Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат
    фото

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    СОВЕТСКО-ФИНСКИЙ ПЛЕН 1939-1944
    Д. Д. ФРОЛОВ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • К ЧИТАТEЛЮ
  • ГЛАВА 1 ИСТОРИОГРАФИЯ
  • ГЛАВА 2 ПРАВОВОЙ СТАТУС ВОЕННОПЛЕННЫХ
  •   СИСТЕМА УПВИ НКВД СССР В 1939–1953 ГОДАХ
  • ГЛАВА 3 СОДЕРЖАНИЕ ВОЕННОПЛЕННЫХ
  • ГЛАВА 4 МЕДИЦИНСКОЕ ОБСЛУЖИВАНИЕ И СМЕРТНОСТЬ ВОЕННОПЛЕННЫХ
  • ГЛАВА 5 ОРГАНИЗАЦИЯ И ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ТРУДА ПОПАВШИХ В ПЛЕН
  • ГЛАВА 6 ВОЙНЫ 1939–1944 ГОДОВ И ОТНОШЕНИЕ К НИМ ГРАЖДАНСКОГО НАСЕЛЕНИЯ СССР И ФИНЛЯНДИИ
  • ГЛАВА 7 ВОЗМОЖНОСТИ РЕАЛИЗАЦИИ ДУХОВНЫХ ПОТРЕБНОСТЕЙ И ИДЕОЛОГИЧЕСКАЯ РАБОТА В ЛАГЕРЯХ
  • ГЛАВА 8 ПУТЬ ДОМОЙ
  • ЗАКЛЮЧЕНИЕ

    К ЧИТАТEЛЮ

    Почти вся история человечества — это история войн. Войн разных — больших и малых, справедливых и нет. Но военная история — это не только история дипломатических отношений и боевых операций, побед и поражений, полководцев и героев. Это еще и история военного плена.

    Плен — неизбежный и постоянный спутник любой войны. Все государства, ведущие боевые действия, рано или поздно, в большей или меньшей степени, сталкиваются с проблемой захвата, содержания и возвращения военнопленных. Не было исключением и советское государство. За время своего существования СССР два раза вел войны со своим северным соседом — Финляндией. Можно много спорить, кто победил в них, — у каждой из сторон своя правда. Для нас важно одно: В ходе этих вооруженных конфликтов обе страны захватывали военнопленных.

    Готовя эту книгу, я столкнулся с некоторыми трудностями в определении терминологии. Дело заключается в том, что «Зимняя война» (Talvisota) и «война Продолжение» (Jatkosota) — термины, принятые в Финляндии. В советской и российской историографии эти вооруженные конфликты называются «советско-финляндская война 1939–1940 гг.» и, в очень редких случаях, «советско-финляндская война 1941–1944 гг.». Вторую кампанию вообще не принято выделять в отдельную войну. В России ее рассматривают только в контексте Великой Отечественной войны 1941–1945 годов. Я использую оба этих термина — и финский и российский — и когда говорю о Великой Отечественной войне, то подразумеваю лишь более широкие временные рамки и круг участников этого вооруженного конфликта.

    В своей книге я уделил достаточно много места вопросам, связанным с процессом формирования правовых основ обращения с военнопленными в Советском Союзе н период 30-40-х годов. Несмотря на то что в рассматриваемый период СССР являлся тоталитарным партийно-бюрократическим государством, в котором партия имела безграничную власть, было бы неверно безоговорочно принимать тезис о том, что нормы международного нрава не действовали на его территории. Особенность того времени заключалась в следующем: нормы права, разработанные мировым сообществом в отношении военнопленных, были «адаптированы» к нормам советского права, что на практике означало не столько юридические, сколько идеологические отличия в содержании иностранных военнопленных на территории СССР. Примером тому может быть идея предоставления политических прав военнопленным из числа рабочего класса и трудового крестьянства, что фактически ставило данную группу в привилегированное положение по сравнению с остальными пленными. То есть переводило их, следуя терминологии того времени, в разряд «социально близких элементов» из числа военнопленных.

    Я преднамеренно уделил достаточно много внимания вопросам создания, работы и эволюционирования Управления по делам военнопленных и интернированных (УПВИ) НКВД СССР в интересующий нас период — с 1939 по 1944 год. Не остановиться на этом важном вопросе советской истории было бы серьезной ошибкой, так как УПВИ НКВД СССР являлось главной организацией, отвечающей за прием, содержание и трудовое использование всех военнопленных, захваченных частями Красной Армии и находящихся как на территории СССР, так и за его пределами. Кроме того, этот орган НКВД отвечал и за фильтрационные проверки советских граждан — бывших пленных, вышедших из окружения бойцов и командиров Рабоче-крестьянской Красной Армии (РККА), а также гражданских лиц, репатриированных на родину. То есть УПВИ НКВД СССР было той организацией, от которой зависели судьбы миллионов людей. Кроме того, специально для УПВИ разработали целый ряд нормативно-правовых документов, регулирующих все стороны взаимоотношения советского государства с пленными. СССР был фактически единственной страной в мире, где на основе международных конвенций было создано собственное национальное законодательство в отношении военнопленных.

    Надеюсь, эта книга пригодится для осмысления всего круга вопросов, связанных с пленением человека, выработки объективной и, главное, справедливой оценки действий и поступков властей и военнопленных в военные годы и годы налаживания мирных отношений между Финляндией и СССР.

    ПО ОБЕ СТОРОНЫ КОЛЮЧЕЙ ПРОВОЛОКИ

    Исторические события Зимней войны 1939 года и войны продолжения 1941–1944 годов по времени удалены от нас более чем на 60 лет. Казалось бы, срок вполне достаточный для того, чтобы собрать о них достоверную и полную как в количественном, так и качественном аспектах информацию, получить и не спеша проанализировать все соответствующие официальные документы и на этой основе представить верную картину произошедшего, адекватно описать исторические действия государственных органов, руководителей государств и рядовых граждан.

    Однако уже первое знакомство с имеющимися материалами показало, что до сих пор мы не обладаем полными знаниями о действиях государственных органов, отвечающих за решение проблемы военнопленных, или имеем довольно поверхностное представление о многих произошедших тогда событиях на фронте и в тылу, в местах размещения военнопленных, о конкретных поступках конкретных участников исторического действия.

    Мы, например, сегодня не знаем даже точного количества военнопленных. Официальные данные об этом очень противоречивы. В российской и зарубежной историографии также нет однозначного ответа на этот вопрос. Государственные органы СССР заявляют о том, что во время Зимней войны в плен попали от 858 до 1100 финских военнослужащих, из которых 20 человек отказались возвращаться в Финляндию после окончания боевых действий. Нет единства по этому вопросу и у исследователей проблемы военного плена. Цифра военнослужащих финской армии, попавших в советский плен остается спорной. Т. Алава, Р. Хилтунен и А. Юутилайнен пишут о 825 военнопленных. Такую же цифру приводит С. Раткин. Другие данные приводят Р. Э. и Т. Н. Дюпуи — они говорят о 847 пленных. Эту же цифру приводит профессор О. Маннинен в книге «Зимняя война 1939–1940». Правда, в другой своей работе профессор О. Маннинен отмечает, что в плен попали 1100 финнов. В. Галицкий пишет о 876 военнопленных финской армии.

    Однако, на основании обнаруженных мной в российских и финских архивах документах, я считаю, что в лагерях и госпиталях Советского Союза в 1939–1940 годах находились, по крайней мере, 883 финских военнопленных. Такое расхождение в цифрах можно, по-видимому, объяснить тем, что одни авторы учитывали количество всех финнов — и военнопленных, и интернированных, попавших в лагеря нквд. Другие учитывали лишь пленных, возвращенных в Финляндию после Зимней войны. Никто, кроме В. Галицкого, не включал в списки военнопленных, умерших на территории СССР. Однако и цифры В. Галицкого не совсем точные. Он говорит о 13 умерших, в то время как, опираясь на полученные мной данные, я считаю, что на территории Советского Союза во время Зимней войны умерло 16 финских пленных[1].

    Потери Красной Армии во время Зимней войны были несравнимо больше, но ситуация с пленными также недостаточно прояснена. По официальным данным, за 105 дней этой войны Рабоче-крестьянская Красная Армия потеряла свыше 39 тысяч солдат и офицеров пропавшими без вести. Естественно, среди них были и те, кто оказался в плену. По последним данным, в плен попали от 5546 до 6116 человек[2].

    Итак, расхождения в цифрах довольно существенные. Но нам необходимо знать, какими масштабами измеряется исследуемое нами историческое явление. Ведь мы должны учитывать, что за каждой цифрой скрывается личная трагедия, горькая судьба конкретного человека. Плен — это не приятная во всех отношениях экскурсия по гостеприимной стране в период ее мирного процветания.

    Официальная статистика о военнопленных периода войны Продолжения еще более противоречива. Цифры количества финских военнопленных колеблются от 2377 до 3402 человек, а советских — от 64 188 до 72 000 человек Точных данных о количестве советских военнопленных в российской историографии нет. Более того, российские исследователи практически не разрабатывали эту тему в своих работах, а лишь использовали ссылки на финские источники.

    Не точны наши знания и о количестве не вернувшихся на родину финских военнопленных. Полагаю, историки оперируют в данном случае неполными данными. Хотя бы уже потому, что в нашем распоряжении имеются сведения, по крайней мере, о нескольких десятках финских военнопленных, числящихся без вести пропавшими, не возвратившихся на родину, дата смерти и место захоронения которых не установлены, но которых видели в лагерях для военнопленных.

    Вряд ли с достаточной уверенностью мы можем считать окончательными эти цифры. Но выявить подлинную численность сложно. В частности, потому, что в первую военную зиму войны 1941–1944 годов в период большой неразберихи, часто непродуманных действий среди финских, впрочем как и советских, военнопленных была большая смертность.

    Но все вышесказанное не означает, что история военнопленных этих войн еще не написана или, если отчасти написана, не соответствует подлинному развитию событий реального исторического процесса. Нет, судя по имеющейся историографии, она написана в отдельных моментах относительно полно и ей можно доверять.

    Однако прошлое, историю в наши ДНИ продолжают переписывать. Особенно интенсивно — в современной России. И переписывают здесь так быстро и радикально, что историческая память живущего поколения не успевает перестроиться и часто крайне негативно относится к новому облику истории.

    Например, в течение более 50 лет после окончания советско-финляндской войны 1939–1940 годов в советской литературе вина за начало этого вооруженного конфликта возводилась «на белофинское реакционное правительство». В предисловии же от издательства к мемуарам маршала Карла Маннергейма, опубликованным в России в 2000 году, СССР в этой войне характеризуется как агрессор, против которого воевал прославленный маршал, то есть вина переносится на Советский Союз[3]. Читатель, воспитанный на иной литературе, иной трактовке событий, разумеется, остается в недоумении.

    Но процесс обрезания истлевшей бахромы старой истории неизбежен. А значит, видимо, имеет определенное право на существование и предложенная в настоящей работе интерпретация исторических событий и явлений, а также толкование документов и исторических источников, которые я использовал.

    В заключение нужно указать на еще один аспект актуальности исторического исследования проблемы военнопленных Зимней войны и войны Продолжения.

    Исторические исследования деятельности государств и народов, общества и человека открывают для ныне живущих людей возможность извлечь урок на будущее. Историки своими исследованиями дают шанс человеку увидеть ошибки, учесть их в своей деятельности, безболезненно для себя учиться на ошибках прошлого. Это не окончательная преграда на пути глупости, но уже немало.

    Далее. Полагаю, никто сегодня не заявит, что проблема советско-финских военнопленных решалась в 1939–1953 годах везде и во всем так, как надо. Но если проблема решалась не совсем так, как надо, то как и как надо? Нам нужно знать, как конкретно она решалась, не ради простого любопытства, ведь актуальность проблемы военнопленных и сегодня не теряет своей остроты. Небольшие вооруженные конфликты и крупные боевые действия ведутся сегодня во многих регионах мира и, судя по развитию исторического процесса, будут, к сожалению, еще долго идти. И одной из жертв ведущихся войн являются военнопленные.

    Если мы не можем предотвратить бесконечный процесс войн, то можем ли мы хоть что-нибудь сделать для облегчения участи попавших в плен? Если мы хотим это сделать, нам следует опираться на соответствующий исторический опыт и обладать соответствующими историческими знаниями.

    ГЛАВА 1 ИСТОРИОГРАФИЯ

    Несмотря на обилие литературы о Зимней войне и войне Продолжения, тема военнопленных до сих пор остается недостаточно изученной. В СССР в 40-60-е годы при создании официальной летописи Второй мировой войны и ее составных частей — Советско-финляндской войны 1939–1940 годов и Великой Отечественной войны 1941–1945 годов основной упор делался на сбор и включение в научный оборот прежде всего исторических сведений и материалов, раскрывающих «удачные» военные подвиги солдат, генералов и офицеров, описывающих военные операции, закончившиеся для советской армии победами, и крайне скупо описывались неудачи Красной Армии в 1939–1942 годах, то есть во время Зимней кампании и на начальном этапе Великой Отечественной войны. И не в последнюю очередь такая избирательность при выборе задач и направлений исторического исследования объяснял ась тем, что именно в это время огромная масса советских солдат и офицеров оказалась на приемных пунктах военнопленных и в концентрационных лагерях, а иностранных пленных было мизерное количество.

    Советские историки-идеологи в первые годы после окончания Великой Отечественной войны навязывали советской исторической науке тезис, согласно которому «политически неграмотно» поднимать тему советских и финских военнопленных. Ибо в соответствии со сталинской концепцией справедливой войны, которую ведет социалистическое государство против буржуазного окружения, бойцы и командиры Красной Армии не должны сдаваться в плен. Плен есть предательство, и все советские военнопленные априори считались изменниками Родины. А историю изменников не нужно исследовать, описывать и изучать. Ее нужно забыть. В крайнем случае, можно оставить в исторической памяти советского народа отдельные эпизоды героизма советского солдата даже в условиях плена. Например, подвиг генерала Д. М. Карбышева. Описание же иностранных, в том числе и финских, военнопленных в подобных изданиях сводилось к тому, что они при первых выстрелах сдавались в плен, опасаясь за свою жизнь. Подобная трактовка событий явно была направлена на то, чтобы продемонстрировать слабость духа финской армии. Это было нужно советским властям для того, чтобы, «опираясь на факты», противопоставить «нежелание рядовых финских военнослужащих воевать за непонятные им цели» самоотверженной стойкости советских воинов и партизан, сознательно сражавшихся до последнего патрона и предпочитавших смерть позору плена.

    Поэтому в 40-60-с годы в СССР издавалась в большом количестве лишь публицистическая героико-патриотическая литература о советско-финляндской войне. В таких книгах, разумеется, содержались отдельные исторические сведения. Но они выдергивались из общего исторического контекста осуществленных военных операций, однобоко освещали ход подготовки к войне, действия противников в тылу, с идеологических позиций «превосходства социализма» характеризовали и описывали сам ход военной истории Севера Европы, исторические события и явления, относящиеся к сфере развития межгосударственных отношений СССР и Финляндии.

    По мере того как трагические события Великой Отечественной войны по времени все больше отодвигались в историческое прошлое, в СССР в 60-70-е годы начинают издаваться мемуары советских военачальников и рядовых участников Зимней войны и войны Продолжения. Эти материалы позволяют выявить общий исторический фон, на котором решались проблемы военнопленных.

    Некоторым дополнением к этой литературе являются книги о партизанском движении в СССР и воспоминания бывших советских партизан. В такого рода изданиях иногда идет речь и о военнопленных. Меня в первую очередь интересовали издания, связанные с ходом боевых действий на Карельском фронте, то есть там, где действовали вооруженные силы Финляндии. Конечно, многие из этих книг не дают полную, правдивую картину партизанской войны в Карелии, поскольку описывали ее с точки зрения официальной советской идеологии. Но, как и в предыдущих случаях, нельзя игнорировать имеющиеся документы или своеобразные, часто, конечно, субъективные «свидетельские показания» людей, поскольку какие-то ниточки, точки для последующих поисков можно найти и здесь.

    При этом, обращаясь к изданиям о советском партизанском движении и военной историографии СССР этого периода в целом, при интерпретации проблемы финских военнопленных, необходимо всегда учитывать следующее обстоятельство. Советские военачальники и политики, историки, издательские работники, рецензировавшие книги по данной проблематике, не считали войну Продолжение самостоятельной войной и описывали ее лишь в контексте Великой Отечественной войны Советского Союза против фашистской Германии и ее союзников.

    Определенный всплеск внимания к проблеме военнопленных, казалось, должен был начаться в историографии середины 80-х годов в связи с широким празднованием в 1985 году в СССР 40-й годовщины победы над фашистской Германией. Перелистывая страницы истории советской жизни того периода, мы видим, что интерес историков к разнообразным событиям и явлениям Великой Отечественной войны не только не угас, но и значительно вырос. Это, в частности, заметно отразилось в росте публикаций на эту тему. Но по-прежнему превалировало пренебрежительное отношение к военнопленным, практически во всех работах эта проблема лишь упоминались. Она не исследовалась за пределами констатации отдельных фактов и цифр. Даже не было упоминаний о финских и советских военнопленных Зимней войны и войны Продолжения. В историографии новой России после того, как в 1989 году исполнилось 50 лет с начала Зимней войны, началось, наконец, какое-то реальное осмысление проблемы военнопленных. Вполне естественно, что советских исследователей в первую очередь интересовала судьба русских военнопленных. В 1990 году в научно-популярной серии «Защита отечества» выходит книга доктора исторических наук М. И. Семиряги «Советско-финляндская война. К 50-летию окончания»[4]. переведенная на английский и финский языки. В ней впервые развернуто затрагивается тема советских военнопленных во время этой войны.

    В начале 90-х годов в «Военно-историческом журнале» уже печатается целая серия статей, посвященных разным аспектам Зимней войны[5]. В эти годы все чаще поднимзется и проблема человека в военном плену. Заметным и чрезвычайно отрадным явлением стал проведенный в 1995 году «круглый стол» российских и финских историков, посвященный Зимней войне. Материалы этого «круглого стола» были опубликованы в 12-м номере журнала «Родина».

    В числе прочих в этом журнале была опубликована статья Л. Носыревой и Т. Назаровой «Пойдем на Голгофу, мой брат…», посвященная советским военнопленным в Финляндии в 1939–1940 годах. По сути, это первая действительно серьезная статья, дающая правдивое представление о пребывании советских солдат и офицеров в лагерях для пленных на территории Финляндии и об их дальнейшей судьбе в Советском Союзе. Однако одно обстоятельство вводит читателя в заблуждение. В статью, посвященную пленным Зимней войны, почему-то включена фотография учетного дела военнопленного прапорщика Унто Хуттонена (Huttonen Unto Antero), который попал в плен 15 июля 1941 года и был возвращен в Финляндию 22 ноября 1944 года. Эта фотография датирована 1942 годом. Кроме того, в статье используется карта расположения лагерей УПВИ НКВД СССР периода войны Продолжения, а также таблица, в которой представлены данные о смертности финнов в лагерях и госпиталях в 1941–1944 годах. Впрочем, это отнюдь не умаляет достоинств данной работы, напротив, значительно углубляет наши знания о местах содержания финских военнопленных в 1941–1944 годах. Стоит отметить, что часть этой статьи была включена потом в сборник «Зимняя война 1939–1940»[6]. Эта книга один из первых совместных трудов российских и финских историков о советско-финляндской войне 1939–1940 годов. Коллектив авторов под редакцией О. Ржешевского и О. Вехвиляйнена на основе ранее неизвестных документов освещают предысторию возникновения этого конфликта, его ход, внутреннее и международное положение обеих стран, рассматривают итоги войны и ее влияние на расстановку сил в Европе на первом этапе Второй мировой войны. Особой ценностью этой книги является то, что в ней представлены различные точки зрения, и финская и российская, на многие вопросы. В статье известного финского историка профессора О. Маннинена некоторое внимание уделяется и проблеме военнопленных.

    Существенный вклад в исследование рассматриваемой нами проблемы внес доктор юридических наук, профессор, член-корреспондент Академии военных наук капитан 1-го ранга В. Галицкий в монографии «Финские военнопленные в лагерях НКВД»[7], изданной в 1997 году в Москве. Это фактически первая российская развернутая научная работа именно о финских военнопленных. Автор приводит ранее неизвестные сведения об их пребывании в лагерях НКВД на территории Советского Союза.

    Однако, к большому сожалению, Галицкий использовал только российские документы. Есть и другой недостаток Исходя из собственных разработок, я считаю, что некоторые выводы исследователя не всегда соответствуют действительности. В частности, нужно отметить значительные расхождения между приведенными в монографии данными о количестве умерших финских военнопленных на территории СССР и данными других источников. Кроме того, спорными кажутся утверждения В. Галицкого об активном участии финских военнопленных в антифашистской работе по идейно-политическим мотивам. По моему мнению, большинство финнов, равно как и пленных других национальностей, находившихся в лагерях для военнопленных, принимали участие в антифашистской работе прежде всего из-за возможности получить дополнительное питание.

    Несмотря на некоторые неточности, книга В. Галицкого дает возможность историкам советско-финских отношений и исследователям, занимающимся проблемой военнопленных, восстановить отдельные фрагменты исторической картины происходивших событий.

    К сожалению, в последние годы в российской исторической литературе появились издания сомнительного качества. В них с претензией на сенсационность новые историки-идеологи «открывали глаза» российским читателям на различные малоизученные аспекты Зимней войны путем простой замены прежних идеологических знаков на противоположные. Такие «исследователи» искажают историю событий, поскольку игнорируют их непосредственные взаимопереплетающиеся связи, вырывают их из временной последовательности. Они схематично, на основе своих личных вкусов и целей трактуют исторические события, выпячивая крайне тенденциозные высказывания и воспоминания отдельных участников войны, воевавших против СССР. Порой дело доходит даже до подтасовки отдельных фактов, для того чтобы подтвердить сомнительные теории, навязываемые этими авторами исторической науке.

    Так, например, в сборнике материалов международной конференции «105 дней «Зимней войны». К шестидесятилетию советско-финляндской войны 1939–1940 гг., проходившей в марте 2000 года в поселке Ялкала и городе Зеленогорске, представлена статья кандидата военных наук С. Ирютина. Он утверждает, что в Финляндии в 1939–1940 годах умерло 13 тысяч советских военнопленных. Однако не указывает, какими источниками он пользовался при введении в научный оборот этих сенсационных и крайне сомнительных данных.

    В связи с этим замечу, что, по официальным финским данным, с которыми согласны и российские историки, во время советско-финляндской войны в плену умерли 113[8] военнослужащих Красной Армии[9]. Кроме того, автор приводит данные о том, что во время Зимней (!) войны для пополнения продовольственного пайка в лагерях финские военнопленные «привлекались к сбору ягод, грибов, хвои и т. д.»[10] Утверждение господина Ирютина о том, что «труд стал средством выживания», применительно к Зимней войне не выдерживает критики, так как, в отличие от войны Продолжения, во время советско-финляндской войны 1939–1940 годов труд финнов не получил широкого распространения. Финские военнопленные были заняты в основном на работах по обслуживанию лагеря — в сапожной, столярной и т. п. мастерских. Более того, УПВИ НКВД СССР из-за малочисленности финских пленных вообще считало нецелесообразным использовать их на работах вне лагеря. Ситуация изменилась в 1941 году, когда труд действительно стал «средством выживания», так как за выполнение и перевыполнение производственных норм военнопленным увеличивали паек.

    В подобных публикациях авторы активно муссируют различные слухи и домыслы, подаваемые как исторические гипотезы или открытия, что существенно усложняет работу историков. Приходится такие «прогрессивные, прорывные исследования» подвергать критическому разбору, выявляя недобросовестность подхода к историческим источникам и фактам, то есть, по большому счету, впустую тратить время и силы при развитии исторических исследований.

    Заканчивая краткое знакомство с советской и российской историографией, можно отметить еще несколько работ о проблеме коллаборационизма[11]. В последнее время появилось значительное количество публикаций о подразделениях вермахта, сформированных из бывших граждан СССР. Гораздо меньше известно в России об участии советских граждан в воинских формированиях в составе финской армии. В связи с этим необходимо отметить статью петербургского исследователя В. Мусаева «Советские граждане на службе в финской армии в годы Второй мировой войны»[12]. Автор подробно рассматривает вопросы формирования национальных воинских подразделений и о сотрудничестве советских граждан с финнами в период 1939–1940 годов. К сожалению, статья написана на основе финских книг и публикаций, без привлечения российских архивов.

    В продолжение темы коллаборационизма необходимо упомянуть статьи петербургского историка К. Александрова «Вызов режиму (К вопросу об антисоветских настроениях в частях действующей армии в период советско-финляндской войны 1939–1940 гг.)»[13] и «Сбои в «системе активной несвободы»»[14]. Автор высказывает мнение, что, в отличие от европейского коллаборационизма, в наибольшей степени спровоцированного определенными общественно-политическими симпатиями непосредственно к социально-экономической или политической доктрине фашизма, разносторонняя поддержка, оказанная противнику гражданами Советского Союза, обусловливалась беспрецедентными внутренними пороками сталинского общества. Поэтому автор рассматривает данный процесс в качестве самостоятельного, стихийного протеста части общества против внутренней террористической политики советского государства, усугублённой режимом личной власти И. В. Сталина. Определенную устойчивость и динамичность антисталинскому протесту, по мнению К. Александрова, придавало деятельное существование белой эмиграции, в особенности ее военной части, готовой возобновить вооруженную борьбу при первой же благоприятной возможности.

    Надо упомянуть еще ряд книг и статей, несущих необходимую для сравнения информацию. Речь идет о работах, посвященных вопросам принудительного труда советских граждан и военнопленных в Третьем рейхе и об их зачастую принудительной репатриации после войны. Например, книги российского исследователя доктора географических наук П. Поляна: «Жертвы двух диктатур. Остарбайтеры и военнопленные в третьем рейхе»[15], изданная в 1996 году, и «Жертвы двух диктатур. Жизнь, труд, унижение и смерть советских военнопленных на чужбине и на родине»[16], вышедшая в 2002 году. Несмотря на то что последняя книга является вторым изданием работы 1996 года, речь фактически идет о двух разных книгах. Изменения, внесенные автором в текст по сравнению с первым изданием, достаточно существенны. Главы были переработаны и дополнены новыми выводами на основе ставших доступными архивных документов. В сущности, обе книги в российской историографии являются первыми монографиями обобщающего характера, посвященными советским военнопленным и гражданским рабочим («остарбайтерам»), угнанным в Германию и репатриируемым из нее после войны в СССР. Автор также уделяет внимание и вопросам пребывания финских военнопленных на территории Советского Союза. Однако цифры, которые он приводит, говоря о количестве финских пленных во время Зимней войны, вызывают, по крайней мере, большое недоумение. Автор отмечает, что в результате советско-финляндского вооруженного конфликта 1939–1940 годов «в советский плен попало практически столько же — 3,4 тыс. — финских военнослужащих, что и в 1941–1944 гг.»[17]. При этом уважаемый коллега не объясняет, откуда появилась эта цифра. Более того, ни в одном известном мне финском, советском, российском или другом источнике таких данных нет. Сложно даже предположить, на основании каких архивных материалов автор приходит к такому выводу.

    Однако, несмотря на этот недостаток, книги П. Поляна представляют несомненный интерес для исследователей проблемы военного плена. Данные работы написаны на основе большого массива ранее неизвестных или малоизвестных как российских, так и немецких архивных и печатных источников. Их введение в научный оборот — несомненная заслуга П. Поляна, так как они позволяют сравнивать условия жизни военнопленных, интернированных и их пути возвращения на родину после Второй мировой войны.

    Есть еще одна тематическая группа литературы. В последнее десятилетие в российской историографии появилось много сборников, в которых публикуются документы, касающиеся деятельности партийных и комсомольских организаций СССР, политических органов Красной Армии и флота, а также посвященных деятельности НКВД СССР. Данные публикации содержат чрезвычайно важные сведения о подоплеке того времени, о внутреннем положении в СССР в период Зимней войны и войны Продолжения.

    Вполне естественно, что все эти публикации имеют свою специфику, так как основаны на различных источниках. Документы партийных и комсомольских органов СССР — это материалы, протоколы, письма партийных и комсомольских организаций, которые, с одной стороны подчеркивают лояльные настроения населения. Но с другой стороны, именно в протоколах заседаний райкомов ВКП (б) и ВЛКСМ можно найти информацию об изменении настроений самих членов партии и комсомольцев. В зависимости от ситуации на фронте происходили изменения в количественном составе партийных и комсомольских организаций. Особенно явно это проявилось В годы войны Продолжения 1941–1944 годов. Нас, в первую очередь, интересует Карелия, Ленинград и Ленинградская область. Выбор этих районов обусловлен, прежде всего, близостью к театру боевых действий.

    В документах партийных органов прсдставлсна динамика численного состава партийных и комсомольских организаций. Кроме того, в этих материалах содержится и информация о настроениях среди представителей низшего и среднего звена партийных и комсомольских органов.

    Документы политических органов Красной Армии передают наиболее полную картину моралыю-политического состояния в частях Красной Армии, РККФ (Рабоче-крестьянском Красном Флоте) и в 1941–1944 годах в партизанских отрядах. Нередко в докладные записки входили данные и материалы судов u военных трибуналов, в которых приводятся статистические данные о привлечении к уголовной ответственности военнослужащих и гражданских лиц.

    Характерной особенностью материалов политичсских органов является то обстоятельство, что только после исключения обвиняемого из членов партии или комсомола его привлекали к уголовной ответственности. Соответственно документы партийных и комсомольских органов позволяют наиболее полно осветить изменения настроений членов ВКП (б) и ВЛКСМ.

    Чрезвычайно важная информация представлена в публикациях, касающихся деятельности органов НКВД СССР и особенно его районных отделов. Их отличительной чертой является то, что здесь наиболее широко представлены материалы, отражающие негативные настроения населения СССР. Органам государственной безопасности всегда отводилось важное место в борьбе с проявлениями всякого рода инакомыслия. На них возлагалась основная роль в сборе и обработке оперативной информации о настроениях населения страны. Существовавшая широкая сеть информаторов и осведомителей позволяла органам государственной безопасности установить практически тотальное наблюдение за всеми социальными слоями советского общества — рабочими, колхозниками, интеллигенцией. Представители органов НКВД следили за морально-политическими настроениями не только взрослых, но также и школьников.

    Информация органов НКВД интересна еще и тем, что в ней достаточно точно отражается реальное отношение населения Советского Союза к тем или иным событиям. Кстати, политорганы СССР интересовались откликами граждан на происходящее в стране и настоятельно требовали от низовых органов НКВД предоставлять им информацию о политико-моральных настроениях населения. Спецсообщения районных отделов НКВД являются ценным источником информации, так как информаторы органов государственной безопасности охватывали все слои населения СССР. В связи с этим именно в документах НКВД приводится огромное количество детальных и подробных высказываний людей самых разнообразных профессий — от академика до домохозяйки[18].

    В финской исторической литературе, как и в советской, за 50 лет после военных событий отводилось немного места проблеме военнопленных. В Финляндии при описании советско-финляндских войн 1939–1944 годов внимание в основном сосредоточивалось на внутри— и внешнеполитических аспектах военных событий, на ходе развития боевых действий.

    Правда, есть заметные различия в историографии двух стран. В Финляндии почти во всех книгах с военной проблематикой все же в той или иной мере затрагиваются вопросы, связанные с пребыванием советских военнопленных в лагерях на территории Финляндии или финнов на территории СССР[19]. Но, к сожалению, большинство авторов останавливается на поверхности отдельных исторических фактов, не исследует проблему глубже, выявляя причинно-следственные связи событий, не раскрывает полную историческую картину. Поэтому я остановлюсь только на тех работах, которые непосредственно связаны с проблемой военного плена.

    Принципиальное отличие финской историографии от советской и российской заключается в обилии мемуарной литературы по проблеме финских военнопленных. А объединяет их то, что и в СССР, и в Финляндии почти нет аналитических публикаций. В связи с этим я считаю, что всю финску. ю историографию можно разделить на три большие группы: а) научная, б) историко-публицистическая и в) мемуарная литература о финских военнопленных в СССР в 1939–1944 годах.

    Помимо журнальных и газетных статей о финских и советских военнопленных периода Зимней войны, имевших несколько тенденциозный характер, книги на эту тему не издавались на протяжении нескольких десятилетий. Определенный прорыв начался в конце 80-х годов в связи с 50-летием начала Зимней войны. В 1990 году выходит книга «105 дней»[20], посвященная боевым действиям в северной части Финляндии. В ней, в числе прочих, опубликованы две статьи о советских военнопленных и о финских в СССР, написанные Райли Кауппила[21]. В них автор описывает режим содержания, продовольственное обеспечение советских пленных в лагере для военнопленных в Пелсо и финнов в Грязовецком лагере НКВД

    Более обстоятельно, с привлечением российских и финских архивов, описывается ситуация с советскими и финскими военнослужащими в книге о Зимней войне под редакцией Й. Лескинена и А. Юутилайнена, вышедшей в 1999 году[22]. В этом сборнике опубликованы статьи лиценциата философии, финского исследователя Тимо Малми и российского исследователя, сотрудника Российского государственного военного архива Людмилы Носыревой о финских военнопленных в СССР, в том числе о структуре и деятельности УПВИ НКВД СССР во время этой войны, о пропагандистско-агитационной работе среди финнов в Грязовецком лагере. В статье известного финского историка, профессора Охто Маннинена описывается пребывание русских пленных на территории Финляндии[23].

    Надо отметить, по крайней мере, еще одну работу, посвященную советским военнопленным в Финляндии во время войны Продолжения. В 2000 году на кафедре финской и скандинавской истории исторического факультета университета г. Хельсинки Пиркка Миккола защитил дипломную работу по теме «Жизнь и смерть военнопленных. Причины высокой смертности советских военнопленных во время войны Продолжения»[24]. В ней он рассматривает проблемы, связанные с высокой смертностью пленных в Финляндии в 1941–1944 годах на примере лагеря для военнопленных № 9. Автор отмечает, что в Финляндии во время войны Продолжения умерли почти 30 % советских пленных. Анализируя различные документы, Миккола приходит к выводу, что основной причиной смертности был голод.

    Первая книга бывшего финского военнопленного периода Зимней войны вышла уже в 1941 году. Таддеус Сарримо опубликовал воспоминания о своем пребывании в Грязовецком лагере УПВ НКВД СССР[25]. Таддеус Сарримо девятнадцатилетним юношей в конце февраля 1940 года попал плен. Немного зная русский язык, он недолгое время был переводчиком в Грязовецком лагере УПВИ НКВД СССР Вернулся в Финляндию во время обмена военнопленными 20 апреля 1940 года. Осужден в Финляндии к четырем месяцам заключения за то, что работал переводчиком.

    В последние десятилетия в Финляндии вышло несколько книг-воспоминаний бывших финских военнопленных. К сожалению, из памяти авторов по прошествии многих лет стерлись некоторые обстоятельства пребывания в плену. Проявляется также и свойственная мемуарному жанру некоторая современная тенденциозность в освещении событий. Но все же эти воспоминания помогают исследователям восстановить некоторые неясные, однако чрезвычайно важные детали общей картины военного плена, те, которые нельзя восстановить по официальным источникам и сохраненным архивным материалам[26].

    Немаловажная роль в изучении проблемы военнопленных принадлежит Ассоциации военнопленных (Sotavangit r.y.), основанной в 1969 году и объединившей в своих рядах бывших финских пленных. Под эгидой этой организации проводились исследования об их пребывании в СССР. В 1989 году в издательстве «Гуммерус» вышла книга Теуво Алавы, Рейно Хилтунена и Антти Юутилайнена «Muistatko… Sotavangit r.y. 1969–1989» (Ты помнишь… Ассоциация военнопленных 1969–1989)[27], посвященная деятельности Ассоциации. В книге затрагивались вопросы, связанные с пребыванием финнов в плену, их возвращением на родину, а также их медицинским обследованиям по прибытии в Финляндию.

    В финской историографии уделяется определенное внимание так называемым воинским формированиям из военнопленных[28], но приводимые по этому поводу данные часто противоречат действительно верным историческим фактам. Нужно иметь в виду, что в основном подобные формирования набирались из гражданского населения оккупированной части Карелии, в частности ингерманландцев и эстонцев[29].

    В 1987 году в Финляндии вышла книга Мауно Йокипии[30], В которой не исследуется проблема военнопленных, но показан исторический фон ее зарождения. Книга была переведена на русский язык в 1999 году под названием «Финляндия на пути к войне. Исследование о военном сотрудничестве Германии и Финляндии в 1940–1941 гг.[31] Несмотря на то что при переводе книга была сокращена, в ней довольно полно освещена проблема взаимоотношений нацистской Германии и Финляндии в межвоенный период, на этапе политического и военного сближения двух стран. Автор, используя обширный круг архивных источников, приходит к выводу о вполне сознательном вступлении Финляндии в войну. Книга помогает разобраться, в частности, в таком вопросе, как: была ли советско-финляндская война 1941–1944 годов продолжением Зимней войны или она являлась самостоятельной войной?

    Безусловно, необходимо учитывать и имеющуюся в распоряжении историков, изучающих проблемы военного плена, литературу более общего характера — например, исследования, касающиеся Главного управления лагерей (ГУЛАГ) НКВД СССР[32]. Это стоит сделать, в первую очередь, потому что именно ГУЛАГ фактически явился про образом создания лагерей для военнопленных, имевшим большой опыт содержания заключенных, а также «кузницей кадров» для Управления по делам военнопленных и интернированных. На этом вопросе я остановлюсь более подробно в своей книге. И хотя лагеря системы Главного управления лагерей НКВД СССР не являются предметом изучения в этой книге, но упомяну хотя бы работу английского историка Эдвина Томаса Бэкона Stalin's Forced Labour System in the Light of Archives (Сталинская система принудительного труда в свете архивов)[33]. Данное исследование интересно тем, что в нем прослеживается история создания, а также различные аспекты деятельности ГУЛАГа. Кроме того, в книге Бэкона приводятся статистические данные о количестве и национальном составе заключенных в интересующий нас период, то есть во время Зимней войны и войны Продолжения. К сожалению, приведенные в исследовании цифры о финнах не позволяют сделать точный подсчет числа военнопленных финской армии. Автор приводит данные о том, что в процентном соотношении к общему числу заключенных финны составляли от 0,2 % (в 1941 г.) до 0,3 % (в 1945 г.). А этот вопрос является достаточно интересным, так кaк некоторые финские пленные, осужденные за якобы «совершенные» ими преступления, содержались в 1940–1955 годах в лагерях Главного управления лагерей.

    Итак, мы видим, что на протяжении нескольких десятилетий финских и советских исследователей серьезно не интересовала проблема военнопленных. Интерес к этой проблематике по-настоящему возник лишь около 10–15 лет назад. С этого времени началось интенсивное накопление исторических фактов.

    Содержащаяся в историографии информация о советских и финских военнопленных пока довольно неполна и часто противоречива. Ее явно недостаточно для того, чтобы охватить это явление в целом и с необходимой научной строгостью выносить суждения об отдельных сторонах проблемы. Часто мы имели дело лишь с осколками исторической картины произошедших событий.

    Безусловно, важнейшие документы по тематике моей работы находятся в фондах Российского государственного военного архива (РГВА) (г. Москва). Созданный как Особый архив, он в начале 90-х годов был переименован в Центр хранения историко-документальных коллекций. В конце 1990-х его объединили с РГВА, передав ему название последнего. К сожалению, некоторая часть из его коллекции материалов еще не введена в научный оборот. Однако документы по истории создания и функционирования УПВИ НКВД СССР, а также материалы, так называемые «Истории» различных лагерей для военнопленных периода 1939–1945 годов — доступны для российских и зарубежных исследователей. Кроме того, значительный интерес представляют собой документы о содержании финских пленных в Грязовецком, Череповецком и других лагерях УПВИ. В фондах РГВА имеются этапные списки военнопленных финской армии, что позволяет установить судьбу некоторых финнов. Несомненный интерес представляет собой «Сводная строевая записка Грязовецкого лагеря НКВД военнопленных финской армии за период с 20/XII 39 по 22/V 40 г.», в которой приведены статистические данные о политической принадлежности, образовательном уровне финских пленных, а также ряд другой полезной и необходимой для исследователей информации. Нельзя обойти вниманием документы о советских военнопленных в Финляндии, например «Акты санитарного состояния военнопленных. Донесения о беседах с ними и сведения о количестве отобранных ценностей и документов финскими властями», которые хотя и не связаны напрямую с темой моего исследования, но все же дают необходимую для сравнения информацию и позволяют восполнить некоторые информационные лакуны.

    Другими не менее важными для написания данной работы материалами являются документы Государственного архива общественно-политических движений и формирований Карелии (ГАОПДФК) (г. Петрозаводск), созданного в 1991 году на базе бывшего партийного архива. В 2001 году ГАОПДФК был пере именован в Карельский государственный архив новейшей истории (КГАНИ). Но поскольку работа с фондами данного архива была завершена до изменения названия, в тексте книги ссылки даны на ГАОПДФК Основу архива составляют фонды партийных и комсомольских организаций республики (1917–1991 гг.). С 1996 года в архиве проделана большая работа по рассекречиванию документов. На открытое хранение переведено свыше 40 000 единиц хранения из фондов партийных органов и первичных партийных организаций за 1918–1991 годы, в том числе документы с грифом «Особая папка» за 1930–1956 годы по фондам Карельского обкома ВКП (б) и ЦК Компартии КФССР.

    Меня в первую очередь интересовали документы фонда «Подпольные партийные комитеты КП (б) КФССР», фондов Штаба партизанского движения на Карельском фронте, в которых содержатся сведения о действовавших в годы Великой Отечественной войны на оккупированной территории Карелии подпольных партийных организациях, партийно-комсомольских группах, партизанских отрядах. эти фонды содержат крайне важную информацию — например, документы оперативного и разведывательного отделов Штаба партизанского движения Карельского фронта за 1941–1944 годы. Кроме того, в ГАОПДФК мною было найдено значительное количество протоколов допросов финских военнопленных за 1941–1944 годы. Несомненный интерес представляют собой документы Особого сектора ЦК КП КФССР — «Оперативные сводки и политдонесения начальников и комиссаров пограничных войск НКВД Карело-Финского округа и охраны войскового тыла 7-й армии о боевых действиях и состоянии воинских частей, примерах героизма бойцов и командиров» и «Сводки разведотдела штаба Карельского фронта по агентурной обстановке в Финляндии и на временно оккупированной территории КФССР». Кроме того, ценную информацию предоставляют «Докладные записки, оперативные сводки и боевые донесения Штаба партизанского движения при военном совете Карельского фронта о состоянии и боевой деятельности партизанских отрядов и партизанских групп» и «Приказы Штаба партизанского движения по выходам партизанских отрядов на выполнение боевых заданий в тылу противника. Планы боевого использования отрядов и отзывы на них ШПД». В них, помимо прочей необходимой информации, содержатся данные о расстрелах партизанами финских военнопленных и гражданского населения Финляндии.

    Для создания наиболее полной картины пребывания финских военнопленных в СССР во время Зимней войны и войны продолжения я использовал документы партийных органов и органов НКВД Карелии: «Материалы особой папки. Олонецкий райком партии», «Спецсообщения Ребольского РО НКВД», «Докладная записка о настроениях населения Медвежьегорского района в связи с военными действиями в Финляндии и помощью, оказанной Красной Армией Народному Правительству Финляндской Демократической республики». В них нашли отражение изменения настроений гражданского населения республики в свете боевых действий с Финляндией.

    Необходимо упомянуть и другой партийный архив, документы которого я использовал, — бывший Центральный партийный архив Института марксизма-ленинизма — нынешний Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ) (Москва). В фондах этого архива находятся коллекции документов видных деятелей коммунистической партии Финляндии Т. Антикайнена и О. В. Куусинена. В первую очередь, наибольшую ценность для моего исследования представляет так называемая «Папка О. В. Куусинена». В ней содержатся протоколы допросов и интервью финских пленных, проведенных в Сестрорецком приемном пункте для военнопленных в 1940 году. Кроме того, в РГАСПИ находятся документы Центрального Штаба партизанского движения и Оперативные сводки за 1942–1944 годы, которые позволили мне закрыть некоторые информационные бреши в аналогичных документах Штаба партизанского движения Карельского фронта. Так, например, в ходе работы с материалами РГАСПИ я смог доподлинно установить судьбу некоторых финских военнопленных, расстрелянных партизанами в 1942 и 1944 годах Необходимо отметить документы фонда Центрального Комитета КПСС — Управления пропаганды и агитации за 1938–1948 годы. Данный массив материалов ценен при изучении вопросов «второго плана», позволяющих более глубоко осознать цели и задачи советской пропаганды в интересующий меня периоды.

    Ценная информация о пребывании финских военнопленных периода войны Продолжения была мной обнаружена в коллекции материалов Мемориального музея немецких антифашистов (ММНА) (г. Красногорск). Во время Великой Отечественной войны 1941–1945 годов здесь располагался Особый оперативно-пересыльный лагерь УПВИ НКВД СССР № 27, предназначенный для сбора и содержания военнопленных, захваченных в боях осенью и зимой 1941/42 года на всем протяжении от Баренцева до Черного моря. ММНА является одним из ведущих в России научно-исследовательских и информационных центров по проблемам Второй мировой войны. Его экспозицию составляют три раздела: Красногорский лагерь военнопленных УПВИ НКВД СССР № 27, Центральная антифашистская школа, антифашистское движение военнопленных — Национальный комитет «Свободная Германия» и «Союз немецких офицеров». Особое место занимает тема «плен В период Второй мировой и Великой Отечественной войн». Фондовая коллекция музея насчитывает более 35 тысяч единиц хранения, среди которых малоизвестные материалы и документы, газеты и иллюстрированные издания военного времени, коллекции фронтовых писем, предметы военного быта, вещи, принадлежащие некогда военнопленным, и многое другое.

    Информация о военнопленных, прошедших через лагерь № 27, хранится в специально созданной компьютерной программе. Кроме того, в ММНА находится большая коллекция фотографий финских пленных.

    Не менее важны для моей темы материалы Российского государственного архива Военно-морского флота (РГА ВМФ), Архива Красного Креста, Национального архива Республики Карелия, Архива Федеральной службы безопасности по Республике Карелия, Военно-медицинского архива (Санкт-Петербург). В их фондах также содержатся протоколы допросов финских военнопленных, учетные дела и учетные карточки, инструкции по допросу пленных, медицинские карты и истории болезней.

    Все описанные выше российские материалы я использовал в данной книге. Однако, несомненно, многие источники, позволяющие более полно раскрыть тему пребывания финских военнопленных в лагерях УПВИ НКВД СССР во время Зимней войны и войны Продолжения, еще не освоены и не открыты для историков. Естественно, нужно было найти еще какие-то замещающие материалы, которые, конечно, не позволяли полностью реализовать задачи моего исследования, но все же создавали возможность заглянуть за занавес секретности, скрывающий и сегодня некоторые существенные моменты жизни военнопленных.

    Не вызывает сомнения, что ограничиваться только российскими архивами при написании данной книги было бы большой ошибкой. В этом случае картина обстоятельств пленения, жизни и смерти, мотивов поведения и поступков многих финских военнопленных в советском плену была бы крайне однобокой. Со ответственно я опирался не только на российские, но и на финские архивы. Мне, по мере моих сил и возможностей, удалось совместить и сравнить не только советские, но и финские исторические материалы. Насколько мне хорошо это удалось сделать — судить читателям.

    Вне всякого сомнения, архивом № 1 является Военный архив — Sota-arkisto (SA) (г. Хельсинки). В его фондах собрано огромное количество материалов о периоде вооруженного противостояния между СССР и Финляндией в 1939–1944 годах. Помимо дневников боевых действий различных частей и подразделений финской армии, где есть некоторые упоминания о пропавших без вести, попавших в плен и перешедших на сторону неприятеля военнослужащих, в этом архиве находятся учетные карточки пропавших без вести и погибших солдат и офицеров финской армии (Kantakortit). Более того, в Sota-arkisto имеются протоколы допросов финских военнопленных, вернувшихся после окончания войны Продолжения в Финляндию. Данный массив документов сведен в 21 папку, где собраны все протоколы допросов финских офицеров и практически все протоколы допросов рядовых и сержантов финской армии, попавших в плен. Сопоставляя и сравнивая приведенную в них информацию с обнаруженными мною в российских архивах документами, я смог более полно описать картину пребывания финнов в лагерях УПВИ НКВД СССР.

    Материалы о военнопленных, а точнее, их фотографии, письма, обращения и т. п. встречаются в фондах отдела пропаганды. Это листовки, датируемые 1939–1944 годами. Кроме того, определенная информация о пребывании финнов в советском плену содержится в газетах «Kansan Mies за 1941–1942 годы и Sotilaan Aani» («Голос солдата») за 1941–1944 годы. Несмотря на тенденциозность информации — газеты были рассчитаны на распространение среди финских военнослужащих на фронте, — они представляют собой определенный интерес для исследователей, в том числе и с точки зрения ведения агитации.

    В качестве материалов «второго плана» я счел необходимым использовать документы о пребывании советских военнопленных в лагерях Финляндии и протоколы их допросов. Наличие подобной информации позволило сравнивать бытовые условия в плену, а также помогло мне установить обстоятельства пленения и дальнейшую судьбу некоторых финских пленных.

    Не менее ценные сведения о судьбе финских военнопленных и о системе поиска про павших без вести военнослужащих финской армии были обнаружены мной в архиве Министерства иностранных дел Финляндии — Ulkоаsiаiпmiпistеrion arkisto (UA). В этом архиве находятся составленные в разное время списки пропавших без вести граждан Финляндии, запросы финских властей государственным органам.

    В фондах архива МИД Финляндии находятся также и советские документы, касающиеся вопросов репатриации финнов на родину, порядка компенсации затрат СССР на репатриацию и переписка официальных органов обоих государств по этому вопросу. Данные документы представляют собой ценность уже тем, что поиск подобных документов в российских архивах результата не дал.

    Не менее важными в рамках подготовки книги были документы фондов этого архива, содержащие переписку МИДа с иностранными государствами, организациями и частными лицами. В первую очередь, это материалы, касающиеся пребывания советских военнопленных в Финляндии в период Зимней войны и войны Продолжения: запросы религиозных организаций, письма видных деятелей российской эмиграции по вопросам предоставления убежища бывшим советским пленным, переписка с Международной организацией Красного Креста и т. п. Кроме того, мной были обнаружены петиции и прошения советских пленных на имя министра иностранных дел В. Таннера и финского правительства, датированные 1940–1941 годами. Эти документы позволяют понять отдельные нюансы проблемы военного плена.

    Следует упомянуть также Национальный архив Финляндии Kansallisarkisto. В фондах этого архива находятся чрезвычайно важные документы, датирующиеся 1940–1944 годами. В первую очередь, это материалы государственной полиции Финляндии — Valpo, касающиеся в том числе и допросов бывших финских военнопленных, а также составленные на их основании отчеты о пребывании финских пленных в различных лагерях на территории СССР Далее необходимо отметить аналогичные документы Ставки. Кроме того, весьма ценные данные для написания моей работы дал «Список захваченных и ушедших в СССР в межвоенный период военнослужащих финской армии». Сопоставляя и сравнивая его с имевшимися в моем распоряжении российскими документами, я смог в некоторой степени прояснить судьбу отдельных военнослужащих из этой группы пленных.

    Неоценимую пользу оказали мне материалы, находящиеся в архиве Ассоциации военнопленных Финляндии — Sotavangit r.y. Основанная в 1969 году бывшими пленными, эта организация в разные годы получила из СССР, России и стран СНГ большое количество копий ценных документов, касающихся финских военнопленных в Советском Союзе. Некоторые из этих документов, находящихся в российских архивах, по разным причинам вновь оказались недоступными для большинства исследователей военного плена. Кроме того, значительный интерес представляет переписка Ассоциации с представителями органов власти как России, так и Финляндии, по вопросу увековечивания памяти умерших во время войны Продолжения в СССР финских военнопленных.

    Конечно, это далеко не полный список архивных фондов и материалов, с которыми я ознакомился и использовал при написании этой книги. Однако я вынужден ограничиться упоминанием лишь этих, как самых, по моему мнению, главных, так как создание каталога по данной проблематике не входит в задачу моей работы.

    Безусловно, официальные документы чрезвычайно важны. Однако сухие цифры и даты, а также казенный язык чиновников, занимавшихся военнопленными, не мог заменить воспоминания самих очевидцев происходивших событий. При подготовке книги я получил возможность использовать документы частных коллекций России и Финляндии. В частности, неоценимую пользу мне оказали личные архивы председателя Ассоциации военнопленных Финляндии Теуво Алава и финского режиссера-документалиста Реийо Никкиля, содержащие большое количество интервью, полученных у бывших финских и советских военнопленных. Кроме того, я использовал материалы личного архива бывшего советского пленного Николая Дьякова, находившегося в Финляндии в 1941–1944 годах, а также коллекцию материалов петербургского историка Виктора Степакова. Я также использовал интервью финских военнопленных, имеющиеся в моей коллекции документов.

