 1934. № 50. Ст. 395.

    (обратно)

    146

    Киселёв. А.С. Указ. соч. С. 61.

    (обратно)

    147

    Выборы в Советы в Союзе ССР. 1934–1935 гг. М., 1935. С. 25.

    (обратно)

    148

    Правда. 1934 г. 17 ноября.

    (обратно)

    149

    Выборы в Советы в Союзе ССР. 1934–1935 гг. М., 1935. С. 19.

    (обратно)

    150

    Там же. С. 20.

    (обратно)

    151

    Правда 1935 г. 6 февраля.

    (обратно)

    152

    Правда 1935 г. 7 февраля.

    (обратно)

    153

    Жуков Ю. Н. Репрессии и Конституция СССР 1936 г. // Вопросы истории, 2002, № 1. С. 8.

    (обратно)

    154

    Там же. См. также: Берхин И. Б. К истории разработки Конституции СССР 1936 г. // Строительство Советского государства. М., 1972. С. 67; Кабанов В. В. Из истории создания Конституции СССР 1936 года // История СССР, 1976, № 6. С. 118.

    (обратно)

    155

    Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 30-е годы: город. М., 2001. С. 159.

    (обратно)

    156

    Правда 1936 г. 6 июля.

    (обратно)

    157

    Там же.

    (обратно)

    158

    «Овчинка выделки не стоит». // Источник. Документы русской истории. — 2001 г. — № 5. — С. 19–20.

    (обратно)

    159

    Сталин И. Доклад о проекте Конституции Союза ССР. Конституция (основной закон) Союза Советских Социалистических республик. М., 1951. С. 86–87.

    (обратно)

    160

    Молотов В. М. Статьи и речи. 1935–1936. М., 1937. С. 249.

    (обратно)

    161

    Там же. С. 250.

    (обратно)

    162

    Сталин И. Доклад о проекте Конституции Союза ССР. Конституция (основной закон) Союза Советских Социалистических республик. М., 1951. С. 170.

    (обратно)

    163

    КПСС в резолюциях… М., 1971. Т. 5. С. 286.

    (обратно)

    164

    Жуков Ю. Н. Иной Сталин. Политические реформы в СССР в 1933–1937 гг. М., 2003. С. 376.

    (обратно)

    165

    ГАСО.Ф.47. Оп. 1. Д. 7. Л. 22.

    (обратно)

    166

    Там же. Л. 50.

    (обратно)

    167

    Подробнее об этом см. Снкорскнй Е. А. Борьба за власть в Западном крае (1917–1920 гг.). Смоленск, 2001.

    (обратно)

    168

    ГАСО. Ф. 13. Оп. 1. Д. 110. Л. 92–92об.

    (обратно)

    169

    Там же. Д. 411. Л. 32, 34.

    (обратно)

    170

    Там же. Д. 328. Л. 32.

    (обратно)

    171

    Там же. Д. 411. Л. 34об.

    (обратно)

    172

    Там же. Д. 328. Л. 325.

    (обратно)

    173

    Там же. Д. 326. Л. 11.

    (обратно)

    174

    Там же. Л. 329–329об.

    (обратно)

    175

    Там же. Д. 569. Л. 199.

    (обратно)

    176

    Там же. Л. 128.

    (обратно)

    177

    Совещание по вопросам советского строительства 28–31 VII 1925 г. Смоленск. 1925. С. 155.

    (обратно)

    178

    Там же. С. 156.

    (обратно)

    179

    ГАСО.Ф. 13. Оп. 1. Д. 664. Л. 56.

    (обратно)

    180

    Там же. Л. 13.

    (обратно)

    181

    Там же. Л. 21об.

    (обратно)

    182

    Государственный архив новейшей истории Смоленской области (ГАНИСО). Ф. 3. Оп. 1. Д. 2709. Л. 5.

    (обратно)

    183

    Выборы в Советы РСФСР в 1925–1926 году (предварительные итоги). Часть 1-я. М., 1926. С. 72–73.

    (обратно)

    184

    Там же. С. 206–207.