    ГЛАВА 2 ПРАВОВОЙ СТАТУС ВОЕННОПЛЕННЫХ

    Многовековая история человечества есть в определенной мере история войн, военного противостояния различных народов и государств, пытавшихся с помощью оружия разрубить узлы возникавших межгосударственных противоречий. В ходе вооруженной борьбы неизбежно вставала проблема военнопленных, которую так или иначе необходимо было решать как при ведении боевых действий, так и после окончания войны. Более того, то или иное решение этой проблемы оказывало существенное влияние на послевоенное строительство новых межгосударственных отношений.

    Разумеется, для решения проблемы военнопленных, когда ее масштабы были значительны, нужно было создавать какие-то специализированные, пусть даже и временные, организационные структуры и механизмы. Ибо действующая армия, в силу своего боевого предназначения, не могла заниматься людьми, взятыми ею в плен. Но коль скоро создавались структуры с особыми полномочиями и материально-техническими ресурсами, нужно было создавать и правовые основы их деятельности.

    Существуют ли правовые основы обращения с военными людьми в плену, нормативные документы, регулирующие их содержание, обмен и репатриацию как на внутригосударственном уровне, так и на уровне мирового сообщества? Если существуют, то отражают ли они интересы самих военнопленных?

    Нам нужно также знать, разрабатывались ли в СССР и Финляндии периода Зимней войны и войны Продолжения соответствующие нормативно-правовые документы? И если да, то чем они отличались от соответствующих международных актов?

    Из истории формирования правовых основ обращения с военнопленными

    На каждом этапе исторического процесса проблема военнопленных решалась по-разному, исходя из достигнутого уровня материально-технического развития общества и его духовно-нравственного состояния, уровня образования и культуры, нравственных качеств людей, стоявших во главе армий, государств, специализированных органов, занимавшихся вопросами жизни человека в плену.

    Нельзя не содрогаться, читая некоторые страницы истории военнопленных. Многие века всех захваченных в плен просто убивали. Причем так же относились и к завоеванному населению. Не было деления пленных на военных и гражданских лиц. Не щадили ни женщин, ни стариков, ни детей. Иногда завоеватели оставляли пленных в живых и даже немного кормили. Правда, при этом их содержали хуже, чем рабочий скот. Но такая «милость» проявлялась лишь потому, что военнопленные были товаром — их продавали в рабство, и нужно было поддерживать хоть минимальное качество живого товара, нужно было, чтобы они как-то выдерживали передвижение до невольничьих рынков.

    Но времена менялись. По мере развития ценности жизни человека как источника материального благополучия государства и общества, проникновения в общественное сознание и укрепления в нем гуманистических идей мировых религий народы стали понемногу осознавать, что эту проблему надо решать как-то более цивилизованно, что надо дать пленным хотя бы право на жизнь. Уже в Средневековье от этой проблемы нельзя было отмахнуться и в связи со значительным ростом ее масштабов. Войны в Европе велись непрерывно и нередко длились десятилетиями. Это и обусловило то, что на данном этапе исторического процесса проблема военнопленных стала переходить из разряда частных, попутных, малозначимых для общества, в разряд самостоятельных, перманентных, актуальных в аспекте конкретного практического разрешения.

    Однако и в это время содержание и обмен военнопленными не регулировались на право вой основе. Не существовало более или менее развитой, утвержденной национальным законодательством, а тем более на межгосударственном уровне, стабильной нормативно-правовой базы. Проблему если и решали на каком-то рациональном уровне, то только на временной устной договоренности воюющих сторон. Причем всегда при господстве воли побеждающего или победителя.

    Разумеется, все только что изложенное существовало как историческая тенденция. История знает и письменные документы. Например, в 944 году был заключен договор Руси с Византией, в котором устанавливались нормы выкупа соотечественников из плена. Но этот правовой акт просуществовал, во-первых, недолго, как и многие подобные соглашения между другими сторонами, относился к разряду единичных исторических явлений. Во-вторых, речь и в этом документе шла, по сути, о купле-продаже воинов. К тому же многих пленных, несмотря на договор, все равно продавали в рабство и даже убивали.

    На процесс осознания необходимости правового регулирования содержания и возвращения военнопленных на родину существенное влияние оказывало нравственное отношение к ним общества, пославшего их на войну, а в этих рамках отношение самих воинов к возможному плену. Например, в Древней Руси воины нередко предпочитали смерть плену, «ибо мертвые сраму не имут». Но это был не только мотив героического поступка. Это была и нравственная дилемма, которую приходилось часто и многим решать. И то или иное решение определяло отношение общества к своим соотечественникам, попавшим в плен. Погибших оплакивали, а бежавших с поля битвы никто не жалел.

    Но и тогда многие люди не забывали об обстоятельствах пленения. Добровольно сдавшиеся, предавшие своих товарищей, трусы и малодушные неизменно вызывали презрение и негативное отношение как гражданского населения, так и самих военных. Те же, кто попал в руки к неприятелю в результате ранения и физической невозможности продолжать сопротивление, вызывали чувство сострадания.

    В конце средних веков мы наблюдаем заметный сдвиг к более человеколюбивому отношению к военнопленным, как к чужим так и своим. Это привело к тому, что проблемой вес шире и более основательно стало заниматься государство. Данное изменение можно заметить, например, по вкраплениям в национальное законодательство Московской Руси правовых положений, относящихся к сфере плена. В частности, в российском Соборном уложении 1692 года.

    Из этого правового документа следовало, что пленных соотечественников нельзя было бросать на произвол судьбы, что государство стало проявлять определенную заботу о возвращении на родину своих плененных граждан. Отдельная глава Уложения была посвящена порядку их выкупа. В ней, в частности, отмечалось, что все города Московского государства и посадские дворы должны ежегодно собирать деньги на выкуп пленников. Более того, вернувшиеся из неволи крепостные крестьяне в качестве компенсации за перенесенные лишения получали вольную, то есть право на государственную компенсацию. Это компенсационное положение распространялось и на семьи вернувшихся из плена.

    О сдвигах общественного сознания и политики государства в сторону более гуманного отношения к иностранным военнопленным можно судить и по Воинскому артикулу Петра I (1715). В этом документе уже довольно четко регулировались взаимоотношения Российского государства и вражеских пленных. Так, за убийство военнопленного на провинившегося налагалось суровое взыскание, то есть военнопленным гарантировалось право на защиту от произвола, обеспеченное нормативным актом. Кроме того, Артикул рассматривал и определял обстоятельства сдачи в плен своих солдат: то, что можно было поставить в вину плененному человеку, и то, что можно было зачесть ему в качестве оправдания. То есть, по существу, военнопленный соотечественник приобрел право на свою реабилитацию.

    «Притчины, которых ради комендант, офицеры и солдаты извинены могут быть, когда крепость здастся, суть следующия: (1) Крайней голод, когда ничего не будет, чем человек питаться может, имея наперед всевозможную в пище бережность; (2) Когда амуниции ничего не останется, которая також со всякой бережью трачена; (3) Когда людей так убудет, что оборониться весьма не в состоянии будут (а во всю осаду оборонялися храбро), сикурсу получить не могут, и что крепости уже по всем видам удержать невозможно; (4) Однакож сии пункты суть тем, кои особливого указа не имеют. А которые имеют указ до последняго человека оборонятися, то никакой нужды ради не капитулировать с неприятелем, и крепости не отдавать».

    Для того чтобы гарантировать военнопленным армий противника какие-то права, необходимо еще и иметь представление об их количестве. Учет иностранных пленных постепенно приобретает большое значение. В распоряжении исследователей проблемы военного плена имеются некоторые статистические данные, относящиеся к началу XIX века, а точнее, к 1812 году времени войны России с Наполеоном. По свидетельству вологодского исследователя С. Тихомирова, главнокомандующий в Санкт-Петербурге С. К. Вязмитинов в циркулярном письме просил гражданских губернаторов каждые две недели сообщать в канцелярию Министерства полиции сведения о передвижении военнопленных наполеоновской армии. Настоятельно требовалось составлять именные списки, указывать количественный и качественный состав попавших в плен солдат «великой» армии, указывать их национальность, воинское звание и рода войск. По сведениям, поступившим к возглавлявшему Собственную Его Императорского Величества Канцелярию А. А. Аракчееву, в 1813 году общее количество военнопленных составляло 196 975 человек, умерли в плену 119 636 человек, из них в госпиталях и больницах скончались от ран и болезней 16 397 солдат и офицеров противника. Главнокомандующий в Санкт-Петербурге С. К. Вязмитинов распорядился, «чтобы пленным нигде, ни от кого никакого притеснения оказываемо не было; но чтобы и они вели себя скромно», а «за дерзкое поведение одного отвечают все они»[34]. Очевидно, именно с этого времени можно вести отчет о создании нормативно-правовой базы пребывания иностранных военнопленных на территории Российской империи. В 1813 году принимаются «правила, коими руководствоваться, принимая военнопленных в подданство России», которые регулировали многие аспекты трудового использования бывших военнопленных. Таким образом, мы видим достаточно хорошо проработанные нормативные документы, явившиеся, по сути, базой для дальнейшего развития национального законодательства об иностранных пленных.

    Итак, действительное движение в сторону законодательного обеспечения решения проблемы военнопленных началось с точки, при которой взаимообмен военнопленными и выкуп взятых в плен (прежде всего офицеров) производились по устной договоренности, а содержание военнопленных на вражеской территории регулировалось не зафиксированными в письменной форме общечеловеческими исторически текучими нравственными нормами. Только к XIX веку при окончании боевых действий между армиями европейских государств стали заключаться в письменной правовой форме в специальной части мирных договоров временные соглашения по взятым в плен.

    По мере расширения участников вооруженных конфликтов, в результате которых в плену оказывались уже сотни тысяч солдат и офицеров, мировое сообщество вынуждено решать данную проблему на основании международных правовых норм. В 1864 году была подписана Женевская конвенция. В ней впервые на мировом межгосударственном уровне была сформулирована развернутая, хотя и неполная, система правовых норм и положений, регулировавших действия стран при комплексном решении проблемы пленных и впервые был определен юридический статус военнопленных.

    В ХХ веке сложилась качественно иная ситуация. Войны приобрели мировой характер, и количество взятых в плен измерялось в миллионах. Их численность стала сопоставимой с численностью населения многих государств. Например, в результате военных действий Первой мировой войны только русских пленных было 2 млн 600 тысяч человек, из которых около 200 тысяч погибли на чужбине. Доля погибших в плену военнослужащих держав Антанты равнялась девяти процентам. Таких масштабов история войны и военного плена не знала.

    В условиях глобализации проблемы жизни и смерти в плену, вопросы обеспечения хотя бы элементарной жизнедеятельности плененного человека уже нельзя было не контролировать и не регулировать на международном уровне, нельзя было по традиции отдавать только на милость, «гуманность» победителя. Да и в ее правовом обеспечении теперь были крайне заинтересованы не только про игравшие войну, но и победившие. Им приходилось возвращать к полноценной жизни огромные массы людей. Поэтому и они осознали, что нужны нормативно-правовые документы, которые сдерживали бы рост до губительных размеров отрицательных результатов плена. И они осознали, что требования этих документов должны неукоснительно выполняться всеми воюющими сторонами.

    Уже в начале ХХ века, по историческим меркам накануне Первой мировой войны, появился международный правовой документ «Конвенция О законах и обычаях сухопутной войны 5 (18) октября 1907 г.» (Гаагская конвенция), которая существенно уточнила и расширила многие положения Женевской конвенции 1864 года. В этом правовом международном документе в приложении к Конвенции в Отделе I была специально выделена особая Глава II «О военнопленных», состоявшая из 17 статей, определявших права и обязанности государства и военнопленных.

    Данный международно-правовой документ юридически четко определял, кто несет ответственность за судьбу военнопленных, кто призван решать эту проблему. Это государство в лице одного из своих высших органов исполнительной власти — правительства. Не вооруженные силы, не ополченцы, не местные органы власти, не частные институты, не общественные и благотворительные организации, а именно государство. С момента плена человек должен находиться под защитой государства, которое обязано пресекать произвол по отношению к нему со стороны захвативших его воинских формирований и их военачальников, а также частных лиц, местных властей и толпы. Государство обязано соблюдать права военнопленного, круг которых был определен в этом документе. Причем оно обязано решать все вопросы жизнедеятельности военнопленных на принципах «человеколюбия».

    Таким образом, Гаагская конвенция 1907 года стала тем документом, в котором довольно четко и широко зафиксированы права и обязанности военнопленного и государства, удерживающего его в плену. Содержащиеся здесь правовые нормы и положения охватывают почти все стороны жизнедеятельности плененного человека. Впервые он действительно рассматривается как социальное существо, достойное человеческого существования. Впервые государство, подписавшее этот документ, брало на себя обязательства по обеспечению законных прав не своих граждан, а людей, которые воевали против него.

    При этом необходимо особо подчеркнуть следующее обстоятельство: международное право в этой области шло впереди внутригосударственного национального законодательства. Таких или подобных документов, с развернутой системой взаимных прав и обязанностей двух субъектов взаимодействия, не было ни в одном государстве.

    Более того, в национальных законодательствах не было подобных нормативно-правовых документов, регулировавших отношения государства со своими гражданами, плененными враждебным государством. Ни одно государство еще не осознавало тогда в полной мере необходимость всесторонней правовой защиты в национальном законодательстве этих жертв войны, законодательного обеспечения их полноценного возвращения к активной послевоенной жизни.

    Однако в связи с вышеподчеркнутым необходимо сделать некоторое историческое уточнение. Помимо этой конвенции были и другие, принятые конференциями в Гааге в 1899 и 1907 годах[35]. В работе этих двух конференций участвовали представители соответственно 27 и 44 государств. Они рассмотрели и приняли правовые документы по следующим темам: регламентация правил ведения войны, законы и обычаи войны, мирное разрешение международных конфликтов, нейтралитет, защита мирных жителей, режим военнопленных, участь раненых и больных и т. д.

    Большинство из этих конвенций являлись лишь общим фоном решения проблемы военнопленных, многие утратили свою силу, поскольку их положения затем были развиты в Женевских конвенциях 1929 и 1949 годов.

    Итак, в первом десятилетии ХХ века мировое сообщество выработало международное законодательство, которое призвано было регулировать действия государств и их правительств в случае начала вооруженного противостояния конфликтующих сторон, в ходе проведения враждующими армиями боевых операций и по окончании вооруженной борьбы. Уже через семь лет представилась возможность проверить конвенции на их соответствие общественной практике. В частности: насколько были юридически чистыми и непротиворечивыми, полными и ясными разработанные правовые положения и нормы, в какой степени, в каком объеме их можно было выполнить при ведении военных действий, насколько эффективным был механизм морального побуждения и принуждения воюющих государств (в том числе информационный и иной контроль, экономические и иные санкции), подталкивающий их к реализации международных документов.

    В 1914 году началась Первая мировая война, в которой приняли участие 38 государств. Результаты войны были чудовищны: людские потери составили 9,5 млн человек убитыми и 20 млн раненых. Миллионы людей оказались в плену, потеряли здоровье, стали инвалидами, умирали от истощения в лагерях.

    На основании существовавших тогда международно-правовых документов российский император Николай II в указе от 7 октября 1914 года утверждает «Положение о военнопленных». Развивая этот документ, 31 октября 1914 года выходит специальный приказ по Военному ведомству № 697, регулирующий основополагающие принципы обращения с иностранными военнопленными на территории Российской империи, то есть были определены условия транспортировки, содержания, нормы питания, вещевого довольствия пленных.

    Военные события и содержание военнопленных выявили многие ошибки, допущенные мировым сообществом в его попытках первого десятилетия ХХ века мирно решать возникающие межгосударственные споры, облегчить участь мирного населения воюющих стран и военнослужащих, попавших в плен, в попытке добиться от всех государств полного соблюдения всех требований правовых актов, принятых мировым сообществом.

    Однако анализ рассматривавшихся нами выше международных документов, выявившихся в ходе Первой мировой войны, не является предметом рассмотрения этой книги. Но нужно обратить внимание на впервые ярко и масштабно проявившуюся, по сути, новую проблему плена — равное содержание, соблюдение равноправия всех военнопленных, независимо от их расовой и национальной принадлежности и вероисповедания.

    Насколько злободневной была эта проблема, свидетельствуют, например, рассказы французских и бельгийских военнопленных, отпущенных в 1916 году из Германии домой по болезни, а также воспоминания самих военнопленных, вернувшихся из германского и австрийского плена.

    Французский сержант повествовал о порядках, существовавших в лагерях для военнопленных: «Русские страшно голодали. Все, что получалось, было адресовано определенным пленным либо пленным определенных наций. Среди французов и самый круглый сирота имел свои получки: хлеб, сахар, книги, табак, шоколад. У русских почти ни у кого ничего не было. Очень, очень голодают они. В каждом лагере есть как будто люди двух рас русские и все остальные». По словам француза, немецкие власти установили тогда неизмеримую дистанцию, отделявшую русских пленных от пленных других национальностей.

    В письме русского военнопленного офицера в Германии к брату, опубликованном в 1916 году в «Солдатском вестнике шестой армии»[36], отмечалось: «наши военнопленные солдаты в ужасных условиях… Должен тебе сказать, что теперь в Германии начался форменный голод, даже картофеля не хватает… У нас комендант лагеря приказал все остатки нашего стола (включая картофельную шелуху) класть в одно место, для раздачи потом бедному населению… Представь же теперь, каково положение наших пленных солдат, как должны питаться они, когда немцы сами чуть ли не мрут с голода. Шелуха от картофеля в буквальном смысле этого слова стала блюдом».

    Надо с удовлетворением констатировать, что международное сообщество заметило многие недостатки международного права, выявленные в ходе Первой мировой войны, и попытал ось в определенной мере извлечь уроки на будущее. Были критически переработаны предыдущие конвенции, развиты их отдельные удачные правовые положения и нормы, сформулированы новые права военнопленных. То есть были подготовлены проекты новых, более развернутых международных документов.

    В рамках этого курса 27 июня 1929 года в Женеве главами 47 государств были подписаны две международные конвенции: «Об обращении с военнопленными» и «Об улучшении участи раненых и больных в действующих армиях». В этих международных документах вводились новые правовые положения и нормы и детализировались старые, которые входили в конвенции, принятые мировым сообществом в предыдущие годы.

    В первой из названных конвенций 1929 года вводилось юридическое понятие «военнопленный». К ним относились лица, принадлежавшие к вооруженным силам воюющих сторон (то есть военнослужащие), и некоторые гражданские лица, взятые в плен во время военно-морских и военно-воздушных операций. В эту категорию включен был также состав добровольческих частей, состоящих из населения, взявшего добровольно оружие при сражении с наступающими на населенный пункт неприятельскими войсками.

    Вместе с тем круг изложенных в Конвенции прав и обязанностей государства, пленившего человека, и его самого распространялся на следовавших за армией корреспондентов, газетных репортеров, маркитантов и армейских поставщиков (ст. 81).

    В Конвенции 1929 года существенно расширялись и вводились новые права военнопленных: 1) право женщин на уважение личности и чести во всем соответствии с их полом (ст. 3); 2) право гражданской правоспособности (ст. 3); 3) право на учет расовых и национальных особенностей (ст. 9 ист. 20); 4) право на медицинское обслуживание в широких пределах (ст. 14 и ст. 15); 5) право на сохранение бывшего воинского статуса (ст. 22 и ст. 23); 6) право на информацию (ст. 26); 7) право на работу с учетом трудового законодательства (ст. 27); 8) право на отдых (ст. 29); 9) право на выбор доверенного лица и организацию взаимопомощи (ст. 43); 10) право на судебную защиту (ст. 61); 11) право на досрочное освобождение (ст. 68, ст. 71 и ст. 72). Более того, военнопленный имел возможность ознакомиться со своими правами и обязанностями, так как статья 84 обязывала администрацию вывешивать текст Конвенции в местах пребывания военнопленных на их родном языке.

    Необходимо специально выделить статью 42 Конвенции о праве жалобы военнопленных на режим содержания в плену. Процитирую ее полностью, поскольку это позволит дать ясное представление о том, интересы кого защищала Конвенция, как она определяла отношения между двумя субъектами взаимодействия, а также отношения этой связки с международным сообществом:

    «Военнопленные имеют право предоставлять военным властям, в ведении коих они находятся, свои жалобы на режим содержания, которому они подвергнуты.

    Равным образом они имеют право обращаться к представителям держав-покровительниц с указанием моментов, касающихся режима плена, на которые приносят жалобы.

    Эти заявления и протесты должны передаваться безотлагательно.

    Даже если таковые будут признаны необоснованными, они не могут ни в коем случае послужить основанием для наказания».

    Из текста статьи видно, что явное предпочтение отдается военнопленному, а не государству, во власти которого он находится. Здесь зафиксированы права из области действительно подлинных прав человека. Вся Конвенция свидетельствует о том, что была предпринята попытка решить судьбу плененного человека на принципах демократии, открытости, свободы и справедливости.

    В этой Конвенции были предусмотрены новые обязанности государства: 1) производить маршевую эвакуацию пленных нормальными этапами по 20 км в день (ст. 7); 2) избегать по мере возможности соединения в одном лагере людей разных рас и национальностей (ст. 9), 3) зачитывать приказы и уведомления, проводить допросы, объяснять правила на языке, понятном военнопленному (ст. 20); 4) организовывать в лагерях лавки для покупки военнопленными пищевых продуктов и предметов обихода по местным торговым ценам (ст. 12); 4) принимать меры по обеспечению чистоты и здоровья в лагерях, организовывать бани и души, предотвращать эпидемии (ст. 13); 5) организовывать в лагерях лазареты и изоляторы для заразных больных, помещать тяжелобольных во внелагерные военные и гражданские лечебные учреждения (ст. 14); 6) проводить ежемесячно медицинские осмотры (ст. 15); 7) выделять военнопленных солдат для обслуживания пленных офицеров в достаточном числе соответственно чину офицера (ст. 22); 8) выплачивать военнопленному оклад, соответствующий его чину в сумме, которую получают офицеры его действующей национальной армии (ст. 23); 9) информировать военнопленных в случае перемещения о новых местах назначения и позволять брать с собой личные вещи (ст. 26); 10) распространять законы о труде страны-содержательницы на военнопленных при несчастном случае на работе (ст. 27); 11) предоставлять еженедельный непрерывный двадцатичетырехчасовой отдых (ст. 29); 12) обеспечивать продолжительность рабочего дня не выше норм, установленных для гражданских рабочих (ст. 30); 13) предоставлять квалифицированного защитника при суде над военнопленным (ст. 57).

    Конвенция значительно расширила и конкретизировала многие права и обязанности военнопленных и государства, ранее закрепленные в Гаагской конвенции 1907 года: 1) запрещалось применять какие-либо принуждения для получения сведений, относящихся к положению их армии и страны, воздействовать на отказавшихся дать такие ответы ни угрозами, ни оскорблениями, а равно подвергать их взысканиям (ст. 5); 2) запрещалось отнимать документы о личности, отличительные знаки чинов, ордена и ценные предметы (ст. 6); 3) запрещалось использовать военнопленных в качестве защиты каких-либо пунктов или местностей от неприятельского обстрела (ст. 9); 4) вводилась обязательность лагеря подчиняться власти ответственною офицера (ст. 18); 5) вводилась обязанность отдавать честь всем офицерам державы, взявшей в плен, но только с учетом старшинства и равенства чина (ст. 18); 6) разрешалось ношение знаков, чинов и отличий (ст. 19); 7) не оплачивалась работа, относящаяся к управлению, устройству и содержанию лагеря (ст. 34); 8) разрешалось послать письмо семье в недельный срок по прибытии в лагерь (ст. 36); 9) разрешалось подвергать цензуре корреспонденцию военнопленного, контролировать почтовые посылки с пищей и одеждой (ст. 40); 10) запрещались любые телесные наказания, заключение в карцер, лишение дневного света, а также групповое наказание (ст. 46); 11) устанавливалась продолжительность наказания не более чем 30 дней (ст. 54).

    При этом в Конвенции впервые была выделена специальная глава под характерным названием: «Умственные и моральные потребности военнопленных». В ней речь шла о том, что пленным нужно предоставлять возможность до 60 раз присутствовать на богослужении (ст. 16), что нужно поощрять умственные и спортивные развлечения, организуемые самими военнопленными (ст. 17). Кроме того, разрешалось получать индивидуальные посылки с книгами, которые все же могли подвергаться цензуре, книги для лагерных библиотек, передача которых не могла быть замедлена под предлогом цензурных затруднений (ст. 39). Причем даже дисциплинарно наказанные имели право читать и писать, получать и посылать корреспонденцию (ст. 57).

    Уточнены были санитарно-гигиенические нормы размещения пленных: а) их можно было размещать в бараках и строениях только при гарантии гигиены и здоровья, б) эти помещения должны были отапливаться, освещаться и защищены от сырости, в) общая площадь, минимальная кубатура койки и их оборудование должны были по размерам соответствовать тем, что применялись в военных частях той державы, которая содержит военнопленных (ст. 10).

    В Конвенции 1929 года впервые комплексно решались вопросы окончания пленения, освобождения и репатриации. В частности, предусматривалась возможность досрочного освобождения тяжелобольных и инвалидов (ст. 68), жертв несчастных случаев на работе (ст. 71), а также тех, кто «подвергнулся долговременному пленению» (ст. 72).

    Для ускорения срока освобождения запрещалось задерживать репатриируемых до отбытия дисциплинарного наказания (ст. 53).

    Важно также отметить, что предусматривалось создание центрального агентства осведомления военнопленных (справочное Бюро), о котором не говорилось в предыдущих конвенциях. Агентство, по сути, было международной организацией и учреждалось в нейтральной стране. В нем концентрировались все сведения, касающиеся военнопленных. Функции по созданию агентства возлагались на Международный комитет Красного Креста (ст. 79).

    Кроме отмеченных возможностей контроля за реализацией положений Конвенции была предусмотрена и такая: представители державы-покровительницы наделялись правом посещения всех без исключения мест, в которых интернированы военнопленные. При этом им обеспечивалось сношение с военнопленными без свидетелей (ст. 86).

    Но механизм реализации Конвенции не ограничивался обозначенными выше элементами. Государства, подписавшие Конвенцию, могли разрабатывать свои внутренние правовые документы. Им предлагалось сообщать друг другу о дополнительно выработанных национальных законах и правилах, направленных на эффективное обеспечение всех положений Конвенции (ст. 85).

    Таким образом, военнопленные теперь наделялись довольно широкими правами. Эти права защищались в форме ясно сформулированных законодательно-юридических норм. Предлагались некоторые организационные элементы механизма реализации этих прав, а также основополагающего международного правового акта по вопросу обращения с пленными в целом.

    Решение большинства вопросов содержания и репатриации военнопленных теперь не являлось частным делом государства, во власти которого они находились. Оно обязано было играть по цивилизованным правилам, принятым мировым сообществом. Причем фактически и тогда, когда государство не являлось участником Конвенции.

    Данная Конвенция прошла суровое испытание в ходе Второй мировой войны. Война показала, что нужно опять вносить изменения и дополнения в международное право. Новым шагом на пути действительно устойчивого развития международного законодательства в интересующей нас области на принципах гуманизма и общечеловеческих ценностей стала Женевская конвенция об обращении с военнопленными 12 августа 1949 года. Конвенция вступила в силу 21 октября 1950 года. Ее участниками на 31 мая 1996 года являлись 186 государств.

    Я не буду рассматривать положения и нормы 135 ее статей, структурированных в шести крупных разделах, которые разбиты на отдельные части, делящиеся в свою очередь на главы. Ибо эта Конвенция начала действовать в то время, когда Финляндия и СССР уже практически завершили решение проблемы военнопленных Зимней войны и войны Продолжения.

    Нормативные акты СССР о содержании финских военнопленных

    Для того чтобы определить, в какой степени реальная практика содержания финских военнопленных в СССР и их репатриации соответствовала декларированным правам пленных в международных актах и советских нормативно-правовых документах, необходимо проанализировать различные документы по проблеме военнопленных, принятые правительством СССР, министерствами и ведомствами, командованием Вооруженных сил СССР в годы Зимней войны и войны Продолжения, а также в предвоенные годы. Это позволит ответить на вопрос, каким был нормативно-правовой статус финских военнопленных, чем он отличался от утвержденного мировым сообществом в Конвенции 1929 года.

    Сразу следует подчеркнуть, что СССР не ратифицировал Женевскую конвенцию 1929 года «Об обращении с военнопленными», поскольку, по его заявлению, он не мог выполнить несколько содержащихся в них существенных нормативов. Российский исследователь В. Галицкий считает, что И. Сталин не был против подписания и принятия данной Конвенции, но советская делегация по вине Авеля Енукидзе не смогла вовремя оформить соответственную заявку на выезд в Женеву, «а А. Енукидзе просто побоялся вторично доложить Сталину о необходимости выезда советской делегации в Женеву»[37]. Однако при этом было заявлено, что СССР в случае возникновения проблемы будет ее решать в духе этого международного акта. То есть, не признавая Конвенцию de jure, de facto СССР брал на себя обязательство гарантировать права военнопленных, призванные мировым сообществом.

    Более того, 25 августа 1931 года нарком иностранных дел СССР М. Литвинов подписал другую важнейшую, тесно связанную с указанным нами выше международным актом, Женевскую конвенцию 1929 года «Об улучшении участи раненых и больных в действующих армиях». В СССР она вступила в силу 26 марта 1932 года.

    В связи с этим возникает вполне закономерный вопрос почему СССР не ратифицировал Конвенцию «Об обращении с военнопленными», но подписал международный документ «Об улучшении участи раненых и больных в действующих армиях»?

    По моему мнению, вопрос ратификации данных международно-правовых документов был основан именно на особенностях национального законодательства СССР. В УК СССР 1926 года имелись статьи, предусматривающие уголовное наказание за сдачу в плен. Соответственно, признав права иностранных пленных, СССР вынужден был бы признать и права собственных солдат и командиров, попавших в плен к неприятелю. Вполне очевидно, что так Советский Союз поступить не мог — военнопленный априори считался «врагом народа» и предателем. А какие права могут быть у изменника? Однако существовали некоторые «смягчающие вину обстоятельства» — ранение, болезнь и недееспособность могли освободить советских военнопленных от уголовного преследования. Поэтому СССР в соответствии со своим внутренним законодательством закрепил равные права за своими и иностранными больными и ранеными пленными. Таким образом, я считаю вполне логичным мотив Советского Союза не подписывать женевскую конвенцию «Об обращении с военнопленными». Другое дело, насколько этичными и моральными были эти действия советского руководства. Фактически Сталин предавал своих солдат, позволяя противникам, в первую очередь, конечно, Германии, не соблюдать в отношении советских военнопленных постановления названной Конвенции.

    Итак, еще за несколько лет до начала «зимнего» вооруженного противостояния между двумя странами СССР de facto признавал основополагающие международные акты, определявшие отношения военнопленного и государства, удерживающего его в плену, используя в качестве фундамента внутреннее законодательство. Однако Советский Союз на основе конвенций разработал нормативные документы, обязательные для исполнения, создав тем самым правовые рамки при принятии соответствующих практических действий по решению проблемы иностранных военнопленных. То есть, с одной стороны, вопреки международной практике межгосударственные соглашения были подменены внутренним законодательством, а с другой — инструкции по обращению с иностранными пленными разрабатывались на основе конвенций.

    Важно также отметить, что к началу Зимней войны СССР уже имел практический опыт обращения с иностранными военнопленными. На его территории существовали лагеря, в которых содержались военнослужащие польской армии. Они попали в плен в ходе войны, начатой в конце апреля 1920 года Польшей против Советского Союза с целью захвата нескольких районов Украины и Белоруссии, входивших тогда в состав СССР. Существовали также лагеря для военнослужащих японской армии, захваченных в плен во время боев советско-монгольских войск с вооруженными силами Японии в 1938–1939 годах в районе озера Хасан и реки Халхин-Гол.

    Для решения проблемы иностранных военнопленных советское правительство вынуждено было создавать внутреннее национальное законодательство. После принятия Женевских конвенций 1929 года оно, а точнее, Центральный исполнительный комитет СССР (ЦИК СССР — высший орган государственной власти СССР с 1922 по 1938 год с некоторыми законодательными функциями) и Совет народных комиссаров СССР (СНК СССР — высший исполнительный и распорядительный орган государственной власти СССР с 1917 по 1946 год), принимает 19 марта 1931 года Постановление № 46 под названием: «Положение о военнопленных». Этот документ регулировал взаимоотношения между Советским государством и пленными гражданами других государств, определял решение всех общих вопросов жизнедеятельности иностранных военнопленных, находившихся на территории СССР, с учетом опыта Первой мировой войны, послевоенной дискуссии мирового сообщества по данной проблеме, возможностей страны, недавно пережившей Гражданскую войну. «Положение о военнопленных» 1931 года действовало до сентября 1939 года и в целом соответствовало Женевским конвенциям 1929 года.

    Однако в Положении имелись и существенные различия. Документ, принятый советским правительством, основывался на трех системообразующих посылках: 1) режим содержания военнопленных в Советском Союзе должен строиться в соответствии с мировым опытом решения проблемы и не должен быть хуже того, который определен Женевской конвенцией; 2) советский документ не должен полностью копировать Женевскую конвенцию, нужно исходить из реальной ситуации страны, строящей социализм, поэтому некоторые права военнопленных, предусмотренные в Конвенции, не должны включаться напрямую в «Положение о военнопленных», а входить лишь в качестве отдельных элементов в инструкции, предназначенные для тех, кто будет непосредственно контактировать с военнопленными; 3) разрабатываемый в СССР документ должен соответствовать в полной мере национальному законодательству, отражающему своеобразие истории развития страны и ее народов, и согласован с нормами советского права.

    Именно в связи с тем, что Положение увязывалось с нормами советского права, количество статей в этом документе было в два раза меньше (45), чем в Женевской конвенции 1929 года (97). При этом не признавались некоторые права и обязанности как военнопленных, так и государства, предусмотренные Конвенцией, но одновременно расширялся объем отдельных их прав и обязанностей, содержавшихся в международном акте.

    Так, в советском документе содержались следующие отличия.

    Во-первых, не предусматривались льготы военнопленным из офицерского состава, при указании возможности содержания их отдельно от остальных пленных; запрещалось денщичество и ношение знаков отличия; военнопленные не обязаны были отдавать воинское приветствие — честь — офицерам; не учитывалось положение Конвенции о размещении пленных по национальному признаку в отдельных лагерях; не сохранялось положение, согласно которому привлечение военнопленных к работам могло быть только при их личном согласии, труд был обязательным для всех.

    Во-вторых, на пленных распространялся гражданский, а не военный режим; денежное довольствие выплачивалось всем военнопленным, а не только офицерскому составу; пленным из числа «рабочего класса и эксплуатируемого крестьянства» предоставлялись права, аналогичные правам других иностранцев, находящихся на территории СССР; труд военнопленных организовывался с учетом общего законодательства СССР об охране труда и оплачивался по нормам, установленным для местностей расположения лагерей и для соответствующей категории трудящихся; расширялись права на самоуправление через создание лагерных комитетов, которым предоставлялась возможность связываться по вопросам жизни пленных со всеми органами государства, то есть функции комитетов не ограничивались вопросами получения и распределения посылок

    В середине сентября 1939 года в СССР появляются явные признаки того, что государство готовится к наступлению каких-то значительных событий, которые потребуют дополнительных усилий по решению проблем военнопленных. Принимается целый ряд важных документов: 19 сентября выходит приказ Министерства внутренних дел, точнее Народного комиссариата внутренних дел СССР (НКВД СССР), о создании специального структурного подразделения с особыми полномочиями и ответственностью — Управления по делам военнопленных НКВД СССР. Далее, 20 сентября Экономический совет при правительстве СССР своим специальным решением уточняет отдельные нормы Постановления «О положении военнопленных», в частности нормы продовольственного снабжения. За десять последних дней сентября Наркомат внутренних дел развивает еще более бурную деятельность: были разработаны и приняты четыре нормативно-правовых документа по вопросам организации лагерей военнопленных, их продовольственного снабжения и медико-санитарного обслуживания, по порядку содержания в лагерях захваченных в плен военнослужащих, а также правилам внутреннего распорядка лагеря пленных. Напряжение не спадает: 3 и 8 октября выходят приказ НКВД СССР об объявлении «Положения о военнопленных» и его директива по оперативно-чекистскому обслуживанию пленных в лагерях Наркомата внутренних дел. Причем отдельные положения этой директивы относились именно к финским военнослужащим. За 11 дней до начала Зимней войны министерство издает Временную инструкцию о войсковой охране лагерей (приемных пунктов) частями конвойных войск НКВД.

    Все это свидетельствует о том, что СССР готовился к войне, к войне с Финляндией, к приему большого количества финских военнопленных. Советское правительство учитывало, что действующие лагеря переполнены и не смогут принять новых пленных, так как по состоянию на 30 ноября 1939 года в них находилось, например, одних только поляков свыше 200 тысяч человек. В связи с этим в системе НКВД были созданы новые лагеря, рассчитанные на прием 46 000-46 900 военнопленных.

    После начала Зимней войны, с первым захватом в плен финских военнослужащих, НКВД издает приказ об организации приемных пунктов и лагерей для военнопленных, а в конце декабря 1939 года — Временную инструкцию о работе пунктов министерства по приему военнопленных. В середине января 1940 года уточняется штатное расписание всех подразделений и служб, занятых решением вопросов пленных в лагерях, в том числе структура и количественный состав охранных подразделений, состав служб по идеологической работе с военнопленными, по медицинскому обслуживанию и других.

    Существовавшее с 1931 года «Положение о военнопленных» заменялось новым, одобренным Экономическим советом при СНК СССР 20 сентября 1939 года. Несмотря на то что этот проект Положения фактически не был утвержден Советом народных комиссаров СССР, Наркомат внутренних дел руководствовался им в работе с военнопленными вплоть до 1 июля 1941 года.

    «Положение о военнопленных» 1939 года было менее детализировано, чем предыдущий документ, разработанный в 1931 году, но и оно сохранило основные нормы международного права. Финские военнопленные были защищены от жестокого обращения и оскорблений. Им гарантировалось неприменение пыток и других мер физического воздействия с целью получения сведений о положении их страны в военном или ином отношении. У пленных не могли быть отобраны личные вещи и документы, белье, обувь, обмундирование, предметы личного обихода и т. п., при этом допускалось, что ценные вещи и деньги могут быть временно изъяты уполномоченными на то органами, но лишь при оформлении соответствующих документов и выдачи квитанции.

    Кроме того, в этом документе, в отличие от Положения 1931 года, у военнопленных сохранялись знаки отличия, допускалось содержание отдельно от рядового состава пленных офицеров и приравненных к ним по званию.

    Пленные обеспечивались бельем, одеждой, продовольствием и предметами первой необходимости, а также денежным довольствием. Получение ими продовольственной или иной помощи со стороны, то есть помимо СССР, не влекло за собой снижение норм пищевого довольствия, гарантированных государством. Им предоставлялось право получать денежные переводы из других стран, иметь на руках деньги в пределах установленных норм и приобретать на них продовольствие, одежду, белье и предметы первой необходимости. Военнопленные имели право на медицинское обслуживание, причем медицинский персонал финской армии, попавший в плен, тоже мог оказывать помощь финским военнопленным. Пленным гарантировалась возможность информировать родственников о своем нахождении в плену, за ними также сохранялось право переписки, получения посылок с родины ил;и из нейтральных стран, при этом посылки не облагались пошлинами и акцизами, а отправление почтовой корреспонденции было бесплатным. Пленным предоставлялось также право присутствовать на богослужении и полная свобода отправления религиозных обрядов.

    Трудовое использование военнопленных регламентировалось почти так же, как этого требовала Женевская конвенция. Рядовой и унтер-офицерский состав (и приравненные к ним) могли быть использованы на работах на территории лагеря и вне его — в промышленности и сельском хозяйстве. В этом случае на них распространялось советское законодательство об охране труда и рабочем времени в соответствии с особенностями отраслей производства. Офицерский состав (и приравненные к ним) могли быть использованы на работах вне территории лагеря лишь по особому распоряжению УПВ НКВД СССР. Труд военнопленных должен был оплачиваться в соответствии с нормами, установленными этим Управлением. Причем категорически запрещал ось использовать труд пленных для обслуживания личных нужд администрации лагерей и других военнопленных, а также в районе боевых действий.

    У военнопленных имелось право обжаловать действия администрации лагерей и мест их содержания в любых соответствующих государственных ведомствах вплоть до правительства Советского Союза.

    В «Положении о военнопленных», утвержденном в 1939 году, было записано, что пленные обязаны строго выполнять все правила, указанные в нем, а также подчиняться администрации лагерей. За неподчинение лагерным правилам, совершение уголовно наказуемых преступлений военнопленные могли быть привлечены к дисциплинарной и уголовной ответственности. Неподчинение властям, лагерной администрации, а также сопротивление им и оскорбление их действием при исполнении ими своих служебных обязанностей рассматривались в суде военного трибунала. Менее существенные проступки рассматривались на основании статей Дисциплинарного устава Рабоче-крестьянской Красной Армии. Военнопленному мог быть вынесен даже смертный приговор, но об этом в обязательном порядке необходимо было информировать Международную организацию Красного Креста и Красного Полумесяца. Приговор мог быть приведен в исполнение не ранее чем через месяц после такого сообщения.

    Представители Красного Креста допускались на территорию СССР для ознакомления со сложившейся ситуацией в лагерях, но с особого разрешения Наркомата иностранных дел Советского Союза.

    Список нормативных документов, выпущенных советским правительством в связи с Зимней войной, завершают мартовский и апрельский приказы 1940 года Министерства внутренних дел о ликвидации приемных пунктов (лагерей) военнопленных, а также приказ НКВД от 5 августа этого же года о ликвидации Сестрорецкого приемного пункта военнопленных.

    Таким образом, до начала военных действий Зимней войны, во время трехмесячного вооруженного противоборства двух стран и после окончания этой войны СССР активно разрабатывал внутреннее законодательство по проблеме военнопленных, совершенствовал структуру управления и механизмы организации жизнедеятельности военнослужащих, удерживавшихся им в плену. При этом он руководствовался регламентирующими правовыми нормами двух основополагающих Женевских конвенций, но не целиком — по некоторым пунктам в той мере, в какой они соответствовали идеологическим установкам, господствовавшим в СССР того периода.

    Эти внутренние нормативные акты касались всех иностранных военнопленных на территории СССР, вне зависимости от их национальной принадлежности, хотя существовали некоторые инструкции и приказы НКВД, касавшиеся пленных отдельных национальностей, в том числе и финнов (приказы и инструкции 1939–1940 годов). Но в целом финские пленные практически не выделялись в отдельную категорию, по ним не разрабатывались в большом количестве специальные инструкции, как это было сделано для польских, а позднее немецких военнослужащих. Это обстоятельство связано с тем, что общее количество финских пленных было сравнительно невелико и срок их пребывания в СССР был недолог. Основная масса финских военнопленных была репатриирована уже в 1944 году.

    Следовательно, при выявлении нормативного статуса финских военнопленных времен Зимней войны мы должны учитывать всю совокупность документов, принятых в СССР в эти годы. Точно так же мы должны действовать и при определении статуса финских военнопленных войны Продолжения, то есть учитывать все документы, принятые в Советском Союзе во время Второй мировой войны.

    Прежде всего, необходимо заметить, что в самом начале Великой Отечественной войны, 1 июля 1941 года СНК СССР утвердил новое, третье «Положение О военнопленных». По сравнению с Положением 1939 года в него были внесены некоторые незначительные изменения. Так, была подтверждена отмена статьи об одинаковых условиях содержания военнопленных, то есть офицерский состав теперь находился в более привилегированном положении. Трудовое использование офицеров разрешалось лишь с их согласия, а не на основании решения УПВ НКВД СССР Но в целом Положение 1941 года практически полностью копировало аналогичный документ 1939 года.

    Однако нормотворчество советских государственных органов на этом не прекратилось. Под напором обстоятельств, непредсказуемых зигзагов войны нужно было решать новые проблемы. Мне удалось найти свыше 20 документов в интересующей нас сфере, датированных с 1 июля 1941 года по 19 октября 1944 года. Например: Постановление СНК СССР об утверждении нового «Положения о военнопленных», приказы, циркуляры, директивы и указания НКВД СССР: по конвоированию в лагеря-распределители, по порядку учета, охраны и содержания военнопленных, по использованию трудоспособных в промышленности, на торфяных разработках для получения энергосырья для электростанций Свердловской области, по подразделению военнопленных на группы в зависимости от их физического состояния, по перечню болезней и физических недостатков для отнесения к соответствующей группе трудоспособности, по порядку содержания раненых и больных в госпиталях Народного комиссариата здравоохранения СССР и Народного комиссариата обороны СССР (НКО СССР), по санитарному обеспечению при железнодорожных перевозках пленных, по изменению норм их продовольственного снабжения и снабжения предметами хозяйственного обихода, а также совместный приказ НКВД СССР и начальника тыла Красной Армии о вещевом имуществе.

    Таким образом, эти документы касались самых разнообразных проблем. Прежде всего, речь в них шла о традиционных вопросах условий содержания и охраны пленных, их трудового использования, медицинского обслуживания и продовольственного обеспечения. Но вместе с тем в них затрагивались и новые вопросы. Из-за огромного роста масштабов проблемы во время Великой Отечественной войны, больших потерь в людских и материальных ресурсах советское правительство вынуждено было не просто вносить в действовавшие нормативные акты существенные уточнения по условиям и нормам содержания военнопленных, но и реагировать на новые моменты.

    В частности, в документах времен Великой Отечественной войны более подробно рассматривались вопросы репатриации военнопленных, захоронения умерших в плену и порядка их учета. Большое внимание уделялось культурно-массовой работе в лагерях, вопросам советской пропаганды в различных местах пребывания военнопленных, антифашистской работы идеологических подразделений лагерей с пленными из разных национальных армий, воевавших на стороне Германии (Италии, Венгрии, Румынии и т. д.), а также об агентурной работе среди военнопленных. В частности, агентурной работе, то есть вербовке людей для проведения разведывательных операций спецслужб Советского Союза в европейских странах после Второй мировой войны, была посвящена специальная директива НКВД СССР от 7 октября 1943 года.

    Из общей массы нормативных документов этого периода целесообразно особо выделить утвержденные Министерством внутренних дел 7 августа 1941 года «Инструкцию о порядке учета военнопленных в лагерях НКВД» и «Инструкцию о порядке содержания военнопленных в лагерях НКВД». Эти инструкции существенно дополняли «Положение о военнопленных» 1941 года. В частности, они урезали права военнопленных на обращение в государственные органы, соответственно им запретили подавать жалобы и заявления в адрес Президиума Верховного Совета СССР, СНК СССР, НКВД СССР и в партийные инстанции. Согласно внесенным изменениям, количество обязанностей пленных несколько увеличилось. Однако в целом можно констатировать, что и эти документы соответствовали принципам международного права.

    Итак, правовой статус финских военнопленных Зимней войны и войны Продолжения, содержавшихся на территории СССР, был довольно подробно разработан в советских нормативно-правовых документах. Он несколько раз изменялся, но в основных моментах всегда соответствовал статусу пленных, определенному Женевскими конвенциями 1929 года. Отдельные права финских военнопленных в советской трактовке сужались, как это было, например, с отменой льгот, связанных с социальным происхождением военнопленного. Между тем некоторые права пленных, признанные мировым сообществом, в постановлениях правительства, приказах, директивах, инструкциях и других документах Министерства внутренних дел Советского Союза и других государственных органов, отвечавших за судьбу финских военнослужащих, были расширены в направлении большего уважения прав человека.

    Разумеется, понятие «права человека» употреблено мной не в сегодняшнем его содержании и объеме, а в качестве фиксации общего направления движения. Конечно, предпринятые шаги в этой области были непоследовательны, часто совершались лишь под давлением международного сообщества. Разумеется, советское видение прав человека во многом тогда было не таким, каким оно сформировал ось в европейских странах, в частности, из-за разницы в идеологиях, господствовавших в СССР и Европе. Все это так. Но несмотря на это, по моему мнению, в СССР было продемонстрировано стремление государства идти в правильном направлении, решать проблему военнопленных в правовом аспекте.

    А теперь посмотрим, как обстояли дела в Финляндии. Здесь в годы, предшествовавшие Зимней войне, правительство страны уделяло мало внимания развитию внутренней нормативно-правовой базы решения проблемы военнопленных. Очевидно, здесь полагали, что эта проблема обойдет страну стороной, что уже ничего не нужно менять в имеющемся опыте содержания пленных. А он был приобретен во время Гражданской войны 1918 года, когда Финляндия столкнулась с проблемой содержания около 80 тысяч красных финнов, потерпевших поражение и оказавшихся в различных лагерях и тюрьмах.

    Однако это не означало, что финское правительство не уважало международное право. Как только в ноябре 1939 года начались боевые действия на финско-советской границе, Суоми заявила через Международный Красный Крест, что будет придерживаться основных норм ведения войны, выработанных мировым сообществом, и будет соблюдать Женевскую конвенцию 1929 года об улучшении участи больных и раненых в действующих армиях.

    Поскольку правительство Финляндии намеревалось выполнять требования международного права, то возобладало мнение, что нет особой нужды создавать единый комплекс нормативных документов, который стал бы просто дубликатом Женевских конвенций. Финны, в основном, ограничились небольшими, но очень конкретными инструкциями и комментариями к международным документам. Например, в «Инструкции по внутреннему распорядку в сборном лагере для военнопленных № 1», подписанной подполковником Б. Бьёрклундом, в специальных подразделах регулировались вопросы лечения в лагере больных, работы военнопленных, их питания, обеспечения некоторых их прав и обязанностей.

    То есть, несмотря на отказ подписывать Женевскую конвенцию о военнопленных 1929 года, Финляндия брала на себя обязательство гарантировать права пленных, признанные мировым сообществом. И это было вполне добровольно принятое решение государства, поскольку в то время не существовало эффективной системы международных санкций, применявшихся в случае несоблюдения мировых стандартов и правил в обращении с военнопленными.

    СИСТЕМА УПВИ НКВД СССР В 1939–1953 ГОДАХ

    Создание и задачи УПВ НКВД СССР

    Начало Второй мировой войны и переход частями Красной Армии 17 сентября 1939 года советско-польской границы вынуждает НКВД создать новую организацию, отвечающую за прием и содержание иностранных военнопленных на территории СССР. Действительно, счет пленных уже шел не на десятки и сотни, как это было в 1938–1939 годах, когда в ходе конфликтов с Японией на озере Хасан и реке Халхин-Гол количество военнопленных не было значительным. Российский историк Михаил Семиряга, со ссылкой на Ю. Мацкевича, отмечает, что в ходе наступательной операции в Польше части Красной Армии взяли в плен свыше 230 тысяч солдат и офицеров польской армии[38].

    Изменение геополитической обстановки в Европе приводит и к некоторым изменениям в законодательстве Советского Союза в отношении пленных. Напомню, что с 1931 года в СССР действовало «Положение о военнопленных», замененное на новое, менее детализированное «Положение» 1939 года. За день до того, как этот документ был утвержден Экономическим советом, народный комиссар внутренних дел Лаврентий Берия своим приказом № 0308 от 19.09.1939 года «Об организации лагерей для военнопленных» учреждает Управление по делам военнопленных (УПВ НКВД СССР). В декабре 1939 года оно было переименовано в Управление по делам военнопленных и интернированных (УПВИ НКВД СССР). Возглавил новое структурное подразделение Наркомата внутренних дел капитан государственной безопасности П. К. Сопруненко. Комиссаром Управления, то есть ответственным за идеологическую составляющую решения всех вопросов жизни военнопленных, стал полковой комиссар С. В. Нехорошев[39], Заместителями начальника Управления были назначены лейтенант государственной безопасности И. И. Хохлов, отвечавший за оперативную работу, майор И. М. Полухин, ответственный за охрану и учет военнопленных, и старший лейтенант М. А. Слуцкий, в чьем ведении находились хозяйственные и финансовые вопросы.

    УПВ состояло из нескольких отделов: первый — режима и охраны (во главе с А. В. Тишковым); второй — учета и регистрации военнопленных (начальник — И. Б. Маклярский); третий — снабжения; четвертый — санитарный (Н. В. Соколов) и политический отдел (полковой комиссар С. В. Нехорошев). Снабжение лагерей для военнопленных всеми видами довольствия осуществлялось через Главное управление лагерей НКВД СССР. К началу Зимней войны штат УПВ насчитывал 56 человек[40]. Контроль над работой УПВ НКВД СССР осуществлял заместитель наркома внутренних дел комдив В. В. Чернышев.

    Важен тот факт, что значительное количество сотрудников УПВ ранее работали в системе Главного управления лагерей, являвшегося, по сути, «кузницей кадров» для УПВ. Данное обстоятельство является весьма закономерным, так как к моменту приема первых значительных партий иностранных военнопленных у сотрудников системы ГУЛАГа уже имелся богатый опыт работы с заключенными. Так, например, тот же Чернышев, осуществлявший контроль за УПВ, одновременно являлся и начальником ГУЛАГа. Из этого ведомства были направлены на работу в УПВ И. Хохлов, бывший до этого в 1938–1939 годах старшим инструктором, а затем начальником мобилизационной секции ГУЛАГа; М. Слуцкий, до 22.09.1939 года исполнявший обязанности начальника отделения продфуражного снабжения ГУЛАГа и некоторые другие сотрудники.

    На УПВ возлагались следующие задачи:

    — организация приемных пунктов, лагерей-распределителей и лагерей для военнопленных;

    — прием военнопленных от частей Красной Армии и эвакуация их в тыл с приемных пунктов в лагеря;

    — установление внутреннего распорядка и режима содержания в приемных пунктах и лагерях для военнопленных;

    — обеспечение военнопленных жильем, вещевым имуществом, продовольствием, предметами первой необходимости;

    — установление норм денежного довольствия военнопленных и денежных сумм, которые разрешается иметь пленным;

    — установление ассортимента и норм питания военнопленных;

    — организация трудового использования военнопленных в соответствии с «Положением о военнопленных»;

    — организация политпросветителыюй и культурной работы среди военнопленных;

    — установка правил о порядке наложения и отбывания дисциплинарного взыскания на военнопленных в соответствии с дисциплинарным и караульным уставами РККА.

    Организация лагерей для военнопленных УПВ НКВД СССР

    В соответствии с приказом № 0308 Л. Берии на территории СССР было создано восемь лагерей для размещения всех иностранных военнопленных:

    «1. Осташковский — на базе помещений бывшей детской колонии НКВД на острове Столбовое, на озере Селигер (Калининской области), на 7 тысяч человек, с доведением к 1 октября до 10 тысяч человек.

    2. Юхновский — на базе помещений санатория «Павищев Бор», на станции Бабынино Западной железной дороги, на 5 тысяч человек, с доведением к 1 октября до 10 тысяч человек.

    3. Козельский — на базе помещений дома отдыха им. Горького, на станции Козельск, железной дороги им. Дзержинского, на 7 тысяч человек, с доведением к 1 октября до 10 тысяч человек.

    4. Пугивльский — на базе помещений бывшего Софроньевского монастыря и торфоразработок, на станции Теткино, Московско-Киевской железной дороги, на 7 тысяч человек, с доведением к 25.9. до 10 тысяч человек.

    5. Козельшанский — на базе помещений бывшего Козельшанского монастыря, при станции Козельшино, Южной железной дороги, на 5 тысяч человек, с доведением к 1.10 до 10 тысяч человек.

    6. Старобельский — на базе помещений бывшего Старобельского монастыря, при станции Старобельск, Московско-Донбасской железной дороги, на 5 тысяч человек, с доведением к 1.10 до 8 тысяч человек

    7. Южский — на базе помещений детской трудколонии НКВД на станции Вязьники, Северной железной дороги, на 3 тысяч человек, с доведением к 5.10 до 6 тысяч человек.

    8. Оранский — на базе помещений бывшего Оранского монастыря, при станции Зименки, Казанской железной дороги, на 2 тысячи человек, с доведением к 1.10 до 4 тысяч человек»[41].

    Нетрудно заметить, что все лагеря располагались в среднеевропейской части СССР с довольно умеренным климатом, не угрожавшим здоровью военнопленных. Для их обустройства не нужно было производить новые большие материально-финансовые затраты, поскольку будущий контингент размещался в уже имевшихся строениях, на более или менее ухоженной территории. Половина лагерей создавалась на отчужденном имуществе Русской Православной церкви, соответственно право будущих военнопленных на полную свободу отправления религиозных обрядов предполагалось реализовывать при гонениях на церковь и православных верующих.

    Таким образом, в преддверии Зимней войны УПВ НКВД предполагало иметь в своем распоряжении лагеря емкостью до 68 тысяч человек Но не стоит забывать и о количестве плененных польских военнослужащих, которое в несколько раз превышало вместимость существующих лагерей. В связи с этим было принято решение создать дополнительные лагеря в Вологодской области (Вологодский и Грязовецкий). Но даже это не решило проблему переполненности лагерей и приемных пунктов для военнопленных.

    Иностранные военнопленные в системе УПВ НКВД СССР

    Ситуация с польскими военнопленными вообще была достаточно парадоксальна, ведь de jure Советский Союз не находился в состоянии войны с Польшей, и содержание ее граждан в лагерях в качестве пленных не соответствовало пунктам «Положения о военнопленных». Ведь согласно этому документу военнопленными признавались граждане и военнослужащие армий иностранных государств, находившихся (выделено автором. — Д. Ф.) в состоянии войны с СССР. Скорее всего, именно эти два обстоятельства — переполненность лагерей и неопределенный статус поляков вынудили советское государство подойти к данной проблеме нетрадиционно. Во-первых, не всех военнослужащих польской армии направляли в лагеря и приемные пункты, часть просто отпускали домой. Во-вторых, 3 октября 1939 года Совет народных комиссаров СССР принял «Постановление о военнопленных» за № 1626-390сс, в соответствии с которым военнопленные рядового состава украинцы, белорусы и другие национальности, родиной которых являлись территории Западной Украины и Западной Белоруссии, были отпущены из лагерей и приемных пунктов домой.

    Однако в связи с производственной необходимостью, а именно: со строительством дороги Новоград — Волынский — Корец — Львов, 25 тысяч военнопленных из вышеупомянутой категории были оставлены в лагерях до конца декабря 1939 года. На практике они оставались на строительстве вплоть до нападения Германии на Советский Союз в 1941 году, после чего часть их была эвакуирована в глубь страны и вместе с другими польскими военнопленными передана на формирование Польской армии генерала В. Андерса. В соответствии со справкой начальника отдела учета ГУПВИ НКВД СССР «О количестве военнопленных поляков, содержавшихся в лагерях НКВД СССР в 1939-41 гг.» от 1.11.1945 года на формирование армии Андерса были переданы 25 115 человек

    Остальных рядовых, чье местожительство находилось в немецкой части Польши, предполагалось выделить в отдельную группу и содержать в лагерях вплоть до окончания пере говоров с Германией и решения вопроса их отправки на родину. До выяснения этого вопроса их содержали в Козельском (Смоленская обл.) и Путивльском (Сумская обл.) лагерях для военнопленных. В середине октября такая договоренность была достигнута. И 14.10.1939 года СНК СССР принимает постановление № 1691-415, обязующее УПВ НКВД СССР в октябре — ноябре того же года передать немецкой стороне 43 054 человека. Германия также передала в СССР в период с октября 1939 года по весну 1941 года 13 757 бывших польских граждан.

    Кроме того, на территории Польши в районе с. Раковцы 18 сентября 1939 года были интернированы 803 военнослужащих чешского легиона. Это воинское формирование было создано из числа чехов-эмигрантов после оккупации Чехословакии Германией. В соответствии с «Постановлением о военнопленных» эту категорию пленных было решено отпустить, взяв с каждого подписку, что он не будет сражаться против Советского Союза. На деле решение этого вопроса растянулось на долгое время. Часть чехов (176 человек) в апреле — июле 1940 года было решено передать Франции, где формировалась чешская воинская часть. После капитуляции Франции правительство Чехословакии в эмиграции просило посольство Великобритании в Москве взять на себя заботу об отправке легионеров за границу. В феврале 1941 года нарком государственной безопасности Меркулов дал чешским военнослужащим разрешение на выезд. И в мае того же года 643 легионера покинули пределы СССР После нападения Германии на Советский Союз, 13 феврале 1942 года, 88 военнослужащих этого подразделения были направлены из Суздальского лагеря НКВД в Бузулук (Чкаловская обл.), где в то время формировалась воинская часть Людвика Свободы[42].

    Остальные польские военнопленные были разделены на несколько групп и подлежали направлению в различные лагеря. Рядовые и унтер-офицеры должны были содержаться в отдельном от офицеров лагере. Эта группа военнопленных содержались в Ровнинском лагере, а также в распоряжении Наркомчермета. Сопруненко в своей сводке о количестве военнопленных, находившихся в СССР на 19 ноября 1939 года, отмечал, что в распоряжении Народного комиссариата черной металлургии были 10 400 человек младшего и рядового состава польской армии, а в Ровнинском лагере — 14 200 человек. При этом старший и высший офицерский состав, а также крупных государственных и военных чиновников также предписывалось содержать отдельно от остального офицерского состава. (По данным М. Семиряги, в плен попали 10 генералов, 52 полковника, 72 подполковника.) Эту категорию военнопленных направляли в Старобельский лагерь НКВД.

    Другую категорию военнопленных, а именно: разведчиков, контрразведчиков, жандармов, тюремщиков и полицейских направляли в Осташковский лагерь НКВД Калининской области.

    Судьба военнопленных, содержавшихся в Старобельском, Осташковском и Козельском лагерях НКВД, сложилась трагически. В марте 1940 года нарком внутренних дел СССР Лаврентий Берия пишет на имя Иосифа Сталина записку с предложением «расстрелять польских офицеров, жандармов, полицейских, осадников и других из трех спецлагерей для военнопленных и заключенных тюрем западных областей Украины и Белоруссии». Берия мотивировал свое предложение тем, что все они, находясь в лагерях, пытались продолжать контрреволюционную работу и антисоветскую агитацию и являлись заклятыми, неисправимыми врагами Советской власти. В связи с этим было принято решение рассмотреть дела военнопленных и арестованных в особом порядке, «с применением к ним высшей меры наказания — расстрела. Рассмотрение дел провести без вызова арестованных и без предъявления обвинения, постановления об окончании следствия и обвинительного заключения…» Была создана специальная «тройка» высокопоставленных сотрудников НКВД, ответственных за рассмотрение дел и принятие решений, то есть фактически лиц, ответственных за вынесение приговора. В состав «тройки» вошли: 1 заместитель наркома НКВД В. Меркулов[43], начальник Главного экономического управления (ГЭУ) НКВД Б. Кобулов[44] и майор госбезопасности, начальник 1-го Специального отдела НКВД СССР Л. Баштаков[45].

    Записка была передана на рассмотрение Политбюро ЦК ВКП (б). В соответствии с решением от 5 марта 1940 года свыше 15 тысяч польских граждан были расстреляны в апреле — мае 1940 года. Одновременно с этим в решении Политбюро было предложено применить высшую меру наказания к арестованным и содержавшимся в различных тюрьмах Украины и Белоруссии «членам различных контрреволюционных шпионских и диверсионных организаций, бывших помещиков, фабрикантов, бывших польских офицеров, чиновников и перебежчиков».

    Основным местом расстрелов польских граждан, оказавшихся под юрисдикцией УПВ НКВД, являлся Осташковский лагерь НКВД (Калининская область), где за указанный период были уничтожены свыше 6 тысяч человек Но символом польской трагедии стала деревня Катынь, расположенная недалеко от Смоленска. Катынская трагедия изучается уже свыше шести десятилетий как зарубежными, так и российскими исследователями. Перечисление публикаций по данной теме займет много места. Ведущий российский специалист по данной теме Н. Лебедева отмечает, что только в изданной польским историком М. Харцем библиографии по этому вопросу насчитывается 2026 названий[46].

    22 марта 1940 года Л. Берия подписал приказ о «Разгрузке тюрем НКВД УССР и БССР». Н. Лебедева отмечает, что основную часть заключенных этих тюрем составляли польские офицеры и полицейские. Параллельно с мероприятиями по разгрузке тюрем и лагерей на основании «Указания НКВД СССР NQ 892/Б» наркомам внутренних дел Белорусской и Украинской ССР было отдано распоряжение о выселении в Казахстан членов семей бывших офицеров польской армии. Окончательное решение было принято Политбюро ЦК ВКП (б) и Советом народных комиссаров 10 апреля 1940 года. Для проведения данной операции СНК Казахской ССР и соответствующим наркоматом было предписано выделить 81 эшелон по 55 вагонов в каждом, выделить питание на время пути, а на месте — обеспечить жильем и работой переселенцев. Наркомат финансов выделил на это 30 млн рублей. Депортация была проведена в несколько этапов и закончилась уже после начала нападения Германии на Советский Союз в июне 1941 года. Н. Лебедева, ссылаясь на А. Я. Вышинского и справки НКВД и конвойных войск, приводит данные о том, что в результате «освободительного похода» с бывших польских территорий были выселены 388 тысяч человек.

    Безусловно, решение судьбы польских военнопленных и членов их семей подобным образом было преступлением советского политического руководства. Однако подобные действия полностью укладываются в общую картину репрессий, проводимых в СССР в это время. В тоталитарном государстве любые проявления инакомыслия, самостоятельности, независимости и инициативы жестоко карались. В 30-40-е годы было уничтожено подавляющее большинство советских военачальников и политработников, занимавших высшие руководящие посты в РККА. Например, из пяти маршалов Советского Союза были расстреляны три; из 15 командармов — 13; из 57 комкоров — 50; из 186 комдивов — 154; из 16 армейских комиссаров — 16; из девяти флагманов флота — восемь; из 28 корпусных комиссаров — 25[47].

    Поляки разделили судьбу военной элиты Советского Союза. Использовать их в интересах СССР не представлялось возможным. Польские офицеры, даже пробыв около полугода в советском плену, в большинстве своем не изменили политических взглядов, не отказались от своих моральных ценностей, а следовательно, в определенной степени представляли «потенциальную угрозу» для существующего в Советском Союзе режима.

    Впрочем, не все военнопленные бывшей польской армии были уничтожены органами НКВД. Исследователь Катынской трагедии Н. Лебедева, опираясь на документы из российских архивов, приводит данные о том, что 395 полякам сохранили жизнь. В справке, составленной начальником УПВ НКВД СССР Сопруненко, отмечалось: «Всего отправлено в Юхновский лагерь 395 человек Из них: а) по заданию 5-го отдела МГБ — 47 чел.; б) По заданию германского посольства — 47 чел.; в) По запросу литовской миссии — 19 чел.; г) немцев — 24 чел.; д) По распоряжению зам. народного комиссара внутренних дел Союза ССР тов. Меркулова — 91 чел.; е) прочих — 167 чел.» То есть в живых оставили людей, ценных в качестве источников информации, которые выразили готовность сотрудничать с властями СССР и дали согласие воевать против Германии в случае ее нападения на Советский Союз, от которых надеялись получить или уже получили интересующие сведения. Кроме того, сохранили жизни людей, заявивших о своих коммунистических убеждениях, а также тех, кто сотрудничал в качестве осведомителей с администрацией лагерей.

    Как ни парадоксально это звучит, но начало Великой Отечественной войны облегчило положение бывших польских военнопленных и интернированных в СССР. Российский исследователь Станислав Куняев в книге «Шляхта и мы» отмечает, что «постановлением НКО от 16 августа 1941 года предписывалось НКВД СССР при освобождении из лагеря польских военнопленных и интернированных выдавать единовременную денежную помощь: генералам — по 10 тысяч, полковникам 5 тысяч, подполковникам и майорам 3 тысячи, остальным офицерам — 2 тысячи, младшим командирам и рядовому составу — по 500 рублей». 500 рублей — это месячная зарплата высококвалифицированного московского рабочего того времени[48]. Подобное решение, как мне кажется, объясняется в первую очередь изменением самого статуса бывших польских военнопленных. С началом войны они перестают быть «врагами» и становятся союзниками по антигитлеровской коалиции.

    Существует несколько версий причин уничтожения польских военнопленных в СССР. Английский посол при лондонском правительстве В. Сикорского[49] сэр Оуэн О'Маллей (Sir Owen О'Маllеу) отмечал, что поляки усматривали причину уничтожения офицеров и полицейских в желании разрушить фундамент, на котором впоследствии могла возродиться польская государственность, в подрыве основы польской нации[50]. Российские исследователи М. Мельтюхов и Н. Лебедева отмечают, что решение судьбы польских офицеров подобным способом было предопределено всем ходом советско-польских взаимоотношений 1918–1939 годов, в том числе и гибелью в польских лагерях в 1919–1921 годах 60 тысяч советских военнопленных, а также мотивы личной ненависти Сталина к польскому офицерству за поражение в 1920 году[51].

    Впрочем, объяснение может быть и более прозаичным, как ни цинично это звучит. Отнюдь не оправдывая действия сталинского окружения в отношении польских военнопленных, необходимо учитывать то обстоятельство, что под физическое устранение польских офицеров уже в 20-30-х годах была подведена правовая база, служившая «юридическим основанием» к проведению кровавых репрессий против народа. В действовавшем тогда УК РСФСР существовала пресловутая 58 статья, предусматривающая высшую меру наказания за антисоветскую деятельность.

    С середины 20-х в СССР постепенно начинает изменяться внутриполитическая обстановка. Борьба с разного рода политическими уклонами привела к тому, что в стране постепенно стала нагнетаться обстановка всеобщего недоверия, подозрительности и шпиономании. Все это естественным образом нашло отражение и в Уголовном кодексе СССР. В практике советского правосудия того времени становится доминирующим обвинительный уклон.

    Формальная логика советского руководства была достаточно проста и понятна. После вступления германских и советских войск на территории Польши она перестала существовать как государство. Таким образом, население отошедших к СССР территорий de facto попадало под юрисдикцию Советского Союза, сначала как лица без гражданства, а затем и как граждане СССР. Следовательно, на них распространялось советское уголовное законодательство со всеми вытекающими отсюда последствиями. Аналогично поступили и с военнопленными. Несмотря на то что СССР не находился в состоянии войны de jure с Польшей, на первом этапе кампании поляков расценивали как пленных. После ликвидации Польши как субъекта международного права руководство Советского Союза сочло возможным не распространять на поляков международные договоры об обращении с военнопленными. Логика проста: нет государства, нет армии, значит, соответственно нет и военнопленных.

    В связи с этим возникает закономерный вопрос готовил ли СССР аналогичные действия в отношении Финляндии? На него нет точного ответа. Можно лишь строить предположения на основании некоторых известных историкам документов и хода исторических событий. Как мне кажется, в случае оккупации Финляндии значительная часть государственных чиновников, полицейских, офицерского корпуса и прочих «неблагонадежных и вражеских элементов», с точки зрения СССР, обязательно была бы уничтожена. В случае же установления пусть марионеточного, но все же формально независимого правительства Куусинена чистки и репрессии, очевидно, были бы, но все же нс в таких масштабах, как при прямой оккупации и при соединении к СССР.

    Во всяком случае, мной были обнаружены некоторые данные, свидетельствующие о репрессиях против граждан Финляндии во время Зимней войны. Часть финских военнопленных, проживавших во временно оккупированных или отошедших к СССР районах страны, были расстреляны или приговорены к различным срокам исправительно-трудовых работ в лагерях системы ГУЛАГа[52].

    Я считаю важным так подробно остановиться на ситуации с приемом и содержанием польских военнопленных в системе УПВ НКВД СССР, так как именно в этот период закладываются основные принципы обращения с иностранными военнопленными в СССР. Опыт УПВ НКВД СССР, полученный в результате данной работы с поляками, применялся в более позднее время, а именно в интересующий нас период — во время Зимней войны и войны Продолжения. На польских военнослужащих был впервые опробован метод деления на разные группы в соответствии с их воинским званием. В дальнейшем мы увидим, какое было деление уже непосредственно финских военнопленных на группы во время Зимней войны и войны Продолжения. Также впервые были созданы и отдельные лагеря для содержания пленных в соответствии с их воинским званием.

    Структура УПВ менялась несколько раз за все время существования этой организации, но цели и задачи этого подразделения НКВД оставались практически без изменений. Незначительным отличием было лишь упразднение, а затем воссоздание Политического отдела УПВ, отвечавшего за агитационно-пропагандистскую и культурно-просветительскую работу среди военнопленных.

    Кроме того, в середине войны Продолжения после принятия в августе 1942 года «Положения об управлении НКВД СССР по делам военнопленных и интернированных» был создан Организационно-производственный отдел, На этот узкоспециализированный отдел возлагалась вся ответственность за трудовое использование пленных. Основной его задачей являлась «организация трудового использования военнопленных, интернированных и спецконтингентов в промышленности, на транспорте и в сельском хозяйстве», руководство производственной деятельностью лагерей, проверка выполнения договоров, заключенных между лагерями и государственными хозяйственными органами, учет и отчетность по трудовому использованию контингентов, проверка порядка использования пленных на производстве,

    Система УПВ НКВД СССР в преддверии Зимней войны

    Пакт Молотова — Риббентропа и Секретный протокол, включивший Финляндию в сферу территориальных интересов Советского Союза, практически не оставлял Финляндии шансов избежать войны с СССР хотя, как мне кажется, вплоть до последнего момента Сталин надеялся на то, что в сложившейся геополитической обстановке в Европе финское правительство будет более сговорчивым, следуя примеру Эстонии, Латвии и Литвы, и тем самым вооруженного противостояния с Финляндией удастся избежать, Тем не менее руководство УПВ НКВД СССР получило приказ Берии и в спешном порядке начало создавать новые лагеря и приемные пункты уже непосредственно для военнопленных финской армии, Именно в период советско-финляндской войны 1939–1940 годов происходит становление и отработка системы передачи военнопленных от передовых частей Рабоче-крестьянской Красной Армии в тыловые стационарные лагеря для пленных,

    Система передачи военнопленных в лагеря НКВД СССР



    В этот период действовали восемь приемных пунктов и шесть лагерей для финских пленных. Во время Великой Отечественной войны эта схема несколько изменилась за счет включения в нее сборных пунктов для военнопленных и фронтовых приемно-пересыльных лагерей (лагерей-распределителей).

    Впрочем, Зимняя война практически не отразилась на численности контингента лагерей НКВД, так как количество финских военнопленных было незначительным.

    Развитие системы УПВИ НКВД СССР в 1941–1953 годах

    В межвоенный период, с марта 1940-го по июнь 1941 года в лагеря системы УПВИ НКВД СССР поступало лишь незначительное количество военнопленных бывшего Польского государства, интернированных в прибалтийских государствах.

    К моменту начала Великой Отечественной войны система УПВИ располагала восемью лагерями для приема и содержания военнопленных: Грязовецкий (Вологодская обл.), Суздальский, Юхновский и Козельский (Смоленская обл.), Львовский (Львовская обл.), Старобельский (Сумская обл.), Козельшанский (Полтавская обл.) и Путивльский (Сумская обл.). Общая вместимость лагерей составляла 40 тысяч человек. Причем, как следует из «Отчетного доклада о работе УПВИ НКВД СССР с июня 1941 по март 1944 г.», эти лагеря были мало приспособлены по санитарно-бытовым условиям для содержания военнопленных.

    Начальный период войны складывался неудачно для Красной Армии и в результате советские войска были вынуждены отступать. Часть территории СССР была оккупирована немецкой армией. В связи с этим некоторые лагеря были расформированы или переведены в другие области Советского Союза. Эвакуация проходила в спешке и с большими потерями контингента лагерей. Только от бомбардировки немцами эшелонов с военнопленными, эвакуировавшимися из Львовского лагеря, погибли 1082 человека[53]. Кроме того, быстрое продвижение частей вермахта значительно затрудняло открытие пунктов для приема пленных. УПВ НКВД развернуло лишь 19 приемных пунктов для военнопленных из 30 предполагавшихся ранее. Дислокация этих приемных пунктов не удовлетворяла нужду фронтов по эвакуации пленных.

    К 1 августа 1941 года в распоряжении УПВИ оставалось только три лагеря: Старобельский, Суздальский и Грязовецкий емкостью на 8000–9000 человек УПВИ НКВД, обеспокоенное таким положением дел, к концу 1941 года создало еще три лагеря для содержания военнопленных.

    Осенью 1942 года ситуация меняется коренным образом. Красная Армия переходит в наступление. В результате удачных войсковых операций частей Воронежского, Юго-Западного и Донского фронтов количество пленных увеличивается, что в свою очередь приводит к увеличению количества лагерей военнопленных с шести (в начале 1942 г.) до 31 (к 1 января 1943 г.). По состоянию на 1 марта в составе УПВИ НКВД СССР было 35 лагерей: шесть офицерских, 20 для военнопленных рядового состава и 10 приемно-пересыльных лагерей.

    В 1943 году количество лагерей, готовых к приему военнопленных армий противника, увеличивается еще на 10 единиц. Они были построены силами самих военнопленных. Вновь созданные лагеря способны были принять 45 тысяч пленных. Помимо этого, вместимость семи ранее существовавших мест для содержания военнопленных увеличил ось с 24 тысяч до 35 800. Более того, в освобожденных районах СССР были восстановлены 18 городков, предназначенных для создания фронтовых приемно-пересыльных лагерей вместимостью более 42 тысяч мест. Таким образом, в результате строительства новых пунктов размещения пленных и приспособления старого жилого фонда для этой цели вместимость лагерей увеличилась на 156 400 мест (или на 247 % к 1941 году) и составила 201 400 мест. К 1944 году лагеря располагались уже в 35 областях и районах Советского Союза.

    В июне 1942 года начальник УПВИ майор государственной безопасности Сопруненко подписал «Временное положение о лагерях-распределителях НКВД» и «Временное положение о пунктах НКВД по приему военнопленных». Стоит отметить тот факт, что во время Зимней войны лагерей-распределителей не существовало. Объясняется это небольшим количеством военнопленных. А в лагерях-распределителях во время войны Продолжения предполагалось содержать до 3,5 тысячи пленных. Срок пребывания пленных здесь ограничивался трехдневным карантином, после чего военнопленных направляли в производственные лагеря. Распределители создавались во фронтовом тылу и меняли свою дислокацию в зависимости от обстановки на фронте. Для приема военнопленных каждый лагерь-распределитель имел в своем подчинении приемный пункт. В задачи приемного пункта входило:

    — прием военнопленных от воинских частей;

    — первичный учет пленных;

    — временное содержание пленных и доставка их в лагеря — распределители.

    «Временное положение о лагерях-распределителях НКВД» и «Временное положение о пунктах НКВД по приему военнопленных» регламентировали содержание пленных в лагерях и распределителях для военнопленных перед их отправкой в производственные лагеря. Этими же положениями были установлены и нормы продовольственного снабжения военнопленных для различных категорий пленных (больных, находящихся в оздоровительных командах лагерей и т. п.).

    В июле 1942 года НКВД СССР издало приказ № 001156 «Об изменении организационной структуры лагерей и приемных пунктов НКВД СССР для военнопленных». В соответствии с этим приказом начальнику УПВИ предписывал ось создать на базе ранее существовавших лагерей шесть лагерей-распределителей для карантина и временного содержания пленных. Для удовлетворения нужд Карельского и Волховского фронтов предназначался Череповецкий лагерь (г. Череповец Вологодской обл.), для Северо-Западного и Ленинградского фронтов — Боровичский лагерь (г. Боровичи Ленинградской обл.).

    Одновременно с этим продолжала развиваться сеть приемных пунктов для военнопленных. Если в 1941 году их было 19, то в 1942 году количество приемных пунктов увеличивается до 33. На 1 января 1943 года их было уже 44, а к 1944 году, в соответствии с обстановкой на фронтах, количество приемных пунктов, расположенных в тыловых районах действующей армии, возрастает до 68 единиц. Причем УПВИ НКВД СССР на достигнутом не останавливается — дальнейшее продвижение на запад частей Красной Армии вело к расширению сети мест сбора и временного содержания военнопленных. Увеличение их количества позволило УПВИ удовлетворить потребности фронтов и более или менее успешно решать задачи, связанные с приемом пленных от передовых подразделений армии, распределением их по различным лагерям в соответствии с их воинскими званиями и национальностью.

    Схема приема и передачи военнопленных в приемные пункты и лагеря для военнопленных была такова: сначала пленных передавали на приемные пункты военнопленных (ППВ), находившиеся в 20–30 км от линии фронта. Далее их передавали на сборные пункты военнопленных (СПВ), располагавшиеся в 50–70 км от переднего края. После первичной санитарной обработки пленных транспортировали во фронтовые nриемно-пересыльные лагеря (ФППЛ), дислоцированные в 100–150 км от фронта. Затем после непродолжительного нахождения в ФППЛ и оформления соответствующей документации военнопленных направляли уже непосредственно в тыловые стационарные лагеря, где их распределяли по различным лагерным отделениям.

    Несмотря на то что УПВИ НКВД СССР не претерпело серьезных структурных изменений вплоть до конца 1944 года, кадровых перестановок избежать не удалось. В июле 1941 года происходят первые кадровые изменения в руководстве Управления. В результате слияния народных комиссариатов внутренних дел и государственной безопасности в один наркомат обязанности по наблюдению за деятельностью УПВИ были возложены на И. А. Серова. 12 февраля 1943 года начальником УПВИ НКВД СССР был назначен генерал-майор И. А. Петров, ранее возглавлявший войска НКВД Западного фронта. Полковник государственной безопасности П. К. Сопруненко с 12.02.1943 становится заместителем начальника УПВИ НКВД СССР. В том же 1943 году вновь происходит замена куратора УПВИ — на место Серова назначается заместитель народного комиссара внутренних дел СССР С. Н. Круглов.

    Произведенные перестановки должны были улучшить координацию действий Красной Армии, УПВИ и НКВД по доставке пленных из приемных пунктов в тыловые лагеря и улучшить положение с военнопленными в самих лагерях НКВД, которое в это время было катастрофическим из-за высокого процента заболеваемости и смертности контингента.

    Следующим этапом изменений в структуре УПВИ было переименование 11 января 1945 года данной организации в Главное Управление по делам военнопленных и интернированных (ГУПВИ). В связи с этим произошли очередные кадровые перестановки. Начальником ГУПВИ был назначен генерал-лейтенант И. А. Петров. 2 февраля 1945 его сменил генерал-лейтенант М. С. Кривенко, бывший до этого заместителем начальника Главного управления пограничных войск НКВД СССР Первым заместителем и начальником оперативно-чекистского отдела был назначен комиссар госбезопасности 3-го ранга Б. З. Кобулов. Заместителями стали: комиссар госбезопасности Н. Т. Ратушный, комиссар госбезопасности С. И. Шемен, полковник И. П. Воронов (начальник фронтового отдела ГУПВИ). Было создано еще восемь отделов: общий, охраны и режима, трудового использования, санитарный, квартирно-эксплуатационный, материально-технического обеспечения и отдел по вопросам интернированных. Создание последнего отдела было продиктовано необходимостью — в сентябре 1944 года Финляндия выходит из войны, а в октябре 1944 года советские войска выходят на границу Восточной Пруссии. В октябре 1944 года принимается решение о создании дополнительных, фронтовых сборно-пересыльных пунктов уже не только для приема бывших военнопленных, но и репатриируемого гражданского населения. В их задачу входила, помимо медико-санитарной, политико-воспитательной и просветительской работы с поступающим контингентом, фильтрация, то есть отделение бывших военнопленных РККА от гражданского населения с последующей передачей первых в распоряжение действующей армии.

    20 февраля 1945 года в ГУПВИ происходят очередные структурные изменения. В соответствии с приказом НКВД СССР № 00 100 в составе ГУПВИ были организованы три новых управления:

    — Управление по делам военнопленных. Начальником назначен комиссар госбезопасности Ратушный;

    — Управление по делам интернированных и мобилизованных — начальник — комиссар госбезопасности Шемен;

    — Оперативное управление. Его начальником был назначен по совместительству комиссар госбезопасности 3-го ранга Кобулов. Вновь созданное Управление ранее было Оперативным отделом ГУПВИ.

    Помимо этого, Отдел спецлагерей НКВД СССР был переименован в Отдел проверочно-фильтрационных лагерей НКВД СССР. Соответственным образом изменили названия и лагерям.

    В результате этих организационных изменений было утверждено «Временное положение об Управлении (Отделе, Отделении) НКВД союзных и автономных республик и УНКВД краев и областей по делам военнопленных и интернированных».

    В соответствии с «Временным положением» на НКВД-УНКВД возлагались следующие задачи:

    — организация новых лагерей, лагерных отделений и спецгоспиталей для военнопленных и интернированных;

    — организация режима и охраны в лагерях и спецroспиталях, обеспечение строгой дисциплины среди военнопленных и интернированных;

    — размещение и материальное обеспечение военнопленных в спецгоспиталях и лагерях;

    — организация в лагерях подсобных хозяйств и подсобных производств;

    — организация и правильное трудовое использование военнопленных и интернированных;

    — организация санитарных, профилактических и противоэпидемических мероприятий для обеспечения нормального физического состояния контингента лагерей;

    — организация персоналыюго и статистического учета военнопленных и интернированных;

    — организация, постановка и про ведение оперативно-чекистской и антифашистской работы среди контингента лагерей и спецгоспиталей;

    — организация железнодорожных перевозок военнопленных и интернированных.

    Как видно, данный документ во многом схож с предыдущими «Положениями о военнопленных» и другими нормативными актами НКВД СССР Отличительной чертой является уделение существенного внимания интернированным гражданским лицам, которых передавали в лагеря НКВД после перехода частями Красной Армии государственной границы СССР в 1944 году. В декабре 1944 года Постановлением ГКО № 7161сс предписывалось интернировать и направлять в Советский Союз всех трудоспособных немцев — мужчин и женщин, находящихся на территории Румынии, Венгрии, Чехословакии, Болгарии и Румынии. В феврале 1945 года аналогичное постановление было издано в отношении всех трудоспособных немцев-мужчин, находящихся в тылу Красной Армии в Верхней Силезии и Восточной Пруссии. Во исполнение данных приказов интернировали и перевезли в СССР свыше 208 тысяч мужчин и женщин. И хотя это положение практически не коснулось финнов, оно во многом определило политику в отношении военнопленных и интернированных на дальнейший послевоенный период.

    Последние месяцы Великой Отечественной войны значительно увеличили количество пленных. Для удовлетворения нужд фронтов в системе ГУПВИ действовало 174 места для приема военнопленных: 72 ППВ, 56 СПВ, 34 ФППЛ и 12 спецгоспиталей. Одновременно с этим после окончания войны фронтовая сеть по приему пленных постепенно сворачивается, однако же количество производственных лагерей для иностранных пленных на территории СССР постоянно растет. Разворачивается и сеть лагерей на территории европейских стран — в Германии (2 лагеря) и в Румынии. Цель этих лагерей — сбор иностранных военнопленных перед отправкой их на территорию СССР.

    Заключительный этап Второй мировой войны — война с Японией. После ее окончания в системе ГУПВИ действовало 267 лагерей для военнопленных.

    По мере репатриации пленных происходит и сокращение аппарата Управления. В июне 1951 года в связи с уменьшением количества лагерей и содержащегося в них контингента ГУПВИ реорганизуют в Управление МВД СССР по делам военнопленных и интернированных. Начальником назначается генерал-лейтенант Кобулов. В составе УПВИ оставляют всего три отдела: учетно-справочный, организационно-хозяйственный и оперативный, штат Управления сокращают до 39 человек.

    В октябре 1950 года в составе Управления создаются девять специальных лагерей МВД для осужденных военнопленных и интернированных. К августу 1951 года завершается основной этап репатриации пленных и интернированных. В СССР остается около 22 тысяч бывших пленных и гражданских лиц, в отношении которых решается вопрос об их репатриации.

    20 апреля 1953 года в связи с завершением репатриации военнопленных и гражданских лиц Управление по делам военнопленных и интернированных МВД СССР было ликвидировано, а его функции передали Тюремному управлению МВД СССР.

    Итак, УПВИ НКВД с момента своего образования являлось главной организацией, от которой зависели судьбы миллионов людей. Организацией, отвечающей за прием и содержание всех пленных, захваченных Красной Армией и находящихся как на территории Советского Союза, так и за его пределами. Более того, УПВИ отвечало и за фильтрационные проверки граждан СССР — бывших советских пленных, вышедших из окружения бойцов и командиров РККА, а также репатриируемых гражданских лиц. Несмотря на то что Управление несколько раз меняло название и менялись его руководители, его задачи и функции практически не изменялись. За время существования УПВИ НКВД через его лагеря прошли свыше 5 млн человек, представителей 37 национальностей.

    ГЛАВА 3 СОДЕРЖАНИЕ ВОЕННОПЛЕННЫХ

    В предыдущем разделе освещалась история развития прав военнопленных, зафиксированных в международных актах и внутренних нормативно-правовых документах СССР, раскрыто содержание и объем прав, которые государство готово было соблюдать при решении проблем жизнедеятельности финских граждан в плену. Однако провозглашение намерений, юридическое признание прав насильственно удерживаемых людей и обещания их соблюдать — это только начало, хотя и очень важное. Ибо по этому пути должна идти без отклонений сама практическая реализация высказанных намерений таким образом, чтобы действия уполномоченных государством организаций и людей максимально способствовали реальному осуществлению прав пленных. Далее я рассмотрю практику применения нормативно-правовых документов, разработанных Советским Союзом и Финляндией, по отношению к финским и русским военнопленным.

    Зимняя война. Историческая справка

    Вторая мировая война и пакт Молотова — Риббентропа коренным образом изменили политическую обстановку в Европе и явились решающими факторами в вооруженном конфликте между СССР и Финляндией. В соответствии с Секретными протоколами к этому пакту Финляндия, Эстония, Латвия и Литва вошли в сферу территориальных интересов Советского Союза. Западные страны вели боевые действия против Германии, и это обстоятельство фактически давало СССР свободу действий. Советское давление на прибалтийские государства вынудило Эстонию в сентябре 1939 года подписать Договор о взаимопомощи С СССР В соответствии с ним Советский Союз получил право размещать военные базы на территории этой страны. В октябре 1939 года аналогичные договоры были заключены с Латвией и Литвой.

    Советско-финляндские переговоры 1938–1939 годов закончились безрезультатно. Финляндия отвергла советские предложения передать СССР стратегически важные финские территории в обмен на часть русской Карелии, так как данный шаг мог угрожать независимости страны.

    После провала переговоров СССР приступил к планированию боевых операций, с целью разгрома финской армии и установлению в Финляндии марионеточного просоветского Терийокского правительства под руководством О. В. Куусинена. На границе была развернута группировка войск, насчитывавшая свыше 425 тысяч человек, свыше 1,5 тысячи танков, около 2,4 тысячи самолетов и 2,7 тысячи орудий. Сухопутные войска поддерживали Балтийский и Северный флоты. Им противостояла хорошо обученная, но слабо вооруженная армия Финляндии: около 320 тысяч человек при 500 орудиях, 10 танках и 114 самолетах.

    30 ноября 1939 года после артподготовки советские войска начали боевые действия на всем протяжении линии госграницы — от Балтийского до Баренцева моря. Армия Финляндии, несмотря на численное превосходство противника, упорно сопротивлялась.

    Ход боевых действий в Финляндии можно условно разделить на два этапа: первый с 30 ноября 1939 по 10 февраля 1940 года, второй — с 11 февраля 1940 по 13 марта 1940 года. Первый этап характеризовался ожесточенными боями на Карельском перешейке. Советские войска прорвали сильно укрепленную оперативную зону заграждений, начинавшуюся от линии государственной границы и включавшую целую систему опорных пунктов и оборонительных полос, и к 12 декабря 1939 года вышли непосредственно к основной оборонительной полосе линии Маннергейма, которая состояла из 22 основных узлов сопротивления, а ее ширина достигала 110 км. Попытка прорвать с ходу этот укрепленный район не увенчалась успехом. Сил оказалось недостаточно. Атаки частей Красной Армии велись зачастую без соответствующей подготовки и невзирая на колоссальные потери.

    Военные атташе Германии, Италии, Великобритании и Франции после окончания Зимней войны единодушно отмечали крайне низкий уровень дисциплины в войсках, непрофессионализм командиров Красной Армии и их безответственность в отношении потерь и здоровья красноармейцев.

    Войска 14-й армии в декабре при содействии кораблей Северного флота с боями овладели полуостровами Средний и Рыбачий и городом Петсамо, чем полностью перекрыли выход Финляндии к Баренцеву морю.

    Менее удачно складывалось наступление частей 8-й и 9-й армий, имевших задачу разрезать Финляндию пополам, выйдя к Ботническому заливу. Перед началом боевых действий штабом 9-й армии (командующий комкор М. П. Духанов, с 22 декабря комкор В. И. Чуйков) были разработаны «Соображения по проведению операций 9-й армии» (за подписью командарма М. П. Духанова, члена военного совета П. С. Фурта, начальника штаба А. П. Соколова). Сопоставляя соотношение сил финнов и подразделений 9-й армии, они пришли к выводу о возможности проведения операции и выходу к г. Оулу за 20 дней. Считалось, что среднесуточная скорость движения войск будет 22 км. Сопротивление финской армии не учитывалось. Необходимо отметить, что Оперативный отдел Ленинградского военного округа, рассмотрев «Соображения…», нашел много недостатков в этом документе. В частности, не было предусмотрено, что коммуникации армии могут быть нарушены подвижными финскими соединениями, и подразделения армии могут оказаться без подвоза продовольствия и боеприпасов. Кроме того, предполагалось, что финны не будут принимать открытого боя. Майор С. Г. Чернов отмечал: «…при расчетах противник, видимо, вообще в расчет не брался и бездорожье не учитывалось, это грубый просчет… за это можно поплатиться срывом всей операции в самом ее начале, особенно если противник окажет хотя бы небольшое сопротивление путем заграждений и прикрытия их погранчастями, не говоря уже о переброске полевых войск…

    Коммуникации их будут перерезаны диверсионными группами противника, и они могут оказаться без питания и боеприпасов, причем тактика финнов к этому в основном и будет сводиться»[54].

    Оперативный отдел считал, что крайне необходимо обеспечить красноармейцев лыжами и создать лыжные отряды. В противном случае войска будут привязаны к дорогам, а это лишит их свободы маневра. Но Военный совет Ленинградского военного округа не учел замечания Оперотдела, предпочтя действовать по старому плану, дабы не сбавлять темпы операции.

    Наступавшая на ребольско — кухмонском направлении 54-я стрелковая дивизия Особого корпуса к 6 декабря 1939 года достигла развилки дорог у Расти и угрожала коммуникациям финнов, идущим с севера на юг. Финское командование остановило наступление дивизии, а затем, перейдя в контратаку, финны окружили подразделения Красной Армии. Части с большими потерями вынуждены были оттягиваться к государственной границе. Лишь из-за отсутствия достаточного количества артиллерии финнам не удалось разгромить 54-ю дивизию. Но все же ее подразделения оставались в окружении вплоть до окончания войны. Были предприняты попытки деблокации дивизии лыжными бригадами. Одна из них под командованием полковника В. Долина была полностью уничтожена. Павел Шилов, доброволец из 17-го отдельного лыжного батальона, сформированного в Шуе и действовавшего для поддержки 54-й дивизии, вспоминал о плохих подготовке и снаряжении бойцов. «Наши командиры плохо знали свою задачу, ни теоретического, ни практического опыта у них не было. Была бестолковщина. Узнав смутно, где противник, лезли ему в лоб, а он, умный и опытный, хорошо знавший местность, косил наших наступающих. Нам, рядовым бойцам, было трудно с такими командирами, мы находились в полной растерянности».

    Наиболее драматично события разворачивались в 44-й стрелковой дивизии им. Щорса, 54-й и 163-й стрелковых дивизиях. Наступавшие из Ухты (Калевала) на Суомуссалми подразделения 163-й сд 8 декабря 1939 года соединились в с. Суомуссалми. Но с 11 декабря финны, получив подкрепление, перешли в контратаку и перерезали коммуникации дивизии. Подразделения 163 сд были вынуждены перейти к обороне. Только за время боев у Суомуссалми с 18 по 20 декабря потери составили 443 человека убитыми, 810 ранеными и 226 обмороженными.

    Информацию о противнике командование 9-й армии получило лишь после 7 января 1940 года, то есть уже после разгрома большинства частей армии. 27 декабря 1939 года финские войска начали наступление на части 163-й сд. Опорные пункты дивизии были уничтожены. Дивизия потеряла много военного имущества и техники, так как была вытеснена с дороги.

    В это же время на помощь подразделениям 163-й сд в спешном порядке была пере брошена 44-я стрелковая дивизия им. Щорса. Дивизия была кадровая, сформированная на Украине, в Киевском военном округе. Командовал дивизией комбриг А. И. Виноградов, начальник штаба полковник О. И. Волков. Дивизия изначально не была достаточным образом подготовлена к боевым действиям на северном участке фронта. Ни рядовые бойцы, ни командный состав не были ознакомлены с особенностями финского театра военных действий, в частях дивизии не хватало теплого обмундирования, валенок и маскировочных халатов. Ощущалась нехватка лыж, да и личный состав не имел необходимой лыжной подготовки. Хотя дивизия считалась кадровой, большинство личного состава было призвано на действительную военную службу непосредственно перед началом кампании. Соответственно это были плохо обученные красноармейцы. Так, из 3229 человек 25-го стрелкового полка только 900 были кадровыми, то есть 30 % личного состава. В дивизии ощущалась нехватка транспортных средств, поэтому было принято решение перебрасывать подразделения как на машинах, так и пешим порядком. Это привело к тому, что части 44-й сд были растянуты на дороге к Раате и вступали в бой с марша.

    В результате успешных действий финской армии положение дивизии становилось все более угрожающим, и комбриг Виноградов просит штаб 9-й армии оказать немедленную помощь и разрешить отход подразделений. Кроме того, командование запрашивает, что делать с материальной частью и техникой. Чуйков в своем донесении на имя наркома обороны К Е. Ворошилова от 4 января 1940 года сообщал о сложившейся ситуации в 44-й сд, о проблемах с подвозом питания. Он, считая положение 44-й дивизии очень тяжелым, просил разрешения на отвод ее частей. 7 января первые разрозненные группы людей из 44-й стрелковой дивизии вышли из окружения.

    Дивизия понесла огромные потери в живой силе и технике: лишь за время боев с 1 по 7 января 1940 года были убиты 1001 человек, ранены 1430, обморожены — 82, пропали без вести — 2243 бойца и командира. Всего 4756 человек, или 30 % личного состава 44-й дивизии. Потери материальной части: винтовки — 4340, пистолеты — 1235, ручные пулеметы — 251, станковые пулеметы — 97, 45-мм пушки — 30, 76-мм — 40, 122-мм гаубицы — 17, 82-мм минометы — 14 шт. Командующий 9-й финской дивизии полковник Х. Сииласвуо писал: «Паника окруженных все росла, у противника не было совместных организованных действий, каждый пытался действовать самостоятельно, чтобы спасти свою жизнь… В полдень 7 января противник начал сдаваться, голодные и замерзшие люди выходили из землянок…»

    Сразу же после выхода из окружения командование 44-й дивизии было арестовано. Военный трибунал 9-й армии вменял им в вину невыполнение поставленных задач, большие потери среди личного состава, утерю материальной части, почти полностью доставшейся финнам, трусость и паникерство. Командование обвинялось в том, что они раздробили «части дивизии на отдельные отряды и группы, между собой не связанные» и «спасая свою шкуру, позорно бежали с небольшой группой людей в тыл»[55]. Комдив Виноградов, начальник штаба Волков и начальник политотдела дивизии Пахоменко были приговорены к расстрелу, приведенному в исполнение перед строем дивизии 11 января 1940 года.

    В результате неудачного планирования операций и упорного сопротивления частей финской армии советское наступление было приостановлено. К февралю 1940 года РККА получила подкрепления, увеличив свою группировку до 1,5 млн человек, 3,5 тысячи орудий, 1,5 тысячи танков и 3 тысяч самолетов. К этому времени, призвав резервистов и получив вооружение из Англии, Франции, США, Швеции и ряда других стран, Финляндия увеличила свою армию до 600 тысяч человек, 600 орудий и 350 самолетов. В страну прибывали иностранные добровольцы из Скандинавских и европейских стран.

    Второй этап войны начался 11 февраля 1940 года. Однако на северном участке фронта ситуация продолжала оставаться чрезвычайно тяжелой. Здесь советские войска несли большие потери в живой силе и технике. Многие подразделения были окружены и почти полностью уничтожены. Еще в январе 1940 года 8-ю армию разделили на две группировки. 10 января командующим 8-й армии был назначен командарм 2-го ранга М. Штерн. Южная группировка переименовывалась в 15-ю армию под началом командарма 2-го ранга М. Ковалева. В феврале комиссар Н. Вашугин провел расследование действий армии и нашел много недостатков и упущений в организации и дисциплине. 25 февраля 1940 года Ковалев был отстранен от командования армией и на его место был назначен командарм 2-го ранга В. Курдюмов, ранее заместитель командующего 8-й армией.

    Обстановка в полосе наступления 15-й армии была наиболее сложной. К моменту формирования многие части и соединения, входившие в нее, были разбросаны отдельными полками, батальонами и ротами по разным направлениям и участкам фронта. Еще в январе 1940 года были окружены 18-я и 168-я стрелковые дивизии. Если связь с 168-й дивизией удалось восстановить 6 марта после наступления 37-й дивизии, то 18-я стрелковая дивизия была почти полностью уничтожена и ее остатки были деблокированы лишь в самом конце войны. Неумелое руководство подразделениями армии привело к тому, что ее части, наступавшие колоннами, попали под огонь противника и были расчленены на 13 гарнизонов вдоль дороги от Уома до Лемети (южное). Людской состав был истощен и неспособен к активным боевым действиям. Техника стала обузой для частей и не была ими использована. Положение в гарнизонах было очень тяжелое. Ощущалась острая нехватка продуктов питания и боеприпасов. Среди окруженных царила паника. Командарм 2-го ранга Курдюмов отмечал, что особенно плохая ситуация сложилась в гарнизоне Лемети (южное), где в два месяца были блокированы, по разным данным, от 3000 до 3200 человек. Гарнизон располагался на площади 600–800 × 1500 метров. Господствующие высоты были заняты финнами, а в районе обороны не были даже отрыты окопы полного профиля. Фактически отсутствовало руководство обороной. Аналогичная ситуация сложилась и в других окруженных гарнизонах.

    В 168-й дивизии обстановка была несколько лучше, но, потеряв около 6 тысяч человек, она была уже неспособна к наступательным действиям. Ситуация осложнялась еще и тем, что в распоряжении 15-й армии была лишь одна дорога, по которой подвозили необходимое продовольствие и боеприпасы. Она проходила вдоль побережья Ладожского озера по льду. Эта магистраль находилась под огнем финнов, и снабжение было нерегулярным. В 168-й дивизии ощущался недостаток в продуктах питания. Другие дивизии, входящие в состав армии, в результате неумелого командования тоже оказались частично или полностью небоеспособны.

    В результате этих обстоятельств войска 15-й армии понесли наибольший урон в живой силе из армий, не входящих в состав Северо-Западного фронта. С 12 февраля по 13 марта 15-я армия потеряла 49 795 человек, из них 18 065 убитых и пропавших без вести.

    За время боевых действий на этом участке фронта было полностью разгромлено или окружено пять советских дивизий, которые понесли огромные потери в живой силе и технике. По данным о. Маннинена, за весь период боев финнам досталось в качестве трофеев 40 500 винтовок, 3900 ручных пулеметов, 200 автоматов, 900 станковых пулеметов, а также 138 полевых орудий, 125 противотанковых орудий, 131 танк, 9 бронемашин, 329 грузовых машин и другая техника[56].

    11 февраля 1940 года советские войска после мощной артиллерийской подготовки перешли в наступление, прорвали основную полосу обороны финнов и повели наступление на двух направлениях: на Выборг и Кексгольм. Полностью преодолеть все полосы обороны удалось лишь в марте 1940 года.

    Финляндия оказалась в достаточно сложной ситуации, осознавая, что продолжение войны приведет к тяжелым потерям. В связи с этим 12 марта 1940 года финская делегация подписала в Москве мирный договор, по которому боевые действия прекращались 13 марта. В соответствии с этим договором граница на Карельском перешейке была отодвинута от Ленинграда на 120–130 км. СССР получил часть территории Восточной Карелии, острова в Выборгском заливе, полуострова Рыбачий и Средний и арендовал полуостров Ханко. Нерешенность территориального вопроса явилась одной из причин войны Продолжения между СССР и Финляндией в 1941–1944 годах.

    Территориальные приобретения облегчили оборону Ленинграда во время войны 1941–1945 годов. Однако в результате войны ухудшилось международное положение СССР: он был исключен из Лиги Наций, обострились взаимоотношения с Великобританией и Францией. Союзники готовили высадку экспедиционного корпуса в районе г. Петсамо и бомбардировки нефтедобывающих районов в г. Баку. Планы не были реализованы из-за сопротивления Скандинавских стран и выхода Финляндии из войны.

    Война вскрыла серьезные недостатки в подготовке и организации РККА, приведшие к большим потерям: свыше 130 тысяч безвозвратные, около 265 тысяч — санитарные, свыше 5,5 тысячи — военнопленные. Финляндия также понесла потери, существенные для населения столь маленькой страны: безвозвратные — около 48 тысяч человек, санитарные — 43 тысячи человек, около тысячи — военнопленные.

    Система расположения лагерей и охрана мест пребывания военнопленных на территории СССР и Финляндии во время Зимней войны

    Как мы помним, еще 19 сентября 1939 года нарком внутренних дел Л. П. Берия подписал приказ «Об организации лагерей военнопленных», по которому ответственность за прием и содержание финских военнослужащих, попавших в руки Красной Армии, было возложено на НКВД СССР. Однако во время советско-польской кампании 1939 года Управление по делам военнопленных не полностью справилось с возложенными на него задачами и из-за нехватки мест не смогло разместить всех военнослужащих польской армии в лагерях для пленных. Опасаясь повторения подобной ситуации во время Зимней войны, было принято решение существенно увеличить вместимость лагерей и их количество.

    Помимо существовавших стационарных лагерей к 30 ноября 1939 года были созданы временные лагеря и приемные пункты для военнослужащих финской армии. Приемные пункты действовали в следующих северных городах СССР, находившихся недалеко от советско-финской границы: Мурманск — на 500 мест; Кандалакша — на 500; Кемь — на 500; Сегежа — на 500; Медвежьегорск — на 800; Петрозаводск — на 1000; Лодейное Поле — на 500; Сестрорецк — на 600. Таким образом, их общая вместимость составила 4900 мест.