    (обратно)

    185

    Рабочий путь. 1927 г. 18 января.

    (обратно)

    186

    Рабочий путь. 1927 г. 3 февраля.

    (обратно)

    187

    Рабочий путь. 1927 г. 27 января.

    (обратно)

    188

    ГАС О. Ф. 1478. Оп. 1. Д. 6. Л. 29.

    (обратно)

    189

    Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. М., 2001. С. 517.

    (обратно)

    190

    Государственный архив новейшей истории Смоленской области (ГАНИСО) Ф. 3. Оп. 1. Д. 3505. Л. 17.

    (обратно)

    191

    ГАСО. 2360. Оп. 1. Д. 220. Л. 39.

    (обратно)

    192

    Там же. Л. 44.

    (обратно)

    193

    Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. М., 2001. С. 517.

    (обратно)

    194

    ГАСО. Ф. 13. Оп. 1. Д. 922. Л. 101–102.

    (обратно)

    195

    Там же. Л. 137–137об.

    (обратно)

    196

    Киселёв А. С. Задачи перевыборов Советов (1930/31 г.). М.-Л., 1930. С. 59.

    (обратно)

    197

    ГАСО. Ф. 2360. Оп. 1. Д. 220. Л. 18об.

    (обратно)

    198

    Там же. Л. 39.

    (обратно)

    199

    Там же. Л. 44.

    (обратно)

    200

    Там же. Д. 34. Л. 224.

    (обратно)

    201

    Там же. Д. 220. Л. 4.

    (обратно)

    202

    Там же. Д. 247. Л. 70.

    (обратно)

    203

    ГАСО.Ф. 2360. Оп. 1.Д. 265. Л. 17.

    (обратно)

    204

    Там же. Д. 220. Л. 54.

    (обратно)

    205

    Там же. Д. 265. Л. 22.

    (обратно)

    206

    Максудов С. Некоторые документы Смоленского архива о раскулачивании и высылке кулаков. // Минувшее. Исторический альманах. Выпуск 4. М., 1990. С. 230.

    (обратно)

    207

    ГАНИСО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 194. Л. 7.

    (обратно)

    208

    ГАСО. Ф. 2360. Оп. 1. Д. 265. Л. 57.

    (обратно)

    209

    Там же. Л. 16–17.

    (обратно)

    210

    Там же. Л. 17.

    (обратно)

    211

    Там же. Л. 19.

    (обратно)

    212

    Там же. Д. 855. Л. 5.

    (обратно)

    213

    Там же. Д. 220. Л. 54.

    (обратно)

    214

    Там же. Л. 63.

    (обратно)

    215

    Там же. Л. 142 обл.

    (обратно)

    216

    Там же. Л. 149.

    (обратно)

    217

    Там же. Д. 1209. Л. 8.

    (обратно)

    218

    Там же. Л. 9.

    (обратно)

    219

    Там же. Л. 18.

    (обратно)

    220

    Правда. 1934 г. 18 ноября.

    (обратно)

    221

    ГАСО. Ф. 2360. Оп. 1. Д. 1209. Л. 231.

    (обратно)

    222

    Там же. Л. 215.

    (обратно)

    223

    Там же. Л. 231.

    (обратно)

    224

    Там же. Л. 232.

    (обратно)

    225

    Зайцев П. Кого и почему Советская власть лишает избирательных прав. М.Д 931. С. 27.

    (обратно)

    226

    Саламатова М. С. Лишенные избирательных прав в Новосибирске в 1927–1936 гг.// Корни травы: Сб. статей молодых историков. М., 1996. С.21.

    (обратно)

    227

    Елагин Ю. Б. Укрощение искусств. М., 2002. С. 13.

    (обратно)

    228

    Киселёв А. С. Задачи кампании перевыборов Советов (1930/31 г.). М.-Л., 1930. С. 7.

    (обратно)

    229

    С.У. и Р. 1922. № 15. Ст. 153.

    (обратно)

    230

    С.У. и Р. 1927. № 51. Ст. 333.

    (обратно)

    231

    ГАСО. Ф. 13. Оп. 1. Д. 664. Л. 83.