    Кроме того, для приема военнопленных финской армии были подготовлены шесть тыловых лагерей: Южский — 6000; Юхновский — 4500; Путивльский — 4000; Грязовецкий — 2500; Оранский — 4000; Темниковский — 6000 мест. Их общая вместимость, следовательно, составляла 27 000 мест.

    Но и это еще не все. Военные стратеги СССР прогнозировали быстрый, полный и окончательный разгром финских вооруженных сил Красной Армией, при котором будут взяты в плен в большом количестве финские военнослужащие. Исходя из этого прогноза было принято решение создать резервные лагеря: г. Тайшет — 8000 мест; r: Караганда — 5000; г. Великий Устюг — 2000. Итак, общая вместимость лагерей, созданных для финских военнопленных, была 46 900 мест.

    Упорное сопротивление финской армии, сопровождавшееся малым количеством взятых в плен, было полной неожиданностью для РККА. Обескураженные отсутствием наплыва военнопленных, начальник Управления майор госбезопасности П. К. Сопруненко и комиссар Управления полковой комиссар С. В. Нехорошев направили замнаркома внутренних дел комдиву Чернышеву запрос

    «…На 28 декабря на приемных пунктах и в Грязовецком лагере находится 150 человек военнопленных. Ввиду незначительного поступления военнопленных прошу Вашего разрешения:

    1) оставить с полным штатом Грязовецкий и Юхновский лагеря;

    2) в остальных лагерях оставить не больше 15–20 % штатного состава людей…»[57]

    В то же время люди из руководства Наркомата внутренних дел продолжали верить в изменение ситуации в пользу Красной Армии. Поэтому предполагал ось договориться с районными военными комиссариатами, что в случае необходимости по первому требованию УПВИ НКВД все приписники (то есть советские военнослужащие, использовавшиеся в местах содержания финских военнопленных в качестве охранников и обслуживающего персонала) явятся в лагеря, а автотранспорт предполагалось оставить на прежнем месте.

    Управление направляло все усилия на выполнение завышенной разнарядки по количеству развертываемых лагерей для финских военнопленных и уделяло мало внимания качественной стороне их обустройства. Большинство лагерей не было готово к приему спецконтингента. Даже в Грязовецком лагере, специализировавшемся на содержании только военнослужащих финской армии, положение было довольно плачевным. Об этом, в частности, докладывал 16 января 1940 года старший инструктор 4-го отдела УПВ НКВД Кальманович заместителю начальника Управления лейтенанту госбезопасности Хохлову.

    В период советско-финляндского вооруженного конфликта 1939–1940 годов Грязовецкий лагерь был крупнейшим местом содержания финских военнопленных. Здесь в конце Зимней войны размещались 600 человек финских пленных. Лагерь был организован на базе дома отдыха в 7 км от станции Грязовец Вологодской области. Территория лагеря занимала около 5 тысяч кв. м. Под расселение были отведены клуб, три двухэтажных дома и помещение бывшего монастыря Святого Корнилия. В переоборудованных помещениях размещались стационар и амбулатория, в часовне — баня и прачечная, в остальных зданиях — управление лагеря, конвойная рота, столовая и клуб. Финские военнопленные содержались в здании монастыря и двухэтажных корпусах. Но их общая площадь была явно мала. Поэтому в бывшем монастыре нары (грубо сооруженные из дерева спальные места) располагались в три яруса с узкими проходами между ними. Нары располагались слишком близко к дверям, из-за чего их нельзя было полностью открыть. Спавшим близко к дверям было холодно. Не соблюдались нормы противопожарной безопасности. Не лучше было положение и в других помещениях. Двухэтажные корпуса были ветхими, поэтому на первом этаже нары соорудили в два яруса, а на втором — в один, так как устроители боялись, что пол может рухнуть.

    Помимо Грязовецкого лагеря НКВД СССР, военнослужащие финской армии, захваченные в плен, находились в Сестрорецком приемном пункте (в некоторых документах его называют лагерем). Через него, по разным оценкам, за время Зимней войны прошли 107 финских пленных. По воспоминаниям финских военнопленных, Сестрорецкий лагерь занимал площадь 2000 кв. м (по другим сведениям, 2400 кв. м). Финны жили в бывшем складском помещении — сколоченном из досок бараке размером 10×6 метров. Это строение отапливалось двумя печками-«буржуйками», дрова для которых пленные сами приносили из леса. Спальных мест в бараке не было, и ночевать приходилось на соломе, разбросанной на полу и прикрытой сверху брезентом. Помещение было холодное, по нему гуляли сквозняки. По мнению самих пленных, условия размещения в Сестрорецком лагере были отвратительные. И хотя чистоты в данном месте размещения военнопленных не было, но финны упоминали, что в баню их водили регулярно. Одежду отдавали на дезинфекцию, и вшей было мало. Однако есть и другое мнение: в лагере полностью отсутствовала санитарно-гигиеническая служба, дезинфекция вещей не производилась и у всех пленных было много вшей. Сейчас, по прошествии более 60 лет после окончания Зимней войны, достаточно сложно определить, чем вызвано такое расхождение во мнениях. Однако вполне очевидно, что люди субъективны, и каждый по-разному воспринимает условия плена. Человеческая память избирательна и в стрессовой ситуации, которой является плен, фиксирует все в черно-белом цвете, не признавая полутонов. К моему большому сожалению, в ходе подготовки данной книги в архивах Российской Федерации мной не было обнаружено документов, которые могли бы подтвердить или опровергнуть эти мнения.

    Другим местом временного содержания финских военнопленных был Петрозаводский приемный пункт, расположенный на берегу Онежского озера в двухэтажном здании размером 20 × 40 м. Помещение пункта было окружено колючей проволокой. При размещении военнопленных руководство придерживалось одного из основных принципов «Положения о военнопленных», то есть раздельного содержания солдат и офицеров. Так, в Петрозаводске рядовой состав содержался на втором этаже здания, а командный состав — на первом. По разным оценкам, всего здесь содержались 58 пленных, из них 54 рядовых и сержантов и четыре офицера. Санитарно-бытовые условия содержания финских военнопленных здесь тоже были не на высоте. Так, например, группа финских военнопленных, переведенных в Грязовецкий лагерь в середине декабря 1940 года, в течение двух недель не была в бане. Некоторые не проходили санобработку, и практически у всех были вши.

    По свидетельству финских военнопленных, вернувшихся после Зимней войны на родину, на фронте местом временного содержания служили чердаки, бани, свинарники, хлева и т. п. В этих неотапливавшихся помещениях пленным приходилось проводить по несколько суток до передачи их в приемные пункты НКВД СССР. Сохранившееся после пожара каменное здание аптеки в м. Райвола, по мнению финских пленных, также использовалось как временный пункт содержания пленных. Эти данные подтверждаются и советскими документами — здесь располагался эвакогоспиталь № 1872, в котором находились финские пленные[58].

    Как уже отмечалось, существовало несколько приказов и инструкций по приему финских военнопленных, организации и работе таких приемных пунктов, их охране, отправке пленных финнов в лагеря. Согласно этим документам, УПВ руководило всем, что происходило в этих пунктах, через управления НКВД республик, краев и областей, на территории которых размещались финские военнопленные. Этим региональным органам предписывалось осуществлять строгую изоляцию спецконтингента от местного населения, исключать не только любую возможность побега, но и любые попытки общения гражданского населения с пленными. Подчеркивалось, что такие попытки влекут за собой уголовную ответственность. Выполнение этой задачи и охрана военнопленных на приемных пунктах возлагалась на части конвойных войск НКВД. Главное управление конвойных войск НКВД СССР (ГУКB НКВД СССР) было создано 8 марта 1939 года, после разделения Главного управления пограничных и внутренних войск Его возглавил В. М. Шарапов. Первоначально в задачи этой организации входило конвоирование и охрана осужденных и подследственных, а с появлением военнопленных — конвоирование и охрана пленных. Они же осуществляли конвоирование военнопленных на работы вне территории лагерного пункта.

    7 декабря 1939 года П. К. Сопруненко приказал разослать в лагеря «Временную инструкцию о войсковой охране лагерей военнопленных (приемных пунктов) частями конвойных войск НКВД СССР», в которой регулировались взаимоотношения между охраной лагерей и пленными, в частности при их выводе на работу. В этом документе устанавливались правила применения конвоирами оружия, определялась система охраны лагерей и предотвращения побегов.

    Для охраны лагерей и предотвращения побегов военнопленных лагеря и приемные пункты обносились со всех сторон деревянными или каменными заборами с колючей проволокой высотой не менее двух с половиной метров. Дополнительно устанавливались пятиметровые запретные зоны в виде проволочного заграждения (один ряд кольев в три нитки). По периметру лагеря устраивались вышки для часовых, блокпосты и будки для собак. Территория лагеря оборудовалась дублированной системой освещения, между вышками для часовых и караульными помещениями устанавливалась телефонная связь. Для улучшения обзора местность в зоне, прилегающей к ограждению, расчищалась от кустарника и травы на расстоянии не менее 50 метров от линии заграждения.

    Временная инструкция особенно тщательно регулировала случаи применения охраной оружия. Причем это было сделано без нарушения правил международного права. В частности, конвоиры и охранники могли использовать оружие лишь в исключительных случаях: а) нападение на часовых, конвой или состав караула — при данных обстоятельствах огонь открывался без предупреждения; б) в случае побега пленного или его проникновения за линию заграждений — огонь открывался только после предупредительного окрика и выстрела вверх.

    Категорически запрещалось применять оружие против военнопленных, пытающихся совершить побег, но еще не проникших за линию охраны, а также против лиц, задержанных охраной с наружной стороны лагеря и пытавшихся скрыться, если их действия напрямую не угрожают охраняющим. кроме того, воспрещалось применять оружие в местах скопления граждан и пленных, когда возможно ранение лиц, не относящихся к тем, против кого применяется оружие. В этом случае караул или состав наряда должен был провести задержание без применения оружия.

    Поскольку по правилам Управления допускалась возможность использования спецконтингента на различных работах вне территории лагеря, во Временной инструкции предусматривалось создание специальных лагерных пунктов для переданных на хозяйственные работы. Такие «рабочие» пункты обносились забором или колючей проволокой высотой не менее двух с половиной метров. В пунктах размещались все военнопленные, поскольку категорически запрещалось их совместное проживание на частных квартирах или в одном доме с рабочими и служащими из местного населения.

    Охрана пленных на территории «рабочих» пунктов осуществлялась конвойными войсками, выделявшимися в качестве специальных подразделений (рота или взвод) и называвшимися гарнизонами. Транспортировка спецконтингента к месту работы также возлагалась на конвойные войска НКВД СССР Но эти подразделения не охраняли пленных на рабочем месте. Они сдавали военнопленных под надзор и ответственность администрации предприятий. Лишь в исключительных случаях охрана на рабочих местах могла быть возложена на конвойные войска, да и то лишь особым распоряжением УПВ НКВД

    Накануне рабочего дня администрация предприятия должна была предоставить начальнику гарнизона (то есть пункта) наряд с указанием нужного числа пленных и продолжительности работ по времени. Конвоирование осуществлял ось по заранее составленным спискам рабочих групп (бригад). В каждой группе назначался старший из числа военнопленных. На участках, где они трудились, не допускал ось присутствие рабочих из местного населения. Более того, гражданским лицам, рабочим и служащим, категорически запрещал ось останавливаться вблизи участка работ военнопленных, вступать с ними в разговоры, что-либо передавать им или принимать от них. Конвой должен был строго следить за этим и пресекать любые попытки общения с пленными.

    В соответствии с данной инструкцией, вывод финских военнопленных на работу и возвращение с нее должны были осуществляться только строем. Пленных собирали в группы не менее 50 человек Их конвойная охрана определял ась из расчета 3–4% от численности выводимых. Допускалась работа в ночное время, но лишь при наличии на участке хорошего освещения, позволявшего постоянно контролировать рабочие действия, передвижение военнопленных. В ночное время охрана увеличивалась до 6–8% от общего количества работавших.

    Часы начала и окончания работ устанавливались администрацией предприятия, которые согласовывали временные параметры с управлением стационарного лагеря и начальником гарнизона. Вообще же длительность работ, как и было предусмотрено Женевской конвенцией, не превышала 10 часов (с зачетом времени, необходимого для конвоирования военнопленных к месту работ и обратно).

    Несмотря на все перечисленные строгости, были исключения производственного характера. Иногда отдельным, особо проверенным пленным, занимающим средние административные или хозяйственные должности, управление лагеря могло выдать пропуск (с указанием маршрута и часов передвижения) для бесконвойного направления на работу. Разумеется, при нарушении маршрута движения или просроченном времени, отводившемся на дорогу, соответствующие про пуска тут же отбирались. Впрочем, во время Зимней войны в отношении финских военнопленных данная инструкция практически не применялась, из-за того что их труд в этот период широкого распространения не получил. Однако во время войны Продолжения она с некоторыми доработками и исправлениями реализовалась в полной мере.

    За все время пребывания финских пленных в лагерях НКВД во время Зимней войны не было серьезных нарушений внутреннего распорядка. Ни один военнопленный не был привлечен к уголовной ответственности. За время существования Грязовецкого лагеря два человека были привлечены к дисциплинарной ответственности за отказ выйти на работу. Так, например, 28 марта 1940 года пленный Петтери Сиитонен (Siitoпеп Petteri Johannes) отказался носить воду в баню.

    «28 марта 1940 г. старший группы 8-го барака военнопленный Луокканен назначил военнопленного Сийтонен Петтера (так в тексте. — Д. Ф.) на подноску воды в баню. Военнопленный Сийтонен на работу не вышел. Тогда же старший 8-го барака военнопленных Ушанов предложил Сийтонену явиться и дать объяснения о причинах невыхода на работу. Военнопленный Сийтонен распоряжения не выполнил и к старшему не явился.

    За нарушение дисциплины и отказ от работы военнопленного финской армии арестовать на 10 суток с содержанием на гауптвахте.

    Дежурному коменданту приказ привести в исполнение и объявить всем военнопленным лагеря.

    Начальник лагеря старший лейтенант госбезопасности (Волков),

    Комиссар лагеря старший политрук (Сазонов)»[59].

    Вскоре за аналогичное право нарушение был подвергнут аресту Арне Эстерберг[60]. Кроме этих случаев, в приказе № 15 по Грязовецкому лагерю НКВД от 29 марта 1940 года отмечено, что «за хулиганское поведение по адресу сотрудницы лагеря тов. Мадановой Марии Васильевны, проявленный со стороны военнопленного Туолайнен Клаус Ялмари[61] арестовать последнего на трое суток с содержанием на гауптвахте лагеря». Еще был зафиксирован один случай игры в карты на деньги. Таким образом, серьезных проступков со стороны финских военнопленных зафиксировано не было. За все время существования Грязовецкого лагеря были отмечены только четыре правонарушения, за которые на виновных наложили дисциплинарное взыскание: содержание на гауптвахте. Случаев побега и серьезных нарушений дисциплины также не было зафиксировано.

    А теперь рассмотрим ситуацию с советскими военнопленными в Финляндии во время Зимней войны.

    Говоря о советских военнопленных Зимней войны, следует учитывать ряд особенностей: во-первых, боевые действия велись всего 105 дней, и количество советских военнопленных в Финляндии было сравнительно небольшим. Следовательно, страна не испытывала сложности с продовольственным обеспечением пленных, как это было во время второй войны — войны Продолжения.

    Во-вторых, важно подчеркнуть одну трудность, с которой впервые столкнулось финское государство. Правительство Финляндии не знало, как поступать с политическим составом Красной Армии, захваченным в плен. Эти советские офицеры отвечали «за социалистическое воспитание рядового и офицерского состава». В данном ракурсе они фактически подчинялись не командирам своих воинских подразделений, а руководителям вышестоящих армейских партийных органов и в таком качестве «боролись за здоровый идейный и моральный облик офицерского и рядового состава».

    Таких групп офицеров не было ни в одной армии европейских стран. По задачам, которые они выполняли, их нельзя было приравнивать даже к военным священникам. Поэтому попадавшие в руки противника советские политработники РККА формально не охватывались международным понятием «военнопленный». А раз так, то ни в одной международной конвенции не было указаний о гуманном обращении с этой категорией лиц, захваченных в плен.

    Финским властям нужно было решить вопрос можно ли причислять эту группу лиц к военнослужащим, с вытекающими отсюда всеми защитительными аспектами международного права, или же их, сообразуясь с бытовавшими тогда в обывательской среде понятиями о СССР, следует рассматривать только как «злобных надсмотрщиков, кровожадных комиссаров», осуществляющих слежку за инакомыслящими и расправляющимися за это с невинными жертвами. Вопрос был отнюдь не риторический, ибо от ответа на него зависела судьба пленного человека.

    Впрочем, финны приняли соломоново решение — признавая во время обеих войн за политработниками статус военнопленных, распространили на них более жесткий режим содержания. Здесь правомерно вспомнить печально известный немецкий «приказ о комиссарах». В отличие от своих союзников-финнов, немцы во время Великой Отечественной войны при выявлении среди советских пленных политработников тут же без суда и следствия расстреливали их. Более того, они часто устраивали охоту за «большевистскими комиссарами», подбивая уставших военнопленных на измену воинскому долгу и человеческому достоинству. То есть немцы решили этот вопрос просто и радикально: эта группа людей в солдатских шинелях при захвате в плен не имела права даже на жизнь, а не то чтобы на какое-либо приемлемое содержание. Причем такое решение вопроса о жизни и смерти этой группы людей, попавших в плен, осталось почти незамеченным в международных кругах. Оно не вызвало четкой и ясной реакции мирового сообщества. Не последовало официального осуждения таких действий на уровне правительств стран-союзников, выступавших совместно с СССР против гитлеровской Германии.

    Один из наиболее запутанных и неясных вопросов — количество советских военнопленных в Финляндии. По официальным данным, за 105 дней боев РККА потеряла свыше 39 тысяч только пропавшими без вести. Для сравнения стоит отмстить, что в период с 1922 по 1940 год Советский Союз принимал участие в восьми вооруженных конфликтах. Общее количество пропавших без вести в них составило 41 924 человека[62]. Так, во время боев в районе р. Халхин-Гол пропали без вести 2028 военнослужащих РККА. Как мы видим, наибольшее количество приходится именно на Зимнюю войну. Естественно, что среди пропавших без вести во время боев в Финляндии были и пленные. Данные об их количестве очень противоречивы и колеблются от 5546 до 6116 человек[63].

    Не менее противоречива и информация о содержании советских военнопленных в лагерях Финляндии. Мы основываемся на целом ряде источников. Это и данные официальных финских военных и гражданских властей, в чьем ведении были советские военнопленные, и воспоминания военных полицейских и надзирателей, охранявших пленных, и свидетельства иностранных журналистов, встречавшихся с советскими солдатами в плену, и данные НКВД полученные в результате допросов бывших советских военнопленных, и воспоминания самих пленных.

    В связи с этим определенный интерес представляют материалы русской зарубежной историографии, касающиеся Зимней войны. Полагают, что после революции 1917 года за пределами Советской России оказалось больше двух с половиной миллионов граждан бывшей Российской империи. Среди них, естественно, было много крупных ученых в области гуманитарных наук, видных историков, известных журналистов. Однако они сосредоточили свое внимание прежде всего на сборе, анализе и опубликовании исторических сведений, фактов и материалов, направленных на борьбу с большевизмом. Поэтому из-под пера эмигрантов не вышли более или менее развернутые, обогащающие историческую науку исследования по проблеме советских военнопленных Зимней войны и войны Продолжения. Существует лишь несколько публицистических работ, в которых затрагиваются вопросы судьбы советских пленных в Финляндии.

    Начало Зимней войны всколыхнуло русские общины, проживающие за рубежом. Отношение русских эмигрантов к нападению СССР на Финляндию было практически везде единодушно отрицательным (в отличие от их взгляда на войну Продолжения). Независимо от идеологических пристрастий почти все — от монархистов до социал-демократов — негативно отнеслись К вторжению Красной Армии на территорию Финляндии. Многие русские журналисты, проживающие за границей, отправились для освещения событий в Финляндию. Среди них был и Владимир Зензинов. Журналист, с 1905 года член ЦК партии социалистов-революционеров. В 1917 году он был избран в Учредительное собрание от Петербургской губернии. С 1919 году в эмиграции: Прага, Берлин, Париж. Он написал книгу «Встреча с Россией. Как и чем живут в Советском Союзе. Письма в Красную Армию. 1939–1940»[64], изданную в Нью-Йорке в 1944 году.

    В январе 1940 года В. Зензинов с разрешения властей Финляндии посетил страну. Он был первым русским журналистом, встречавшимся с советскими пленными в лагерях их размещения на территории Финляндии. Содержащиеся в его книге сведения представляют большой интерес не только для воспроизведения истории жизни советских военнопленных в Финляндии, для выявления особенностей их миропонимания и мироощущения, для определения их отношения к существовавшей тогда советской действительности, но и с точки зрения отношения военнослужащих Красной Армии к войне с Финляндией. Для меня важны его констатирующие свидетельства о том, что многие пленные красноармейцы не понимали, в каких целях ведется Зимняя война, что они не готовы были отдавать за их достижение свои жизни.

    В. Зензинову была предоставлена также уникальная возможность познакомиться с письмами, подобранными на поле боя советских и финских военных частей в районах Суомуссалми, Лемети и Кухмо. Журналист приводит примеры из 542 писем и дневников. Большинство из писем было отправлено в Красную Армию их родными и близкими. Среди исторических свидетельств, попавших в руки В. Зензинова, были и письма, которые не успели уйти с фронта в Россию. Их география включает в себя практически все регионы СССР, написаны они на украинском, грузинском, татарском и марийском языках. Эти письма представляют особый интерес, так как подтверждают мое мнение о том, что в преддверии Зимней войны советской пропагандистской машине фактически так и не удалось создать в умах рядовых красноармейцев образ финна как врага. Кроме того, они ценны еще и тем, что, имея в своем распоряжении письма финских солдат и офицеров, можно провести сравнительный анализ с целью изучения вопроса о том, как трансформировалось отношение к войне у граждан СССР и Финляндии.

    Ценность представляет и наблюдение Зензинова о том, что многие пленные были в общении с журналистами неискренни и подлаживались под вкусы вопрошавших. Это замечание в полной мере подходит к высказываниям финских военнопленных, которых допрашивали сотрудники органов военной разведки и НКВД в Советском Союзе, а также дознаватели в фильтрационных лагерях в Финляндии после окончания Зимней войны и войны Продолжения.

    В. Зензинов предлагал В. Таннеру, бывшему во время Зимней войны министром иностранных дел, издать сборник документов, собранных финнами на фронте. Он считал, что такую книгу необходимо было издать как можно скорее на английском языке. Такая публикация не только усилила бы симпатии к Финляндии, но и ускорила бы помощь ей западных государств. Однако книга не была опубликована в Финляндии. Более того, ее издание затянулось до 1944 года.

    Стоит отметить и еще одну книгу, вышедшую из-под пера русского эмигранта и издание которой отложилось на несколько десятилетий. В середине 70-х годов известный парижский литературный журнал «Континент», основанный в 1974 году уехавшим из СССР писателем В. Е. Максимовым (Л. А. Самсоновым), опубликовал в нескольких номерах мемуары Б. Г. Бажанова одного из представителей партийной номенклатуры и высокопоставленных сотрудников технического аппарата ВКП (б), бежавшего из СССР в 1928 году в Персию и оказавшегося затем во Франции. Любопытна его биография. Бажанов родился в семье врача в 1900 году в г. Могилев — Подольский. В 1918 году окончил гимназию, и некоторое время учился на физико-математическом факультете Киевского университета, прервав учебу по причине революционных беспорядков. В 1919 году вступил в РКП (б) и был избран секретарем Могилевского уездного комитета партии. В 1920–1921 годах занимал должности заведующего губернским отделом народного образования, секретаря Ямпольского ревкома и др. В 1920–1922 годах учился в Московском высшем техническом училище, где был секретарём партийной ячейки. Зимой 1922 года принят на работу в организационно-инструкторский отдел ЦК РКП (б). Принимал участие в разработке проекта Устава РКП (б) 1922 г., получившего одобрение руководителей партийного аппарата Л. З. Кагановича, В. М. Молотова, И. В. Сталина. В 1922–1923 годах — секретарь Оргбюро ЦК. С 9 августа 1923 года до конца 1925 года — помощник Генерального секретаря ЦК И. В. Сталина и технический секретарь Политбюро ЦК Член Президиума Высшего совета физкультуры (ВСФ). К началу 1926 года постепенно освободился от работы в аппарате ЦК ВКП (б) и посвятил себя деятельности в ВСФ, а также в Народном комиссариате финансов. В 1927 году добился направления в распоряжение Среднеазиатского бюро ЦК, откуда направлен в Туркмению на должность заведующего секретным отделом местного ЦК. 1 января 1928 года, воспользовавшись пропуском в погранзону для охоты, бежал в Персию (Иран) в районе Лютфабада. Позднее через Индию выехал во Францию, Занимался работой по технической специальности, сотрудничал в русской зарубежной печати. Избежал несколько покушений со стороны ОГПУ. По собственному признанию, во время советско-финляндской войны 1939–1940 годов находился в Финляндии с поручением от Русского общевоинского союза (РОВС) и других организаций, встречался с маршалом К. Г. Маннергеймом и получил согласие на формирование Русской народной армии (РНА) из пленных красноармейцев при помощи чинов Финляндского подотдела РОВС. Сформировав пять отрядов, был вынужден отказаться от создания РНА ввиду окончания войны. Затем отошёл от активной политической деятельности, работал в области науки и техники.

    В 1980 году любопытные мемуары Бажанова увидели свет отдельным изданием[65]. В своих воспоминаниях бывший технический секретарь Политбюро сообщил читателю немало важных и познавательных подробностей по истории внутрипартийной борьбы 20-х годов и представил характерные портретные описания лидеров ВКП (б). Но, к сожалению, степень аутентичности сообщенных Бажановым сведений установить крайне сложно. Несомненным фактом остается лишь действительное назначение 9 августа 1923 года автора мемуаров помощником Генерального секретаря ЦК РКП (б) И. В. Сталина и техническим секретарем Политбюро.

    В своих воспоминаниях Б. Г. Бажанов впервые рассказал о своей поездке в Финляндию в январе 1940 года с целью формирования антисталинской Русской народной армии из пленных красноармейцев и чинов Русского общевоинского союза, создание которой санкционировал непосредственно маршал К. Г. Маннергейм.

    Помимо книг В. Зензинова и Б. Бажанова, определенный интерес представляют собой документы, касающиеся деятельности Русского общевоинского союза во время Зимней войны. Сначала несколько слов об этой организации. Русский общевоинский союз был учреждён 1 сентября 1924 года в соответствии с приказом № 35 главнокомандующего Русской армией генерал-лейтенанта П. Н. Врангеля и первоначально объединял в своих рядах до 100 тысяч военнослужащих армии и флота, бежавших из России. В эту цифру включены бывшие чины Дальневосточной армии генерал-лейтенанта Г. М. Семёнова, Северо-Западной Добровольческой армии генерала от инфантерии Н. Н. Юденича и прочих белых частей.

    Особенно интересны дневниковые записи и письма генерала А. П. Архангельского (1872–1959), который был председателем Русского общевоинского союза в период с 22 марта 1938 года по 25 января 1957 года, Генерального штаба генерал-лейтенант (1917), участник Гражданской войны, он после эвакуации Русской армии из Крыма, в 1920–1926 годах, был начальником отделения личного состава штаба главнокомандующего генерал-лейтенанта П. Н. Врангеля. Эти дневниковые записи позволяют судить о настроениях русской эмиграции и условиях, на которых она была согласна активно участвовать в Зимней войне.

    Однако я вынужден констатировать, что русская эмигрантская историография мало дает нам для углубленного исследования проблемы советских военнопленных в Финляндии во время Зимней войны. Но даже такие скудные сведения нельзя сбрасывать со счетов, так как они помогают исследователям восстановить некоторые неизвестные моменты советско-финляндской войны 1939–1940 годов.

    Впрочем, все вышеперечисленные источники информации о советских военнопленных в Финляндии обладают одной отрицательной чертой: К сожалению, ни одному из них нельзя полностью доверять. Финские официальные источники часто выдавали желаемое за действительное, скрывали правду или же трактовали события в своих интересах. Иностранные журналисты, посетившие места размещения пленных, свидетельствовали что советские военнопленные были дисциплинированны, охотно вступали с ними в разговоры. Многие военнопленные отрицательно отзывались о советских порядках и жизни в СССР Но здесь тоже необходимо отметить одну особенность. На нее обратил внимание В. Зензинов: «Многие пленные, несомненно, неискренни и явно подлаживались под вкусы вопрошавших». Действительно, во многих случаях так оно и было. Часть военнопленных поверила обещаниям финских властей не возвращать их в СССР. Соответственно они должны были выглядеть лояльными по отношению к Финляндии. Проявить такого рода лояльность можно было лишь путем выказывания негативного отношения к существующему в Советском Союзе строю. Иностранные журналисты интересовались положением дел в СССР. А так как большинство из них отрицательно относились к России и Сталину и, в свою очередь, выполняли заказ своих издательств и стран, то и вопросы, которые они задавали пленным, имели однобокую направленность. Естественно, что военнопленные, в большинстве своем колхозники, были не всегда довольны положением дел в деревне — большими налогами, голодом, отсутствием товаров первой необходимости (да и в городах были такие же проблемы). Поэтому многие их ответы были под стать вопросам. Кроме того, некоторые пленные считали, что их ответы могут облегчить их положение в плену.

    С другой стороны, после возвращения в СССР бывшие военнопленные показывали на допросах в НКВД, что их положение в лагерях в Финляндии было ужасным. То есть давали те сведения, которые от них хотели услышать, и тем самым старались облегчить свою участь.

    Говоря о размещении советских военнопленных в Суоми, стоит учитывать, что финские военные более реалистично оценивали в преддверии Зимней войны возможности своей армии, ее боевого снаряжения, вообще возможности страны противостоять натиску огромного СССР Но и они просчитались, занизив численность возможных потерь противника, в том числе военнопленными.

    Изначально пленных предполагалось содержать в лагерях и приемных пунктах, расположенных на юго-западе страны и районе Кайнуу, находящегося в центре Финляндии. Именно там содержались в основном финские заключенные. Ответственность за содержание советских военнопленных в Финляндии возлагалась на военные округа, которых в стране насчитывалось около десятка. Впоследствии пленных передали под контроль шюцкоровских районов.

    В результате принятых мер на 21 ноября 1939 года Финляндия могла содержать 580 советских военнопленных в местах, предназначенных для отбывания уголовных наказаний:

    1) запасная тюрьма в Кёюлиё (Кoylio) — 150 мест;

    2) запасная тюрьма в Карвиа (Karvia) — 230 мест;

    3) запасная тюрьма в Пелсо (Pelso);

    4) колония в Линтукумпу (Lintukumpu)— 200 мест.

    Однако дальнейший ход событий показал, что количество советских военнопленных существенно превышало количество созданных для них мест в лагерях. Ситуация сложилась критическая. Как и в Советском Союзе, в Финляндии лагеря оказались фактически не готовы к приему советских пленных. Более того, в тюрьмах, в том числе и в Пелсо, где предполагалось содержать военнопленных РККА, находились финские заключенные. Этот вопрос необходимо было решать в спешном порядке. В конце концов руководство тюрьмы нашло выход из положения, отправив часть уголовников в действующую армию. Впрочем, вплоть до конца войны тюрьма в Пелсо так и не избавилась от всех финских заключенных. К марту 1940 года их оставалось около 100 человек Аналогичная ситуация складывалась и в других тюрьмах Финляндии, где находились советские военнопленные.

    Осознавая, что наплыв пленных будет большим, финские власти пошли на увеличение количества мест содержания советских военнопленных. На 3 декабря 1939 года были созданы лагеря на 5800 мест, в том числе:

    — сборный (пункт) лагерь № 1 — около 2000

    — сборный (пункт) лагерь № 2 — около 1500

    — лагерь № 1 — около 500

    — лагерь № 2 около 800

    — лагерь № 3 — 300

    — лагерь № 4 700 мест[66].

    При этом предполагалось, что можно увеличить количество мест, по крайней мере в несколько раз, путем сооружения дополнительных ярусов на нарах. Естественно, в данном случае и речи не могло идти о нормальном размещении пленных и соблюдении всех мер противопожарной безопасности и личной гигиены. Впрочем, считал ось, что это будет лишь крайняя мера, к которой можно прибегнуть в исключительном случае.

    Стоит отметить, что созданные лагеря не были готовы к приему русских. По планам их оборудование должно было закончиться лишь к 7 декабря 1939 года. К этому времени должны были быть назначены начальники лагерей, утверждены штаты охраны, определены нормы продовольственного снабжения, медицинского обслуживания и т. п. То есть только через неделю после начала Зимней войны лагеря могли полноценно функционировать.

    В Финляндии советские солдаты и командиры содержались как в лагерях для военнопленных, так и в тюрьмах городов Турку, Миккели, Каяни. Режимы содержания в лагере и тюрьме отличались, но везде режим был довольно жестким и выстраивался согласно следующему распорядку дня:

    Подъем в 6 утра.

    Утренний чай с 6 до 7 часов.

    Работа 7.15 до 17 часов.

    Завтрак с 11 до 12 часов.

    Обед с 17 до 18 часов.

    Прогулки ½ часа с 9 до 10 или с 15 до 16 часов.

    Отбой в 21.00.

    Режим, установленный для офицеров и политработников, которых старались разместить отдельно от рядовых, был более жестким. Так, если рядовой состав каждый день выводили на прогулку, то политработники этого права не имели. В редких случаях их выводили под усиленной охраной на улицу на 30 минут. То есть политработники находились скорее на положении заключенных, чем военнопленных. Такой же режим содержания применялся к бойцам-десантникам и к летчикам даже в госпиталях. В. Зензинов в феврале 1940 года посетил одного такого раненого. К сожалению, журналист не называет его имени, упоминая лишь, что это был стрелок-радист бомбардировщика. Его самолет сбили над Финляндией. После того как экипаж совершил вынужденную посадку, их обстреляла финская пехота. Пилот и штурман были убиты, а его, раненного в ногу, взяли в плен. Зензинов отмечал, что летчика содержали в отдельной палате под замком. Для беседы с ним журналисту пришлось получить специальное разрешение из Хельсинки. Беседа продолжалась несколько часов в присутствии офицера финской армии, говорящего по-русски.

    Еще тяжелее приходилось советским офицерам и политработникам, которых содержали в тюрьмах. Их не только более строго охраняли и изолировали от населения, но и по мере возможности старались изолировать даже друг от друга, размещая в одиночных камерах. Впрочем, многие военнопленные были озлоблены на своих командиров, поэтому в некоторых случаях финны были вынуждены изолировать офицеров и политработников по их собственной просьбе.

    Остальные пленные, которые находились в тюрьмах, вспоминали так: «Во время войны она (тюрьма) была заполнена военнопленными. Расселяли по отдельным камерам. Скученность была большая. Лежали на голых нарах. Ни матрасов, даже соломы, ни одеял не давали. Курева не давали. Песни петь не разрешали». Впрочем, иногда табак и бумагу военнопленные получали от финских заключенных. Как уже отмечалось ранее, большую часть уголовных преступников финны решили отправить на фронт, дабы освободить места для советских пленных. Однако в тюрьмах и колониях еще оставалось некоторое количество заключенных. Конечно, встречи проходили в обстановке секретности, финны передавали пленным хлеб и табак Предотвратить контакты между этими двумя группами финны не смогли, а в некоторых случаях и не пытались.

    Приемные пункты для военнопленных

    Как и в Советском Союзе, в Финляндии были созданы приемные и сборные пункты для временного содержания, регистрации и дальнейшей пересылки пленных к местам их постоянного размещения. Таких мест в Финляндии пять:

    — приемный пункт Лиекса;

    — приемный пункт Соткамо;

    — приемный пункт Хюрюнсалми;

    — приемный пункт Тайвалкоски;

    — приемно-пересыльный лагерь Контиомяки.

    Как правило, каждый из этих пунктов обслуживал определенный участок фронта. Например, через Тайвалкоски проходили советские военнослужащие, взятые в плен в районе Кухмо. Однако основная нагрузка ложилась на Хюрюнсалми, так как в него направлялись все бойцы и командиры РККА, плененные в районе Раате. Здесь была окружена и почти полностью разгромлена 44-я стрелковая дивизия.

    В соответствии с положениями международных конвенций военнопленных необходимо было отправить как можно быстрее от линии фронта. Для конвоирования пленных был создан специальный батальон военной полиции. Однако, как правило, пленные не требовали усиленной охраны. В случае побега или нападения на стражу последним было разрешено применять оружие. Убийство военнопленного при этом расценивалось как вынужденная самооборона, но дело передавалось для расследования в финский военный трибунал. Но побеги были редки и случались лишь на этапе пере возки военнопленного в лагерь. Побеги же из лагерей во время Зимней войны не зафиксированы.

    Священник из г. Оулу Ханнес Лейнонен, который во время Зимней войны оказывал медицинскую помощь военнопленным, вспоминал это время так:

    «Те русские, которые могли самостоятельно передвигаться, — шли пешком. Раненых везли на грузовиках. Во время транспортировки никаких эксцессов не было. Боявшиеся замерзнуть военнопленные не предпринимали попыток к бегству»[67].

    Первые советские пленные прибыли в Хюрюнсалми уже в самом начале декабря 1940 года. Их разместили в двухэтажном здании, принадлежавшем фирме Kajani оу, а затем, по мере поступления других групп, советских солдат и командиров распределяли по другим строениям. То есть, как и в СССР, их нередко размещали в зданиях, не предназначенных для содержания пленных. За военнопленными ухаживали женщины, члены организации «Лотта Свярд». Они готовили им еду, оказывали необходимую помощь раненым и больным красноармейцам.

    Впрочем, русские пленные в Хюрюнсалми находились сравнительно недолгое время. После проведения предварительных допросов их отправляли в приемно-пересыльный лагерь Контиомяки. Лишь особо важные с точки зрения финнов военнопленные оставались в Хюрюнсалми. Здесь находился штаб командира 9-й финской дивизии полковника Хъялмара Сииласвуо (Нjalmar Siilasvuo (1892–1947)), который командовал операцией по разгрому 163-й и 44-й стрелковых дивизий. Таких пленных допрашивали с особой тщательностью в надежде получить дополнительные сведения о планах русских.

    Крупнейшим местом сбора всех советских военнопленных, захваченных на севере Финляндии, был приемно-пересыльный лагерь Контиомяки. Он располагался в Молодежном клубе в километре от железнодорожной станции. Учитывая непродолжительное время пребывания в этом месте, можно сказать, что здание вполне соответствовало потребностям пленных. Как и в Хюрюнсалми, охрана здесь была малочисленная, но красноармейцы не пытались бежать.

    Бывшие военные полицейские Арво Комппа и Олави Килпелайнен, охранявшие русских в Контиомяки, рассказывали:

    «Первых советских военнопленных привезли в лагерь 5 декабря 1940 года. Они попали в плен под Суомуссалми. Потом каждый день они поступали в Контиомяки группами по 10 человек. Привозили их в основном вечером или ночью.

    Одетые в телогрейки, тонкие ватные брюки, на ногах валенки, на головах — буденовки. Словом, они выглядели так, как мы представляли русских по пропагандистским листовкам. Приходилось только удивляться, как таких плохо одетых солдат отправляли воевать. Только у младших командиров и офицеров были овчинные тулупы, в которых точно не замерзнешь. В группе военнопленных была одна женщина. Но так как она была одета в ту же форму, что и остальные русские, выяснилось это только в лагере, когда она вышла по нужде на улицу»[68].

    Проблема плохой экипировки военнослужащих Красной Армии, в том числе и нехватки в войсках теплого обмундирования, не была секретом для высшего военного и политического руководства Красной Армии. Этот вопрос поднимался на совещании при ЦК ВКП (б), посвященном итогам войны с Финляндией. Комдив Черняк, командир 136-й стрелковой дивизии, действовавшей на Карельском перешейке, в своем выступлении отмечал: «13 декабря я и комиссар докладывали Военному Совету 7-й армии… что много бойцов было босыми… потому что разбили обувь. Во многих случаях финнам приходилось одевать красноармейцев, чтобы те не замерзли. В госпиталях взамен испорченной одежды давали и вполне добротную. Выписку из госпиталя один из военнопленных Иван Сидоров, боец-десантник, вспоминал так:

    «Передо мной валялся мой полушубок, весь в крови, оба валенка, разрезанные сверху вниз. Вдруг появилась Лизи (медсестра в госпитале, с которой у И. Сидорова завязались приятельские отношения. — Д. Ф.). Она решила меня «приодеть». Не новое, но чистое нижнее белье, наша русская телогрейка и ватные брюки защитного цвета… На ноги она нашла коричневые, еще довольно крепкие пьексы (финские сапоги с крючком на носках для лыж). На голову дала черную круглую меховую шапку, она была мне великовата, спадала иногда на глаза»[69].

    Однако некоторые военнопленные, вернувшиеся в СССР, на допросах показывали, что финны издевались над ними: «При обмене изношенной обуви давали нарочно не по размеру. Часто на одну ногу давали сапог, а на другую — дамский туфель». Впрочем, такие случаи были больше исключением, чем практикой.

    Как правило, в приемно-пересыльном лагере находились одновременно не более 100 человек военнопленных. Спали на полу. Из-за нехватки места и кратковременного пребывания пленных в этом здании нар решено было не сооружать. Еду для них готовили лотты. По воспоминаниям финнов, в лагере пленным давали: один раз в день суп, сыр, сухари. Разницы между пайком офицера и рядового не было. За этим тщательно следили финны. Еду расфасовывали по пакетам и вручали каждому военнопленному лично.

    Война Продолжение 1941–1944 годов. Историческая справка

    Советско-финляндская война 1941–1944 годов, или, как ее принято называть в Финляндии, война Продолжение — неотъемлемая составляющая часть Второй мировой войны, и ее причинами можно считать нерешенность территориальных вопросов между СССР и Финляндией после Зимней войны, а также военно-политическое и экономическое сближение Финляндии в 1940–1941 годах с Германией.

    Начало войны между СССР и Германией 22 июня 1941 года серьезно осложнило взаимоотношения между Советским Союзом и Финляндией, которая предоставила свои аэродромы для немецкой авиации, совершавшей авианалеты на советскую территорию. Бомбардировка советской авиацией финской территории 25 июня 1941 года послужило формальным поводом для вступления страны в войну на стороне Германии.

    Начавшуюся войну можно условно разделить на три этапа. Первый — июнь 1941-го — зима 1942 года, когда финские войска, преодолев сопротивление частей Красной Армии, освободили территории, отошедшие к СССР после Зимней войны, а затем, перейдя линию старой государственной границы, захватили часть Восточной Карелии, включая города Петрозаводск и Медвежьегорск Второй этап, так называемая позиционная война, с весны 1942-го по весну 1944 года. Он характеризовался вялыми позиционными боями на советско-финляндском участке фронта, формированием военной администрации Восточной Карелии. Проводившиеся советскими войсками Кестеньгская и Мурманская операции весной 1942 года, в рамках общего весеннего наступления, не увенчались успехом из-за плохой материально-технической подготовки. Финским и немецким войскам, подтянув подкрепления, удалось остановить продвижение частей Красной Армии. С этого момента на фронте наступило относительное затишье. Позиционная война характеризуется активизацией партизанского движения на территории Карелии, а с 1943 года переносом партизанских операций на территорию Финляндии.

    Третий этап войны Продолжения начинается весной — летом 1944 года. Ему предшествовали переговоры финской делегации в Москве, по вопросу о выходе Финляндии из войны, а также жесткое давление со стороны Германии, стремившейся предотвратить сепаратный мир между СССР и Финляндией. Поражение немецких войск под Ленинградом изменило военную обстановку на северо-западном участке советско-германского фронта. В июне 1944 года советские войска перешли в наступление по всей линии советско-финляндского участка фронта. Операцию начинали и наносили основной удар войска Ленинградского фронта на Карельском перешейке при поддержке Балтийского флота и Ладожской военной флотилии. На свирско-петрозаводском направлении в наступление переходили части Карельского фронта. Советские войска превосходили силы финской армии по живой силе в 1,7 раза, по артиллерии — в 5,2, по танкам в 7,3, по самолетам — в 7,3 раза. Несмотря на упорное сопротивление финской армии, наступление остановить не удалось.

    Наступление Красной Армии обострило внутриполитическую обстановку в Финляндии. 1 августа президент Рати ушел в отставку. Его сменил маршал Маннергейм. Новое правительство начало переговоры с СССР о выходе страны из войны. 4 сентября Финляндия объявила о прекращении боевых действий на советско-финляндском участке фронта и о разрыве отношений с Германией.

    19 сентября 1944 года в Москве было подписано соглашение о перемирии между СССР, Великобританией и Финляндией. На основе соглашения о перемирии 10 февраля 1947 года был подписан Мирный договор между Советским Союзом и Финляндией.

    С началом Великой Отечественной войны и ее составной части — советско-финляндской войны 1941–1944 годов ситуация с финскими и советскими пленными в корне изменилась.

    Отличия были большие хотя бы уже потому, что Зимняя война длилась всего 105 дней, а не три года, как следующая. Следовательно, увеличивались сроки плена, возрастали объемы материально-финансовых ресурсов, необходимых на содержание военнопленных в лагерях. В Зимнюю войну бои проходили на относительно небольшой территории с использованием обеими сторонами только части имевшихся материально-технических и людских ресурсов. В Великую Отечественную войну 1941–1945 годов Германия, Финляндия и СССР уже с самого начала использовали все свободные ресурсы в объеме, который задавался ходом развития крупных военных операций и военной ситуации в целом. Таким образом, во время войны Продолжения советское государство могло выделить значительно меньшую долю средств на содержание финских военнопленных, чем в Зимнюю войну.

    В Зимнюю войну на занятых территориях почти не было местного населения. Во времена Великой Отечественной войны были оккупированы огромные территории с миллионами местных жителей. Отсюда в составе военнопленных было много интернированных, в том числе женщин, детей, стариков.

    Поскольку в первую советско-финляндскую войну вооруженное противостояние происходило между двумя странами, состав пленных военнослужащих был в целом относительно однороден по некоторым социально-национальным признакам, например, по языку общения. Во время Великой Отечественной войны состав пленных был подлинно многонационален, многоязычен, представлял все европейские страны, что неизбежно сказывалось на решении всех вопросов жизни людей в лагерях.

    Как и в Зимнюю войну, начало Великой Отечественной войны было для СССР крайне неудачным, но масштабы потерь, конечно, были иными. Уже в первые месяцы СССР потерял сотни тысяч убитыми, ранеными, попавшими в плен и про павшими без вести. А в плену в СССР в первый год находились не более 9000 солдат и офицеров. Из них 513 были военнослужащими финской армии.

    Как и в Зимнюю войну, военные стратеги в СССР допустили огромные ошибки в прогнозах развития военных событий войны Продолжения. Как и раньше, УПВИ вынуждено было значительно корректировать свою деятельность. Оно, как мы помним, развернуло лишь 19 приемных пунктов для новых военнопленных, хотя ранее предполагалось создать свыше 30. Более того, в августе 1941 года в ведении УПВИ НКВД СССР осталось только три лагеря для военнопленных — Грязовецкий, Суздальский и Старобельский.

    А тем временем в июне 1942 года, когда постепенно начинает увеличиваться поток военнослужащих противника, захваченных в плен, УПВИ НКВД издает Временное положение о создании лагерей-распределителей, которых не было в Зимнюю войну, и Временное положение о пунктах по приему военнопленных.

    В лагерях-распределителях предполагалось содержать до 3,5 тысячи пленных. Срок их пребывания здесь ограничивался трехдневным карантином. После этого военнопленных направляли в производственные лагеря. Распределители создавались во фронтовом тылу и меняли свою дислокацию в зависимости от обстановки на фронте.

    Для приема финских военнопленных войны Продолжения каждый лагерь-распределитель имел в своем подчинении приемный пункт. В задачи приемного пункта входило: а) прием военнопленных от воинских частей; б) первичный учет военнопленных; в) временное содержание пленных и доставка их в лагеря-распределители. Об этом пойдет речь в следующем подразделе данной работы.

    В июле 1942 года Министерство внутренних дел СССР издало приказ «Об изменении организационной структуры лагерей и приемных пунктов НКВД СССР для военнопленных». В соответствии с ним начальнику УПВИ предписывал ось создать на базе ранее существовавших лагерей шесть лагерей-распределителей для карантина и временного содержания пленных. Причем в число этих образований для удовлетворения нужд Карельского и Волховского фронтов предназначался Череповецкий лагерь (г. Череповец Вологодской обл.), а для Северо-Западного и Ленинградского фронтов — Боровичский лагерь (г. Боровичи Ленинградской обл.).

    Стационарные лагеря для финских военнопленных в 1941–1944 годах

    Наличие большого количества военнопленных разных национальностей естественным образом подразумевало, что компактно содержать финских пленных в одном лагере, как это было во время Зимней войны, невозможно. В российских и финских архивах мной обнаружены данные, свидетельствующие о том, что финны прошли через более чем 50 приемных пунктов, сборных и стационарных лагерей, лагерных отделений и т. п. на территории Советского Союза. Точно определить количество мест для временного и постоянного размещения финских пленных достаточно сложно. Естественно, что основную информацию по этому вопросу я черпал из отчетов лагерей НКВД и воспоминаний самих военнопленных. Однако статистический учет и регистрация пленных в лагерях и приемных пунктах НКВД были на недостаточно высоком уровне, о чем речь пойдет ниже. В связи с этим не все финские военнопленные попадали в статистические списки, направляемые в УПВИ по национальной принадлежности, гражданству и армии.

    С другой стороны, на допросах в Ханко при установлении мест размещения финских военнопленных в СССР сами финны часто неточно и неправильно называли лагеря, где они содержались. Наиболее распространенной ошибкой было то, что финны вместо номера лагеря называли номер лагерного отделения. Кроме того, как при транскрибировании финских имен в СССР, так и при упоминании трудных и непривычных для финских пленных русских географических названий мест содержания, в них вкрадывались ошибки. Так, например, в некоторых протоколах Потьма превращалась в «Botma» или «Plotma», Боровичи в «Barovets», «Barovits», «Varovits», Теренсай в Оренбургской области, где располагался эвакогоспиталь № 1383, в некоторых финских документах фигурирует как «Derenzait», «Derenskai» и даже «Lerautzein». Таких примеров огромное множество. Подобная неверная транслитерация русских названий нередко существенным образом усложняет задачу выяснения места содержания и захоронения некоторых финских военнопленных.

    На территории Советского Союза в период войны продолжения существовало несколько лагерей, где в разное время содержались достаточно большие группы финских военнопленных. Это Череповецкий лагерь № 158 (Вологодская обл.), Спасозаводской лагерь № 99 (Карагандинская обл.), Монетно-Лосиновский лагерь № 84 (Свердловская обл., а с 1943 года — Асбестовский лагерь), Оранский лагерь № 74 (Горьковская обл.), Темниковский лагерь № 58 Мордовия, станция Потьма (Темлаг), Красногорский лагерь № 27 (Московская обл.). Конечно, это далеко не полный список мест размещения финских пленных в СССР. В моем распоряжении имеется информация, по крайней мере, о 24 стационарных производственных лагерях, где во время войны Продолжения находились попавшие в плен военнослужащие финской армии.

    Во время советско-финляндской войны 1941–1944 годов, впрочем, как и в период Зимней кампании, финские пленные, как правило, размещались в уже приспособленных для этой цели местах заключения: монастырях, трудовых и исправительных колониях НКВД и т. п. Им, В отличие от военнопленных вермахта в период 1944–1945 годов, не приходилось строить новые лагеря при полном отсутствии готовой инфраструктуры.

    Особый оперативно-пересыльный лагерь НКВД УПВИ СССР № 27 в г. Красногорске был создан на базе фронтового приемно-пересыльного пункта, входившего в зону оперативной ответственности Западного фронта и 16-й армии. Первоначально он предназначался для сбора и временного содержания пленных, захваченных в боях осенью и зимой 1941/42 года на всем протяжении линии фронта — от Баренцева до Черного моря. С начала 1942 года приемно-пересыльный пункт в Красногорске, а затем стационарный лагерь начинает играть роль основного сборного пункта военнопленных, взятых на центральном участке Западного фронта. В документах НКВД день 7 марта 1942 года фигурирует как официальная дата создания лагеря. Удобное географическое положение — севера-западная окраина Москвы, близость центра столицы — всего 27 км от Кремля, сеть транспортных развязок, таких как Волоколамское шоссе, Калининская ж/д со станцией Павшино, Тушинский и Ходынский аэродромы и т. д., а также наличие помещений, оборудованных центральным отоплением и канализацией и пригодных для одновременного проживания большого количества людей, выгодно отличали его от других приемных пунктов военнопленных. К 1944 году в лагере № 27 имелось девять филиалов. В протоколах допросов финских военнопленных в Ханко наиболее часто встречается упоминание лагерного отделения на станции Планерная. В марте — ноябре 1944 года все подразделения лагеря позволяли разместить с соблюдением установленных норм 11 850 человек при штате советских сотрудников лагеря в 200 человек[70]. По данным российского исследователя В. Всеволодава, за восемь лет существования лагеря (с 1942 по 1950 г.) через него прошли около 50 тысяч человек, то есть около 1,1 % от общего количества всех военнопленных и интернированных, находящихся в СССР Впрочем, само географическое положение, а также создание в Красногорском лагере Центральной антифашистской школы (создана в феврале 1943 г.) и «Национального комитета «Свободная Германия» (образован в июле 1943 г.) определили не только особый статус лагеря, но и характер направляемого в него контингента военнопленных и интернированных. Большая часть из них могла быть с полным правом названа «элитой» плена. В течение восьми лет через Красногорский лагерь прошли 530 генералов, 7228 офицеров и 48 043 унтер-офицера и рядовых различных национальностей. Соответственно 82 % от всех генералов и приравненных к ним категориям, а также 5,8 % от общего числа офицеров, попавших в плен в период войны[71].