    (обратно)

    232

    Западная Коммуна (Известия исполнительного комитета совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов Западной Коммуны и Смоленского совета рабочих и красноармейских депутатов). 1918 г. 8 октября.

    (обратно)

    233

    ГАНИСО.Ф. З.Оп. 1.Д. 2709. Л. 5.

    (обратно)

    234

    ГАСО. Ф. 13. Оп. 1.Д. 922.Л.216.

    (обратно)

    235

    Там же.

    (обратно)

    236

    Рабочий путь. 1934 г. 16 октября.

    (обратно)

    237

    ГАСО. Ф. 2360. Оп. 1. Д. 265. Л. 4.

    (обратно)

    238

    С.У. и Р. 1928. № 22. Ст. 157.

    (обратно)

    239

    С.У. и Р. 1930. № 44. Ст. 527.

    (обратно)

    240

    С.У. и Р. 1932. № 74. Ст. 331.

    (обратно)

    241

    Рабочий путь. 1927 г. 9 февраля.

    (обратно)

    242

    Рабочий путь. 1927 г. 9 февраля.

    (обратно)

    243

    Большевистский молодняк. 1930 г. 31 января.

    (обратно)

    244

    Большевистский молодняк. 1930 г. 13 февраля.

    (обратно)

    245

    Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы. Т.2. Ноябрь 1929 г. — декабрь 1930 г. М., 2000. С. 822.

    (обратно)

    246

    С.У. и Р. 1924. № 28. Ст. 266.

    (обратно)

    247

    С.У. и Р. 1932. № 44. Ст. 194; С.У. и Р. 1936. № 7. Ст. 40.

    (обратно)

    248

    С.У. и Р. 1918. № 54. Ст. 604.

    (обратно)

    249

    С.У. и Р. 1924. № 43. Ст. 405.

    (обратно)

    250

    С.З. II Р. 1925. № 80. Ст. 6

    (обратно)

    251

    С.З. и Р. 1930. № 7. Ст. 77.

    (обратно)

    252

    С.З. II Р. 1932. № 7. Ст. 41

    (обратно)

    253

    С.З. и Р. 1928. № 51. Ст. 449.

    (обратно)

    254

    Козлова Н. Н. Горизонты повседневности советской эпохи (голоса из хора). М., 1996. С. 136.

    (обратно)

    255

    Черных А. И. Становление России советской: 20-е годы в зеркале социологии. М., 1998. С. 276.

    (обратно)

    256

    ГАСО. Ф. 1478. Оп. 1. Д.4. Л. 28об.

    (обратно)

    257

    ГАСО. Ф. 2360. Оп. 1 Д. 2102. Л. 29 об.

    (обратно)

    258

    Там же. Ф. 13. Оп. 1. Д. 661. Л. 34.

    (обратно)

    259

    Рабочий путь. 1927 г. 29 января.

    (обратно)

    260

    ГАСО. Ф. 1478. Оп. 1. Д. 6. Л. 85.

    (обратно)

    261

    Александров К. «Великий перелом» — власть и народ в 1927–29 гг.// Посев. 1999 г. № 10. С. 32.

    (обратно)

    262

    Рабочий путь. 1930 г. 10 января.

    (обратно)

    263

    Волков С. В. Интеллектуальный слой в советском обществе. М., 1999. С. 288.

    (обратно)

    264

    Твардовский в Смоленском педагогическом. Публикация В. Баевского, Р. Романовой// Вопросы литературы. 1996 г. Сентябрь-октябрь. С. 379.

    (обратно)

    265

    ГАСО. Ф. 2360. Оп. З. Д. 8. Л. 244 об.

    (обратно)

    266

    Там же. Ф. 139. Оп. 2. Д. 80. Л. 52.

    (обратно)

    267

    Правда 1935 г. 30 декабря.

    (обратно)

    268

    Геллер М., Некрич А. Утопия у власти 1917–1945 гг. М. 1996. М., С.63.

    (обратно)

    269

    ГАСО. Ф. 2360. Оп. 1. Д. 34. Л. 197.

    (обратно)

    270

    Кодин Е. В. «Смоленский нарыв». Смоленск, 1995. С. 75–76.

    (обратно)

    271

    Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 30-е годы: город. М., 2001. С. 295.

    (обратно)

    272

    Большевистский молодняк. 1930 г. 2 февраля.

    (обратно)

    273

    Кодин Е. В. «Смоленский нарыв». Смоленск, 1995. С. 75–76.

    (обратно)

    274

    Большевистский молодняк. 1930 г. 7 января.

    (обратно)

    275

    Рабочий путь. 1930 г. 9 февраля.

    (обратно)

    276

    Правда. 1930 г. 1 марта.

    (обратно)

    277

    С.З. и Р. 1930. № 19. Ст. 212.

    (обратно)

    278

    Пришвин М. М. Когда били колокола… (Из дневников 1926–1932 годов). // Прометей: Историко-биографический альманах серии «Жизнь замечательных людей». Т. 16: Тысячелетие русской книжности. / Сост. Е. Бондарева. М., 1990. С. 419–420.

    (обратно)

    279

    Фицпатрик Ш. Указ. соч. С. 145.

    (обратно)

    280

    С.З. и Р. 1924. № 5. Ст. 60.

    (обратно)

    281

    Лебина Н. Б. Повседневная жизнь советского города: нормы и аномалии. 1920–1930 годы. СПб., 1999. С. 189.

    (обратно)

    282

    Там же. С. 190.

    (обратно)

    283

    С.З. и Р. 1930. № 19. Ст. 212.

    (обратно)

    284

    С.У. и Р. 1930. № 18. Ст. 233.

    (обратно)

    285

    61 http:/www/memo/ru/rehabilitate/realty-old.htm. — Дата обращения 15.08. 2011.

    (обратно)

    286

    62 Поспеловский Д. В. Русская православная церковь в XX веке. М.,1995. С. 161.

    (обратно)

    287

    63 Лебина Н. Б. Энциклопедия банальностей: Советская повседневность: контуры, символы, знаки. СПб., 2006. С. 218.

    (обратно)

    288

    ГАСО. Ф. 2360. Оп. 2. Д. 1026. Л. 44–45.

    (обратно)

    289

    Киселёв А. С. Указ. соч. С. 57

    (обратно)

    290

    С.З. и Р. 1932. № 84. Ст. 517.

    (обратно)

    291

    Фицпатрик Ш. Указ. соч. М., 2001. С. 147

    (обратно)

    292

    Стецковский Ю. И. История советских репрессий. Т.2. М., 1997. С. 225.

    (обратно)

    293

    ГАСО Ф. 2360 Оп. 1. Д.266. Л. 36.

    (обратно)

    294

    Герасимова И. «Семья кулацкой никогда не была…» // Край Смоленский. 1991 г. № 2. С. 42.

    (обратно)

    295

    Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы. Т.2. Ноябрь 1929 г. — декабрь 1930 г. М., 2000. С. 828.

    (обратно)

    296

    ГАСО. Ф. 2360. Оп. 1. Д. 34. Л. 170.

    (обратно)

    297

    Большевистский молодняк 1930 г. 2 марта.

    (обратно)

    298

    Там же. Д. 266 Л. 138.

    (обратно)

    299

    Там же. Л. 143.

    (обратно)

    300

    Там же. Л. 176–176 об.

    (обратно)

    301

    Трагедия советской деревни. Т. 3. Конец 1930–1933 гг. М., 2001. С. 95.

    (обратно)

    302

    Социальный портрет лишенца. (На материалах Урала.) Сборник документов. Екатеринбург. 1996. С.96.

    (обратно)

    303

    Федорова Н. А. Лишенцы 1920-х годов: советское сословие отверженных. // Журнал исследований социальной политики. 2007. Т. 5. № 4. С. 495..

    (обратно)

    304

    С.У. и Р. 1918. № 53. Ст. 597 Федорова Н. А. Лишенцы 1920-х годов: советское сословие отверженных. // Журнал исследований социальной политики. 2007.