    Однако удаленность от района боевых действий, где Красная Армия непосредственно соприкасалась с армией Финляндии, повлияли на численность финских пленных в Красногорском лагере. За время его существования через него прошли всего около 50 военнослужащих финской армии, из них — пять человек умерло. В сентябре 1944 года содержавшихся в лагере № 27 военнопленных финской армии стали постепенно переводить в Череповецкий лагерь НКВД № 158, находившийся в Вологодской области. Так, в соответствии с этапным списком, 2 сентября 1944 года 25 человек были направлены на ст. Череповец Северной железной дороги. Данный этап прибыл в лагерь № 158 9 сентября 1944 года.

    Череповецкий лагерь № 158 организован в г. Череповец вологодской области в соответствии с приказом НКВД СССР № 001 156 «Об изменении организационной структуры лагерей и приемных пунктов НКВД СССР для военнопленных» от 5 июня 1942 года на базе ранее существовавшего спецлагеря НКВД для освобожденных из немецкого плена военнослужащих Красной Армии. Изначально он действовал как лагерь-распределитель, а весной 1944 года преобразован в стационарный лагерь для военнопленных рядового и унтер-офицерского составов. «Лагерь расположен на сухом, здоровом лесистом участке. Почва участка и дорог глинистая, что представляет известные затруднения для транспорта и контингента в весенне-осенний период. Лагерь с трех сторон окружен колхозными полями и только с одной стороны примыкает к ближайшему поселку. В 500 м от лагеря протекает река Шексна…»[72]. Капрал финской армии Лаури Юссила (Jussila Lauri Olavi) описывал Череповецкий лагерь в своей заметке в газете «Sotilaan Aani»: «Наш лагерь, находящийся в середине березового леса, располагается в прекрасном, здоровом месте. Ребята шутят, что Маннергейм ездит поправлять здоровье в Швейцарию, а мы тут сами, как в санатории»[73]. Однако в реальной жизни картина была не такой безоблачной заболеваемость и смертность пленных финской армии была достаточно высокой, что подтверждали и сами руководители этого лагеря. Более подробно я остановлюсь на этом вопросе в следующих разделах данной работы.

    Спасозаводской лагерь № 99 был образован на базе Спасского отделения Карагандинского лагеря (поселок Спасск, Казахская ССР) в июле 1941 года. Он располагался в 45 км на восток от г. Караганды на месте Спасского медеплавильного завода. «Местность преобладающе безлесная, за исключением небольших кустарников, почва преобладает каменисто-песчаная. Поселок, в котором размещен лагерь, расположен в долине, вокруг окружен горными возвышенностями, вследствие чего имеется некоторая защита поселка от северных ветров. Климат в данной географической полосе сухой, с преобладанием сильных ветров, в летнее время с песчаными буранами, а в зимнее время со снежными буранами»[74]. Вместимость лагеря в 1941 году составляла 5 тысяч человек. Военнопленные проживали в бараках, в которых были сооружены двухэтажные нары. Сооружения, предназначенные для размещения пленных, оказались не приспособленными к зиме, завоз продовольствия в лагерь из-за плохого состояния дорог был сорван, в лазарете не хватало мест. Вследствие этих причин, зимой 1942/43 года в Спасозаводском лагере резко выросли заболеваемость и смертность военнопленных, в том числе и финских.

    Таково краткое описание мест расположения некоторых стационарных лагерей НКВД СССР, где во время войны продолжения содержались финские военнопленные. В отличие от некоторых других национальностей, для финнов не старались подобрать подходящие для них природно-климатические условия содержания. Здесь уместно отметить, что австрийский исследователь, сотрудник Института по изучению последствий войны им. Л. Больцмана Стефан Карнер в своей книге приводит данные о том, что уже с 1943 года началось частичное деление военнопленных по национальностям и перевод их в другие лагеря, более подходящие для них по климатическим условиям. Так, итальянских военнопленных перевели из северных районов Казахстана на юг и в Узбекистан, французов отправили в Тамбов. Немцам и австрийцам особых климатических зон не выбирали. Эта мера, по мнению Карнера, противоречит распространенной в СССР практике содержания военнопленных в нечеловеческих условиях[75]. Финские пленные находились в лагерях НКВД, расположенных не только в северных и северо-западных районах СССР, но и в средней полосе, на юге и в Казахстане.

    В связи с этим вызывает некоторое удивление высказывание российского исследователя, доктора юридических наук, капитана 1-го ранга В. Галицкого, который в своем интервью говорил:

    «Как правило, финские пленные были физически здоровыми. Они содержались в северных районах Советского Союза. Для них эти климатические условия были нормальными, и поэтому среди них не было такой массовой гибели, которая была среди итальянских и даже немецких военнопленных. То есть они были устойчивее, и смертность была очень небольшая среди них. Она была, так сказать, естественная смертность. Кто после ранений, после боевой обстановки, ослабленный там был, или по болезни, а так, чтобы в результате недостаточности питания среди финских военнопленных этого не наблюдалось. Питание было, как у пленных других национальностей, но они были более приспособлены к этой климатической среде, и поэтому они выживали, и в силу этого они знали, как в условиях северных районов России и чем нужно питаться. Хотя бы для того, чтобы восполнять недостаток витаминов»[76].

    Исследователь Галицкий прав, что климатические условия не очень влияли на смертность финских пленных в СССР. Хотя очевидно, что климат в северных районах Казахстана мало похож на финский. А именно в Казахстане скончалось наибольшее количество финских военнопленных. Финский журналист Юкка Рислакки и российский исследователь Эйла Лахти-Аргутина пишут в своей книге, что из 338 финнов, находившихся в Карлаге, в живых осталось меньше 30[77]. Смертность пленных военнослужащих армии Финляндии в лагерях НКВД в большей степени была связана с плохим питанием, тяжелой работой, нехваткой витаминов и недостаточным медицинским обслуживанием, что подтверждают имеющиеся в моем распоряжении советские архивные документы. Незнание местной флоры приводило к тому, что в Караганде финны от голода собирали сладкие корнеплоды, которые, как оказалось, были ядовитыми.

    Итак, можно отметить, что, как и во время Зимней войны, во время войны Продолжения серьезных нарушений внутреннего распорядка лагерей финские военнопленные не совершали, в отличие от немецких военнопленных, которые за время войны совершили 301 побег из мест заключения[78]. В нашем распоряжении имеется информация лишь об одном подобном инциденте со стороны финнов. В отчете начальника оперативно-чекистского отделения лагеря № 158 майора госбезопасности Кенькина отмечено, что в октябре 1944 года военнопленный финской армии Рюткянен (вероятнее всего, правильное имя Rуtkonеn Vaino Henrik), «будучи совершенно в ненормальном состоянии, перелез через проволочное заграждение и из зоны лагеря совершил побег, но через 3 часа был задержан силами оперативной группы»[79]. Впрочем, это не повлияло на его дальнейшую судьбу, и он вернулся на родину в 1944 году.

    Естественно, что нарушений распорядка лагерной жизни и правонарушений избежать невозможно, но сводились они в основном к краже продуктов питания и обмундирования, что вполне объяснимо в условиях плена. Действительно, стремление получить лишний кусок хлеба, а значит, и выжить иногда толкал военнопленных на такие поступки, которые они вряд ли совершили в нормальных условиях.

    Советские военнопленные в 1941–1944 годах

    А теперь рассмотрим вопросы, связанные с пребыванием советских военнопленных в лагерях на территории Финляндии во время войны Продолжения.

    Говоря о советских пленных периода войны 1941–1944 годов, необходимо сделать небольшую ремарку. Еще до начала боевых действий обе стороны проводили разведывательные полеты. Но если финны всегда возвращались на свои базы, то русским пилотам повезло меньше. 24 июня 1941 года два советских гидроплана МБР-2 проводили разведку местности в районе Порвоо И совершили вынужденную посадку в территориальных водах Финляндии. Один самолет отправился за подмогой, а второй был захвачен вместе с экипажем — лейтенант Н. А. Дубровин, лейтенант А. И. Корчинский и старший сержант Т. К. Близнецов 41-й авиаэскадрильи 15-го авиаполка ВВС КБФ. Таким образом, еще до начала войны Финляндия dе facto захватила первых советских военнопленных. К сожалению, дальнейшую судьбу этих летчиков мне установить пока не удалось.

    Начавшееся в самом конце июня 1941 года наступление финских войск принесло ошеломляющие успехи. Несмотря на упорное сопротивление частей Красной Армии и пограничников, финны в довольно короткие сроки вышли к линии старой государственной границы.

    Отступавшие советские войска несли тяжелый урон в живой силе. Просчеты при планировании операций и стремительное продвижение финнов привели к тому, что большое количество частей и подразделений РККА оказались в «мешках» и «котлах». Выросло и количество пленных бойцов и командиров, плененных финнами. «Котел» (или по-фински «мотти») В районе Порлампи дал более 3000 военнопленных, совместное наступление финских корпусов на побережье Карельского перешейка — 1200, а «мотти» у Инонниеми –1500 военнопленных. В результате медвежьегорской и олонецкой операций в Карелии осенью — зимой 1941 года в финском плену оказалось более 4000 военнопленных. Только за первые полгода войны были взяты в плен 56 334 военнослужащих Красной Армии. Всего за время войны Продолжения — 64 188 человек

    Естественно, что такое количество военнопленных надо было где-то размещать. Еще до начала широкомасштабного наступления финской армии 1 июля 1941 года страна начала готовиться к приему пленных. 28 июня 1941 года начальник штаба тыловых частей полковник А. Е. Мартола отправляет приказ о формировании лагерей для военнопленных. Согласно приказу, лагеря должны были начать полноценно функционировать к 2 июля. Для советских солдат и командиров вновь были готовы «гостеприимно» распахнуть двери своих бараков уже известные нам по Зимней войне лагеря в Пелсо, Кёулиё, Карвиа, Хугтинен. Кроме того, были подготовлены и новые места для русских в:

    Хейнойоки — на 300 человек;

    Ванхала — на 200;

    Карккила — на 150;

    Перясейняйоки — на 150;

    Паавола — на 400;

    Лиминка — на 1000 человек

    В распоряжение военнопленных были предоставлены госпитали в Коккала и Лаппеенранта.

    Но этого явно было недостаточно. 30 июня 1941 года на территории лахтинской организации шюцкора в местечке Настала открылся пересыльный лагерь № 1 на 2000 военнопленных. Второй такой же лагерь сформировали в Пиексямяки на территории Сайменской организации шюцкора. Принять пленных сразу этот лагерь не смог, поскольку не имел бараков. В результате руководство лагеря было вынуждено обратиться на местную лесопилку с просьбой предоставить строительный материал для помещений. Впрочем, в отличие от других лагерей, оба этих приемно-пересыльных лагеря просуществовали всю войну. Через них прошли десятки тысяч советских военнопленных. В иные месяцы количество обитателей Настала достигало 8019 человек, а Пиексямяки — 7556 пленных. Естественно, что рассчитанные на 2000 мест, эти лагеря не могли обеспечить сколько-нибудь нормальные условия жизни советских военнопленных.

    Продвижение частей финской армии в глубь Карельского перешейка и Карелии привело к тому, что поток пленных увеличивался, обгоняя предварительные прогнозы. Штаб тыловых частей объявил о готовности к приему 24 тысяч военнопленных, которые должны были расположиться в следующих лагерях:

    Кёулиё — 500 человек;

    Карвиа — 700-3000;

    Хуттинен — 2500–4000;

    Пелсо — 2000;

    Ориматтила — 300;

    Туусула — 200;

    Карккила — 150;

    Колосйоки — 1500;

    Кеми — 5000;

    Исокюро — 400;

    Перясейняйоки — 300;

    Рауталампи — 700;

    Кяльвия — 200;

    Киурувеси — 400;

    Паaвола — 400;

    Лиминка — 1000;

    Настола — 2000;

    Пиексямяки — 2000 человек.

    К концу августа 1941 года пленными были заполнены 18 лагерей по всей Финляндии. Однако наступление финнов на Карельском перешейке закончилось лишь 9 сентября 1941 года. То есть предстояло разместить еще и другие, более крупные партии военнопленных Красной Армии. Еще раз напомню, что только за первые полгода войны в плен было взято свыше 56 тысяч бойцов и командиров РККА. Среди пленных был и единственный генерал-майор Красной Армии, командир 43-й стрелковой дивизии. В сентябре 1941 года, будучи контуженным, он был взят в плен в районе Выборга. Столь ценный «трофей» еще никогда раньше не доставался финнам. На предложение создать и возглавить антисоветское движение среди советских военнопленных генерал Кирпичников ответил отказом и содержался в офицерском лагере для военнопленных № 1 на общих основаниях до выхода Финляндии из войны. Его неоднократно вызывали на допросы в Ставку в Хельсинки. Финнов особенно интересовали его показания о причинах поражения советских войск на Карельском перешейке, методике подготовки командного состава в военных училищах в Советском Союзе. Судьба его сложилась трагически. На следующий день после возвращения в СССР, 20 октября 1944 года Кирпичников был арестован сотрудниками СМЕРШ. После проведения расследования об обстоятельствах пленения был обвинен в измене Родине, осужден в 1945 году и заключен в тюрьму. По приговору Военной коллегии Верховного суда СССР 28 августа 1950 года генерал Кирпичников был расстрелян. До настоящего времени не реабилитирован. Если о других советских генералах, попавших в плен во время Великой Отечественной войны, написано много статей и научных исследований, то ссылок на Кирпичникова в российской историографии практически нет. Пожалуй, единственными являются статьи российского исследователя В. С. Христофорова[80].

    За время войны Продолжения на территории Финляндии находилось 30 лагерей, приемных пунктов и производственных отделений, где содержались советские военнопленные. Лагеря делились на: 1) офицерские; 2) для рядового состава; 3) для «дружественных наций» и 4) лагеря для женщин-военнопленных. Иногда общая территория лагеря была разделена на женскую и мужскую зоны. Кроме того, на оккупированной территории финны создали еще несколько лагерей для гражданского населения и военнопленных.

    Для гражданского населения:

    Город Петрозаводск:

    лагерь № 1 1000 человек,

    лагерь № 2 — 1500 человек,

    лагерь № 3 — 3000 человек,

    лагерь № 4 — 3000 человек,

    лагерь № 5 — 7000 человек,

    лагерь № 6 — 7000 человек,

    лагерь № 7 — 3000 человек.

    Петровский район, Святнаволок — 1000 человек.

    Пряжинский район, Киндосвары — 600 человек.

    Кутижма — 200 человек.

    Медвежьегорский район — 600 человек.

    Олонецкий район, п. Ильинское — 2176 человек.

    Ведлозерский район — 1000 человек.

    Вместимость — 31 576 человек.

    Для военнопленных:

    Сегозерский район

    лагерь № 1 300 человек,

    лагерь № 2 — 600 человек.

    Кондопожский лагерь 8062 — 750 человек.

    Лагерь б/н — 70 человек.

    Олонецкий район, лагерь № 17 — 1000 человек.

    Выборгский район — 500.

    Вместимость — 3220 пленных.

    Помимо финских лагерей на территории Суоми действовали и немецкие лагеря для советских военнопленных. Как правило, они размещались на севере страны, в так называемой зоне ответственности немецкого командования. По различным оценкам, таких лагерей было 27. Лагеря были сравнительно небольшими. Численность военнопленных редко превышала 200 человек. Пленные использовались для обслуживания немецких гарнизонов, на строительстве дорог и лесозаготовках. В 1944 году после выхода Финляндии из войны большую часть советских военнопленных перевели в лагеря на территории Норвегии или эвакуировали морем в Германию. Бежавший из немецкого лагеря в Рованиеми советский военнопленный старший сержант Своеволин на допросе в НКВД показывал так:

    «Лагеря военнопленных в гор. Рованиеми расположены на северной окраине города, на правом берегу реки Кеми-Йоки. Метрах в 150–200 расположен второй лагерь военнопленных. Каждый лагерь занимает площадь длиной до 150 и шириной до 80 метров, обнесенный в два ряда проволочным заграждением, расстояние между рядами до 2 метров. Этот промежуток между проволочными заграждениями забросан спиральной проволокой, на которую подвешены металлические предметы, издающие лязг, в случае если на эту проволоку наступить. По углам двора имеются 4 вышки для постов с прожекторами. Для входа и выхода со двора лагеря имеются одни проходные ворота, в которых стоит часовой.

    Охрана лагеря

    Лагерь военнопленных, в котором содержался Своеволин, охраняется исключительно немецкими солдатами. Гарнизон охраны состоял до 70 человек из солдат СС.

    Солдаты размещены в отдельном помещении в 100–120 метров в 4 бараках. Начальником лагеря был немецкий майор, фамилии которого я не знаю. В помещении, где размещались пленные, начальник лагеря заходил очень редко, не больше как один раз в месяц.

    Переводчиков в лагере было двое, оба из числа военнопленных, один из них из немцев Поволжья, второй украинец. Их фамилии также неизвестны.

    В дневное время лагерь охранялся одним часовым в воротах и два подвижных поста по одному человеку, которые ходят вокруг двора вблизи проволочных заграждений.

    В ночное время охрана усиливается на 2 человека, так что во дворе ночью ходят 4 человека, а в воротах так и остается 1 человек».

    Приблизительно такая же система охраны существовала и в финских местах размещения военнопленных. Территории лагерей были обнесены заграждением из колючей проволоки, а по периметру стояли вышки для наблюдения. Структура организации лагерного руководства менялась несколько раз за время войны 1941–1941 годов, но в целом соответствовала следующей модели:

    1. Руководство лагеря

    — отдел учета и регистрации пленных,

    — медицинский отдел,

    — разведывательный отдел, в чьем ведении были допросы военнопленных.

    2. Отдел обслуживания лагеря.

    3. Отдел охраны. В зависимости от величины лагеря пленных охраняли от роты до батальона.

    Военнопленные размещались в бараках, как правило, по 150 человек, оборудованных двухъ— или трехъярусными нарами. В производственных лагерях пленные жили по 25–30 человек в дощатых времянках или землянках.

    Говоря о лагерях для военнопленных в Финляндии, нельзя обойти стороной один немаловажный вопрос, а именно: нарушения лагерной дисциплины и последовавшие за этим наказания. Наиболее распространенными проступками во время войны были: кражи продуктов питания в лагерях и у гражданского населения, нарушения трудовой дисциплины и отказ от работы, а также побеги. В компетенции начальника лагеря было назначение наказаний провинившимся пленным. Исполнение наказания возлагалось на командира охранной роты. Начальник лагеря имел право посадить провинившегося в карцер сроком на 30 суток, офицер охраны — на 14 суток и офицер барака — на 7 суток.

    Тяжелые условия жизни в лагерях, стремление к свободе толкало военнопленных на побеги. По разным данным, за время войны Продолжения из финских лагерей бежали около 700 советских военнопленных. Путь их был разный. Многие, особенно из северной части страны, старались бежать в Швецию. И некоторым это удавалось. Например, брат известного советского поэта А. Твардовского — Иван совершил побег и в 1944 году оказался в лагере для интернированных лиц. Он вернулся в СССР в 1946 году и был осужден к 10 годам исправительно-трудовых работ. Другие старались пробраться в СССР Некоторым тоже это удавалось: пройдя до 800 км по лесам, они выходили в расположение советских частей. После фильтрационной проверки их направляли в действующую армию.

    Побеги были достаточно распространенным явлением среди военнопленных. Закрывать на это глаза руководство лагерей не могло. В 1944 году был издан специальный циркуляр, касающийся мер по поимке беглецов.

    «С наступлением лета ожидается увеличение попыток побегов пленных. Для организации быстрой и эффективной погони в случае предпринятой попытки приказываю создать так называемую ударную группу при основных лагерях, а также во всех лагерях-филиалах и трудовых лагерях… У командира ударной группы в планшете всегда должны быть наготове карта округи и компас. В продовольственном складе должен быть всегда наготове 3-суточный паек на каждого члена ударной группы и на собаку. Оружие тоже должно всегда находиться в боевой готовности… По мере необходимости группа должна сниматься в погоню без особого на то приказа. Время не должно теряться впустую ни капли, ударная группа должна при ступать к своим обязанностям мгновенно и выполнять их быстро и на уровне. В случае отбытия в отпуск члена ударной группы начальник лагеря-филиала должен найти на его место подмену. Отличившиеся члены ударной группы могут поощряться отпусками (например, в случае задержания беглого пленного».

    Значительную часть из бежавших, как правило, ловили или убивали во время погони. Это неудивительно: беглецы оказывались в абсолютно незнакомой для них местности, изобилующей водными преградами и лесами. Запасы продовольствия, накопленные к побегу, быстро заканчивались, и они вынуждены были красть еду у местного населения. Это не оставалось незамеченным. Гражданское население охотно помогало властям задерживать пленных.

    Пойманных военнопленных возвращали в лагерь. В большинстве случаев беглеца наказывали розгами. Порка была распространенным явлением в финских лагерях. Пленных выстраивали перед бараками. Посередине площади устанавливался помост, на который животом должен был ложиться обнаженный до пояса пленный. Пороли розгами, иногда, если попадался охранник-садист, ими служил привязанный к деревянной ручке пучок изолированной медной или стальной проволоки. Количество ударов было заранее известно и провинившемуся, и экзекутору. Бывший военнопленный Елкин так вспоминает порку, которой он подвергся вместе со своими двумя товарищами после неудавшегося побега:

    «Собрались наши, рядом бараки были. Я-то не кричал, когда били меня, а эти двое кричали. Одного заставили на аккордеоне играть громко. Тот играл на аккордеоне, а в это время били. А внизу на полу стоял офицер, он считал удары. Мне накрыли заднюю часть и спину и двое с обоих сторон лупили. Один солдат, другой сержант. И сержант был русский. Русские тоже были в финской армии. И сержант это русский был. Он зверски бил, что есть силы, а этот — финн — он почему-то слабо. Чувствовал ось, что вид делает. Поднимает, а опускает потише».

    Другим наказанием дисциплинарного плана считалось выдерживание пленных по стойке смирно с тяжелым рюкзаком за плечами. Такое же наказание при менялось и к финским солдатам. Естественно, что такую меру взыскания многие военнопленные, ослабленные постоянным голоданием, долго не выдерживали. Кстати, существует легенда о генерале Кирпичникове. Когда он находился в лагере, его адъютант подвергся такому наказанию. Генерал попросил выдать и ему такой же ранец и встал рядом с ним, мотивируя это тем, что он и в плену несет ответственность за своих солдат. Руководство лагеря приняло решение отменить наложенное на военнопленного взыскание.

    Если же проступок, совершенный пленным, выходил за рамки компетентности начальника лагеря, последний обязан был передать его в военно-полевой суд. К таким проступкам относили, например, порчу государственного имущества, поддержание связи с находящимися за пределами лагеря лицами с целью ведения шпионажа, распространение большевистской пропаганды, бунт, саботаж и т. п. За некоторые из этих проступков полагался расстрел.

    Конвой тоже имел право применять оружие в случае нападения на него или при попытке военнопленного к бегству. Подобное часто случалось в производственных филиалах лагерей, например на лесозаготовках.

    «Протокол допроса в Куусиваара 5.12.1941 по поводу смерти пленного А № 1709 Симакова Николая Ивановича. 4.12.1941 в 16 часов при выходе с лесоразработок он напал на рядового Ф., бывшего в конвое. Тот для самообороны выстрелил. Пуля попала пленному в грудь, вследствие чего смерть наступила мгновенно. Другой конвоир партии сказал, что с Ф. все так и произошло. Старший конвоя сержант Сёдерлинг Э.».

    Впрочем, вызывает сомнение, что обессиленные голодом военнопленные могли причинить существенный вред здоровью охранников. Однако подобных случаев убийства пленных якобы при нападении или при попытке к бегству известно довольно много.

    Итак, подводя некоторый итог данной главы, можно заметить, что, как и Советский Союз, Финляндия оказалась не готова к размещению большого количества военнопленных. Так, финский исследователь Пиркка Миккола установил, что уже в начале войны Продолжения проявились существенные изъяны в организации содержания советских военнопленных, которые были связаны с недостаточно четким решением нормативно-правового вопроса о соподчиненности организаций, отвечавших за прием советских военнопленных[81]. По сути, структура их приема, учета и обслуживания стала разрабатываться только в 1942 году, а окончательно отладить все моменты соответствующего порядка удалось лишь к осени 1943 года. С этого времени, считают многие исследователи, Финляндия в полном объеме стала соблюдать нормы международного права обращения с военнопленными в части их размещения и продовольственного снабжения.

    Порядок первичного учета военнопленных

    Во время Зимней войны и финские, и советские власти были заинтересованы в сборе полной и, по возможности, достоверной информации о количественном и качественном составе пленных, находящихся на территориях обеих стран. Финские военные и гражданские власти, в ведении которых находились советские военнопленные, установили довольно простой порядок первичного учета русских пленных. Он сводился к их предварительному допросу и составлению учетной карточки, в которую записывались имя, фамилия, отчество, год и место рождения, семейное положение, сведения о родственниках, национальность и вероисповедание военнопленного.

    Во время первичных допросов офицеров и политработников Красной Армии отделяли от основной массы. Эту категорию лиц затем допрашивали более подробно, особенно тщательно. Для общения с военнопленными в качестве переводчиков привлекались как военные лица (в основном из числа бывших офицеров царской армии), так и гражданское население. Например, финские военные власти из-за нехватки переводчиков были вынуждены привлечь к этой работе директора банка из Кайани Тирраненa, который родился в Северной Карелии и понимал русский язык.

    Однако на этом простота решения проблемы кончалась. Финские военные и гражданские власти, согласуясь с требованиями Женевской конвенции об учете воинского статуса военнопленных, делили всех пленных на несколько групп для их последующего раздельного содержания в лагерях:

    1) политическое руководство (независимо от звания);

    2) офицеры;

    3) младшие командиры;

    4) строевой состав;

    5) доброжелательно относящиеся к Финляндии — национальные меньшинства;

    6) перебежчики.

    Но, таким образом, они решали и прагматические цели создания благоприятных условий для идеологической обработки пленных. Они изолировали советских политработников от основной массы военнопленных, предотвращали влияние советских офицеров на рядовой состав из национальных меньшинств, создавали особую среду для работы с перебежчиками.

    Таких специализированных лагерей и сборных пунктов для советских военнопленных в Финляндии было семь: лагерь № 1 — Кёюлиё (Кoуlio) и лагерь № 3 — Пелсо (Pelso), в которых находились политработники, офицеры и младшие командиры; лагерь № 2 — Карвиа (Karvia) и лагерь № 4 — Линтукумпу (Lintukumpu), где были размещены рядовые военнослужащие, представители национальных меньшинств и перебежчики; лагерь № 5 — Хуиттинен (Huittinen), предназначенный для содержания военнопленных 4 и 5 групп; а также сборный (пункт) лагерь в Утти (Utti) и сборный (пункт) лагерь в Париккала (Parikkala)12. Впрочем, правило раздельного содержания военнопленных в зависимости от группы не всегда соблюдалось.

    Еще при первичных допросах военнопленных финны старались определить национальность красноармейцев. Для этой цели был разработан «Проект руководства по допросу военнопленных. Установление национальности военнопленного». В нем, в частности, отмечалось, что национальность военнопленного необходимо установить еще на стадии первичного допроса. В крайнем случае, по прибытии в лагерь для военнопленных. Это объяснялось тем, что к нерусским пленным «следовало относиться более внимательно, так как уже во время войны их можно использовать в различных целях или же, по крайней мере, подготовить из них людей, которые после обмена военнопленными, вернувшись в Советский Союз, расселятся среди советских людей». С другой стороны, отмечалось, что «во время допроса следует остерегаться давать военнопленному такие представления, из которых он может понять, что принадлежность к нерусской национальности дает преимущества и наоборот».

    В отношениях с военнопленными других национальностей финские власти исходили из идеологической доктрины о неразвитости их национального самосознания из-за низкого образовательного и культурного уровня. При этом опирались на тезис-ориентир, согласно которому советская пропаганда, фальсифицируя «даже самые наипростейшие сведения и обстоятельства, задушила самосознание нерусских народов».

    К категории национальных меньшинств при делении военнопленных финны относили всех нерусских солдат и командиров Красной Армии. Выделенные в отдельную группу нерусские, по замыслу финских властей и в целом без нарушений международного права, должны были содержаться отдельно от остальных — русских пленных.

    По финской классификации, в категорию национальных меньшинств попали люди титульных в СССР наций с численностью в миллионы человек и имевших свои государственно-национальные образования, например: украинцы, татары, белорусы, узбеки и грузины. К последним финны, например, относили людей всех национальностей, проживающих на Кавказе, что, конечно, не устраивало ни грузин, ни людей других национальностей, тщательно в течение веков оберегавших на Кавказе и за его пределами свое национальное достоинство. Также естественно, что, например, украинцы не могли согласиться с отнесением их к группе национальных меньшинств, под которыми в СССР понимали, прежде всего, малочисленные народы и народности, не имевшие в царской России не только своих национально-государственных образований, но и даже письменного языка, многих видов современного искусства и культуры.

    По неполным данным, за время боевых действий были пленены около 1928 человек, являвшихся представителями 32 наций и народностей Советского Союза, то есть приблизительно 35 % от общего количества военнопленных. Думаю, что эти данные не вполне соответствуют действительности, так как, несмотря на учет, многих нерусских военнопленных записывали русскими. Особенно часто это происходило с украинцами, проживавшими до призыва в армию на территории РСФСР. Всего же в плену находились около 5546 солдат и командиров Красной Армии. Рассматривая эту категорию, стоит отметить, что большинство из них были украинцами, белорусами, карелами и ингерманландцами, татарами, евреями, мордвинами, чувашами, узбеками, башкирами и грузинами.

    Лагерная администрация старалась компактно содержать лиц одной национальности, хотя это не всегда было возможно. Впрочем, в тюрьмах иногда и удавалось содержать представителей различных национальностей отдельно друг от друга. Военнопленный Борис Кожевин из 273-го стрелкового полка рассказал следователю НКВД:

    «Нас в тюрьме рассаживали по национальностям. Русских отдельно, украинцев отдельно, белорусов отдельно, карелов отдельно. Коммунистов и комиссаров сажали в одиночки».

    Считалось, что «национальные меньшинства» должны пользоваться некоторыми привилегиями, как то: более мягкий режим содержания, добавочное питание и т. п. Но на деле лишь у так называемых дружественных наций (советских ингерманландцев, карел и вепсов) были некоторые привилегии. Только они пользовались особым расположением лагерной администрации, поэтому, в частности, работали помощниками надзирателей и переводчиками.

    В разговорах с иностранными журналистами большинство из этой группы военнопленных крайне негативно высказывалось о жизни в Советском Союзе, было недовольно условиями быта и работой в СССР. Журналист из русских эмигрантов В. 3ензинов отмечал, что встреченные им в Финляндии в лагере для военнопленных карелы выказывали даже свое желание вернуться на фронт и сражаться против Красной Армии.

    Впрочем, по словам вернувшихся из финского плена красноармейцев, привилегии имели нс только карелы, но и украинцы. Их содержали лучше, чем остальных военнопленных, они имели относительно большую свободу передвижения по территории лагеря и т. п.

    Кроме некоторых послаблений в лагерном режиме и в лагерной работе для военнопленных «дружественных наций» устраивались курсы финского языка, лекции по финской истории и культуре. То есть для них создавались не только лучшие условия для удовлетворения духовных потребностей, но и возможности для более тесного общения с родственными народами.

    Порядок первичного учета финских военнопленных во время Зимней войны

    Аналогичные действия по учету финских военнопленных предпринимали и советские военные власти. Необходимо отметить, что у советского государства к началу Зимней войны уже имелся некоторый опыт учета и регистрации иностранных военнопленных. Так, еще во время Гражданской войны Центрпленбеж[82] издал приказ № 300 от 25.05.1919 «О порядке регистрации иностранных военнопленных, взятых Красной Армией». Во время советско-финляндской войны 1939–1940 годов порядок регистрации и учета финских военнопленных был определен в соответствии с приказом наркома внутренних дел Л. Берии № 0438 от 29 декабря 1939 года. Это была «Временная инструкция о работе пунктов НКВД по приему военнопленных». Анализ этого и других имеющихся в нашем распоряжении документов УПВ НКВД СССР, не вызывает сомнения в том, насколько важны были для данной организации вопросы, связанные с учетом военнопленных. Начальник УПВ НКВД Сопрунеко в категоричной форме требовал от руководства приемных пунктов организовать регистрацию прибывших в специальной книге. Кроме того, начальству приемного пункта вменялось в обязанность ежедневно вести строевую записку о движении военнопленных и ежедневно докладывать о ее содержании шифротелеграммами в МОСКВУ в УПВ НКВД[83].

    Большое внимание сотрудники органов УПВ НКВД СССР уделяли первичному допросу, в ходе которого задавались вопросы из разных областей жизнедеятельности человека. Таким образом, происходил первоначальный сбор статистической информации о пленных. Ответы затем заносились в карточку учета. В ней, помимо фиксации традиционных данных: имя, отчество, фамилия, год и место рождения, последнее место жительства, национальность, воинское звание военнопленного, — записывались более широкие сведения. А именно: о социальном происхождении (сословие военнопленного), подданство, профессия и специальность, и стаж работы, принадлежность к политической партии, общее и военное образование, матрикулярный номер, название части и род войск, В которой находился военнопленный, дата и место взятия в плен, семейное положение, сведения о ранениях, а также информация о том, что делал военнопленный до призыва в армию, если работал, то где именно и должность. Всего же карточка содержала ответы на 15 основных вопросов, довольно разнообразно характеризующих прошлую жизнь человека.

    Кроме того, существовало и дополнение к указанной учетной карточке, в которой фиксировались сведения для служб, занимавшихся вопросами государственной безопасности: 1) последняя должность военнопленного В финской армии; 2) какими языками владеет военнопленный; 3) проживал ли он в Советском Союзе (где, с какого и по какое время и чем занимался), 4) кто из родственников и знакомых проживает в СССР, их имена, фамилии, отчества, возраст, места работы и род занятий, местожительство, 5) был ли военнопленный за границей (где, с какого и по какое время и чем занимался).

    Следовательно, перечень собиравшихся соответствующими советскими органами сведений о военнопленном выходил за рамки, предусмотренные Женевской конвенцией при организации их учета. Но не это главное — некоторые полученные сведения собирались не с целью улучшения организации решения проблемы плена и ускоренного возвращения военнопленных на родину, а ради внутренних государственных интересов СССР и могли быть использованы во вред военнопленному, его родным и знакомым. Ведь вполне очевидно, что, сообщив сведения о родственниках в СССР, военнопленный подвергал их опасности быть обвиненными в связях с иностранцами, а следовательно, и давал повод органам НКВД «раскрыть» еще один случай шпионажа в пользу Финляндии.

    Управление по делам о военнопленных настоятельно требовало от руководства лагерей, в том числе и Грязовецкого, самого внимательного и аккуратного заполнения опросных листов (карточек учета пленных). Заместитель начальника Управления лейтенант госбезопасности Хохлов и начальник 2-го отдела Управления лейтенант госбезопасности Маклаковский строго укоряли начальника Грязовецкого лагеря Филиппова в циркуляре от 10 февраля 1940 года за формальный, небдительный подход к этому делу:

    «В заполненных Вами опросных листах (графа принадлежность к политпартиям) в тех случаях, когда военнопленные указывают о принадлежности к антисоветским политпартиям, зачастую записано, что работы в партии не вел.

    Данные о том, что военнопленные, состоящие в партиях, не вели работы, — явно не соответствуют действительности…

    В тех случаях, когда военнопленные сообщают о своей работе в партиях, — эти сведения обязательно должны быть записаны в специальном приложении к опросному листу.

    Если же военнопленные отказываются сообщать данные о своей работе в партиях или заявляют, что никакой работы не вели, — ограничиться записью в опросном листе — в какой партии состоял, с какого и по какое время, указывая также наименование населенного пункта»[84].

    УПВ НКВД СССР настойчиво требовало от начальников приемных пунктов точно регистрировать сведения о военнопленном в специальной книге. При этом оно разъясняло:

    «Особое внимание должно быть обращено на то, чтобы фамилия, имя, отчество заполнялись правильно. Если военнопленный носит несколько фамилий — все они заполняются в книге регистрации. Звание и чин записываются полностью, например, капитан артиллерии, командир такой-то части, рядовой пехоты[85].

    Для лучшей организации учета пленных и управления ими предписывалось всех военнопленных разбивать на сотни и из их числа назначать старших сотен.

    Перед процедурой регистрации, до первичного допроса, доставленного на приемный пункт тщательно обыскивали. По списку, утвержденному УПВ, у финских военнопленных изымались: все виды оружия, бинокли, фотоаппараты, игральные карты, финские ножи, спиртные напитки, военные карты (планы местности), литература, служебные документы, электрические фонарики, свистки, компасы, противогазы, военное снаряжение (сверх одного комплекта), лекарства (в порошках и жидкостях), крупные суммы денег (свыше 1000 рублей).

    Одновременно финским военнопленным оставляли: обмундирование, постельные принадлежности, котелки и другую посуду, белье, деньги, табак (папиросы), спички (зажигалки), часы, кольца, портсигары, личные письма и фотокарточки (за исключением военных фотографий), предметы религиозного культа, ордена и значки, предметы туалета, очки, канцелярские принадлежности. Впрочем, насколько точно соблюдался этот пункт, судить достаточно сложно. Например, при обмене военнопленными в 1940 году финские власти заявили, что у финских пленных на территории СССР было отобрано личное имущество — часы, золотые кольца, перья и т. п.; на сумму 160 209 финских марок Однако достаточно сложно сказать, на каком этапе пленения — в момент захвата или при сдаче военнопленного на приемный пункт — пропали эти вещи. Судя по воспоминаниям финских пленных, случаи мародерства среди красноармейцев не были редкостью.

    В случае обнаружения при обыске военнопленного предметов и вещей, не включенных ни в один список, вопрос об их изъятии или оставлении у пленного решал начальник приемного пункта.

    При конфискации запрещенных вещей военнопленному выдавалась квитанция. На все изъятые вещи составлялся акт в трех экземплярах. Первый экземпляр и изъятые ценности и вещи направлялись в трофейную комиссию районного военного комиссариата (по месту расположения приемного пункта для военнопленных), второй — в УПВИ НКВД СССР, а третий оставался на пункте.

    Все это свидетельствует о том, что в СССР были разработаны документы, строго соответствовавшие Женевской конвенции. Однако de facto отдельные советские военнослужащие не полностью выполняли предписания государства строго соблюдать те обязательства, которые оно взяло на себя перед мировым сообществом.

    При этом прием пленных от частей РККА и РККФ производился в любое время дня и ночи по спискам, заверенным командованием частей, начальником приемного пункта или его заместителем лично. Раненые и больные военнопленные отправлялись в военные госпитали. Кроме того, запрещался прием беженцев на пунктах для военнопленных.

    О всех чрезвычайных происшествиях на территории приемного пункта (случаи побега, смерти военнопленного, пожара, беспорядков и т. п.) администрация последнего была обязана немедленно сообщить начальнику УНКВД и одновременно с этим в УПВИ НКВД СССР.

    В конце концов удалось наладить систему учета военнопленных. Так, отдел учета пленных Грязовецкого лагеря стал тщательным образом обрабатывать данные о социальном положении и социальном происхождении финских военнослужащих, их возрастные данные, принадлежность к политическим партиям, данные о воинском звании и об образовательном уровне, рабочей специальности и месте рождения. Кроме того, велся учет прибытия и убытия военнопленных, из каких приемных пунктов и госпиталей они попали в лагерь и куда убыли. Данные были сведены в специальные ведомости учета пленных и в апреле 1940 года направлены в УПВИ НКВД СССР.

    Благодаря этому мы имеем ценную информацию о финских пленных, содержавшихся в Грязовецком лагере. Например, в строевой записке 2-го отдела лагеря имеются данные о воинских званиях и партийной принадлежности содержащихся здесь финнов. Отдел учета военнопленных свел их в таблицу, выделив при этом в отдельную графу служивших в морской полиции. В графу «прочие» по социальному происхождению и социальному положению была вынесена категория торговцев, фиксировались лица, не имеющие специальности, учащиеся, служившие в армии по найму, работающие в торговом флоте.

    В лагере также проводился учет по национальному составу военнопленных. Всего здесь находилось: финнов — 566 человек; карел — 1; финских шведов — 22; шведов, подданных Швеции — 5; русских — 6 человек.

    Таким образом, статистический учет военнопленных, находившихся в Грязовецком лагере НКВД, был поставлен хорошо. Данные собирались по всему спецконтингенту. И сегодня возможно восстановить график поступления в лагерь военнослужащих финской армии по месяцам:

    График поступления финских военнопленных в Грязовецкий лагерь:

    Месяц и год Количество финских военнопленных
    Декабрь 1939 98
    Январь 1940 103
    Февраль 1940 55
    Март 1940 340
    Апрель 1940 4
    За Зимнюю войну в целом 600¹

    ¹ РГВА, ф. 1п, ф. 2е, д. 17, лл. 92–94.

    Увеличение количества военнопленных, поступивших в лагерь в марте 1940 года, связано с переводом в Грязовец финских военнослужащих, содержавшихся в других местах, перед их отправкой в Финляндию.

    Вместе с тем можно восстановить и картину убытия военнопленных из Грязовецкого лагеря: в апреле 1940 года на родину были отправлены 599 человек.

    Советская идеология рассматривала военнопленных как потенциальных проводников идей коммунизма в их родной стране. Для этого надо было лишь выявить, а если необходимо, и изменить их политические воззрения. Естественно, что для успешного выполнения поставленных задач необходимо было ясно и четко представлять социально-политический портрет пленного. На это было ориентировано указание УПВИ НКВД № 25/11805 от 9 декабря 1940 года. Данный документ предписывал аппарату лагерей проводить тщательную работу с военнопленными с целью выявления среди них «социально близких», то есть тех, кого в дальнейшем можно использовать в политической и пропагандистской работе как на родине, так и среди войск противника на фронте.

    Учет финских военнопленных во время войны Продолжения

    В период войны Продолжения учет финских военнопленных вести было более сложно из-за огромной полосы соприкосновения противников, растянувшейся на тысячи километров, и большого количества многонациональных пленных, прежде всего германской армии и армий стран-сателлитов. Данное обстоятельство потребовало от советских властей принятия дополнительных мер по налаживанию системы учета и статистической отчетности.

    Новая система учета иностранных военнопленных была изложена в приказе НКВД № 0011067 от 7 августа 1941 года — «Инструкции о порядке содержания и учета военнопленных в лагерях НКВД». По сравнению с «Временной инструкцией о работе пунктов НКВД по приему военнопленных» 1939 года порядок регистрации и учета пленных значительно усложнялся. Во время войны Продолжения основным документом учета пленного становится «Опросный лист военнопленного». Как и в 1939–1940 годах руководство УПВИ НКВД СССР возлагало на начальников лагерей персональную ответственность за точное и правильное заполнение опросных листов.

    По сравнению с аналогичным документом 1939 года, количество вопросов в нем увеличивается с 20 до 25. Помимо традиционных данных о самом военнопленном в карточку теперь вносились точные данные о социальной среде, из которой происходил пленный, — данные о его роде занятий до армии, обо всем движимом и недвижимом имуществе, которым владели его родители, а в случае причисления военнопленного к крестьянству предписывалось подробно указывать, из чего состоит хозяйство: сколько машин, скота, земли, наемной рабочей силы. Кроме того, теперь в опросный лист вносятся точные данные жены и детей — имена, фамилии и адреса жительства. В период с 1941 по 1945 год перечень пунктов «опросного листа» увеличился до 41. Вся информация, вносившаяся в этот документ, визировалась самим военнопленным лично.

    В соответствии с «Инструкцией…» данные о военнопленном дублировались в двух экземплярах учетных карточек, один из которых оставался в лагере, а другой направлялся во 2-й отдел УПВИ НКВД.

    Однако, судя по имеющимся в распоряжении исследователей документам, обстановка с учетом и регистрацией военнослужащих армий противника, захваченных Красной Армией, была далека от удовлетворительной. В связи со сложившейся ситуацией руководство УПВИ НКВД вновь вернулось к этому вопросу. Для полного выявления всесторонних данных обо всех категориях военнопленных, содержавшихся в лагерях НКВД СССР, начальник УПВИ Сопруненко 4 ноября 1941 года направил начальникам мест содержания пленных директиву № 25/10867 о введении статистических сводок Этот приказ был разослан в следующие лагеря: Елабужский, Спасозаводской, Суслонгерский, Актюбинский, Оранский, Ореховоярский, Темниковский и Рябовский.

    В соответствии с этим документом, руководство лагерей два раза в месяц — 15 и 30 числа, должно было направлять самые последние данные о находящихся в лагере военнопленных. В этой статсводке сотрудники 2-го отдела (отдела учета) обязаны были предоставлять точные количественные данные о пленных, кадровых военнослужащих, призванных из запаса и отставки, добровольцах и гражданских лицах, о родах войск, воинских званиях, национальном составе и подданстве, принадлежности военнопленных к политическим партиям и организациям. Учет надлежало производить отдельно по военнопленным каждой армии.

    Заполнявшаяся в лагерях учетная карточка военнопленных была существенно короче, чем опросный лист, и насчитывала всего 20 пунктов. Помимо основных данных на военнопленного в ней фиксировались прибытие в лагерь и его убытие, давался его словесный портрет, перечислялись особые приметы, сведения о родственниках, информация о судимости. Кроме того, в карточке учета, как и в «Инструкции…» отмечались национальность, подданство и родной язык военнопленного. Однако формальный подход к заполнению данных пунктов нередко приводил к путанице при регистрации пленных. Конечно, в большей степени это касалось немецких военнопленных, но все же определенные сложности возникали и с финнами. Так, например, существовала проблема при заполнении учетных карточек пленных шведов и этнических русских военнослужащих финской армии. Нередко последние, особенно в начале войны Продолжения, старались скрыть свою подлинную национальность, опасаясь возможных нежелательных для себя осложнений. Так, русские превращались в финнов или шведов. Иногда так поступали потомки смешанных семей. В середине и конце войны 1941–1944 годов ситуация несколько изменилась. И хотя принадлежность к русской национальности в лагерях для военнопленных не давала никаких привилегий, но знание русского языка в некоторых случаях позволяло, например, устроиться помощником переводчика при враче.

    Анализируя «Инструкцию…», необходимо отметить, что в ней присутствуют три основных вопроса, позволяющих достаточно точно идентифицировать государственную принадлежность военнопленного. Этими признаками, по моему мнению, являются: во-первых, национальность пленного; во-вторых, подданство; в-третьих, принадлежность к национальной армии. Казалось бы, проблем с установлением точного количества финских военнопленных, находящихся на территории СССР, возникать не должно. Однако ряд объективных и субъективных причин не позволяют исследователям в полном объеме раскрыть данный вопрос и получить цельную и достоверную информацию. В их числе стоит отметить: 1) значительное количество пленных, поступающих в приемные пункты одновременно и подлежащих учету и регистрации; 2) морально-психологическое состояние солдат и офицеров, попавших в плен, что подразумевает некоторые неточности и нередко умышленные искажения фактов при ответах на вопросы; 3) наличие большого количества распоряжений и инструкций, регулирующих порядок учета и оформления дел военнопленных; 4) недостаток специалистов по регистрации пленных в приемных пунктах и лагерях НКВД и их низкий профессиональный уровень и др.

    Руководство УПВИ НКВД СССР принимало различные меры для исправления имеющихся недостатков и ошибок в таком важном вопросе, как учет и регистрация военнопленных. В период войны продолжения советское руководство неоднократно принимало новые документы, которые корректировали и исправляли недочеты в этом вопросе. Среди них первым стоит отметить приказ НКВД СССР № 00 404 об упорядочении учета военнопленных и отчетности лагерей для военнопленных от 1 марта 1943 года. Затем, 15 мая 1943 года, была принята директива НКВД СССР № 248 «О необходимости принятия мер по улучшению санитарно-бытовых условий содержания военнопленных», в которой предписывалось «пропустить весь контингент военнопленных через медицинскую комиссию», при этом, естественно, подразумевался и переучет и перерегистрация пленных. В августе 1943 года принята Инструкция № 413 по оформлению документов персонального учета на умерших военнопленных в лагерях и спецгоспиталях НКВД. 16 ноября 1944 года была утверждена Инструкция по персональному переучету военнопленных, содержащихся в лагерях НКВД и в спецгоспиталях НКО и НКЗДРАВА. Все эти нормативные документы должны были упорядочить учет и регистрацию военнопленных. Однако, несмотря на принятые руководством УПВИ нормативные акты, реальная ситуация в местах временного и постоянного размещения пленных оставляла желать лучшего. Нередко руководство лагерей само не могло доложить в УПВИ точное количество содержащегося в их ведении контингента. Ряд директив совершенно не выполнялся, и в первую очередь это касалось учета умерших военнопленных.

    В связи с этим много пищи для размышлений дает «Отчет управления по делам военнопленных НКВД СССР о принятии в лагеря и на приемные пункты НКВД в прифронтовой полосе военнопленных на 3 февраля 1943 г.». Документ был подписан Берией и направлен в Государственный Комитет Обороны на имя Сталина и Молотова и содержал сведения о военнопленных, принятых в лагерях и приемных пунктах НКВД в прифронтовой полосе за период от начала Великой Отечественной войны до 3 февраля 1943 года. В нем, в частности, отмечалось, что среди прошедших регистрацию и содержащихся в лагерях и приемных пунктах по национальному составу были отмечены всего 163 финна и 2 шведа, то есть 165 военнослужащих финской армии. К сожалению, сведения о других финских военнопленных не были дифференцированы по национальному признаку, причем пленные русской национальности в этом отчете вообще отсутствуют. Очевидно, что эти цифры не соответствуют действительности, так как даже по самым скромным подсчетам, не принимая во внимание расстрелянных после получения информации финских военнопленных, к февралю 1943 года в плену находились 758 финнов. Принимая в расчет, что около 32 из них было заброшено в Финляндию с диверсионно-разведывательными целями, а около 387 к этому времени умерли в плену, получается, что из 339 финских военнопленных 174 человека не попали в этот статистический отчет.

    Определенный сдвиг в учете финских военнопленных периода войны Продолжения происходит во второй половине 1944 года. За этот период исследователи располагают более или менее полными данными, так как после подписания перемирия между СССР и Финляндией основную часть финских военнопленных перевели в Череповецкий лагерь для последующей отправки на родину. Концентрация пленных в одном месте естественно подразумевала их всесторонний учет и регистрацию как в самом лагере, так и перед отправкой пленных финнов в г. Череповец из других пунктов их постоянного И временного размещения. Именно поэтому в распоряжении историков есть информация, дающая достаточно цельную картину о социальном происхождении и положении, образовательном уровне, политическим взглядам и т. п., по крайней мере, 1806 военнопленных финской армии, находившихся в лагере НКВД СССР № 158.

    Архивные данные, имеющиеся в моем распоряжении, дают представление о количестве финских военнопленных, попавших в плен во время войны Продолжения:

    1941 — 513 человек;

    1942 — 234;

    1943 — 220;

    1944–2023.

    Неизвестна точная дата пленения 124 человек.

    Сюда включены также расстрелянные при пленении и на этапе эвакуации к сборным пунктам, а также умершие непосредственно сразу после пленения, то есть финские военнопленные, не прошедшие регистрацию в лагерях системы УПВИ НКВД СССР.

    По годам и месяцам эти цифры распределяются следующим образом:

    1941 год (июнь — декабрь)

    Июнь — 26 человек.

    Июль — 169 человек.

    Август — 110 человек.

    Сентябрь — 112 человек.

    Октябрь — 38 человек.

    Ноябрь — 28 человек.

    Декабрь — 24 человека.

    Неизвестна точная дата пленения — 6 человек.

    Всего 513 человек.

    1942 год

    Январь — 34 человека.

    Февраль — 20 человек.

    Март — 45 человек.

    Апрель — 17 человек.

    Май — 22 человека.

    Июнь — 11 человек.

    Июль — 20 человек.

    Август — 19 человек.

    Сентябрь — 20 человек.

    Октябрь — 12 человек.

    Ноябрь — 4 человека.

    Декабрь — 10 человек.

    Всего 234 человека.

    1943 год

    Январь — 11 человек.

    Февраль — 32 человека.

    Март — 35 человек.

    Апрель — 15 человек.

    Май — 9 человек.

    Июнь — 18 человек.

    Июль — 26 человек.

    Август — 25 человек.

    Сентябрь — 15 человек.

    Октябрь — 7 человек.

    Ноябрь — 8 человек.

    Декабрь — 19 человек.

    Всего 220 человек.

    1944 год

    Январь — 20 человек.

    Февраль — 15 человек.

    Март — 19 человек.

    Апрель — 14 человек.

    Май — 15 человек.

    Июнь — 1169 человек.

    Июль — 665 человек.

    Август — 37 человек.

    Сентябрь — 61 человек.

    Октябрь — 3 человека.

    Ноябрь — 1 человек.

    Нет данных — 4 человек.

    Всего 2023 человека.

    Итак, подводя некоторые итоги, необходимо отметить, что, несмотря на обилие нормативных документов, регламентирующих практически все стороны вопроса учета и регистрации иностранных военнопленных в Советском Союзе, до конца решить, поставленную перед сотрудниками 2-го отдела УПВИ НКВД СССР задачу на всем протяжении Второй мировой войны так и не удалось.

    Вполне очевидно, что первичную информацию для учета и регистрации финских военнопленных во время Зимней войны и войны Продолжения сотрудники органов НКВД черпали из протоколов допросов пленных. Ведь именно в них содержалась основная информация о военнослужащих финской армии, попавших в плен: персональные данные, принадлежность к национальной армии, подданство и т. п.

    Учет советских военнопленных во время войны Продолжения

    Как и во время Зимней войны, так и во время войны Продолжения финские военные власти придерживались одинакового принципа учета военнопленных. Финские власти, согласуясь с требованиями Женевской конвенции об учете воинского статуса пленных, делили их на несколько групп:

    1) политработники;

    2) офицеры;

    3) младшие командиры;

    4) рядовые;

    5) национальные меньшинства;

    6) перебежчики.

    На всех военнопленных заводил ась учетная карточка, которая не претерпела никаких изменений со времени зимней кампании. Основная регистрация пленных проходила непосредственно в лагерях. Там пленным выдавали так называемые «удостоверение личности военнопленного» и личный опознавательный знак.

    По свидетельству финского писателя, исследователя проблемы военного плена Эйно Пиэтолы (Eino Pietola), каждый лагерь кодировал личные опознавательные знаки по-своему. Первая буква кода обозначала тот лагерь, куда пленный был доставлен. За буквенным обозначением следовал ряд цифр — от единицы и выше. Каждый из двух лагерей, бывших в подчинении у штаба тыловых частей, использовал свое буквенное обозначение. Таким образом, код на личном опознавательном знаке пленного составлялся, например, следующим образом: лагерь для военнопленных в Кёулиё (лагерь № 1) № А 1 — и дальше; лагерь для военнопленных в Карвиа (№ 2) № Е 1 — и дальше; лагерь для военнопленных в Хуйттисет (№ 3) № Р 1 — и дальше; лагерь для военнопленных в Пелсо (№ 4) № Н 1 — и дальше. После того как пленный получал свой личный опознавательный знак, тот следовал за ним повсюду. Знак надо было держать в правом верхнем кармане гимнастерки и ни в коем случае не терять. Код со знака переносился также и на его удостоверение личности. Удостоверение личности военнопленного состояло из двух частей. Часть, на которой были нанесены пометки штаба тыловых частей, хранилась в том же лагере, где находился и сам пленный. На другой же части делались пометки, необходимые для Красного Креста Финляндии. Потом его туда, в отдел по делам военнопленных в Хельсинки, и отправляли. В Красном Кресте находились, таким образом, сведения обо всех пленных в нашей стране, в том числе были ли они ранены, не лечились ли в лазарете[86]. Кроме того, на телогрейках, гимнастерках и галифе писали краской букву «V» (vanki — пленный, заключенный).

    Однако во время войны продолжения основное внимание уделялось не столько воинскому званию военнопленного, сколько его национальности. Как мы помним, во время Зимней войны был разработан проект установления личности пленного. Во время войны Продолжения он действовал в полную силу. Всех советских военнопленных разделили на несколько основных групп. Их опять планировали содержать отдельно друг от друга, но это практически никогда не удавалось. Впрочем, в стране существовало несколько специальных лагерей для говорящих по-фински дружественных наций. (Кто это были такие — читатель поймет из приведенного ниже списка национальностей.) Ингерманландцы и карелы, например, содержались в Савонлинна, лагере № 2 для «дружественных национальностей» и т. д. Паек в этих лагерях был значительно лучше, чем в других местах размещения советских военнопленных.

    Однако была и еще одна группа военнопленных, которых финны фактически изолировали от остальных пленных, — евреи. Существовало несколько лагерных отделений специально для пленных-евреев, а почти в каждом лагере они содержались в отдельном бараке или помещении. Впрочем, такая национальная классификация в Финляндии была значительно мягче, чем в нацистской Германии. Однако и финнам, несмотря на их демонстративное дистанцирование от антисемитизма, не удалось избежать печальных инцидентов. Начиная с 1941 года между Финляндией и Германией происходил регулярный обмен пленными. Финны получали от немцев «дружественные нации» (ингерманландцев, карелов и т. д.), а взамен отправляли туда равное количество советских военнопленных других национальностей. Так, с 1941 по 1944 год свыше 3000 пленных были переданы немцам. Среди них были, конечно, и евреи. Думаю, не составит большого труда догадаться, как фашисты поступали с отданными им политработниками, коммунистами и евреями.

    Итак, по приказу из Ставки все советские военнопленные были разделены на несколько групп в зависимости от национальности.

    А. Славянские народы. Самую большую группу из них составляли великороссы. От них надо было содержать отдельно: а) украинцев (малороссы) и так называемых рутенов; б) белорусов; в) поляков.

    Там, где не было возможности разместить группы «а», «б», «в» раздельно друг от друга, разрешалось держать вместе белорусов и поляков.

    Б. Тюрко-татарские народы: а) татары (с Волги, Крыма, Кавказа, Сибири и др. районов); б) башкиры; в) киргизы; г) узбеки; туркмены; их и так называемое население Казахстана можно было содержать вместе с названными выше.

    В. Финно-угорские народы.

    I. Более далекие: а) коми и удмурты могли содержаться вместе; б) черемисы (мари) и мордва (эрзя и мокша) могли в экстремальных ситуациях содержаться вместе, но черемисы могли быть приравнены также и к удмуртам, и к татарам с Волги.

    II. Более близкие:

    а) карелы, вепсы, водь, ижора могли содержаться вместе; б) ингерманландские саваки и эвремейсы, а также так называемые финны, пришедшие в Ингерманландию из Финляндии в 1600-х годах, а также финны, переместившиеся из Финляндии в Карелию. Этих всех можно было содержать вместе.

    Г. Кавказские народы: а) грузины (основная народность — картвелы и мингрелы) — содержать раздельно; б) ингуши, чеченцы, осетины и другие — или вместе, или отдельно от предыдущих, если такая возможность имеется.

    Евреи должны были содержаться вместе с великороссами. Приволжские немцы должны быть приравнены к дружественно настроенным малочисленным народностям.

    По данным финских архивов, основанных на учетных делах советских военнопленных, за время войны продолжения в лагерях и больницах страны находились свыше 64 тысяч советских военнопленных 89 национальностей. Согласно статистике, русские составляли около 80–85 % от всех пленных, что отвечало целиком и полностью структуре Красной Армии на начало войны.

    Протоколы допросов финских военнопленных

    Более точно и подробно установить судьбы военнослужащих, попавших в плен, помогают протоколы допросов, опросные листы и учетные дела военнопленных. Этот массив документов можно условно разделить на несколько групп. К первой группе относятся протоколы первичных допросов пленных. Ко второй — опросные листы и учетные дела пленных, содержавшихся в лагерях для военнопленных. К третьей группе можно отнести показания военнопленных в фильтрационных лагерях после их возвращения на родину в соответствии с условиями перемирия.

    Особый интерес, как мне кажется, представляют собой протоколы первичных допросов солдат и офицеров финской армии, попавших в плен. Однако необходимо сразу оговориться, что исследователи располагают крайне ограниченным количеством этих документов за период Зимней войны и войны Продолжения. В первую очередь это связано с тем, что протоколов первичных допросов финских военнопленных советско-финляндской войны 1939–1940 годов в архивах Российской Федерации практически не сохранилось. Аналогичная ситуация сложилась и с протоколами допросов финских пленных периода войны Продолжения. Но об этом речь пойдет ниже.

    Зимняя война

    Исследуя и анализируя имеющиеся в распоряжении исследователей протоколы допросов финских военнослужащих, логично было предположить, что задававшиеся пленным вопросы должны были основываться на приказе или распоряжении командования РККА, РККФ или руководства НКВД СССР В результате проведенного в этом направлении поиска в Российском государственном архиве Военно-морского флота наконец был обнаружен соответствующий документ. В преддверии Зимней войны, 27 ноября 1939 года, командующий Краснознаменным Балтийским флотом флагман 2-го ранга Трибуц и член Военного совета бригадный комиссар Яковенко утвердили и приказали довести до сведения командиров кораблей и подразделений «Инструкцию по опросу пленных, перебежчиков, выловленных с тонущих кораблей и раненых»[87]. С достаточно большой долей уверенности можно утверждать, что этот документ предназначался непосредственно для финских пленных, о чем свидетельствуют следующие факторы: время, место и должности разработавших и утвердивших эту инструкцию. Данная инструкция была одним из первых документов, содержавших основные требования к допросу задержанных военнослужащих финской армии. В ней, в частности, отмечалось, что с целью добывания сведений о противнике командиры соединений, кораблей и частей должны стремиться к захвату пленных. Командир каждого корабля или части был обязан провести первичный опрос по вопросам, касающимся непосредственно поставленной перед ним боевой задачи. Все действия по допросу и содержанию пленных и перебежчиков согласовывались с представителем Особого отдела НКВД.

    В соответствии с этой инструкцией у военнопленных отбирались все документы, оружие, пояс, режущие и колющие предметы. Опрос предписывалось производить немедленно после захвата пленных. При этом на первом допросе рекомендовалось не делать записей в присутствии опрашиваемого. Допрашивать захваченных в плен должны были не более двух командиров одновременно.

    После задержания офицеров, младших офицеров и рядовой состав по мере возможности надо было изолировать друг от друга, а также содержать и допрашивать раздельно. Схему допроса пленных следовало строить так, чтобы ни в коем случае не задавать прямых вопросов, раскрывающих планы и намерения частей РККА и кораблей Краснознаменного Балтийского флота. Однако производившим опрос приказывалось строго и настойчиво добиваться ответов на поставленные вопросы.

    Производя допрос, дознаватели были обязаны крайне осторожно подходить к оценке сообщаемых пленными сведений. Особенно это касалось дезертиров и перебежчиков, среди которых, по мнению разведотдела и органов НКВД, обязательно могут быть специально засланные разведчики. Их предписывалось допрашивать с особой тщательностью, вероятнее всего пытаясь поймать на противоречиях в показаниях. Такая, в общем-то оправданная, осторожность на деле нередко приводила к излишней недоверчивости к военнопленным.

    Помимо сведений, необходимых для выполнения текущих боевых задач, командиры частей и кораблей особое внимание уделяли другой, не менее важной информации — о местах расположения минных полей финнов, о готовящихся вылетах самолетов, о позициях подводных лодок и другой подобной информации. Такие сведения предписывал ось немедленно отправлять в штаб Балтийского флота.

    После завершения первичного допроса военнопленного, захваченного частями и подразделениями Балтфлота, его под охраной направляли в Особый отдел НКВД Ораниенбаума. Одновременно с этим начальнику разведывательного отдела Краснознаменного Балтийского флота пересылалась копия первичного опроса и отобранные у пленного документы.

    Анализируя «Инструкцию по опросу пленных, перебежчиков, выловленных с тонущих кораблей и раненых», можно отметить, что в ее основу были заложены принципы «Положения о военнопленных» — раздельное содержание офицеров и рядового состава, гарантии вежливого обращения со стороны представителей Советского Союза для всех военнопленных. Некоторые статьи данного документа были дополнены и включены в другие нормативные документы СССР, касающиеся содержания военнопленных армий противника, например, в «Приказ НКВД № 0438 от 29.12.1339 г. об утверждении Временной инструкции о работе пунктов НКВД по приему военнопленных».

    Непосредственно сразу после захвата военнопленного передовыми частями РККА с него снимали предварительные показания. Как правило, это были самые общие сведения о пленном: имя, фамилия, номер войсковой части, личный номер, фамилии командиров и количество военнослужащих в подразделении. Затем военнопленного передавали органам военной разведки и только потом сотрудникам НКВД. Именно они должны были получить от него более полные показания. Такая принципиальная схема допроса военнопленных финской армии сохранялась как во время Зимней войны, так и во время войны Продолжения. Однако в период советско-финляндской войны 1941–1944 годов в эту схему добавились еще пограничные части и партизанские отряды. Но об этом речь пойдет ниже.

    На первом этапе дознания допрос пленного проводили сотрудники военной разведки с целью получения у задержанного сведений военного характера, на втором — сотрудники органов НКВД Последних в большей степени интересовали вопросы, связанные с отношением населения Финляндии к войне, политическая ориентация пленного, его партийная принадлежность и т. п. Нередко эти организации вели допросы параллельно, но в большинстве случаев военнопленных передавали сотрудникам НКВД уже после получения информации, имеющей стратегическое значение.

    При допросе пленного вся информация, полученная от него, вносилась в «Опросный лист военнопленного», в котором отмечались следующие данные:

    Фамилия, имя, отчество, национальность, год и место рождения, место жительства.

    Социальное положение, партийность.

    Сведения о службе в армии: должность, чин или звание, мобилизованный или доброволец, время службы в армии и с какого времени в боях.

    Опрос органами военной разведки проводился с целью получения точной и детальной информации о месте расположения воинской части военнопленного и других подразделений финской армии на данном участке фронта, об их задачах, о соединениях, прикрывающих фланги обороны, и о резервах. Полученные сведения отмечались на карте. Определенный интерес у разведорганов вызывала информация о вооружении частей финской армии, месте расположения артиллерийских батарей, аэродромах и других объектах стратегического назначения. Помимо этого, у военнопленного стремились получить информацию о внутреннем распорядке дня его воинской части — время смены караулов, месте расположения наблюдательных постов, дозоров и секретов. Так, например, в приведенном ниже опросном листе военнопленного Хонганена Алвара[88], захваченного 9.03.40 г. разведгруппой одного из подразделений Красной Армии, имеется следующая информация о расположении финских частей на острове Койда.

    ОПРОСНЫЙ ЛИСТ ВОЕННОПЛЕННОГО[89]

    Фамилия, имя, отчество, социальное положение, откуда родом, должность, чин или звание, национальность, партийность¹, мобилизован или доброволец, время службы в армии и с какого времени в боях. Хонганен Алвар /отец Кео/; 1916 года рождения, рабочий, родом из местечка Нокия. Рядовой Равило-батальона (самокатного), финн, призван по мобилизации с 13 октября 1939 года. На этом участке (Хапасари) две недели. Прибыл с острова Кемия (район Турку).
    Какой части (опрашивать до установления высшего соединения (части), известного пленному). Равило-батальон — две роты 4 отделения. Командир батальона — майор Равило. Командир роты фендрик Кантониеми. Командиры взводов: фендрик Маттила, фендрик Пехема.
    Расположение части (занимаемые районы или пункты), что находится на фронте, что в резерве, где и с кем фланги (сведения отметить по карте), задачи. Батальон расположен на Хапасари. Отдельные взводы несут охранение на островах Локери, Койдэ и др. к югу от Хапасари. На о. Рейскари стоят другие части. Какие я не знаю. Кто справа и слева не знаю. На Кильмансари есть артиллерия и войска, но какие не знаю.
    Дальнейшие вопросы заполняются производящим опрос. Смена дежурных отделений производится в 18 час. и заступают на трое суток. Наблюдательные пункты находятся на о Хапасари. Батальон вооружен новыми шведскими винтовками и автоматами.

    ¹ Так в тексте.

    Проводивший допрос Хонганена начальник штаба ОУРа майор Кузьмин помимо данных о расположении частей финской армии внес в опросный лист первичную информацию о настроении в финской армии, распорядке дня и родственниках задержанного:

    «Настроение у солдат плохое. ждут конца войны. Все твердо уверены, что конец Маннергейма близок

    Он воевать в армии финской не хочет, но если разрешат поступить в народную армию, то он воевать будет.

    Жена его уроженка Карелии по имени Елена Романова в 1917 году вместе со своей сестрой осталась на границе с Финляндией. Женился на ней недавно в декабре месяце, во время отпуска из армии.

    Жена работает на резиновой фабрике в Нокия. зарабатывает меньше 200 марок»[90].

    Как мы видим из этого протокола допроса, основной упор делался все-таки именно на сведения военного характера. Данный интерес был не случайным. Доподлинно известно, что в период войны с Финляндией зимой 1939/40 года и Рабоче-крестьянская Красная Армия, и Краснознаменный Балтийский флот не сумели успешно решить многие боевые задачи, поставленные перед ними согласно оперативному плану. Одной из основных причин этого, безусловно, стала плохая работа Главного разведывательного управления РККА и разведывательного отдела КБФ. На совещании при ЦК ВКП (б), состоявшемся 14–17 апреля 1940 года и подводившем итоги войны с Финляндией, в числе прочих выступал начальник Главного разведывательного управления Генерального штаба Проскуров[91]. Он, как и многие другие, отметил недостатки в разведывательной работе, просчеты разведки, проглядевшей оборонительные возможности линии Маннергейма. Зачастую излишняя секретность приводила к тому, что данные о состоянии финских оборонительных узлов не поступали в войска. Кроме того, в Красной Армии практически отсутствовала войсковая разведка. Действительно, большинство сведений о противнике, предоставляемых разведкой накануне и во время войны с Финляндией, либо оказывались устаревшими, либо не соответствовали действительности, а по многим вопросам, относившимся к состоянию Вооруженных сил Финляндии, вообще не имелось никаких разведывательных сведений.

    С аналогичными проблемами столкнулось и командование Балтийского флота во время Зимней войны. Совершенно очевидно, что для успешного проведения операций необходимо было иметь в своем распоряжении точные данные о расположении береговых батарей финнов. Петербургский историк, кандидат исторических наук П. Петров приводит сведения о том, что «при определении месторасположения 254-мм батареи финнов Сааренпя на острове Биёрке, Разведывательный отдел КБФ использовал данные времен Первой мировой войны, из-за чего корабли Эскадры в декабре 1939 г. выпустили немало снарядов по пустым местам»[92]. Поразительно и то обстоятельство, что аэрофотосъемка местности была произведена только 21 декабря 1939 года, после проведения четырех крупномасштабных операций линкоров КБФ против батареи Сааренпя. Однако лишь 23 декабря фотоснимки были наконец расшифрованы разведкой и было также установлено примерное расположение орудий неприятельской батареи. Тем не менее состав 10-дюймовой батареи противника все равно был определен РО КБФ неверно — четыре вместо шести орудий.

    Пробелы в информации о расположении частей и подразделений финской армии разведотделы Красной Армии и Балтийского флота восполняли именно путем опроса военнопленных. В разведсводке № 83 разведывательного отдела КБФ от 05.12.39 года отмечалось, что в результате допросов пленных финнов установлено наличие огневых бетонированных артиллерийских точек и артиллерийских укреплений в следующих пунктах:

    «Мыс СЕЙВИСТО (координаты: 60 12 сев. широты, 29 02 вост. долготы), расположена 1 батарея неустановленного калибра.

    Остров БИОРКЕ, расположена батарея, неустановленного калибра, причём все огневые точки бетонированы.

    Остров ТОРСААРИ, имеется одна батарея, неустановленного калибра.

    Остров ПИТКОПАС, расположена батарея, неустановленного калибра…

    …Остров КАУНИСААРИ, имеется арт[иллерийская] батарея, неустановленного калибра.

    На берегу залива ХМЕЛЕЦКИЙ, расположена арт[иллерийская] батарея, неустановленного калибра.

    На полуострове КОИВИСТО, расположена арт[иллерийская] батарея, неустановленного калибра».

    Разведотдел КБФ достаточно скептически относился к полученным в результате опроса военнопленных сведениям. Нередко на документах имелась резолюция, говорившая, что сведения полного доверия не заслуживают. В большинстве случаев информация была неполная и имела отрывочный характер. Однако даже такие данные нельзя было сбрасывать со счетов. Вся стратегическая информация, полученная от пленных, тщательно проверялась и анализировалась. И уже к 27 декабря 1939 года в результате допросов военнослужащих финской армии были получены сведения о расположении батарей Макилуото, Пуккио и Тиуринсаари, а к 4 января 1940 года — батарей Равансаари, Хармайя, Куйвассаари, Катайялуото, Кустанмиекка и Сантахамина. Кроме того, в январе 1940 года из допроса финского мирного жителя были получены более или менее определенные сведения о финской береговой артиллерии в районе Выборга. Впрочем, насколько эти данные соответствовали действительности, установить достаточно сложно, так как, несмотря на многочисленные обстрелы надводных кораблей и бомбардировки авиации Балтийского флота, ни одна из финских береговых батарей так и не была уничтожена.

    Продолжая анализ протоколов допросов финских военнопленных этого периода, целесообразно отметить, что более полную информацию о родственниках и настроениях солдат и офицеров, а также об эффективности советской пропаганды, направленной на военнослужащих финской армии во время Зимней войны, получали после допросов пленных сотрудники органов НКВД уже непосредственно на приемных пунктах или в лагерях для военнопленных.

    В результате проведенной работы в архивах Российской Федерации мне удалось обнаружить свыше 30 протоколов допросов финских военнопленных периода Зимней войны. Из них большая часть хранится в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ) г. Москвы. Данный массив документов находится в так называемой «папке О. В. Куусинена»[93]. Все финские военнопленные, о которых есть данные в этой папке, были захвачены на втором этапе Зимней войны — после 11 февраля, то есть после начала наступления советских войск на линию Маннергейма. Некоторые протоколы допросов военнопленных финской армии были обнаружены в Российском государственном архиве Военно-морского флота (РГА ВМФ), в том числе и протокол допроса одного гражданина Эстонии[94], который, по мнению сотрудников Особого отдела КБФ, мог быть добровольцем финской армии.

    Протоколы допросов финских военнопленных, находящиеся в РГАСПИ, представляют собой в большей степени записи бесед, проведенных на Сестрорецком приемном пункте для военнопленных. Беседы велись работниками политорганов РККА, сотрудниками НКВД и отдела по работе среди войск противника 13-й армии, представителями Народного правительства Финляндии и редактором газеты «Kansan Valta» (Власть народа) Линко[95]. Беседы велись на финском языке, и в архиве сохранились копии этих документов. Затем протоколы опросов переводились на русский язык.

    Несмотря на то что в протоколах допросов финских военнопленных на приемном пункте в г. Сестрорецке присутствовали вопросы, имеющие военный характер, — о расположении и вооружении частей финской армии, действиях советской авиации и артиллерии, основной упор в них делался на получение другой информации. Так, в беседах с финскими пленными работников политорганов и органов НКВД в первую очередь интересовали вопросы, связанные с отношением финских солдат и офицеров к войне, об эффективности советской пропаганды, о внутреннем положении дел в Финляндии, структуре, целях, задачах и работе шюцкоровской организации и т. п. При этом, естественно, выяснялась политическая принадлежность военнопленного. Необходимо отметить, что в нашем распоряжении имеются протоколы допросов пленных, представляющих практически весь спектр политической жизни Финляндии: беспартийные, коммунисты, члены социал-демократической партии Финляндии, шюцкоровцы И др. В зависимости от их политической принадлежности они по-разному отвечали на вопросы о правительстве Куусинена, об отношении к войне гражданского населения и военнослужащих финской армии. Например, член социал-демократической партии рядовой Суло Ниемеля[96] при опросе заявил, что «Народное Правительство — средство пропаганды, употребляемое воюющей стороной» и по его мнению «положение финских рабочих не достигнет того благосостояния, какое было перед войной». Его точку зрения разделяли многие члены социал-демократической партии Финляндии, попавшие в плен, в том числе и капрал Курт Санквист[97], считавший правительство Куусинена «тенью». Впрочем, были и другие, которые признавали Народное Правительство Финляндии законным и защищающим интересы рабочего класса и были готовы вступить в Финскую Народную армию, но все же таких было явное меньшинство. Как следует из протоколов допросов, это были либо перебежчики, либо члены коммунистической партии Финляндии.

    Информация, содержащаяся в протоколах допросов финских военнопленных, не оставляет сомнений в том, что многие пленные не скрывали своей политической ориентации, в том числе и принадлежности к шюцкоровской организации. Так, младший сержант Пююрия Илмари Эльяс[98] 3-й стрелковой роты 3-го батальона 5-го пехотного полка, попавший в плен 17 февраля 1940 года, «на вопрос, почему вступил в шюцкоры… ответил, что при вступлении им обещали хорошую работу, но после того, как я пробыл, то убедился в том, что работы мне здесь не дали, а много времени наоборот уходило на военные занятия, а за это время мне не платили». Впрочем, многие пленные всячески старались доказать, что активной работы в этой организации не вели. Вообще же сами финские военнопленные по-разному относились к шюцкоровцам: одни положительно, другие крайне отрицательно, и на вопрос, является ли он членом в данной организации, отвечали: «Я еще не военнопомешанный», третьи занимали нейтральную позицию, не ругали, но и не хвалили.

    Неоднозначным среди военнопленных было и отношение к войне. Мнения о причинах советско-финляндского конфликта 1939–1940 годов разделились: некоторые считали, что войну развязал Советский Союз, другие обвиняли в этом финские власти, не желавшие решить территориальные вопросы мирным путем. Практически все признавали, что многие солдаты и офицеры устали от войны и боевой дух финской армии уже пошатнулся, но во многих допросах отмечалось, что, несмотря на это, все пленные были уверены в справедливости данной войны, так как финны защищали свою родину от СССР и поэтому сопротивление будет продолжаться.

    Не было среди финских военнопленных и единого мнения об эффективности советской пропаганды на фронте. Все пленные утверждали, что читать русские листовки и слушать радиопередачи не запрещалось, но отношение к ним было различное. Одни им верили, другие сомневались в правдивости сообщаемых сведений, и особенно это касалось выступлений по радио финских военнопленных, третьи же считали это пропагандистским трюком противника.

    При анализе имеющихся в нашем распоряжении протоколов допросов финских военнопленных становится очевидным, что задававшиеся вопросы выходили за рамки просто добывания информации военного характера. Одновременно с этим я считаю, что протоколы исполняли и функции регистрационного учета пленных, так как содержали вопросы, помогающие установить политические симпатии пленных финнов. Наряду с этим значительная часть информации, полученной в результате опросов пленных, использовалась в пропагандистской работе, направленной против частей финской армии на фронте. Однако, говоря о протоколах допросов финских военнопленных периода Зимней войны, необходимо отметить, что работа по их поиску предстоит еще очень большая. Это связано с тем, что по прошествии более чем шести десятилетий достаточно сложно определить полный объем данного массива исторических документов и восстановить картину обстоятельств пленения и дальнейшую судьбу военнослужащих финской армии, попавших в плен во время советско-финляндского конфликта 1939–1940 годов.

    Протоколы допросов советских военнопленных

    К большому сожалению историков, в финских архивах практически не сохранилось протоколов допросов советских военнопленных этого периода. Мы располагаем лишь фрагментами и отрывками, то есть «выжимками» из протоколов, посвященных тому или иному событию.

    Впрочем, судя по имеющимся в нашем распоряжении «Инструкциям по допросу военнопленных», финны достаточно серьезно подходили к этому вопросу. Да и сами красноармейцы, вернувшись в СССР, на допросах в НКВД показывали, что их допрашивали часто и тщательно. Особое внимание уделялось командирам и политработникам, так как они, несомненно, располагали большей информацией о планах командования РККА, чем рядовые бойцы.

    Возвращаясь к упомянутым уже «Инструкциям по допросу военнопленных», надо отметить, что у финнов был вполне профессиональный подход. Инструкции были разработаны практически для всех родов войск: авиации, пехоты, артиллерии, бронетанковых соединений и даже флота.

    Допросный лист состоял из нескольких разделов и подразделов. На примере инструкции по опросу летчиков рассмотрим его более подробно. Итак, как правило, допросный лист содержал следующие вопросы:

    1. Общая часть.

    — Личные сведения.

    — Задача пилота и ее исполнение.

    Вопросы о дислокации авиационных баз и аэродромах для ремонта.

    2. Специальная часть. В ней, в зависимости от воинской специальности летчика, были сформулированы разные вопросы:

    — пилотам,

    — вопросы для пилотов истребительной авиации,

    — для экипажа бомбардировщика,

    — для экипажа разведывательного самолета,

    — специальная группа вопросов для стрелков-радистов самолетов.

    Ниже приведу в качестве примера выдержки из инструкции по опросу летчиков. Орфография и стиль документа сохранены.

    «А. Личные сведения.

    Фамилия, военный чин и служебное положение (пилот, наблюдатель, пулеметчик, радист, ком. эскадрильи (ком. отряда), нач. звена, полит. комиссар).

    Время и место рождения. Образование и гражданское звание.

    Когда вступил на военную службу. Военная и летная служба?

    Откуда вы улетели? Когда и откуда вы прилетели?

    Где, когда и как попали в плен? Тип самолета.

    Фамилии и военные чины остального экипажа самолета.

    Номер и состав эскадрильи. Фамилии командира, начальника штаба и политического комиссара.

    Номер, состояние полка и название его. Фамилии командира, начальника штаба и политического комиссара.

    Номер, состояние и название бригады. Фамилии командира, начальника штаба и политического комиссара.

    Б. Задача и ее исполнение.

    С какого аэродрома и когда (час) самолет поднялся последний раз? Указать на карте.

    Какая задача дана самолету? Кто дал ее? Кто был начальником самолета? Сколько самолетов участвовало в исполнении задачи?

    Количество бомб и патронов, нагруженных на самолет, и их разновидности?

    Маршрут полета, высота и вид полета (также планированное продолжение)?

    Входные ворота (прилет и отлет). Высота полета в входных воротах. Лозунги. Нумерация ворот?

    Объекты атаки. Цели бомбардировки и пулеметного огня. Высота атаки. Сколько различных бомб на каждую цель и на каждую цель пулеметный огонь? Сколько самолетов сбросило бомбы или выстрелило в ту же самую цель?

    Какие указания касающиеся бомбардировки и стрельбы получили и от кого?

    Участвовал ли пленный или тот же самолет в предыдущих атаках и каких местностей?

    Собственное мнение пленного о действиях бомбардировки и пулеметного огня в данном случае?

    Почему бомбардировщик обстреливал (не военные) объекты и мирных жителей, несмотря на то, что международные соглашения запрещают это делать и каждый человек отлично понимает мирный характер объекта.

    А. Пилотам задаются следующие вопросы:

    В какой авиашколе учились и когда?

    Сколько летных часов имели в школе? (сколько часов пролетали на самолетах У, Р-5, С и др?)

    Сколько летных часов имеете в настоящий момент?

    Сколько часов пролетал и а) в январе? б) в феврале?

    Сколько часов пролетали на вашем последнем самолете (который употребляли в последнее время). На каких других самолетах совершали полеты?

    Совершает ли ваша эскадрилья ночные и слепые полеты? Производятся ли ночные полеты только в лунное время? Могут ли все пилоты вашей эскадрильи летать в тучах?

    Сколько летных часов имеет самолет вашей эскадрильи среднем в месяц?

    Вопросы, которые задаются экипажу бомбардировщика.

    Какие сведения имеете о целях и запасных целях бомбардировки?

    Где имеется зенитная артиллерия и пр. зенитное вооружение?

    С кем имеете радиосвязь во время полета?

    Как вам приказано действовать в случае, если ваш самолет будет вынужден снизиться на стороне противника и экипаж уцелеет? Как должны поступать другие самолеты, если ведущий сделал вынужденную посадку напр. на льду озера?

    Что ваше начальство сообщает о тех многочисленных самолетах которые не вернулись с полета? Что Ваши товарищи думают о них?

    По какой причине на многих аэродромах имеются самолеты ТБ-3?

    Какие полеты совершали на самолете «ДС-3» (Дуглас)?

    В каком снегу самолеты СБ и ДБ могут двигаться на колесах?

    Какого типа самолеты можно грузить 1000 килограммовыми бомбами.

    О существовании каких газовых бомб Вы слыхали?

    Слыхали ли Вы, что бы самолеты, поднявшиеся с Вашего аэродрома делали вынужденную посадку на своей стороне, или же близь Вашего аэродрома?

    Знаете ли вы такие случаи, чтобы в спустившихся самолетах имелись раненые и убитые пулеметчики, радисты?

    Какова причина того, что многие бомбометающие самолеты израсходывают во время боевых полетов весь свой запас бензина?

    Сколько самолетов по Вашему мнению у Вас предназначено для войны с Финляндией а) сколько СБ-машин, б) сколько ДБ-машин и в) сколько ТБ-3 машин?

    Пилоту истребителя предложить следующие вопросы:

    Те самые вопросы, которые предлагаются всем пилотам, а кроме того еще следующие:

    Практический потолок вашего самолета? Потолок других самолетов (модели: И-15, И-16, И-153 «Чайка»)?

    Который по Вашему мнению лучше И-16 или же И-153? По каким особенностям?

    Что означает например: И-15 «Химмашинa»?

    Какие типы истребителей у Вас в употреблении и какие изготовляются? Получаете ли пополнение новыми машинами в замен потерпевших аварии или сбитых самолетов»[99].

    Кроме того, финские власти интересовались вопросами противодействия зенитной артиллерии авианалетам советской авиации. Как оценивали русские пилоты огонь финских зениток? Был он эффективен или нет. Как правило, большинство летчиков были низкого мнения о подготовке финнов.

    Помимо четко фиксированных вопросов, которые присутствуют в опросных листах, советским военнопленным предлагалось написать и в «вольной форме» обстоятельства пленения, и состояние их боевого подразделения. В качестве примера позволю себе предложить читателям выдержку из протокола допроса перебежчика Александра Семихина. Сразу оговорюсь: данные, которые он привел в нем, не могли быть использованы финнами, так как Семихин перешел на финскую сторону уже после окончания боевых действий.

    Итак:

    «Командный состав 420 ГАП

    Комполка — майор Осипов, комиссар — бат. ком. Будков, нач. штаба — кап. Азаров, помкомполка по мат. обесп. инт. 3 ранга Бельский, помначштаба по строевой ст. л-т Кузнецов, нач. боепитания — техник инт. 3 ранга — Кочерга, начтехчасти — капитан Синицын, начсанслужбы — военврач 3 ранга Шилок, нач. связи — ст. л-т Кононов, нач. разведки ст. л-т Подосиник, начпрод — мл. л-т Стротович, комбат транспорта — ст. лт. Ливадин, п-к — м. п-к Плотников, комбат штабной л-т Беседин, п-к — м. п-к Марьянков. Комендант — мл. лт. Марусов. отсекр. партбюро — ст. п-к Антонов, инструктор. проп. ст. п-к Быбков, отсекр комс. бюро мл. п-к Гузынин (? — Д. Ф.). 420 ГАП 2х дивизионного состава. 1 Д-н 122-мм на конной тяге. Орудие с приц. Зар. Ящиком тянет 6 лошадей. 2 Д-н 152-мм на тракторах. Орудие с прицепом тянет трактор «Сталинец» 1 Д-н имел запасн. зар. ящики распределенные по батареям. Дивизион имеет 3 батареи. Батарея имеет 4 орудия. Дивизионы имеют батарею Управления Дивизионом.

    1-й Дивизион

    Команд. дивизиона капитан Хруцкий

    Нач. штаба ст. л-т Эскин

    Политр. штаба ст. п-к Павлович

    Нач. связи ст. п-к Семенов

    Нач. разведки л-т Завалко

    Команд. Упр. Д-на л-т Власюк

    2-й Дивизион

    Команд. дивизиона капит. Бондарев

    Политр. штаба мл. п — к Иванов

    Батареи

    Комбаты Политруки
    1 л-т Петров мл. п-к Чепик
    2 л-т Куляба мл. п-к Ященко
    3 ст. л-т Гейко мл. п-к Урбан
    4 м. п. Ермаков
    5 л-т Скобников
    6 м. п. Цветков

    Состав батареи 118 чел. Имеет: 2 огневых взвода, 1 взвод Управления. В 1-м Д-не, батарея Упр. Д-на, имела 125 ч. + 250 ч взвод боевого питания. Командный состав батареи: ком. батареи, политрук батареи, 2 ком. огн. взводов, 1 команд. взв. Упр.

    Полковой тыл от полка всегда стоял на 8-10 км.

    Полковая санчасть стояла от полка на 5–3–2 км.

    Подразделения питались с походных кухонь. Продовольствие и фураж получали ежедневно в полковом транспорте.

    Были перебои с сеном.

    Питание людей состояло: 3 раза в день суп из гороха или пшена, выдавалось с большими перебоями: 50 гр. сахара в день, 100 гр. водки и 50 гр. сала.

    В подвозе снаряжения были перебои. Причины неизвестны.

    Подвозили на машинах и конной тяге.

    Потери полка: 18 убито, 67 ранено. Лошадей побито 70–75%

    420 ГАП обслуживала почтово-полевая станция № 83

    Обслуживал Госбанк 7-й Армии»[100].

    Рассматривая имеющиеся в нашем распоряжении протоколы допросов советских военнопленных, становится видно, что задававшиеся вопросы редко выходили за рамки просто добывания информации военного характера. Более того, они имели достаточно узкую специфическую направленность. Одновременно с этим, как и в СССР, эти протоколы исполняли и функции регистрационного учета пленных, так как содержали вопросы, помогающие установить политические симпатии и антипатии пленных красноармейцев, их отношение к войне с Финляндией и т. п. Наряду с этим значительная часть информации, полученной в результате опросов пленных, использовалась в пропагандистской работе на фронте. Финны активно использовали эти данные в радиообращениях и листовках.

    Война Продолжение

    Как уже отмечалось выше, вопросы, задававшиеся финским военнопленным на допросах, выходили за рамки необходимости исполнения регистрационных функций. Что же в первую очередь интересовало советские власти, какие специфические сведения они пытались получить у военнопленных войны Продолжения? Ответы на эти и другие вопросы можно получить из сохранившихся протоколов допросов.

    Массив исторических документов времен войны Продолжения, как и протоколы допросов и опросные листы финских военнопленных периода Зимней войны, можно условно разделить на три группы: 1) протоколы первичных допросов; 2) опросные листы и учетные дела пленных, содержавшихся в лагерях для военнопленных; 3) показания военнопленных в фильтрационных лагерях после их возвращения на родину. Сведения каждой из групп, отличающейся по своему строению и сути, позволяют раскрыть интересующий нас вопрос не просто с разных сторон, а в совокупной целостности событий.

    Однако особое внимание следует уделить именно первой группе, то есть протоколам первичного опроса пленных. Несмотря на то что ситуация в большинстве случаев не способствовала детальному опросу военнопленного, именно в них содержится информация о дальнейшей судьбе пленного. В распоряжении исследователей имеются три вида данных документов. Во-первых, это протоколы первичных допросов военно- пленных, захваченных регулярными частями Красной Армии. К сожалению, большая часть этих документов еще не доступна для исследователей. За интересующий нас период, то есть во время войны Продолжения, а особенно во время позиционной войны 1942–1944 годов, имеются в основном протоколы допросов перебежчиков.

    Во— вторых, это протоколы допросов финских военнопленных, взятых в плен частями пограничных войск НКВД СССР в 1941 году. Однако полных, развернутых опросов таких пленных мной в результате проделанной работы обнаружено не было. Существуют лишь выдержки из них, включенные в оперативные сводки.

    В-третьих, протоколы первичных допросов финских солдат и офицеров, захваченных партизанскими отрядами на территории Карелии и Финляндии в 1941–1944 годах. Фактически они являются одним из основных источников по этому вопросу, так как наиболее доступны для исследователей.

    Как и во время Зимней войны, сразу после захвата военнопленного передовыми частями РККА с него снимали предварительные показания. В первую очередь это была информация военного характера и самые общие сведения о пленном: его имя, фамилия, номер войсковой части, личный номер, фамилии командиров и количество военнослужащих в подразделении, их вооружение. Затем пленного должны были передать сотрудникам НКВД на приемные пункты военнопленных, где с него снимались более подробные и тщательные показания по всем интересующим органы НКВД и военной разведки вопросам. Однако, изучив все доступные документы, можно прийти к выводу, что не всегда это выполнялось. Нередко допрос производился в условиях боя, и тогда пленного могли уничтожить сразу же после получения от него необходимых сведений.

    Теперь рассмотрим более подробно протоколы допросов перебежчиков. Необходимо сразу оговориться, что мы располагаем достаточно ограниченным количеством протоколов допросов военнослужащих, добровольно сдавшихся в плен. Количество перебежчиков всегда было небольшим. К сожалению, точные цифры установить очень сложно, так как у исследователей до сих пор нет полных, а самое главное, полностью достоверных источников по этому вопросу, указывающих на то, что данный военнослужащий являлся именно перебежчиком.

    Что же побуждало военнослужащих переходить на сторону противника? Основываясь на имеющихся в моем распоряжении источниках, я считаю, что можно выделить несколько причин: это идеологические разногласия с существующим государственным строем, усталость от войны, плохое продовольственное снабжение в войсках. Некоторые перебежчики объясняли свой переход на сторону врага боязнью уголовного преследования за те или иные проступки и, конечно, влиянием советской пропаганды. Эти причины являются наиболее распространенными, естественно, существуют и другие обстоятельства, индивидуальные в каждом случае.

    Для перебежчиков финской армии периода войны Продолжения наиболее распространенными были следующие мотивы: политические разногласия с существующим в Финляндии строем, нежелание воевать и боязнь уголовного преследования за преступления. Кстати, стоит отметить, что некоторые из них ранее привлекались к уголовной ответственности отнюдь не только за свои политические взгляды. Особенно это относится к перебежчикам периода позиционной войны.

    Сопоставляя имеющиеся в нашем распоряжении данные о количестве перебежчиков, протоколы их допросов, ситуацию на фронте и обстоятельства перехода на вражескую сторону, можно прийти к выводам, что количество перебежчиков зависит от многих факторов: это и ситуация на фронте, настроения в стране, и, как это ни странно, время года.

    В зависимости от того, наступает ли армия, ведет ли позиционные бои при стабилизтолвавшейся линии фронта (как это было в 1942–1943 годах на Карельском фронте) или отступает, зависит и количество перебежчиков. Как свидетельствуют цифры, наибольшее количество перебежчиков приходится на период отступления, наименьшее — на время позиционных боев. Естественно, есть и исключения: например, из финского отдельного 21-го батальона (Parmin Osasto — ErR21) за сентябрь 1941 года на сторону Красной Армии, по данным финского историка профессора Киммо Рентола, перешли 53 солдата[101]. Но такой массовый переход был исключительным случаем. Данное воинское подразделение было сформировано 3 сентября 1941 года. В него зачислили 289 политических и около 400 уголовных заключенных. В их числе были самые видные и опытные представители коммунистической организации Финляндии. Подобное решение было принято под влиянием военных успехов финской армии этого периода. Командиром был назначен майор Никке Пярми. Однако уже во время следования к линии фронта из эшелона сбежали девять человек. К 13 сентября это воинское подразделение прибыло на передовые позиции, а уже через несколько дней начали переходить на сторону Красной Армии.

    Профессор Киммо Рентола в своей книге приводит данные о том, что к октябрю 1943 года из финской армии перебежало на сторону противника только 65 человек изучая, сравнивая и дополняя данные финских и российских архивов, я пришел к выводу, что на сторону Красной Армии перешел 291 человек По годам эти цифры выглядят так:

    1941 г. — 98 перебежчиков (включая Parmin Osasto).

    1942 г. — 32 перебежчика;

    1943 г. — 42 перебежчика;

    1944 г. — 119 перебежчиков.

    В зависимости от ситуации на фронте менялись и причины перехода на сторону противника. В период наступления основными являются причины идеологического и политического характера. В период позиционных боев на первый план выдвигаются «личные причины», то есть попытки дезертирства, кражи, оскорбление старших по званию, уголовные преступления. На этапе отступления — усталость от войны, плохое продовольственное снабжение. Но именно на этом этапе войны наиболее сложно определить, кто является перебежчиком, а кого нужно просто считать военнопленным, захваченным советскими войсками в результате не зависящих от него обстоятельств. Проблема заключается в том, что в некоторых случаях подразделения финской армии отступали достаточно быстро и не всегда организованно. Некоторые военнослужащие по разным причинам отставали от своих частей (усталость, ранение, потеря ориентации в лесу и т. п.). Не имея достаточных сведений об обстоятельствах пленения, командование подразделений нередко причисляло таких солдат к категории «перебежчики», хотя это и не всегда верно.

    Как уже отмечалось, военнослужащие финской армии во время войны Продолжения захватывались и частями погранвойск НКВД СССР. К сожалению, данные о таких пленных крайне скудны — нередко в оперативных сводках фигурировало лишь количество, время и место пленения финнов без указания их имен и фамилий. Так, например, начальник штаба охраны войск тыла Северного фронта полковник Дреев в оперативной сводке № 12 отмечал, что на участке 13-й заставы 29.06.1941 года задержан офицер финской армии. 7 июля 1941 года на участке 5-й заставы взят в плен один легкораненый солдат финской армии. В тот же день группа капитана Болашова из 73-го погранотряда в районе Кимас-озера захватила одного офицера и одного рядового из 15-й пограничной роты финнов. К 12 июля в оперативных сводках отмечалось, что за период боевых действий пограничными частями Карело-Финского округа в плен взяты семь человек Из них: офицеров — один, сержантов — три, солдат — три[102]. Как видим, эти данные не соответствуют приведенным выше цифрам — простой арифметический подсчет показывает, что офицеров, взятых в плен, должно быть, по крайней мере, двое. Вероятнее всего, взятый в плен 29.06.41 года финский офицер либо умер от ран после пленения, либо был расстрелян, и тело его не было захоронено. Сопоставляя данные, находящиеся в Военном архиве Финляндии с имеющейся в нашем распоряжении информацией, можно предположить, что этим офицером, вероятно, является лейтенант пастор Хейсканен Пентти (Heiskanen Pentti Jorma), родился 31.7.1914, который пропал без вести 29.06.1941.

    Мной были обнаружены и документы, подтверждающие расстрелы финских пленных военнослужащими частей погранвойск НКВД СССР. Так, во время рейда в тыл финнов, 2 сентября 1941 года в районе поселка Куоску (Кандалакшское направление) разведчики 101– го отдельного стрелкового пограничного полка захватили в лесу мужчину и девушку 15–16 лет, собиравших ягоды. После короткого допроса, в ходе которого им задавались вопросы об отношении гражданского населения к войне, продовольственном положении в стране, расположении финских и немецких гарнизонов, о взаимоотношениях между финнами и немецкими солдатами, «задержанные Алатало и девушка (фамилия не указана. — Д. Ф.) 22.00 2.09.41 были расстреляны в лесу и запрятаны, так как в предвидении предстоящих действий, забрать их с собой не могли, отпуск на свободу грозил срывом операции»[103]. Подобное объяснение неправомерных действий в отношении гражданского населения особенно часто встречается в 1942–1943 годах, в отчетах о проведении боевых операций партизанскими отрядами. Но стоит отметить, что партизанские отряды в Карелии были сформированы именно на базе пограничных частей и истребительных батальонов. Многие кадровые командиры погранвойск НКВД СССР впоследствии стали командирами партизанских отрядов.

    Другим примерам таких действий является информация, имеющаяся в разведсводках 72-го пограничного отряда за период с 21 июня по 21 сентября 1941 года. В ней, в частности, отмечалось, что в расположение отряда 23 июля возвратился пограничный наряд под командой старшего лейтенанта Гужевникава. Это подразделение патрулировало участок государственной границы с 30.06.41. В результате боестолкновения с противником в районе Варталамбино ими был захвачен в плен капрал финской армии (фамилия не указана. — Д. Ф.).

    «Наряд Гужевникава находясь в пути с 1.7 по 23.7.41 без продуктов, ослабел. 15.7 на берегу реки Кума /кв. 6408/ пленный был им убит»[104].

    Не оправдывая эти действия, необходимо отметить, что подобные случаи не были массовыми и, скорее, были вызваны сложившейся обстановкой. Многие пограничные заставы действовали в окружении и с боями пробивались в расположение своих войск, поэтому в некоторых случаях к военнопленным применяли излишне жестокие меры. Стоит еще учитывать и тот факт, что на начальном периоде советско-финляндской войны 1941–1944 годов военнопленных было крайне мало и они представляли собой большую ценность с точки зрения получения от них информации о противнике, таким образом, расстрел пленного мог быть вызван только чрезвычайной ситуацией. В данном конкретном случае мою мотивировку подтверждает и тот факт, что капрала пытались вывести в расположение частей 72-го погранотряда на протяжении почти недели и убили из-за того, что у пограничников не было продовольствия.

    Рассматривая вопрос о финских военнопленных, захваченных пограничными частями, необходимо отметить, что подробные протоколы допросов таких пленных в ходе проведенной работы в российских архивах мной не были обнаружены. В распоряжении исследователей имеются лишь выдержки их показаний, внесенные затем в разведсводки. Естественно, что данные, внесенные в разведсводки, в большей степени имели военный характер, то есть расположение частей, их вооружение, места их постоянной дислокации и т. п., а данные о самом военнопленном отсутствуют.

    Протоколы допросов советских военнопленных во время войны Продолжения

    Не менее сложно обстоит дело и с протоколами военнослужащих Красной Армии, захваченных во время войны Продолжения. К сожалению, их осталось незначительное количество. Причин этому много, но основной, как мне кажется, может являться следующее. После выхода Финляндии из войны часть финских архивов и особенно то, что касалось национальных воинских формирований из пленных, была вывезена в Швецию. Там следы этих документов теряются. Можно предположить, что многие протоколы допросов советских пленных по разным причинам попали в списки документов, подлежащих эвакуации. Впрочем, может быть и более прозаическое объяснение: их уничтожили, как не представляющие большую ценность.

    Как и во время Зимней войны, сразу после захвата военнопленного с него снимали предварительные показания. В первую очередь это была информация военного характера и самые общие сведения о пленном: имя, фамилия, номер войсковой части, фамилии командиров и т. п. Затем пленного передавали на приемные пункты военнопленных, где с ним работали более тщательно. Однако если допрос производился в условиях боя — пленного могли уничтожить сразу же после получения от него необходимых сведений. Иногда так поступали со сбитыми советскими летчиками, их уничтожали по приказу руководителей местных шюцкоровских районов.

    В моем распоряжении имеется протокол допроса майора Леоновича Михаила Тарасовича, командира 1-й эскадрильи 13-го авиаполка, написанный им лично на тетрадных листах в клетку за несколько дней до расстрела. 21 сентября 1941 года он получил приказ отправиться с самолетами своей эскадрильи на о. Эзель в распоряжение группы полковника Кудрявцева, которая выполняла задачи по прикрытию острова от налетов немецкой авиации. Два дня спустя, 24 сентября, Леоновича отправили на п-ов Ханко за инструментами для ремонта самолетного вооружения. Над Финским заливом у пилота отказали навигационные приборы, и он потерял ориентацию. Горючее было на исходе, и летчик выбросился с парашютом над финской территорией.

    «Место приземления я не знал. Времени было около 9 часов вечера. После приземления я вынул из карманов два блокнота и письмо, адресованное капитану Ильину на Ханко, и, собрав парашют, пошел в лес… Шел я лесом на гору и, достигнув скалы, остановился отдохнуть. И вспомнились мне слова политического начальства, что сдаваться в плен — это подвергать себя всем пыткам: выколют глаза, выдернут ногти, обрежут уши, нос и т. п., да особенно если попадется большой начальник, да и любой командир. Вспомнил все это и решил снять и спрятать свой китель (темно-синего сукна, на обоих рукавах по три золотых нашивки с просветом между ними, на левой стороне груди — парашютный значок), так и сделал. Снял китель и спрятал в 4–5 м от скалы. Сам же пошел дальше»[105].

    Тут стоит прерваться и отметить, что, сняв знаки различия военнослужащего РККА, Леонович поставил себя в очень плохое положение. При захвате финны приняли его за шпиона, а участь шпионов в военное время печальна. В большинстве случаев их ждал расстрел.

    «Селения и озера я обходил. Питался ягодами, и у меня в кармане была плитка шоколада. Так я шел 25 и 26 сентября. 26 сентября я почувствовал себя нездоровым. Был сильный жар, и я решил пойти дорогой… Отдохнув немного вечером в лесу, я вышел на дорогу и шел все время по ней, никуда не сворачивая, пока меня не задержали в 2 часа ночи 27 сентября. Цель у меня была пройти в Россию, никаких других мыслей у меня в голове не было. После задержания, когда я немного поправился, не осознав, что у меня нет никаких доказательств, что я военный и именно тот, за кого я себя выдаю, я стал вести себя вызывающе, чем еще более усугубил свое положение и в чем сейчас чрезвычайно раскаиваюсь. И надеюсь, что мое это признание и доказательства, которые устанавливают, что я действительно майор Леонович, подтвердят это».

    Однако финские власти поступили в высшей степени негуманно. Имея на руках все доказательства того, что майор Леонович является военнослужащим Красной Армии, его расстреляли в ноябре 1941 года. Впрочем, это вызвало серьезные нарекания со стороны военных, которых не поставили в известность. Последние надеялись получить от пленного майора ценные сведения о состоянии советской авиации на Ханко.

    Другим видом документов являются протоколы допросов советских перебежчиков. Если говорить о перебежчиках во время войны Продолжения, то надо отметить, что мы располагаем ограниченным количеством таких протоколов. Статистических сведений о перебежчиках из Красной Армии мало. Поэтому пока нельзя выявить динамику добровольной сдачи в плен. Относительно точно известно, что за время военного противостояния в июне — сентябре 1942 года (период так называемой позиционной войны) на сторону финнов перешли около 86 советских военнослужащих. Рассматривая протоколы допросов этой категории пленных, можно выделить несколько основных причин:

    1) идеологические разногласия с существующим строем в государстве;

    2) усталость от войны;

    3) плохое продовольственное снабжение;

    4) боязнь уголовной ответственности за те или иные проступки;

    5) результат пропаганды.

    Эти пять причин являются наиболее распространенными. Кроме того, существовали и другие обстоятельства, особенные для каждого перебежчика. К вышеперечисленным мотивам можно добавить:

    — строгая дисциплина в войсках, суровое обращение;

    — желание найти родственников на оккупированной территории; притеснения по национальному признаку (эти причины, в основном, выдвигали ингерманландцы и карелы);

    — плохая жизнь в СССР (во всей совокупности факторов

    — плохое продовольственное снабжение, отсутствие товаров первой необходимости и т. п., репрессии, отсутствие свободы вероисповедания и т. д.).

    Естественно, в каждом конкретном случае были свои обстоятельства, причины или даже совокупность причин.

    Кроме сведений военного характера, в результате допросов советских военнопленных финские власти получали и информацию о финских пленных, захваченных частями Красной Армии. Так, например, в результате опроса тяжело раненного советского старшины Куприкова, захваченного в плен 7 февраля 1944 года (он умер от тяжелого ранения в позвоночник 8 февраля), были получены сведения о военнопленных Эйно Райале и Нюмане, а также о взводе пропаганды Красной Армии, состоящем из восьми финских военнопленных. Однако показания советских пленных не всегда соответствовали действительности из-за того, что они нередко не знали имен финнов, которых они видели на передовой, а если и знали, то искажали имена и фамилии финнов или путали их с немецкими военнопленными. Впрочем, стоит отметить, что показания советских пленных никогда не являлись основным источником информации для Ставки при составлении списков военнопленных финской армии во время боевых действий.

    Партизанское движение в Карелии

    В задачу данной книги не входит подробное и скрупулезное описание боевых действий партизанских отрядов. Но говоря о финских военнопленных периода войны Продолжения, я не могу обойти стороной этот вопрос, ведь в отличие от Зимней войны финские солдаты и офицеры захватывались в плен не только частями регулярной Красной Армии, но и партизанскими отрядами, действовавшими в тылу финской армии на территории Карелии, а затем и на территории Финляндии. В данном контексте меня, в первую очередь, интересуют протоколы допросов и дальнейшая судьба финских военнопленных, захваченных партизанами.

    Я коротко обрисую создание и задачи партизанских отрядов, действовавших в интересующий нас период в Карелии.

    В 1941 году в зоне оперативного действия Карельского фронта под руководством НКВД и Карельского обкома ВКП (б) было создано 17 партизанских отрядов общей численностью 1196 человек для большей эффективности проводимых операций к концу 1941 года многие отряды укрупнили и объединили, создав девять формирований по 100–170 человек. К октябрю 1941 года на Карельском фронте действовало 13 партизанских отрядов и одна партизанская бригада общей численностью 1517 бойцов и командиров. Всего же с 1941 по 1944 год было сформировано около 30 партизанских отрядов, численный состав которых приближался к 4000 человек (по некоторым данным — 3912). Штаб партизанского движения Карельского фронта находился в г. Беломорске.

    Главными задачами партизанских отрядов были диверсионные акции в тылу противника, сначала на временно оккупированной территории, а с 1943 года и на территории Финляндии, а также разведывательные мероприятия и сбор информации в тылу противника и т. п.

    Партизанские отряды действовали на всем протяжении Карельского фронта от его южного фланга до Полярного круга включительно. Часто они действовали довольно успешно, и борьбе с ними командование финских вооруженных сил уделяло большое внимание.

    Отличительной особенностью «партизанской войны» В Карелии было то, что практически на всем протяжении боевых действий с 1941 по 1944 год партизанские отряды базировались на советской территории, не имея долговременных и постоянных баз во временно оккупированных районах и в Финляндии. То есть, совершая рейды, партизанские отряды неизменно возвращались к месту их постоянной дислокации в тылу Красной Армии. Отсюда вытекает еще одна особенность: партизаны имели возможность захватывать пленных и, что самое главное, доставлять их на советскую территорию. Однако специфика партизанского движения и задачи, ставившиеся перед партизанами, не позволяли полностью соблюдать все нормы права в отношении военнопленных. Кроме того, международные конвенции не определяли термин «партизан». В зависимости от ситуации, а точнее, от того, с какой стороны линии фронта находились участники событий, толкование этого термина разное — от «диверсанта» до «участника вооруженной борьбы на оккупированной противником территории». Причем это толкование характерно для обеих сторон.

    В отчетах районных отделов НКВД и истребительных батальонов разведывательные рейды финской армии назывались диверсионными. Аналогичное название применялось и финской стороной к действиям советских партизан. Однако тот факт, что советские партизанские формирования были созданы на основе истребительных батальонов и пограничных отрядов, а кроме того, в них производилась мобилизация военкоматами, позволяет мне сделать вывод о том, что в случае с партизанским движением в Карелии мы в действительности имеем дело с регулярными формированиями Красной Армии, получившими название «партизанские отряды».

    Во время войны Продолжения обе стороны и СССР и Финляндия — по многим вопросам точно соблюдали или, по крайней мере, старались соблюдать правовые положения Женевской конвенции 1929 года. Из имеющихся данных следует, что массовых нарушений прав военнопленных в ходе боевых действий не было, хотя, разумеется, военнослужащие обеих армий нарушали иногда «кодекс гуманизма». Но, по-видимому, наибольшее число нарушений было связано с действиями партизанских отрядов, проводивших операции за линией фронта. Впрочем, было бы неверным утверждать, что только советские партизаны совершали противоправные деяния в отношении военнопленных. Имеющаяся в распоряжении исследователей информация и архивные документы позволяют утверждать, что подобным образом поступали и военнослужащие финской армии. Например: Акт. Обследования трупов бойцов и командиров воинской части, полевая почта № 77612. 16-го июля 1944 года в руки финских солдат и офицеров попала группа тяжело раненных бойцов и командиров воинской части полевая почта 77612. Финские бандиты подвергли неслыханным пыткам, зверствам и насилию всех без исключения захваченных ими раненых бойцов и офицеров. После изгнания с участка противника нами обнаружено 17-го июля 1944 года 16 трупов, которые оказались в следующем состоянии:

    Лейтенанту Агапову финны штыком выкололи оба глаза, причем это сделано исключительно зверски, ударами штыка череп пронизан насквозь.

    Ст. сержанту Сергееву перерезали горло, ст. сержанту Быкову размозжили череп, а затем в упор из автомата выпустили несколько очередей…

    Тяжело раненых мл. сержанта Эсабуа, красноармейцев Дробышева, Овчинникова и Гусейнова после издевательств финны бросили всех четверых в воронку от снаряда и забросали гранатами, в результате чего их тела изуродованы до неузнаваемости

    Акт подписали: майор Чертков, ст. лейтенант мед. службы Цех, СТ. лейтенант — Шведов, старшина Дудкин, сержант Зубов, мл. сержант Ананьев, сержант Кудинов, мл. сержант Большихин, красноармейцы Малыгин, Воробьев. 17 июля 1944 года…»

    Кроме того, подобная информация содержится и в некоторых допросах финских военнопленных:

    «Акт. 1943 г. 26 дня июня месяца, мы, нижеподписавшиеся, командир диверсионной группы Карпин, политрук Матюшкин и медсестра Власова Е. Составили настоящий акт о нижеследующем:

    26 июня 1943 г. на хуторе около озера Айто-ярви, был пленен солдат финской армии Кюллонен Юкко, уроженец дер. Суомуссалми (Финляндия) год рождения 1920, который рассказал, что в 1941 году в сентябре месяце (число не помню) будучи в командировке на хуторе Растевара (координаты 9226) финской армией на фронте был пленен раненый красноармеец, с которым, в присутствии меня, про извели чудовищную расправу, связав руки и ноги бросили в горящий костер и заживо сожгли, о чем и составлен настоящий акт. Подписи: командир диверсионной группы Карпин, политрук Матюшкин, медсестра Власова, военнопленный Куllonеn, рождения 1929 года, уроженец дер. Суомуссалми (Финляндия)». Кстати, ни в базе данных погибших финских военнослужащих, которая находится на сайте Национального архива Финляндии, ни в базе данных военнопленных финской армии Реийо Никкиля, в составлении которой принимал участие, нет человека, носящего имя Юкко Кюллонен. Вероятнее всего, если такой человек и существовал на свете, то он был гражданским, не имеющим отношения к армии человеком. Установить дальнейшую судьбу Кюллонена пока не представляется возможным.

    Во время войны Продолжения довольно распространенными были расстрелы пленных, если они не представляли особой ценности в плане получения разведывательной информации, если рейд партизанского отряда или диверсионной группы не посвящен был добыче языка. Имеются как прямые, так и косвенные доказательства этих фактов, например, данные Военного архива Финляндии (Sota-arkisto) — учетных карточек пропавших без вести солдат и офицеров финской армии.

    Есть и другие источники по данному вопросу. Например, протокол допроса, а точнее, рапорт, составленный по дневнику помощника командира по оперативной части партизанского отряда «Красный партизан» лейтенанта государственной безопасности Новикова (командир отряда — Журих, комиссар — Королев), о расстреле военнопленного Хилтунена Онни — так в тексте. Правильное имя Вейкко Хилтунен (Veikko Hiltunen).

    «Попал В плен раненым… Расстрелян партизанами 18.06.42… Захваченный Хилтунен мною был коротко опрошен. На дороге чего-либо ценного пленный не показал, а так как отряд еще продолжал движение в сторону своего места базирования в тылу противника, то, естественно, его пришлось уничтожить, путем расстрела из винтовки «Гек»… После недолгого еще разговора с ним комиссар отряда дал приказание расстрелять пленного»[106].

    Остались также протоколы допросов финских военнопленных, в которых нет точных сведений, были ли эти пленные затем расстреляны или нет, но в картотеке учета пропавших без вести в Sota-arkisto указаны приблизительные даты смерти этих военнослужащих. Так, например, в результате атаки партизанского отряда «Красный онежец» на гарнизон в деревне Кимасозеро были захвачены в плен семь военнослужащих финской армии. В распоряжении исследователей имеются краткие протоколы их допросов. Однако в них допущены ошибки при транскрибировании финских имен, причем, эти ошибки не были исправлены. В протоколе допроса подписанного комиссаром отряда Бесперстовым, отмечено, что «при разгроме Кимасозерского гарнизона отрядом «Красный онежец» были взяты пленными… Хеленгус Суло-Юханус, Карьялайнен Уно-Эркки, Пелтонен Эмиль-Иоганнес, Сентери Эйно-Калла, Хиити Альберт, Салмела Вилье-Эрнест, Мякеля»[107]. Затем в документах отмечено, что пленные отказались назвать номера, имена командиров и вооружение частей финской армии на этом направлении, мотивируя это своим незнанием. Соответственно, вероятнее всего, с этих пленных не снимали повторных показаний в тылу, когда ситуация позволяла в более спокойной обстановке получить необходимые сведения, сопоставляя их с информацией, полученной из других источников. Кроме того, очевидно, что такую большую группу военнопленных было трудно провести через линию фронта. Но до определенного времени их дальнейшая судьба не была ясна. По финским данным, они числились погибшим и В бою. Однако новые документы подтвердили мое предположение, что этим финским солдатам удалось вырваться из окружения и переправиться на другую сторону озера, где они были взяты в плен группой прикрытия партизанского отряда. После допроса финских военнопленных расстреляли «за отказ на допросе давать показания»[108].

    Кроме того, в ГАОПДФК имеются сведения о захвате военнопленных и гражданских лиц, судьбу которых было очень сложно установить. Анализируя обстоятельства, место и время пленения, а также протоколы их допросов, точнее, характер интересующих партизан сведений, можно с большой долей уверенности предположить, что эти военнопленные были также уничтожены партизанами. Так, в июле 1943 году вместе со своими семьями были расстреляны житель деревни Хаутаярви (губерния Оулу) Хаутаярви Xepман и житель хутора Сивола Мяяття Вилье Юхо (протоколы их допросов имеются в архиве). Продолжая поиск документов, касающихся этих случаев, весной 2002 года в Российском государственном архиве социально-политической истории (г. Москва) я обнаружил материалы Центрального штаба партизанского движения, подтверждающие мое предположение.

    Наряду с этим в российских архивах есть и прямые подтверждения, документально зафиксированные отчеты, направлявшиеся из Карельского штаба партизанского движения в Москву, о расстрелах партизанами гражданского населения Финляндии. В «Докладной записке об итогах партизанского движения в Карело-Финской ССР и Мурманской области с 1 июля 1941 г. по 1 июля 1943 г.» записано, что 24.09.1942 года взвод партизанского отряда «Вперед» вышел к хутору Виксима с целью пополнить запасы продовольствия. Население отказалось дать продукты партизанам, после чего женщин заперли в сарае, а 12 мужчин призывного возраста командир отряда приказал расстрелять. «При расстреле мужчин женщины выскочили из сарая и хотели убежать из хутора, чтобы предупредить полицию. Партизаны оцепили хутор и открыли огонь по убегающим, в результате чего все население хутора 28 человек были уничтожены». В дальнейшем в отчете о потерях противника они фигурируют как «шюцкоровское население». Подобная ничем не оправданная жестокость к гражданскому населению оставляет много открытых морально-этических вопросов партизанского движения во время войны Продолжения.

    В информации, направлявшейся из штабов партизанского движения в разведотдел Карельского фронта, также встречается много косвенных доказательств расстрелов финских военнопленных. В оперативной сводке № 2 штаба партизанского движения за июнь 1944 года указано:

    «…захвачено четыре пленных, из них два после допроса расстреляны, а два выведены в наш тыл и переданы Разведотделу Штаба Карельского Фронта…»

    В свою очередь разведывательный отдел отмечает:

    «…получены предварительные данные допроса двух пленных, захваченных 4.07.1944… Пленные для допроса в РО Штаба Карельского Фронта доставлены не были…»[109]

    О том, как обращались тогда с военнопленными, можно судить по резолюциям Штаба партизанского движения и командиров партизанских отрядов, встречающимся на полях протоколов допросов финских военнопленных. К примеру, 9 сентября 1943 года в результате нападения партизанских отрядов «Комсомолец Карелии» и «Красный партизан» на деревню Пахамоваара был захвачен в плен старший сержант финской армии Импонен Эйно (возвращен из СССР 25.12.44 г.). В материалах его допроса имеется следующая резолюция:

    «Показания, данные пленным, большей своей частью являются неправдаподобными, многое пленный скрывает. К пленному требуется применить более радикальные меры для получения от него дополнительных показаний»[110].

    Впрочем, сам Импонен на допросах в Хавка после возвращения в Финляндию по окончании войны говорил, что обращались с ним вполне гуманно и пыток не применяли.

    В протоколе допроса перебежчика Осмо Хярмя (перебежал 12.05.43 г.) стоит такая резолюция:

    «Показания Хярмя об обстоятельствах его перехода на сторону красной Армии сомнительны. Не исключена возможность того, что он переброшен финской разведкой с заданием осесть в лагере в/пленных и проводить разведывательную работу среди солдат. Ведет себя неискренне и его показания о гарнизонах требуют проверки и уточнения»[111].

    О. Хярмя, судя по всему, смог доказать, что он не является агентом финской разведки, а также свою лояльность к советскому государству, поэтому данная резолюция не повлекла за собой никаких последствий. Уже в июне 1943 года его фотография и обращение к финским солдатам появляются в газете «Sotilaan Aani». В августе того же года в этой газете печатается его открытое письмо, в котором Хярмя рассказывает, почему он сдался в плен. Данное письмо заслуживает упоминания лишь потому, что оно практически полностью, за исключением малосущественных деталей, повторяет его протокол допроса. Впрочем, судьба Хярмя сложилась трагично: 22 июля 1944 года он умер в СССР.

    Проявлявшуюся иногда жестокость к военнопленным и к гражданскому населению советская сторона оправдывала спецификой боевых действий: удаленностью партизанского отряда от места дислокации, при которой ему нельзя было отдать верный приказ; необходимостью далее выполнять основную задачу, поставленную перед отрядом, при которой военнопленные были обузой; предотвращением оповещения военных властей о местонахождении отряда попавшими в плен, а значит, защитой жизней партизан.

    Но история и историки свидетельствуют, что всегда находятся, если они кому-нибудь нужны, моральные и иные оправдания неприятного явления, что при констатации какого-либо исторического факта, не вписывающегося в выбранную концепцию, можно найти аргументы, которые позволяют заявить: «Это частность, всего лишь зигзаговый эпизод, а не закономерность. Это исключение из правил, и этому не нужно придавать большого значения». И так далее и тому подобное.

    Однако в последнее время в архивах Российской Федерации рассекречено большое количество дел, касающихся действий партизанских соединений во время Великой Отечественной войны. Мне удалось обнаружить документы, связанные с боевыми операциями партизан на территории Карелии и Финляндии в годы войны Продолжения, которые, как мне кажется, заслуживают более подробного рассмотрения.

    Анализ приказов и распоряжений Штаба партизанского движения (ШПД) Карельского фронта позволяет сделать вывод о том, что во время войны Продолжения партизанские отряды иногда получали указания об уничтожении военнопленных после получения от них необходимой информации. Так, например, в 1942–1944 годах многие отряды получали боевые приказы, в которых были следующие пункты:

    «В ходе выполнения разведывательных задач захватывать пленных, после тщательного допроса и выяснения всей обстановки в районе действия отряда — уничтожать».

    Или же:

    «Захваченных пленных: рядовой состав — после тщательного допроса и выяснения всех интересующих вопросов уничтожать, особо важный офицерский состав — после допроса немедленно доносить по радио в штаб, указав возможное место посадки гидросамолета для вывозки пленного в наш тыл»[112].

    Впрочем, такие распоряжения отдавались не всегда. Достаточно часто в приказах ШПД строго указывалось на необходимость захвата и, что немаловажно, доставки в тыл военнопленных финской армии. Нередко и сами партизаны нарушали отданные им ШПД распоряжения и выводили в тыл солдат финской армии, проходя с боями многие сотни километров. Так, например, партизанский отряд «Железняк», совершив почти 300-километровый рейд, доставил на советскую территорию двух пленных Тойво Мартикайнена и Мауно Кикконена. В противовес этому, в отношении советского гражданского населения, оставшегося на оккупированной территории, нередко существовали несколько другие распоряжения: «население, проживающее в деревнях, вывести в наш тыл, при сопротивлении уничтожать»[113].

    В протоколах допросов финских военнопленных советские следователи и военные дознаватели часто делали упор на аналогичные неправомерные действия, которые совершали и финские солдаты в отношении советских военнопленных, находясь в тылу советских войск. В качестве примера приведем выдержку из протокола допроса военнопленного Матсинена Вилхо[114] солдата диверсионно-разведывательного батальона Генерального штаба финской армии, о полученной установке:

    «Поход — январь 1944 года… Если захваченные пленные будут иметь лыжи — привести их с собой, в обратном случае допросить и уничтожить на месте».

    Подобные сведения содержатся и в воспоминаниях некоторых других бывших солдат финской армии. Есть также документы, собранные специальными комиссиями подразделений Карельского фронта, в которых зафиксированы случаи издевательств, пыток и расстрелов пленных военнослужащих Красной Армии. Так, например, «…пленный солдат Кайвула (правильное имя Kaivola Arvo Onni Aleksi, капрал 9./JR 56, попал в плен 27.07.41 в районе Суоярви, умер в СССР 16.06.42 г.) показал, что он видел нескольких русских пленных, из них двух офицеров. Один офицер на допросе в штабе полка отказался отвечать на вопрос. Его вывели за 200 метров и расстреляли. Второй офицер — лейтенант был ранен в ногу, на допросе вообще ничего не отвечал, его отправили в штаб дивизии за 10 клм., хотя он и был тяжело ранен».

    Таким образом, можно сделать вывод, что обе воюющие стороны в ходе конфликта не всегда соблюдали положения Женевской конвенции и иногда жестоко обращались с пленными и убивали их.

    Как во время Зимней войны, так и во время войны Продолжения основной целью протоколов допросов финских военнопленных было установление сведений, представляющих оперативный интерес. Данные вносились в сводки и регулярно отправлялись в Москву в центральный штаб партизанского движения. Однако качество оперативных сводок, передаваемых в Москву, не удовлетворяли представителей разведотдела ЦШПД. 1 июля 1943 года заместитель начальника Центрального Штаба партизанского движения полковник госбезопасности Бельченко и начальник разведотдела полковник Анисимов направили начальнику Карельского штаба партизанского движения Вершинину распоряжение, в котором, в частности, отмечалось:

    «Разведывательные сводки, представляемые Вами в ЦШПД имеют существенные недостатки, заключающиеся в том, что разведданные по одному и тому же вопросу разбросаны по всему тексту сводки и, чтобы сопоставить и анализировать данный вопрос на это тратится время совершенно непроизводительно».

    Протоколы допросов финских военнопленных в большинстве случаев представляют собой итоговое резюме сведений, которое отправлялось, прежде всего, в Штаб партизанского движения и в разведывательный отдел Карельского фронта с 1942 по 1944 год. В этих документах есть некоторые неточности при изложении отдельных фактов, например обстоятельств пленения, искажения указывавшихся имен и фамилий, географических названий. Это происходило из-за того, что из всех протоколов, имеющихся в нашем распоряжении, около 10 % было составлено в форме «вопрос — ответ», но нас сейчас интересует сам характер добывавшихся сведений.

    При пристальном рассмотрении можно выделить некоторые различия между протоколами допросов и опросными листами финских военнопленных, несмотря на то, что эти документы на первый взгляд очень похожи. Протоколы первичных допросов выдают стремление допрашивавших выявить какие-либо сведения о составе действующих воинских формирований, особенно о командном составе, о номерах почтово-полевых служб. В свою очередь, опросные листы и учетные дела были направлены на более обширное установление военных характеристик гарнизонов и вооружения военных частей, дислокации подразделений армии и военных учебных центров. При этом повышенный интерес проявлялся к транспортным коммуникациям и системе их охраны, материальному обеспечению армии (например, вещевое и денежное довольствие, нормы питания), к распорядку дня в гарнизонах и воинских подразделениях, а также к моральному состоянию армии, например часты ли случаи дезертирства.

    Особую группу составляли вопросы, касающиеся взаимоотношений между финскими и немецкими солдатами, отношения гражданского населения Финляндии к немецким войскам, отношения местного населения к советско-финляндской войне. Эту информацию собирали прежде всего для того, чтобы использовать в пропагандистских листовках и радиовыступлениях, рассчитанных на финских солдат, находящихся на фронте.

    Немаловажное значение придавалось и уточнению сведений о местонахождении лагерей для советских военнопленных на территории Финляндии и Карелии, выявлению различий между немецкими и финскими лагерями при содержании советских военнопленных, выявлению случаев издевательств над военнопленными, характера работ, на которых они используются. Постоянно пытались выявить предателей из бывших военнослужащих Красной Армии и лиц, сотрудничающих с оккупационными властями. Военные следователи интересовались также мнением пленных о действиях партизан и контрмероприятих финской (немецкой) армии против партизанских отрядов.

    Темой некоторых допросов стала возможность подготовки Финляндии к химической войне. Разведывательный отдел Карельского фронта интересовало наличие в финской армии отравляющих веществ. Это было связано с имевшимися в распоряжении Генштаба РККА сведениями о подготовке Германии к проведению химических атак на Восточном фронте в 1942–1944 годах.

    Вопрос о возможном применении боевых отравляющих веществ впервые был затронут послом СССР в Англии И. Майским[115] еще в марте 1942 года в беседе с премьер-министром Великобритании У. Черчиллем. Во время встречи представитель Советского Союза отмечал, что немецкие войска во время весеннего наступления 1942 года могут использовать ядовитые газы против частей красной Армии. В дальнейшем этот вопрос неоднократно поднимался в переписке У Черчилля с И. Сталиным в марте — апреле 1942 года. Премьер-министр Великобритании заверил СССР, что его страна создала «колоссальные запасы газовых бомб» и готова применить химическое оружие против Германии как ответную меру в случае использования последней отравляющих веществ против СССР Англия также заявила о готовности выступить с публичным предупреждением Третьему рейху по этому вопросу, что, по мнению Черчилля, могло бы удержать немцев от подобных действий. Более того, Англия была готова поставить в СССР 1000 тонн иприта и 1000 тонн хлора.

    В ответном письме от 29 марта 1942 года Председатель Президиума Верховного Совета СССР И. Сталин сообщил, что, по данным СССР, Финляндия также готова к ведению химической войны против Советского Союза и предложил Великобритании сделать аналогичное предупреждение финнам. Черчилль ответил согласием.

    Таким образом, вопрос о возможности ведения Финляндией химической войны против Советского Союза нашел отражение сразу на двух уровнях: на высшем — в переписке глав государств Великобритании и СССР и на низшем — в протоколах первичных допросов финских пленных. В ходе допросов финских военнопленных представители разведывательных органов Красной Армии пытались установить, какие части химических войск противника находятся на Карельском фронте; их состав, нумерацию и вооружение; где расположены склады с химическим имуществом, какое это имущество и в каких количествах. Разведотдел ЦШПД особо требовал установить, какое имущество и в каких количествах находится на складах в Петрозаводске и на аэродроме в семи километрах северо-западнее г. Киркенес.

    Однако сведений о реальной готовности применения финской армией боевых отравляющих веществ против Советского Союза ни в финских, ни в российских архивах мной обнаружено не было.

    В 1943 году, в соответствии с распоряжением Вершинина, отданным начальнику разведотдела Карельского ШПД Столярову, в протоколах допросов и опросных листах финских военнопленных круг вопросов расширяется, и в них появляются следующие разделы:

    • Борьба противника с партизанами.

    • Скопление и сосредоточение войск противника.

    • Подтверждение ранее установленных частей противника.

    • Установление новых частей противника.

    • Перегруппировка и смена частей противника.

    • Железнодорожные и автомобильные перевозки.

    • Аэродромы и посадочные площадки.

    • Базы, склады и предприятия.

    • Изменнические и полицейские формирования.

    • Мобилизация и увод населения в Германию. (Очевидно, что это автоматический перенос из рекомендованных вопросов для партизанских отрядов, действовавших на оккупированной немецкими войсками территории СССР. Разведотдел Карельского фронта интересовали сведения о гражданах Советского Союза, угоняемых или уезжающих в Финляндию.)

    • политико-экономическое состояние оккупированных районов.

    • Подготовка к химической войне.

    • Новые виды вооружения.

    • Строительство оборонительных сооружений.

    • Строительство дорог и мостов.

    • Состояние железнодорожной сети.

    • Система охраны коммуникаций противника.

    • Действия советской авиации.

    • Организация и численный состав частей и соединений противника.

    • Планы и намерения противника.

    В дополнение к вышеперечисленным вопросам в том же 1943 году начальник разведотдела Центрального штаба партизанского движения Кудрявцев направляет Вершинину более подробный «Перечень вопросов», которые следует устанавливать путем опроса пленных, разведывательных и диверсионных операций. Этот вопросник предназначался как для финских, так и для немецких военнопленных. Впрочем, несмотря на то, что некоторые вопросы должны были задаваться только военнослужащим вермахта, их задавали и пленным финской армии. Таким образом, логично предположить, что и в данном случае имел место автоматический перенос из вопросника для партизанских отрядов, действовавших против немцев, в вопросник для партизан, действовавших против финской армии.

    «Перечень вопросов» включал несколько разделов: вопросы об армии и перебросках войск противника; об автобронетанковых войсках; об артиллерийских частях и их вооружении; о химических войсках; о войсках связи; об имеющихся в наличии у финнов и немцев укреплений на Карельском фронте; о службе тыла и военных объектах; о транспортных коммуникациях.

    В соответствии с этим документом финским военнопленным задавались вопросы о наличии резервов, их составе и численности, о перебросках войск по железным и шоссейным дорогам, о местах расположения и названиях военно-учебных заведений, находившихся на оккупированной территории Карело-Финской ССР. Впрочем, данные по этому вопросу получали и от бывших военнопленных Красной Армии, проходивших обучение в разведшколах у финнов и немцев. Нередко эти сведения были более полные, чем полученные от финских пленных.

    Не меньший интерес у разведотдела ЦШПД вызывали подробные сведения об автобронетанковых войсках противника на Карельском фронте. В соответствии с этим предполагалось, что финским военнопленным будут задаваться следующие вопросы:

    • Наличие бронепоездов, действующих на фронте и на оккупированной территории Карело-Финской ССР, их вооружение и тактическое применение.

    • Передвижение автобронетанковых войск (АБТВ) противника.

    • Потери АБТВ противника на Карельском фронте, понесенные им от партизанского движения.

    • Организация ремонта танков, бронемашин и автотранспорта в армейских и фронтовых мастерских.

    • Где, когда и какие заводы-мастерские производят ремонт автобронетанкового вооружения, какая производственная мощность, метод организации ремонта.

    Однако практически во всех имеющихся в моем распоряжении протоколах допросов финских военнопленных данные о танковых частях финнов отсутствуют. Это связано в первую очередь с тем, что ни один военнослужащий финской армии, имевший хотя бы косвенное отношение к автобронетанковым частям, не был захвачен партизанами, и все же некоторым пленным задавались вопросы о ремонтных заводах и мастерских. Недостаток сведений о бронетанковых соединениях финнов восполняли, как и в случае с учебными заведениями, от бежавших из финских и немецких лагерей бывших советских военнопленных. Значительно больше информации разведотдел Штаба партизанского движения Карелии получал при опросах об артиллерийских и зенитных частях финской армии и их вооружении, охране складов, транспортных коммуникациях и их охранении и т. п.

    В протоколах допросов многих финских военнопленных имеются заявления о хорошем отношении в Финляндии к попавшим в плен красноармейцам, о том, что в финских лагерях условия содержания и обращение с советскими военнопленными лучше, чем в немецких (что подтверждали и некоторые бежавшие из плена красноармейцы). Финские военнопленные рассказывали о приказах по армии, запрещавших негуманное обращение с пленными и предписывавших доставлять всех их, вне зависимости от физического состояния, в тыл финской армии.

    Вместе с тем анализ содержания протоколов дает много примеров сознательного искажения выдававшихся и обрабатывавшихся затем сведений. Так, из протоколов допросов финских военнопленных, из раздела «Обстоятельства пленения» следовало, что в большинстве случаев финны сдавались в плен при первых же выстрелах советского солдата, опасаясь за свою жизнь. В данном случае явно прослеживается стремление допрашивавших продемонстрировать слабость духа финской армии. Это было нужно советским властям для того, чтобы, «опираясь на факты», противопоставить «нежелание рядовых финских военнослужащих воевать за непонятные им цели» самоотверженной стойкости советских воинов и партизан, сознательно сражавшихся до последнего патрона и предпочитавших смерть позору плена.

    Финские военнопленные, судя по имеющимся в распоряжении исследователей протоколам допросов, были не совсем искренни. Запуганные своей пропагандой «о зверствах, мстительности большевиков», они, рассчитывая на более снисходительное отношение к себе, подчеркивали, что не успели нанести ущерб Красной Армии.

    Разумеется, нельзя полностью доверять свидетельствам людей, находившихся, пусть даже только психологически, в пограничной ситуации между жизнью и смертью, заявлениям, делавшимся под давлением вопрошавших. Многие финские военнопленные, равно как и советские пленные, часто были неискренни и явно подстраивались под вкусы проводивших допросы, стараясь тем самым облегчить свое положение в плену. В свою очередь, после возвращения в Финляндию бывшие пленные показывали на допросах, что их положение в лагерях для военнопленных НКВД СССР было ужасным. То есть давали те сведения, которые от них хотели услышать, и тем самым старались облегчить свою участь.

    Как следует из всего вышесказанного, показания военнопленных как вид исторических источников нужно использовать очень осторожно. Однако нельзя отбрасывать полученные даже при таких условиях свидетельства, которые, конечно, нужно перепроверять с помощью других свидетельств, сцеплять с другими, прямыми или косвенными фактами, но игнорировать их нельзя. Только при учете всей совокупности свидетельств и фактов возможно приблизиться к верному описанию хода исторических событий.

    Итак, протоколы допросов содержат очень важные сведения по интересующей меня проблеме. Однако многие из этих документов до сих пор находятся под грифом «совершенно секретно» и вследствие этого недоступны исследователям. В первую очередь это касается материалов, хранящихся в архивах Федеральной службы безопасности и Министерства внутренних дел республик и областей Российской Федерации, а также некоторых документов из Российского государственного военного архива (г. Москва) и Центрального архива Министерства обороны РФ (г. Подольск). Надо отметить, что и количество протоколов допросов не соответствует количеству военнослужащих финской армии, взятых в плен партизанами и регулярными частями Красной Армии. Однако даже за непродолжительное время работы с ограниченным кругом этих материалов удалось установить судьбу многих финских солдат, считавшихся до этого пропавшими без вести. Впрочем, я убежден, что настоящая работа с протоколами допросов финских военнопленных периода Зимней войны и войны Продолжения еще впереди.

    Санитарно-бытовое и продовольственное обеспечение финских военнопленных

    Особое значение в жизни военнопленного в лагере имеет санитарно-бытовое и продовольственное обеспечение. От этого зависела жизнь людей в прямом смысле этого слова. Сведения о содержании финских военнопленных в лагерях в Советском Союзе в 1939–1944 годах я черпал из всего многообразия архивных и других источников. Это, в первую очередь, официальная информация советских военных и гражданских властей, ответственных за транспортировку и содержание пленных. Кроме того, в интервью финских пленных В газетах для военнопленных в 1939–1944 годах и протоколах допросов и опросных листах финских пленных в фильтрационных лагерях в Финляндии содержится много информации по этому вопросу. И наконец, мемуары самих бывших финских военнопленных помогают восполнить некоторые пробелы в данной теме.

    Изучение этого массива документов позволило мне воспроизвести довольно подробную картину санитарно-бытовых условий жизни пленных в лагерях на территории СССР.

    Зимняя война

    Финские военнопленные Зимней войны в Советском Союзе содержались, как было отмечено выше, в приемных пунктах и лагерях, практически не готовых к их размещению.

    Причем, несмотря на то, что в СССР были приняты нормативные документы по содержанию военнопленных, созданы специальное Управление в Москве и его региональные органы, которые были призваны обеспечивать на практике нормативный статус военнопленных, их жизнь в лагерях и пунктах размещения была фактически пущена на самотек и нередко, по воспоминаниям финских пленных, не соответствовала декларированным нормам.

    Условия и режим содержания пленных на территории приемного пункта были более жесткими, чем в лагерях для военнопленных, и в связи с тем, что период пребывания там был непродолжительным, имели некоторые отличия. Так, например, свидания, переписка, посылки и передачи находящимся на пункте военнопленным были запрещены.

    Пленные офицеры, государственные чиновники, полицейские, жандармы и члены так называемых «контрреволюционных партий» размещались отдельно от рядового и унтер-офицерского (сержантского) составов. Кроме того, военнопленные женщины размещались отдельно от мужчин.

    Распорядок дня на приемных пунктах для финских, впрочем как и для остальных иностранных, военнопленных был следующим:

    Подъем — 7 ч.

    Утренний туалет и уборка помещений — 7 ч. — 7 ч. 30 мин.

    Утренняя поверка — 7 ч 30 мин. — 8 ч.

    Завтрак — 8 ч. 30 мин. — 9 ч. 30 мин.

    Работа на территории пункта — 9 ч. 30 мин. — 16 ч. 30 мин.

    Обед — 16 ч. 30 мин. — 18 ч.

    Культурно-массовая работа — 18 ч. — 21 ч.

    Ужин — 21 ч. — 22 ч.

    Вечерняя поверка — 22 ч. — 22 ч. 30 мин.

    Отбой — 23 ч.

    Режим дня устанавливался начальником пункта в зависимости от местных условий, но в целом соответствовал режиму дня в лагерях для военнопленных. Пленным разрешалось играть в шашки, шахматы и в другие неазартные игры, читать газеты и книги. Они имели право свободного передвижения внутри охраняемой зоны от подъема до отбоя. После отбоя любое передвижение военнопленных по территории пункта без разрешения администрации категорически воспрещалось.

    Для курения отводил ось специальное место во дворе, в холодное время — в специально отведенном для этого помещении, снабженном бочкой с водой. Для поддержания порядка в помещениях и наблюдения за пленными внутри зоны размещения были установлены вахтерские посты. Администрации, сотрудникам и охранникам пункта предписывалось вежливое обращение с пленными, но они должны были пресекать всякую попытку военнопленного установить связь с гражданским населением.

    Продовольственное снабжение финских военнопленных на приемных пунктах и в лагерях УПВИ осуществлялось в соответствии с нормами, утвержденными Экономическим советом при СНК СССР 20 сентября 1939 года.

    Нормы продовольственного снабжения советских заключенных и иностранных военнопленных в СССР

    Наименование продуктов Заключенные ГУЛАГа (Количество в граммах в сутки) Военнопленные (Количество в граммах в сутки)
    Хлеб из ржаной муки 700 800
    Мука пшеничная 10 20
    Крупа разная 125 100
    Макароны Нет сведений 10
    Картофель и овощи 500 500
    Мясо 50 50
    Рыба и сельдь 100 75
    Масло растительное 15 30
    Сахар 25 20
    Чай 0,6 г в день 45 г в месяц
    Соль 20 30
    Лавровый лист 0,5 6
    Томат-пюре 10 10
    Уксус 90
    Перец 0,5 4
    Мыло хозяйственное Нет сведений 200
    Махорка (пачек в месяц) Нет сведений 5
    Спички (коробок в месяц) Нет сведений 5

    Простой сравнительный анализ представленных в таблице норм продовольственного обеспечения военнопленных и советских заключенных в лагерях УПВИ НКВД СССР и ГУЛАГа НКВД СССР свидетельствует о том, что снабжение пленных во время Зимней войны в некоторых случаях было лучше, чем граждан СССР, находящихся в заключении. Очевидно, что такие нормы питания, не сопряженные с тяжелой работой, как это было у узников ГУЛАГа, позволяли поддерживать здоровье и жизнедеятельность финских пленных на приемлемом уровне. То есть фактически руководство советского государства с большей жестокостью относилось к своим гражданам, чем к военнопленным противника, с которым Советский Союз находился в состоянии войны. Им уделялось больше внимания и заботы, чем соотечественникам.

    Конечно, по прошествии более чем шестидесяти лет достаточно сложно судить, насколько точно соблюдались установленные нормы выдачи продовольствия финским военнопленным. К сожалению, мы не располагаем полным комплексом соответствующих документов. Однако вполне очевидно, что продовольственное обеспечение пленных военнослужащих финской армии, содержащихся во время Зимней войны на приемных пунктах, в госпиталях и в лагерях УПВ НКВД СССР, было на порядок лучше, чем во время войны Продолжения. В период советско-финляндской кампании 1939–1940 годов не зафиксировано ни одного случая смерти финских военнопленных от голода или болезней, вызванных нехваткой продуктов питания.

    Мнения возвратившихся из советского плена после Зимней войны военнослужащих финской армии по вопросу о продовольственном обеспечении в лагерях разделились. Однако все они сходились в главном: питание было непривычно для финских военнопленных и не отличалось разнообразием.

    В Национальном архиве Финляндии (Каnsаllisаrkistо) мной был обнаружен отчет, составленный на основании допросов финских военнопленных об их пребывании в лагерях на территории Советского Союза во время Зимней войны. В нем имеется информация о продовольственном снабжении финских пленных в Сестрорецком, Петрозаводском и Грязовецком лагерях для военнопленных.

    Проводившие допросы финские военные дознаватели обратили внимание на некоторые несоответствия в высказываниях бывших пленных. Так, одни финские военнопленные говорили, что в Сестрорецком лагере их кормили два раза в день, другие опровергали их и утверждали, что питание было трехразовым. В результате всесторонней проверки этих данных следователи установили, что пищу в этом лагере давали три раза в день.

    Основываясь на имеющихся в нашем распоряжении материалах, хранящихся в Российском государственном военном архиве г. Москвы, и сравнивая их с финскими данными, полученными при допросах, я пришел к выводу, что расхождение в показаниях вызвано следующими обстоятельствами. Во-первых, удивительно, что некоторые финские военнопленные не считали за еду на Сестрорецком приемном пункте утренний чай и пайку хлеба. Ведь, судя по некоторым данным, продовольственное снабжение финской армии, по крайней мере на заключительном этапе войны, было плохое. В качестве при мера приведу выдержку из протокола допроса финского военнопленного, захваченного в марте 1940 года, который указал, что в его части: «в 7 часов выдают чай, сахар и галеты; в 10 часов — овсяную кашу без масла; в 5 часов — овсяная каша, картошка и немного молока». То есть, даже делая скидку на место получения подобных данных, можно отметить, что как до пленения, так и после него финский солдат получал на завтрак тот же хлеб с чаем.

    Во-вторых, в Сестрорецке располагался приемный пункт, а не стационарный лагерь. В соответствии с «Временной инструкцией о работе пунктов по приему военнопленных» выдача горячей пищи на них производилась два раза в день, кипяток же выдавался по потребности. В-третьих, даже в лагерях для военнопленных во время Зимней войны трехразовое горячее питание не выдавали.

    На основании имеющихся в нашем распоряжении документов возможно восстановить распорядок приема пищи и рацион питания в лагерях и приемных пунктах для финских военнопленных. Так, в Сестрорецке он был установлен следующий:

    Завтрак: 8.00 — хлеб 0,5 кг, чай, сахар.

    Обед: 12.00 — суп (из рыбы или макарон), каша (овсяная или из кукурузы).

    Ужин: 19.00 — та же пища, что и на обед.

    В Грязовецком лагере кроме утреннего чая с сахаром и порции хлеба также было двухразовое горячее питание — на обед суп и каша, на ужин — суп. По свидетельству финских военнопленных, им давали «воду, горох и пшенную кашу, и так изо дня в день»[116].

    Питание в свердловском эвакогоспитале № 1170, по заявлениям бывших там пленных, было плохое: дневная порция состояла из гнилой капусты, гречневой каши, в которую добавляли немного растительного масла, похожего на вазелин маргарина и маленького кусочка сахара.

    Значительно лучше, по свидетельству самих финских военнопленных, ситуация с питанием обстояла на Петрозаводском приемном пункте. Там вместе с утренним чаем пленные получали два куска белого хлеба. На завтрак — пшенную или гречневую кашу, хлеб с маслом, чай, кофе или какао. На обед обычно давали щи, рассольник или гороховый суп. Супы варили из капусты, консервированного мяса, крупы, макарон, рыбы, лука, огурцов. На второе давали кашу и мясные тефтели, иногда компот из сухофруктов. На ужин — кашу, чай, иногда с белым, иногда с черным хлебом. Однако тут же военнопленные немного корректировали свои показания и добавляли, что продукты были плохими, мясо и капуста гнилыми и т. п., то есть, по всей вероятности, давали те сведения, которые от них хотели услышать.

    Из приведенного выше текста становится видно, что некоторые продукты питания, которые давали финским пленным, не входили в список, утвержденный Экономсоветом при СНК СССР в 1939 году, а питание было даже не трех-, а четырехразовым. В связи с этим кажутся довольно странными утверждения практически всех пленных, заявлявших, что питание в лагерях для военнопленных было очень плохое.

    Анализируя имеющиеся в нашем распоряжении документы, как я уже не раз отмечал, всегда стоит учитывать, при каких обстоятельствах была получена интересующая нас информация. Сравнивая протоколы допросов финских военнопленных в Финляндии и в Советском Союзе, исследователи находят много противоречий в высказываниях об условиях содержания в лагерях. Это, естественно, касается и вопросов, связанных с питанием в лагерях и приемных пунктах для финских военнопленных.

    После окончания боевых действий питание финских военнопленных несколько улучшилось, но не перестало быть однообразным. В целом, на основании имеющихся в распоряжении историков финских и советских документов, я считаю возможным сделать следующие выводы: санитарно-бытовые условия в лагерях во время Зимней войны не всегда соответствовали нормам, разработанным для военнопленных. Продовольственное же снабжение позволяло поддерживать нормальное существование военнослужащих финской армии в условиях плена.

    Теперь обратимся к продовольственному обеспечению советских военнопленных в Финляндии во время Зимней войны.

    В соответствии с Женевской конвенцией 1929 года (ст. 11–12) ответственность за продовольственное снабжение военнопленных возлагалась на захватившую их сторону. И в Советском Союзе, и в Финляндии норма питания в большинстве случаев не зависела от работы пленного, как это было во время войны 1941–1944 годов. Впрочем, удивительного в этом нет, ведь труд военнопленных широкого распространения во время зимней кампании не получил. Как утверждает финская сторона, военнопленные получали 2/3 пайка финского солдата (в тюрьмах — 2/3 пайка финского заключенного). В большинстве случаев паек получали продуктами. В лагерях готовили повара из числа военнопленных. Так же, как и в СССР, продовольственное снабжение в стационарных лагерях для пленных было лучше, чем на сборных пунктах или в приемно-пересыльных лагерях. Данное обстоятельство связано с тем, что на последних пленные находились недолго, следовательно, финская сторона старалась сократить расходы по их пребыванию там. поэтому продукты преимущественно выдавались сухим пайком. В лагерях же ситуация была другая. Питание было лучше и, что немаловажно, — трехразовое. Впрочем, и военнопленные проводили здесь гораздо больше времени, ожидая окончания войны.

    В лагерный рацион, по утверждениям финской стороны, входили картошка, хлеб (чаще — галеты), крупа, иногда (в зависимости от лагеря) — фруктовые консервы, мясо (в основном конина), масло, жир, мука, сахар, табак. Очевидно, что такой рацион при отсутствии тяжелой физической работы, как это было во время войны Продолжения, позволял поддерживать здоровье и жизнедеятельность советских пленных на достаточно приемлемом уровне.

    Однако же у вернувшихся в СССР бойцов и командиров РККА было другое видение этой проблемы. На допросах они рассказывали военным дознавателям, что их морили голодом. Так, в донесении политрука Филимонова, составленном в апреле 1940 года по результатам опросов вернувшихся из плена красноармейцев, отмечалось:

    «Политрук тов. Азима, Марк Алексеевич 305сп рассказал: кормили нас отвратительно скверно: утром давали суп, сваренный из отрубной муки, вне всяких жиров и соли. Хлеба давали утром 150 г., на обед давали хлеба 100 г., маргарину давали — кто работал 20 грамм, кто не работал тому 15 грамм. Ужин сельдей 3 штуки маленьких, суп с нечищенной картофелью и кониным мясом. Чаю и кипятку никогда не было». Правда, политрук Азима содержался в тюрьме, а там кормили значительно хуже, и обращение с военнопленным комсоставом было жестче. Он даже рассказывал, что его «били жандармы, когда он находился в тюрьме. Много раз водили на допросы, все время угрожали расстрелом».

    Другие красноармейцы давали приблизительно такие же показания. На завтрак давали кипяток без сахара и две маленькие галеты, изредка 10 граммов маргарина. На обед — суп (мука, разведенная в воде) и на второе иногда давали гнилые сельди, галеты вместо хлеба. Ужин состоял из супа из брюквы и тухлой конины, в которой попадались осколки снарядов и пули.

    «Питание было из гнилой конины, баланды и лепешки с засохшими волосами. Кормили так, чтобы только не помереть с голоду. Кормили гнилыми сельдями, а воды не давали, мерзлой картошкой, болтухой».

    Впрочем, почти все бывшие военнопленные отмечали, что в лагерях у них было трехразовое питание: «Кормили 3 раза в день. Утром — 200 г черного, черствого хлеба, 500 г похлебки (вода с мукой). Обед — 100 г черного хлеба, небольшая кружка разбавленного водой молока, по субботам выдавали 500 г жидкой перловой каши».

    И хотя эта информация встречается практически во всех показаниях вернувшихся из плена красноармейцев, относиться к ней стоит довольно осторожно, учитывая, при каких обстоятельствах она получена.

    Война Продолжение

    С началом Великой Отечественной войны и ее составляющей части — советско-финляндской войны 1941–1944 годов, ситуация с санитарно-бытовым обслуживанием и продовольственным снабжением военнопленных коренным образом изменилась.

    Несмотря на то что Советский Союз уже имел опыт содержания военнопленных на своей территории, но, как и во время Зимней войны, органы УПВИ НКВД СССР оказались практически не готовы к приему даже незначительного количества пленных. Уже в августе 1941 года Л. Берия подписал приказ № 0371 «О состоянии лагерей военнопленных», в котором отмечалось неудовлетворительное состояние дел в Темниковском лагере. В результате проверки были обнаружены грубые нарушения в охране, размещении и дисциплине. В соответствии с этим приказом Темниковский и Вологодский лагеря были расформированы, а контингент пленных был разделен на две категории: офицерский и унтер-офицерский состав направлялись в Елабужский лагерь НКВД (Татарская АССР), а рядовой состав размещали в Карагандинском трудовом лагере. Всех поступавших пленных второй категории предписывалось направлять именно туда.

    Аналогичные проверки были проведены и в других лагерях. Но, несмотря на приказ Л. Берии, спустя полгода после начала войны состояние дисциплины в некоторых местах постоянного и временного размещения военнопленных продолжало оставаться неблагополучным. Так, например, после посещения лагеря для финских пленных в местечке Сухое[117] (Карело-Финская ССР), 12 января 1942 года, заведующий сектором кадров НКВД оборонной организации ЦК КП (б) КФССР Сафонов докладывал секретарю ЦК КП (б) КФССР Варламову следующее:

    «Сов. секретно.

    Секретарю ЦК КП (б) КФССР

    Тов. Варламову

    Выезжая в лагерь военнопленных (финские), который находится в местечке «Сухое» при проверке оказалось:

    1. Военнопленные размещены в центре села в двух домах. Охраны по существу никакой нет. В ночное время в домах выделяется дежурный из самих военнопленных, который и несет охрану.

    Выделенный курсант из спецшколы ЦК КП (б) тов. Волков для охраны и дополнительно посланный тов. Вийри после моей поездки по существу никакой роли в охране не играют. Сами они в ночное время спят вместе с военнопленными.

    15-го декабря 1941 г. в 1 час дня, когда я приехал, на месте т. Волкова не было, уходил в село. Оружие — винтовка, патроны, гранаты — оставлено на временное хранение военнопленным.

    2. Вновь назначенный политруком лагеря тов. Петров (секретарь Ругозерского райкома КП (б) взамен снятого тов. Певгонен, уже приступил к работе).

    3. Военнопленные занимаются:

    а) изготовлением финских ножей, починкой обуви, рыбной ловлей;

    б) все сейчас изучают русский язык преподавателем выделен курсант спецшколы тов. Артуков. Кроме того, закончили изучение Конституции СССР и сейчас начали изучать историю ВКП (б), закончили 1-ю главу. Одновременно надо сказать, что проверка показала, что военнопленные не знают государственного устройства СССР, а также и биографии наших вождей т.т. Ленина, Сталина.

    4. Питание военнопленных про изводится наравне с нашими курсантами спецшколы — норма одна и та же.

    Весь командный состав, прикомандированный из спецшколы питается из одного котла с военнопленными.

    5. Распорядок дня в лагере следующий:

    а) подъем 6 часов утра,

    б) туалет с 6 часов до 6-30,

    в) утренний чай с 6-30 до 7-30,

    г) прогулка с 7-30 до 8-30,

    д) завтрак с 8-30 до 9-30,

    е) подготовка к занятиям с 9-30 до 10–00,

    ж) занятия с 10–00 до 14–00,

    з) самостоятельная работа в классе с 14–00 до 17–00,

    и) обед с 17–00 до 18–00,

    к) отдых с 18–00 до 19–00,

    л) вечерний чай с 19–00 до 20–00,

    м) самостоятельность с 20–00 до 23–00,

    н) отбой в 23 часа.

    Примечание: При таком распорядке дня и питания по заявлению политрука тов. Петрова, военнопленные чувствуют себя хорошо и крепко прибавляют в весе.

    6. в данное время пришлось выделить из спецшколы лошадь с возчиком (курсантом) для подвозки дров и продуктов.

    7. В связи с открытием мастерской приходится руководству спецшколы много времени тратить на достачу кожи, металла для ножей, материала для пошивки пьекс и ремонта сапог, спецодежды и прочих материалов, как-то: бумагу, тетради, учебники по русскому языку, учебники по истории ВКП (б), и другой литературы.

    8. До последнего времени никакой дисциплины по существу не было, военнопленных можно одних было видеть в клубе и других местах без охраны.

    9. Общее назначение этого лагеря неясно. Отсюда нельзя составить про грамму и план работы.

    Должно быть ясно, кого мы готовим и для какой работы. А сейчас никто ничего не знает и никто за лагерь не отвечает, и лагерь превратился в своеобразный дом отдыха.

    Выводы:

    Несмотря на соответствующий отбор в этот лагерь, все же надо установить специальную охрану в количестве отделения бойцов, только за счет спецшколы нельзя, иначе будут срывы учебы этих курсантов. И сейчас нашу охрану нужно отделить от военнопленных.

    1. В связи с тем, что произведенная проверка показала незнание военнопленными государственного устройства СССР и биографии наших вождей, поэтому считаю, что историю ВКП (б) сейчас изучать рано, а надо составить специальную тематику включая в нее в первую очередь изучение государственного устройства СССР, биографии наших вождей Ленина и Сталина, устройство нашей партии и вопросы текущей политики и после этого начать преподавание истории ВКП (б).

    2. По производительности работ надо составить спецплан и нормы выработки продукции, тем самым научить их плановой работе. Перед этим прочитать лекции как строится наше народное хозяйство и какую роль играет план. На производстве развивать социалистическое соревнование.

    3. Всех наших курсантов спецшколы, прикомандированных к лагерю, выделить в питании, чтобы они питались отдельно от военнопленных.

    4. Распорядок дня в лагере надо изменить, а то получается, что военнопленные до 10 час/ов/ утра занимаются прогулкой и кушаньем и после приступают к занятиям и те длятся всего 7 час/ов/ в день, включая самостоятельную работу в классе — 3 часа.

    5. Установить точно, кто должен нести ответственность за лагерь в области охраны, воспитания и другой работы.

    Завсектором кадров НКВД

    оборонной организации ЦК КП (б)

    Карело-Финской ССР /Сафонов/

    12/1-42 г.»[118]

    Подобное либеральное отношение к даже «проверенным» финским военнопленным и отсутствие порядка в лагере не устраивало УПВИ, так как на документе имеется резолюция: «Куприянов. прошу Ваших указаний со своей стороны считаю, что надо передать их органам НКВД поручив последним вести все обслуживание»[119].

    Потеря значительной части территории СССР в 1941 году, и в первую очередь регионов, снабжавших страну продуктами питания, привела к снижению норм продовольствия как среди гражданского населения СССР, так и среди военнопленных. Уже 6 августа 1941 года были введены новые нормы продовольственного снабжения военнопленных и интернированных[120]. По сравнению с нормами, действовавшими для финских военнопленных во время Зимней войны, помимо сокращения количества хлеба, выдаваемого пленным, с 800 до 400 г в сутки, сокращалась выдача растительного масла с 30 до 20 г, мясо из рациона исчезает совсем, правда, при этом увеличивается выдача рыбы с 75 до 100 г в сутки. Однако были введены дифференцированные нормы продовольственного снабжения военнопленных в зависимости от их физического состояния:

    1) нормы питания для пленных, находящихся в лечебных заведениях лагерей и приемных пунктов НКВД;

    2) нормы довольствия находящихся в оздоровительных командах в лагерях НКВД;

    3) нормы довольствия этапируемых военнопленных и интернированных. Это позволяло сохранить жизнь ослабленных военнопленных.

    На начальном этапе войны Продолжения, когда военнопленных было еще чрезвычайно мало, нормы их снабжения не очень сильно отличались от продовольственного снабжения военнослужащих тыловых частей РККА. Хотя уже наметились тенденции в сокращении продовольственных пайков.

    Нормы суточного довольствия красноармейцев и начальствующего состава в военное время и военнопленных в лагерях и приемных пунктах

    Наименование продуктов Боевые части Красной Армии Тыловые части Красной Армии Приемные пункты НКВД Лагеря НКВД
    Хлеб из ржаной муки 850 г 750 г 400 г 800 г
    Мука пшеничная (85 %) 20 г 10 г 20 г 10 г
    Крупа разная 140 г 120 г 100 г 100 г
    Макароны 30 г 20 г 10 г
    Соевая мука 15 г
    Мясо 150 г 120 г 50 г
    Рыба 100 г 80 г 100 г 75 г
    Комбижир и сало 30 г 25 г
    Масло растительное 20 г 20 г 20 г 30 г
    Сахар 35 г 25 г 20 г 20 г
    Чай 1 г 1 г 0,7 г 1,5 г
    Соль 30 г 30 г 30 г 30 г
    Картофель/или овощи 820 г 820 г 500 г 500 г
    Лавровый лист 0,2 г 0,2 г 0,2 г
    Томат-паста 6 г 6 г 10 г 10 г
    Уксус 2 г 2 г 0,7 г 0,3 г
    Горчичный порошок 0,3 г 0,3 г
    Перец 0,1 г 3 г
    Мыло туалетное 3,3 г 6,7 г
    Махорка (пачек в месяц) 5
    Спички 5

    Сравнительный анализ цифр, приведенных в таблице, позволяет утверждать, что эти нормы питания хотя и отличались от норм питания 1939 года, но все же еще позволяли поддерживать физическое состояние пленных на более или менее сносном уровне. Общая калорийность пайка иностранного военнопленного составляла 2617 килокалорий в день.

    Однако на приемных пунктах было более низкое продовольственное обеспечение военнопленных. Это объяснялось тем, что они не привлекались в это время к выполнению каких-либо работ, то есть в меньшей степени расходовали свои «энергоресурсы». К тому же в приемных пунктах пленные находились непродолжительное время.

    Неудачи Красной Армии весной — летом 1942 года на южном направлении советско-германского фронта и усилившиеся продовольственные проблемы в стране привели к значительному сокращению снабжения пленных продуктами питания. 25 августа 1942 года НКВД принял решение № 353 об отмене дифференцированных норм питания для военнопленных. Отныне все категории пленных, вне зависимости от их здоровья, снабжались по единой системе. Если в 1939 году пленные получали 800 г хлеба и в их рационе было мясо, то теперь военнопленным выдавали 400 г хлеба в сутки, а мяса не было совсем. Такое же положение сложилось и с выдачей табака — он был заменен на махорку и выдавался лишь работающим пленным. Незначительные послабления были сделаны лишь для больных и работающих, последним выдавали на 100 г хлеба больше.

    Были введены нормы замены отсутствующих продуктов на другие. Так, 100 г хлеба могли быть заменены 60 г сухарей или галет, картофель — различными крупами и т. п. Такой рацион в совокупности с работой сильно повлиял на физическое состояние военнопленных. Участились случаи смерти пленных от дистрофии и авитаминоза. 6 ноября 1942 года заведующий отделом физиологии Центрального института питания Наркомздрава СССР профессор Молчанова дала заключение о рационе питания военнопленных и его влиянии на физическое состояние работавших: «Такая калорийность (1945 кал.) может покрыть траты человека, находящегося в полном покое… В настоящее время уже имеется достаточное количество клинических наблюдений, показывающих, что при длительном питании рационом с низким калоражем возникает заболевание, получившее название алиментарной дистрофии… Предлагаемый набор продуктов беден не только углеводами и жирами, но и витамином А, что может привести к поражению слизистых дыхательных путей и к развитию куриной слепоты… При тяжелой физической работе расстройство наступает значительно быстрее, и часто бывает невозможно уловить те границы, при переходе через которые процесс становится необратимым. Как минимум, калорийность при тяжелой физической работе все же следует считать 3000 калорий, при легкой — 2400 и при так называемом комнатном покое — 2000 калорий»[121].

    Для примера рассмотрим ситуации, сложившиеся со здоровьем военнопленных в 1942 году в Унжлаге и Монетно-Лосиновском лагере НКВД СССР. В обоих этих лагерях наряду с другими военнопленными содержались и финны.

    О плачевном состоянии военнопленных свидетельствуют данные, о которых сообщали заместитель начальника управления Унжлага — лагеря военнопленных, располагавшегося в 1942 году на территории Горьковской (ныне Нижегородской) области, лейтенант госбезопасности Кабанов и заместитель начальника санитарного отдела Широков в «Докладной записке начальнику Управления Унжлага НКВД СССР капитану госбезопасности тов. Автономову». В частности, они писали, что из 1294 военнопленных, находившихся в лагере, 42,3 % были тяжело больны. С 30 апреля по 10 мая 1942 года количество стационарных больных возросло в полтора раза. Несмотря на это, на больных стационара экономили. В апреле, отмечается в документе, по норме причиталось выдать питания на 55 116 руб. 48 коп., но фактически выдано было 51 705 руб. 14 коп. 123 больным причиталось выдать по 70 г мяса — 86,1 кг. 423 пеллагрикам по 173 г — 731,8 кг. «Требовалось 817,9 кг. Выдано 345,0 кг. Недод. 463,9 кг».

    Кабанов и Широков сообщали также, что в 24-м лагерном пункте на 14 апреля 1942 года имелись 152 человека больных, в том числе с авитаминозом — 95, цингой — 2, 51 — хирургических. Но при такой неблагополучной ситуации, писали Кабанов и Широков, «в лагерном пункте имеется непозволительная экономия на питании: с 1 апреля по 15 мая полагалось выдать продуктов на 44 376 руб. Фактически выдано на 36 930 руб. Лагерный пункт имеет весьма ограниченный ассортимент продуктов»[122]. То есть в стационаре расходы на питание больных были снижены на 6,1 %, а в целом по лагерю — на 16,7 %. Неудивительно, что в Унжлаге была большая смертность военнопленных, на чем я более подробно остановлюсь в следующих разделах данной работы.

    Не менее драматично складывал ась ситуация в Монетно-Лосиновском лагере № 84. Он был образован в соответствии с приказом УПВИ НКВД 8 мая 1942 года. Первые партии пленных стали поступать сюда из Оранского, Темниковского, Актюбинского и Унженского лагерей уже в конце мая 1942 года. Месторасположение лагеря в санитарно-бытовом плане было выбрано неудачно — он дислоцировался на двух островах (Лосиновском и Еловом) среди торфяных болот. Военнопленные размещались в деревянных, плохо отапливаемых бараках, в которых были установлены сплошные двухъярусные нары на 200–250 человек. Матрасов и одеял в лагере не хватало, и большинство пленных спали на голых досках. Практически полное отсутствие дезокамер, дезинфицирующих средств и бань резко осложняло санитарно-гигиеническое положение в лагере. Кроме того, отсутствие свежих овощей, зелени, картофеля, свежего мяса и витаминов привело к массовой заболеваемости контингента лагеря цингой и пеллагрой. Ситуация осложнялась нехваткой медикаментов в лазарете. Совокупность данных факторов привела к резкому увеличению смертности военнопленных. За семь месяцев существования этого лагеря в нем умерли 2278 человек, из них 1902 от дистрофии. По данным российской Ассоциации «Военные мемориалы», организации, занимающейся в числе прочего и установлением данных об умерших на территории СССР иностранных военнопленных, с июля по ноябрь 1942 года в Монетно-Лосиновском лагере умерли 53 финских военнопленных.

    Обеспокоенный таким положением дел, заместитель наркома внутренних дел Серов направил в лагерь специальную комиссию для расследования причин высокой заболеваемости и смертности военнопленных. В результате проведенной проверки было установлено, что сложившаяся ситуация вызвана плохой организацией и заниженными нормами продовольственного обеспечения, а также неполноценным и недостаточным отдыхом военнопленных. Кроме того, в отчете отмечалось плохое хозяйственно-бытовое обслуживание контингента лагеря. Были намечены мероприятия по исправлению сложившейся обстановки в Монетно-Лосиновском лагере. Руководству лагеря предписывалось в кратчайшие сроки наладить полноценное и своевременное питание военнопленных, в том числе и по нормам, предусмотренным для больных пеллагрой; провести подготовку лагеря к зиме, утеплив и отремонтировав здания; обеспечить полноценный отдых пленных, снабдив всех матрасами или матами; проводить профилактические мероприятия, обеспечив всех военнопленных кипяченой водой и противоцинготным хвойным настоем; навести порядок в медицинском секторе, приведя в порядок все лечебные и оздоровительные учреждения, снабдив их посудой, медикаментами и инвентарем; и, наконец, обеспечить госпитализацию всех нуждающихся в стационарном лечении.

    Таким образом, несмотря на то, что с начала войны Продолжения прошел уже почти год, санитарно-бытовые условия и продовольственное обеспечение военнопленных в местах их размещения не отвечали требованиям нормальной жизни. Более того, некоторые пленные были переведены из плохих условий Унжлага в еще более худшие Монетно-Лосиновского лагеря.

    Ухудшение физического состояния пленных и как результат этого — снижение трудоспособности в какой-то степени вынудило государство уделять больше внимания продовольственному снабжению военнопленных. В связи с этим вновь были введены дифференцированные нормы питания пленных, зависящие от климатических условий, характера выполняемых работ и норм выработки. 16 марта 1943 года НКВД установил шесть норм питания для различных категорий военнопленных — для рядового и младшего командного состава; для офицерского состава; для содержащихся на гауптвахте; больничный паек; дополнительный противоцинготный паек; противопеллагрозный паек. Также увеличивались нормы выдачи хлеба. Теперь они зависели от выполнения норм выработки и колебались от 400 г (для невыполнявших) до 900 г (для перевыполнявших нормы на 150 % и выше). Самый маленький паек был у содержавшихся на гауптвахте военнопленных — 300 г.

    Вместе с тем УПВИ НКВД стало связывать улучшение продовольственного снабжения с решением пропагандистских задач и идеологической обработкой военнопленных. В частности, офицеры и курсанты, которые записывались в антифашистские школы и обучались в них в просоветском духе, получали 700 г хлеба. Кроме того, добровольно сдавшимся в плен солдатам и офицерам выдавали на 100 г хлеба больше. Правда, последнее касалось только сборных пунктов, фронтовых лагерей и лагерей-распределителей. В производственных же лагерях паек военнопленных зависел от норм выработки.

    В апреле 1943 года, всего через месяц после предыдущего, произошло очередное увеличение норм продовольственного снабжения военнопленных. Теперь УПВИ НКВД СССР гарантировало всем пленным, вне зависимости от норм выработки, 600 г хлеба в сутки. В июле 1943 года был увеличен дополнительный паек больным и находящимся в оздоровительных командах военнопленным. В соответствии с директивой № 314 НКВД СССР в рацион включили масло (25 г), мясо (40 г), сахар (25 г), сгущенное молоко (30 г) и другие продукты.

    Тем не менее ситуация со здоровьем контингента лагерей, несмотря на указанные выше меры, почти не улучшалась из-за сбоев в механизме доставки пищевых продуктов в лагеря и их дальнейшей переработки в лагерных пищеблоках для подачи на обеденные столы. Пленные не получали в полной мере отпускавшиеся на них продукты и по количеству, и по наименованиям, несмотря на то, что эти параметры были утверждены высокими государственными инстанциями в соответствии с принятыми в военное время нормами питания. В связи с этим 28 января 1944 года НКВД СССР издал циркуляр № 30 «О борьбе с хищениями в лагерях военнопленных». В нем, в частности, отмечалось, что недостачи продовольствия и вещевого имущества «в лагерях стали общими и массовыми». Впрочем, кражи продуктов питания и вещей ради сохранения жизни в условиях лагеря были распространенным явлением и среди военнопленных. Так, например, в личном деле рядового E/II/JR34 Линдмана Павла-Михаэля (Lindmаn Раауо Mikael, 12.02.1918-3.11.1942) имеются: приказ об аресте из лагеря № 74 в Оранках за кражу муки от 2 марта 1942 года; рапорт о краже из лагеря № 74; приказ из Красногорского лагеря от 27 сентября 1942 года о взыскании на военнопленного «за порчу одеял», из которых он сделал себе кашне.

    Вологодские историки В. Конасов и А. Кузьминых приводят в своей книге выдержку из письма немецкого летчика Эриха Хартманна, сбившего во время войны 352 советских самолета: «…полковники воровали, превращались в предателей, сдавали своих товарищей, становились информаторами НКВД». Австрийский исследователь С. Карнер в своей работе отмечает, что голод приводил к резкому смещению всех ценностей: за кусок хлеба пленный был готов пожертвовать всем»[123].

    Я считаю, что выпуск специального циркуляра Наркомата внутренних дел свидетельствует о том, что воровство в лагерях приняло угрожающие размеры и наносило значительный вред здоровью военнопленных. Конечно, на циркуляр нужно было реагировать, и поэтому были проведены служебные расследования. По их результатам несколько человек из лагерной администрации за хищения были привлечены к уголовной ответственности. В результате проведенных расследований было установлено, что «в хищениях и злоупотреблениях участвуют лица, непосредственно отвечающие за сохранность и сбережение государственного имущества: зав. складами, хлебопекарнями, а также некоторые работники из аппарата лагерей»… Так, например, в Рябовском лагере № 75, где содержались финские военнопленные, систематически расхищалось обмундирование, предназначенное для пленных. Это было связано с тем, что по распоряжению заместителя начальника лагеря Хазина «обмундирование было свалено в кучу у склада и в течение 1,5 месяцев никем не охранялось»; в Темниковском лагере № 58 к уголовной ответственности привлечена группа расхитителей, возглавляемая зам. начальника лагеря Голиковым и заведующим складом Фоминым.

    В июне 1944 года начальник УПВИ генерал-майор И. А. Петров[124] и замнаркома внутренних дел В. В. Чернышов отправили Л. Берии докладную записку «О существующих нормах питания и физическом состоянии военнопленных», в которой отмечали, что калорийность рациона пленных, установленная в 1942 году, не обеспечивала работоспособности военнопленных и вела к истощению и заболеваниям. Увеличение продовольственного пайка на 25 % в апреле 1943 года позволило снизить смертность пленных, но не решило вопроса трудоспособности контингента лагерей. Особенно тяжелая обстановка со здоровьем военнопленных сложилась в Тагильском, Асбестовском и ряде других лагерей. В феврале 1944 года до 47 % пленных находились в оздоровительных командах или были больны.

    Поскольку почти у половины военнопленных были проблемы со здоровьем, сложившееся положение не устраивало НКВД перед которым ставилась задача более широкого применения труда пленных. СССР был заинтересован в повышении производительности их труда и увеличении числа способных работать, так как нужно было восстанавливать огромное количество разрушенных войной промышленных объектов и две трети жилья. В связи с этим было принято очередное решение об увеличении продовольственного пайка на 25 %.

    Очередное повышение норм котлового довольствия военнопленных произошло 18 октября 1944 года (приказ НКВД СССР N' 001 282 «Об изменении норм продовольственного снабжения военнопленных»). Для занятых на тяжелых работах увеличивался хлебный паек от 650 г и выше в соответствии с нормами выработки. В рацион включались мясо, рыба, различные крупы и т. д.

    Итак, по данным архивов Российской Федерации, в которых имеются многочисленные конкретные сведения о нормах питания военнопленных финской армии периода войны Продолжения, в суточный рацион контингента лагерей должны были входить: ржаной хлеб (около 400 г), мука и крупы (около 100 г в сутки), рыба (преимущественно сельдь — около 100 г), растительное масло и жир, сахар, картофель и овощи (около 500 г в сутки), соль, уксус, перец, лавровый лист и чай. Однако этот среднестатистический рацион питания финских военнопленных на практике не соответствовал реальности. Фактически неизменной была лишь пайка хлеба, остальные продукты отпускались либо по заниженным нормам, либо их не было совсем. Более того, часто практиковалась «равноценная» замена отсутствующих продуктов. Например, 100 г рыбы могли заменяться на 65 г мясных консервов или различными крупами, свежий картофель и овощи — сушеным картофелем и солеными или квашеными овощами и капустой, хлеб — сухарями или галетами и т. п.[125] Естественно, что такое питание уже не могло способствовать поддержанию военнопленных в хорошем или даже удовлетворительном физическом состоянии.

    В связи с этим руководство лагерей было вынуждено организовывать подсобные хозяйства. Например, в Спасозаводском лагере № 99 уже в 1942 году сначала при оздоровительном лагерном отделении № 1, а затем и в других лаготделениях, с целью развития животноводства, создания кормовой базы и частичного обеспечения военнопленных мясом, овощами и молоком, было организовано подсобное хозяйство. Исследователь Л. Носырева отмечает, что в 1942 году лагерем было приобретено 6 коров, 50 овец и 4 свиньи. Карлаг предоставил в распоряжение Спасозаводского лагеря 48 га земли. В результате этих мероприятий оздоровительное отделение полностью обеспечивало себя овощами и картофелем, а также получало от подсобного хозяйства свежее молоко, мясо и масло. Однако, несмотря на создание подсобного хозяйства, заболеваемость и смертность в лагере была очень высокой. К концу 1942 года в нем умерли 1901 человек, в том числе 1556 от дистрофии. В соответствии со списком бывшего военнопленного, члена Ассоциации Sotavangit г.у. прапорщика Олави Мартикайнена, составленным в 1990 году, за означенный период в лагере № 99 скончались 142 финских военнопленных.

    Подсобные хозяйства были организованы практически во всех лагерях, где содержались финские пленные в период войны Продолжения. В Череповецком лагере НКВД № 158 для пополнения рациона контингента была создана рыболовецкая артель, в которой, например, работали финские военнопленные Колехмайнен, Мяннистё, Рейникайнен, Липпонен и некоторые другие.

    Распорядок дня в Череповецком лагере, как, впрочем, и в остальных лагерях, зависел от времени года. Например, в весенне-летний период он был следующим:

    Подъем — 5.00.

    Физзарядка — 5.10.

    Утренний туалет — 5.25.

    Утренний осмотр и поверка — 5.35.

    Завтрак — 5.50.

    Построение к разводу — 6.20.

    Развод на работу — 6.30.

    Обед — 13.00.

    Конец рабочего дня — 18.00.

    Прием с работы — 18.30.

    Вечерняя поверка — 19.00.

    Ужин 19.15.

    Текущий ремонт обмундирования — 19.45.

    Личное время военнопленных — 20.00.

    Подготовка ко сну — 20.50.

    Отбой — 21.00.

    В зимнее время года подъем и отбой, как правило, были на час позже. Однако в ноябре 1942 года начальник лагеря № 158 капитан госбезопасности Королев решился на экстраординарный поступок: В нарушение инструкций УПВИ он разрешил производить подъем пленных не в шесть часов утра, а в семь; отбой не в 22–00, а в 21–00[126]. Подобный шаг был вызван плохим общим самочувствием военнопленных. Тем самым Королев предвосхитил предложение заместителя министра внутренних дел СССР С. Круглова, высказанное им на совещании министров внутренних дел республик и начальников краевых и областных управлений МВД в марте 1946 года. «Внутренний распорядок лагерей надо упростить и подчинить его интересам трудоиспользования и сохранения физического состояния военнопленных, Если военнопленному надо на работу идти к 8 часам, то не надо его поднимать в 5 часов, пусть он дольше лежит, ведь вы знаете, что чем больше человек лежит, тем меньше ему надо есть»[127]. Вот такое оригинальное решение проблемы продовольственного снабжения военнопленных!

    Помимо прочего, пленные привлекались к сбору хвои для изготовления противоцинготного отвара, а для пополнения витаминного рациона — клюквы и других ягод, Администрация лагеря, по словам самих финских военнопленных, не чинила этому препятствий, так как прекрасно осознавала, что имеющимися в их распоряжении средствами достаточно трудно справиться с ростом заболеваемости в лагере.

    О санитарно-бытовом обслуживании и продовольственном снабжении финских военнопленных в лагере № 158 г. Череповца существуют достаточно противоречивые сведения, Одни финские пленные на допросах в Ханко часто говорили о неустроенности жизни в лагере, занижении норм продовольственного снабжения и завышении продолжительности рабочего дня. Сержант Эско Боксберг (Esko Boxberg), попавший в плен в июле 1941 года и прошедший через многие лагеря, рассказывал, что в Темлаге (лагерь № 58, ст, Потьма, Мордовия), где он содержался с августа по ноябрь 1941 года, работа была необременительная, но рацион крайне скудный: 400 г хлеба и два раза в день водянистый суп. В Елабужском лагере, в котором Боксберг пробыл до января 1942 года, он работал в прачечной, производственные нормы были завышены, и пленные не справлялись с работой. Еда была такая же плохая, как и в Потьме, но кормили только два раза в день: в шесть часов утра на завтрак давали 100 г хлеба и суп. В шесть часов вечера выдавали хлеб, суп и кашу. Нередко хлебные нормы произвольно сокращались, и военнопленные получали только 100 г хлеба в день. Прапорщик О. Мартикайнен, бывший в Череповецком лагере до декабря 1942 года, рассказывал, что питание было недостаточным: в день давали 400 г хлеба, 10 г сахара, два раза в день водянистый суп и два черпака каши, две небольшие (размером примерно 10 сантиметров) рыбины. Такое положение с продовольственным снабжением финских военнопленных объясняется тем, что, как отмечалось выше, именно в это время происходит сокращение норм питания в лагерях УПВИ НКВД СССР.

    Другие пленные давали иные показания. Например, сообщения, публикуемые в газете «Sotilaan Aаni», рисуют вполне приемлемые условия жизни в лагере. В связи с этим необходимо отметить, что в ней, начиная приблизительно с января — февраля 1943 года, появляется специальная рубрика «Жизнь военнопленных в Советском Союзе. Лагерь № 158». Учитывая предназначение этой газеты, жизнь в лагере рисовалась в «розовых тонах» — идеальное месторасположение лагеря в здоровом, чистом месте, прекрасное питание и медицинское обслуживание. В коллективном обращении, которое подписал 41 финский военнопленный в июне 1943 года, помимо призывов сдаваться в плен приводятся и сведения об условиях содержания в Череповецком лагере. Пленные размещались в чистых помещениях, раз в неделю их водили в сауну. Рабочий день — восемь часов. В свободное от работы время военнопленные играют в шашки и шахматы. Хлеба давали от 600 до 1200 г, в зависимости от выработанных норм, сахара — 60 г, масла 30 г. Естественно, что нельзя полностью доверять такому одиозному источнику, как эта газета, так как она была предназначена именно для того, чтобы склонить военнослужащих финской армии к сдаче в плен. Однако, изучая это периодическое издание, можно прийти к выводу, что даваемая в нем информация о продовольственном снабжении, трудовом использовании и санитарно-бытовом обслуживании военнопленных полностью соответствовала тем нормам, которые были установлены директивами УПВИ НКВД СССР в данный период времени. То есть декларированным, а не реальным нормам. И менялась эта информация по мере изменения самих норм.

    Вполне вероятно, что и первые, и вторые правы. Анализируя протоколы допросов финских пленных, имеющиеся в распоряжении исследователей проблемы военного плена, стоит учитывать не только то, при каких обстоятельствах получены данные сведения, но и еще одно, по моему мнению, немаловажное обстоятельство. А именно: когда, откуда прибыли и как долго пробыли опрашиваемые военнопленные в Череповецком лагере. Это, впрочем, касается и других мест постоянного содержания финских пленных. На основании документов, имеющихся в моем распоряжении, я пришел к выводу, что нередко наиболее полную картину жизни в лагере дают те военнопленные, которые находились в плену достаточно долгое время, прошли через несколько лагерей УПВИ НКВД СССР и имели возможность сравнивать одно место содержания с другим. Действительно, все познается в сравнении: прибывшие в Череповец из Монетно-Лосиновского или Спасозаводского лагерей НКВД, где, как уже отмечалось выше, отсутствовали элементарные санитарно-бытовые условия жизни, оценивали условия содержания в 158-м лагере как вполне удовлетворительные. Попавшие же в Череповецкий лагерь в конце войны прямо из приемных пунктов, где они содержались сравнительно недолгое время, придерживались противоположного мнения. Упомянутый уже прапорщик Мартикайнен отмечал, что с января 1943 года снабжение в Оранском лагере, куда он был переведен из Череповца, улучшилось. То есть изменилось время и место содержания, а вместе с ними изменились и нормы продовольственного снабжения.

    В оздоровительных командах, куда направляли ослабленных и больных военнопленных, условия содержания и питания были намного лучше, чем в производственных лагерях УПВИ НКВД СССР. Еще лучшее санитарно-бытовое обслуживание (насколько вообще возможно употреблять слово «лучший», говоря о плене) было в оздоровительных лагерях и лагерных отделениях. В конце войны Продолжения, в соответствии с приказом НКВД № 0219 от 5.10.1944 г., 15 производственных лагерей были реорганизованы в оздоровительные лагеря, а во всех остальных были созданы оздоровительные лаготделения. Там в паек иногда входило мясо и масло, а кроме того, устанавливался особый режим содержания и медицинского обслуживания, позволявший в некоторой степени восстановить здоровье военнопленных.

    Итак, можно сделать следующие выводы: санитарно-бытовое обслуживание финских военнопленных во время обеих войн не отвечало необходимым требованиям. Несмотря на имевшийся опыт размещения иностранных пленных, лагеря для финнов не были должным образом подготовлены для их содержания.

    Продовольственное снабжение военнопленных на всем протяжении Зимней войны полностью соответствовало нормам, установленным УПВИ НКВД СССР. Питание военнослужащих финской армии во время первого вооруженного конфликта 1939–1940 годов было значительно лучше, чем в 1941–1944 годах. Не испытывавшее серьезных затруднений с продовольствием в этот период, советское государство могло поддерживать жизнедеятельность финских военнопленных в лагерях на достаточно приемлемом для здоровья уровне, конечно, при этом необходимо учитывать особенности военного времени.

    Во время войны Продолжения, в связи с указанными объективными трудностями, продовольственное обеспечение финских и других иностранных пленных было недостаточным для поддержания нормального здоровья и жизни. Однако, как пишет в своей работе австрийский исследователь С. Карнер, военнопленные отмечали, что мирное население СССР страдало от нехватки питания гораздо сильнее, чем они сами, «у русских было еще меньше, чем у нас»[128].

    Нельзя не отметить тот факт, что руководство УПВИ НКВД СССР осознавало и признавало возникшие проблемы и по мере своих сил и возможностей старалось принять соответствующие меры для исправления ситуации с плохим питанием военнопленных, увеличивая рацион пленных несколько раз на всем протяжении войны.

    Советские военнопленные в Финляндии

    Сведения о продовольственном обеспечении советских военнопленных в Финляндии периода войны Продолжения противоречивы. Данные официальных властей и воспоминания самих военнопленных расходятся во многих деталях. Впрочем, это вполне логично и закономерно.

    Начиная с июля 1941 года в Финляндии решением Ставки вводятся дифференцированные нормы снабжения военнопленных. Подобная практика, как мы помним, существовала и в Советском Союзе. Однако стоит учитывать, что Суоми была гораздо меньше по территории и обладала меньшими сельскохозяйственными мощностями, чем СССР Более того, уже во время Зимней войны была введена карточная система продовольственного снабжения гражданского населения, а во время войны 1941–1944 годов список продуктов, подлежащих нормированию, значительно расширился. Таким образом, Финляндия не располагала достаточными запасами продовольствия для нормального снабжения своего населения, что уж тогда говорить о советских пленных.

    Итак, 1 июля 1941 года Ставка отправляет в лагеря инструкцию, касающуюся норм питания военнопленных. Приказ подписали начальник интендантского отдела подполковник К. Саурио и начальник 1-го интендантского отдела подполковник Э. Хеуден. Паек «А» выдавался пленным, не занятым физическим трудом. Паек «Б» выдается занятым физическим трудом пленным и пленным, относящимся к старшим бараков и т. п. Им выдавались еще и по три сигареты в день на одного человека.

    Из-за большого наплыва пленных. и нехватки продовольствия в лагерях практически всех, даже работающих военнопленных, перевели на паек «А». В период с 2.07.1941 по 12.09.1941 года в Финляндии действовали следующие нормы продовольственного снабжения советских военнопленных:

    Паек «А» в граммах килокалории
    Галеты или сухари 200 540
    Сухое молоко 200 80
    Маргарин 20 148
    Картофель 500 400
    Рыба/мясо 75/150 100
    Крупа 50 170
    Мука 15 51
    Сахар 10 39
    Чай 0,5
    Соль 15
    Итого 1508 килокалорий

    Однако ни один советский военнопленный не помнит, чтобы они получали молоко в финских лагерях. Напомню, что в СССР в это же время калорийность питания военнопленных приближалась к 2000 килокалориям, но все равно считалась недостаточной для поддержания нормального самочувствия пленных.

    Естественно, что подобное сокращение продовольственного снабжения не могло не сказаться на состоянии пленных. В лагерях начала увеличиваться смертность от голода и сопутствующих ему болезней. Однако, справедливости ради, необходимо отметить, что в финских лагерях питание было значительно лучше, чем в немецких. Российский исследователь П. Полян отмечает, что особенно тяжелая ситуация сложилась с питанием советских военнопленных в немецких лагерях в 1941–1942 годах, когда хлеба выдавали только по 200 г. Изнурительная работа и голодный режим содержания приводил к таким крайностям, как каннибализм. Например, в Бобруйском лагере за это были расстреляны 28 человек. В Минском лагере зимой 1941/42 года от голода и болезней умерли не менее 40 тысяч человек[129].

    С сентября 1941 года в Финляндии изменяются нормы продовольственного снабжения пленных. Для сравнения приведу и данные о пайке финского солдата.

    Продукты Рацион «А»/день Рацион «Б»/день Паек финского солдата
    Сухари или галеты 150 г 250 г 350 г
    Мука 150 г 250 г 350 г
    Маргарин 20 г 20 г 30 г
    Сахар 10 г 10 г 40 г
    Мясо 50 г 50 г 100 г
    Картофель 500 г 500 г 600 г

    Качество продуктов было не самым высоким. Свинины не было, ее полностью заменяла конина. Конина часто была совсем испортившейся, поэтому сваренный из нее суп приводил к болезням. Впрочем, как и в СССР, в Финляндии часто заменяли один продукт на другой. Мясо заменял ось рыбой, маргарин — жиром и т. п.

    Низкое качество продуктов питания отмечали и сами финны. В своем рапорте военный инспектор полковник Споре 6 сентября 1941 года отмечал: «Как военнопленные, начальники лагерей, так и работодатели жаловались на скудость пайков в случаях, когда речь идет о тяжелом физическом труде. Начальники лагерей объявили мне, что до обеда производительность труда гораздо выше послеобеденной — после 14 часов дня бросается в глаза изможденный вид пленных. Я предлагаю поэтому чувствительную добавку в питании на таком тяжелом участке работ. В первую очередь желательно прибавить хлеба и картофеля… Говоря о питании, не могу не упомянуть о том, что в Кеми варили голландское бочковое мясо, которое имеет такой страшный запах, что он не пропал даже после двухсуточного вымачивания. Наша охрана отказалась есть приготовленную из него еду. Но военнопленных заставил это сделать голод».

    В связи с этим вызывает большое недоумение высказывание маршала Маннергейма: «Калорийность питания, выдававшегося военнопленным, и калорийность продуктов, которые получали люди физического труда, была почти одинаковой»[130]. Впрочем, надо учитывать, что любая мемуарная литература имеет довольно специфические цели и характер.

    Как бы то ни было, продовольственное снабжение советских пленных оставалось критическим. Не имея возможности самим справиться со все возрастающими трудностями, финское правительство обратилось к Международному Красному Кресту (МКК) с просьбой организовать продовольственные посылки для пленных. МКК, при посредничестве американского Красного Креста, организовал доставку этой помощи. По свидетельству маршала Маннергейма, в страну за два года были доставлены 30 тысяч стандартных пятикилограммовых пакетов, в которых были продукты питания и табак. Казалось бы, цифры впечатляющие: 150 тысяч кг продовольствия! Но посмотрим на них под другим углом зрения. В стране находились около 60 тысяч пленных. Простой арифметический подсчет дает нам следующее: на каждого советского пленного приходилось всего по 2, 5 кг продуктов в год, или же по 6,8 г в день! Могла ли такая помощь улучшить физическое состояние военнопленных?

    К 1943 году финские власти окончательно поняли, что проблему продовольственного снабжения советских военнопленных надо решать различными способами. Было принято довольно неординарное решение, по которому пленных передавали на работы в сельское хозяйство. Владелец хутора или фермы теперь имел право нанимать батраков или работников в лагерях. Пленные переезжали жить к нему в дом, и на хозяина ложилась ответственность за их питание. Кроме того, владелец хутора выплачивал лагерной администрации около 15 марок за каждого работника. Собственно говоря, этим убивали двух зайцев. Власти снимали с себя ответственность за продовольственное обеспечение военнопленных, а сельское хозяйство получало рабочие руки взамен ушедших на фронт мужчин.

    Можно по-разному относиться к этому решению, но скажу лишь одно: оно спасло жизнь большому количеству советских пленных. Взаимоотношения между работниками и хозяевами складывались по-разному. В некоторых домах пленные жили в сараях и хлевах, а в других — почти на правах члена семьи. Бывший военнопленный Ёлкин вспоминал это время так:

    «У крестьян кормили нормально. Там был хозяин, вернее, сын хозяина, мать-старуха и три сына. И один ровесник мне, примерно 20-го года, Ян был без ноги и без глаза после фронта. С одной ногой и одним глазом, он хозяйничал, и мать заставлял: хорошо корми. Я и пахал, и сеял, выполнял различную работу у них в хозяйстве».

    Как правило, перед тем как отправить военнопленного на работу, хозяева несколько дней давали ему передохнуть, прийти в себя после лагеря, отъесться. В этом выражался прагматический подход финских крестьян к жизни: голодный И слабый работник — плохой работник.

    Впрочем, случались и инциденты. Советские военнопленные были неоднократно замечены в краже продуктов питания, вещей у местных жителей. За это их немедленно отправляли обратно в лагеря, а администрация подвергала телесным наказаниям — порке розгами.

    Взаимоотношения между гражданским населением Финляндии и советскими военнопленными — довольно интересная тема, которая требует более глубокого изучения. Лишь вкратце отмечу, что во многих случаях пленные вызывали больше сочувствия, чем ненависти. Кроме того, русская община страны по мере своих сил и возможностей старалась помочь своим соотечественникам выжить в условиях плена. Русские передавали пленным в лагеря масло, табак, молоко и хлеб. В этом проявились отличия в подходе к военнопленным. Русская община уже не воспринимала советских солдат как агрессоров.

    И все же, несмотря на принятые меры, нехватка продовольствия в лагерях, отсутствие должного количества витаминов и жиров вели к большому проценту заболеваемости и смертности среди советских военнопленных.

    ГЛАВА 4 МЕДИЦИНСКОЕ ОБСЛУЖИВАНИЕ И СМЕРТНОСТЬ ВОЕННОПЛЕННЫХ

    Продовольственное обеспечение военнопленных, разумеется, являлось одной из главных составляющих качества их жизни в плену. Часто от этого напрямую зависела продолжительность жизни, а также и сама жизнь военнопленного. Однако какая чаша весов судьбы перевесит, когда на одной лежит жизнь военнопленного, а на другой — его смерть, во многом зависело и от системы и состояния медицинского обслуживания пленных в местах их размещения и на этапах эвакуации от линии фронта. Условия жизни в плену никогда не были легкими. Очень часто военнопленные умирали, не дождавшись освобождения после окончания боевых действий. Следовательно, гибель военнопленных в плену обязательно должна приниматься во внимание при подсчете военных потерь армий.

    В XVIII–XIX веках основной причиной смертности военнопленных была плохая санитарно-эпидемиологическая обстановка в местах размещения пленных. Эпидемии брюшного тифа и чумы, как результат плохого питания и антисанитарных условий, уносили жизни тысяч пленных.

    Но точных данных о причинах смертности в этот период нет. Первые статистические данные по этому вопросу относятся ко времени Гражданской войны в Соединенных Штатах Америки между Севером и Югом[131].

    ХХ век внес свои коррективы в ситуацию со смертностью военнопленных. Развитие медицины и появление новых лекарств позволило существенно снизить гибель пленных от эпидемических заболеваний в местах их содержания, но все же ситуация оставалась достаточно тяжелой.

    Как уже отмечалось, общее количество военнопленных в годы Первой мировой войны приближалось к 7,5 млн человек. Из них на долю германского блока (Германия, Австро-Венгрия, Болгария, Турция) приходилось около 4,5 млн пленных, из которых умерли 386 тысяч человек, то есть приблизительно 9 %. Союзники по антигерманской коалиции захватили в плен около 3 млн немцев, болгар, турок и солдат и офицеров австро— венгерской армии. Процент смертности среди них был меньшим около 4 %. Во время этой войны происходит изменение причин смертности военнопленных. Б. Урланис приводит данные о том, что основная масса военнопленных в германском плену умерла от туберкулеза и воспаления легких, то есть от болезней, вызванных плохими условиями содержания, питания, недостатком теплых вещей и т. п. Лишь 10 % скончались от эпидемических заболеваний. И совсем небольшим был процент смертности в плену от последствий ранений[132]. Таким образом, на первый план теперь выходит проблема недоедания в лагерях и вызванная этим смертность от болезней, а не эпидемии, как это было раньше. Но даже, несмотря на существенное увеличение военнопленных, захваченных противоборствующими сторонами, ни одно государство не уделяло должного внимания разработке вопросов о порядке учета и захоронения пленных.

    В начавшейся в 1939 году Второй мировой войне количество военнопленных было на порядок выше, чем во время Первой мировой войны. Достаточно сказать, что только в Советском Союзе, согласно официальным данным, находились около 4,5 миллионов военнопленных, из них — около 3 тысяч финнов. Финская армия за время Зимней войны и войны продолжения пленила свыше 70 тысяч советских солдат и командиров, из них умерли около 19 тысяч. Данные о пленных в Германии достаточно противоречивы, но, по разным подсчетам, только советских военнопленных в период с 1941 по 1945 год было свыше 5 млн человек, из них около 3,3 млн умерли[133].

    В контексте данной книги меня, естественно, в первую очередь интересуют вопросы медицинского обслуживания, регистрации смерти и порядка захоронения финских и советских военнопленных во время Зимней войны и войны Продолжения.

    Как Советский Союз, так и Финляндия в обеих войнах в основном придерживались принципов Женевской конвенции 1929 года «Об улучшении участи раненых и больных в действующих армиях». Но, несмотря на это, смертность пленных оставалась на достаточно высоком уровне.

    Я считаю, что на смертность военнопленных влияло несколько факторов:

    — физическое состояние военнопленного на момент пленения, то есть был ли он здоров, болен, тяжело или легко ранен;

    — какая санитарно-эпидемиологическая обстановка была в местах размещения пленных;

    — насколько медицинское обслуживание в лагерях удовлетворяло потребности военнопленных, достаточность медицинского оборудования и медикаментов;

    — продовольственное снабжение пленных, то есть соответствие суточных норм питания, необходимых для выполнения работ и поддержания жизни военнопленных;

    — условия труда и характер выполняемых работ, к которым привлекались военнопленные;

    — климатическая зона расположения мест размещения военнопленных и наличие у пленных зимнего обмундирования;

    — условия транспортировки пленных к местам их постоянного размещения в лагерях для военнопленных.

    Естественно, в каждом конкретном случае смерти военнопленного были свои обстоятельства, причины или даже совокупность причин и факторов. Болезни, ранения, голод и холод являются основными причинами смертности пленных в лагерях. Но наряду с этими причинами есть еще и второстепенные — несчастные случаи на производстве, казни по приговору военно-полевых судов за совершенные преступления и смерть при попытке к бегству из лагерей. Впрочем, стоит отметить, что две последние причины смертности более характерны для советских пленных в Финляндии, чем для финских военнопленных, содержавшихся в лагерях УПВИ НКВД на территории СССР во время Зимней войны и войны Продолжения. Но все же и их нельзя сбрасывать со счетов, так как в нашем распоряжении имеется подобная информация.

    Так, например, вероятнее всего младший сержант Пааво Паюнен (Paavo Pajunen), перешедший на сторону Красной Армии 14.12.1939 года на Карельском перешейке, был осужден и расстрелян по решению Особого совещания. Пааво Паюнен, член коммунистической партии Финляндии, принимал участие в Гражданской войне в Испании (1936–1939) на стороне республиканского правительства. В это же время в составе Интернациональной бригады воевал другой финский коммунист, подполковник Тууре Лехен (Тuurе Lehen). После победы Франко Паюнен вернулся в Финляндию, а Лехен в Москву. Во время Зимней войны Паюнен был направлен в действующую армию. 14 декабря 1939 года сдался в плен. Сначала он был отправлен для допросов в Сестрорецк, а затем переведен в Териоки. Здесь его следы теряются. Долгое время в Финляндии считалось, что он вступил В Финскую Народную армию и, возможно, его завербовали и готовили отправить в страну как агента. Жена Паюнена, писатель-журналист Йенни Паюнен (Jеnnу Pajunen), долгое время пыталась выяснить судьбу своего мужа. Изучив все доступные ей советские и финские документы, она считала, что Пааво Паюнен был расстрелян как финский шпион по решению «тройки» в составе трех министров правительства Куусинена: Тууре Лехена, Инкери Лехтинена (Inkeri Lehtinen) и еще одного, чье имя точно не известно, хотя, вероятнее всего, им был Армас Яйкия (Armas Aikia).

    К сожалению, не все архивы Российской Федерации доступны для исследователей, однако хочется надеяться, что имеющиеся в нашем распоряжении свидетельства о расстрелах финских пленных по решению Особого совещания найдут в скором времени документальное подтверждение.

    Зимняя война

    Медицинское обеспечение финских военнопленных во время Зимней войны осуществлялось согласно выпущенному 23 сентября 1939 года «Временному положению о медико-санитарном обслуживании военнопленных в системе Управления НКВД СССР по делам военнопленных» за номером 6439/4, утвержденному заместителем УПВ Хохловым и начальником сануправления УПВ Соколовым. Оно было разработано, в частности, потому, что в 1931 году Советский Союз ратифицировал женевскую конвенцию «Об улучшении участи больных и раненых воинов в действующих армиях». Это положение действовало и во время войны Продолжения. кроме того, вопросы медицинского обслуживания военнопленных регулировались и статьями 9-10 и 35–39 «Временной инструкции о работе пунктов НКВД по приему военнопленных» (приказ наркома внутренних дел Л. Берии № 0438 от 29.12.1939 г.).

    Первую медицинскую помощь большая часть раненых военнопленных получала от санитаров и санинструкторов РККА. Однако на всем протяжении боевых действий на советско-финском фронте во время Зимней войны в войсках ощущался недостаток в санитарах, санитарах-носильщиках, санинструкторах. Это, в первую очередь, было связано с большими потерями среди личного состава медицинской службы РККА. Петербургский исследователь Д. А. Журавлев приводит данные отчета санитарной службы 8-й армии, в которых отмечается, что только в 56-й стрелковой дивизии потери среди санинструкторов по отношению к штатному числу личного состава санитарной службы составили 61 %, а санитаров — около 50 %[134]. Естественно, что в первую очередь медицинская помощь оказывалась раненым красноармейцам и только затем — военнопленным финской армии.

    В вышеперечисленных документах закреплялись основные правовые положения в сфере медицинского обеспечения военнопленных в СССР. В них также было определено общее движение военнопленных в системе медицинского обслуживания. После пленения военнослужащих армий противника передавали на приемные пункты. Затем, после соответствующего медицинского осмотра и дезинфекции, их передавали конвойным войскам НКВД СССР для дальнейшей доставки в лагеря для военнопленных.

    В советских регламентирующих документах запрещалось направлять раненых, больных и обмороженных на приемные пункты. Таких военнопленных следовало отправлять в госпитали. Причем раненые и больные сразу дифференцировались на несколько групп: раненые, контуженые, обмороженные, ожоговые, терапевтические и инфекционные больные. Это делалось для того, чтобы при направлении их в тыл можно было, по возможности, учесть необходимый для лечения профиль медицинского учреждения. В соответствии с советскими нормативными актами финские пленные имели право лечиться в гражданских и военных госпиталях и больницах на одинаковых основаниях с военнослужащими РККА, но с соблюдением правил, установленных для военнопленных. После выздоровления пленных передавали в стационарные лагеря НКВД СССР.

    Передача раненых военнопленных



    Финские военнопленные в госпиталях

    На поступавших в медицинские учреждения Советского Союза во время Зимней войны финских военнопленных заводились госпитальные карты и истории болезней. В отличие от войны Продолжения, в этот период не была разработана особая форма этих документов, и данные вносились в советские карты, предназначенные для «лечебных учреждений войскового и армейского районов», то есть в карты того же образца, в которых делались записи о состоянии здоровья раненых и больных военнослужащих РККА.

    Первичная информация о пленном заносилась в госпитальные карты, в которых, помимо номера и места расположения госпиталя, содержались следующие данные:

    1. Фамилия.

    2. Имя.

    3. Отчество.

    4. Номер личного знака.

    5. Воинское звание (здесь ставилась пометка «пленный»).

    6. Род войск (пехота, кавалерия, авиация и т. д.).

    7 Год рождения.

    8. Место призыва.

    9. Фамилия и адрес родных.

    10. Когда и откуда поступил.

    11. Диагноз:

    а) с которым поступил;

    б) установленный в данном лечебном учреждении;

    в) предварительный;,

    г) окончательный.

    12. Осложнения.

    13. Сопутствующие заболевания.

    14. Внутригоспитальные заболевания.

    15. Оперативные вмешательства (какие и по какому поводу).

    Далее шли данные о течении болезни, результатах исследований, диагностических и лечебных назначениях и сведения об уходе за больным.

    Как правило, в госпитальных картах отмечались лишь фамилия, имя, отчество пленного, диагноз, с которым он поступил в госпиталь, и причины смерти.

    Более полная информация о пребывании военнопленного в госпитале содержалась в истории болезни. Этот документ содержал уже 31 пункт. Изначально он также предназначался для больных и раненых военнослужащих Красной Армии, но в него, как и в госпитальные карты, вносились сведения о финских военнопленных. Анкета была разделена на три основные части: 1. Общие данные. 2. Анамнез[135]. 3. Данные о пребывании в госпитале.

    В первую часть анкеты, помимо номера и места расположения госпиталя, фамилии, имени, отчества, адреса родных, года призыва на воинскую службы и звания больного, вносились данные о национальности, партийной принадлежности, основной профессии, месте работы, семейном положении, наличии детей и уровне образования. Эти пункты истории болезни, в отличие от госпитальных карт, заполнялись более тщательно и полно.

    Во вторую часть вносились данные о ранении (или болезни) — месте и времени, а также о том, где и когда было проведено предварительное лечение или операция. Сюда же заносились сведения о жалобах больного и о прививках, которые ему были сделаны при первичной медицинской помощи. Как правило, это была информация о введенных противостолбнячной и противогангренозной сыворотках.

    В третью часть этой анкеты вносил ась следующая информация: откуда и когда прибыл пленный в госпиталь; диагноз, с которым поступил; осложнения и сопутствующие заболевания (в том числе и внутригоспитальные заболевания); оперативные вмешательства. Далее шли сведения о дальнейшем движении военнопленного: сколько дней он пробыл в госпитале, был ли переведен в другое медицинское учреждение, выписан по выздоровлению или скончался (с указанием причин и времени наступления смерти).

    В приложение к истории болезни вносились более полные, чем в госпитальной карте, данные о течении болезни, результатах исследований, диагностических и лечебных назначениях и сведения об уходе за больным.

    Анализируя имеющиеся в моем распоряжении документы, я пришел к выводу, что финские военнопленные во время Зимней войны поступали в госпитали уже в крайне тяжелом состоянии, с ранениями и обморожениями, в основном рук и ног. Действительно, влияние климатического фактора во время зимней кампании было значительным. Суровые погодные условия привели к тому, что среди военнослужащих обеих армий было много обмороженных. Так, только в Красной Армии количество обмороженных составляло 6,7 % от общего числа санитарных потерь и 9,4 % от санитарных потерь хирургического профиля, то есть почти каждый десятый из получивших холодовую травму нуждался в помощи хирурга. Естественно, что этот вид санитарных потерь особенно часто сочетался с ранением, причем все самые тяжелые и распространенные случаи обморожений приходились на тяжелораненых. Кроме того, низкий уровень первой медицинской помощи (например, перевязок), а также необорудованный транспорт приводили к тому, что на этапе санитарной эвакуации, то есть при транспортировке военнопленных в госпитали, пленные также получали обморожения.

    В связи с этим нужно отметить и еще одно обстоятельство: эффективного способа и медикаментов для лечения обморожений в то время не существовало. Не было и необходимых знаний и практики у медицинского персонала Красной Армии, оказывавшего первую медицинскую помощь военнопленным на передовой, поэтому более квалифицированный уход мог быть осуществлен только в стационарных госпиталях. Но, как свидетельствуют документы, путь от момента захвата пленного до попадания в тыловой госпиталь мог растянуться на многие сутки. Так, например, в истории болезни № 1086 младшего офицера 68-го полка Рантанена Куста Адольфа (Rantanen Kustaa Adolf) отмечено, что он получил ранение в живот 29.2.1940 года и только 1.3.1940, то есть спустя два дня (!) был прооперирован в полевом госпитале № 15. В тыловой эвакогоспиталь №Q 2019 г. Боровичи он поступил 17 марта 1940 года с диагнозом «Послеоперационная рана в области брюшной стенки. Свищ мочевого пузыря. Слепое огнестрельное ранение правой ягодицы. Обморожение 2-й степени в области тыльной поверхности правой стопы. Осложнения — восходящий уросепсис». Через семь дней после прибытия в госпиталь у Рантанена развилась гипостатическая пневмония. 5 апреля 1940 года в 20.00, не приходя в сознание, больной скончался[136]. Свидетельство о смерти подписали начальник 2-го отделения Стлебова и ординатор Григорьева. В этом конкретном случае с момента ранения до направления раненого военнопленного в тыловое медицинское учреждение прошел почти месяц.

    Всего в 1939–1940 годах в советских госпиталях находилось свыше 70 военнослужащих финской армии, то есть около 8 % всех находившихся в плену. Согласно отчету начальника УПВИ НКВД СССР Сопруненко, направленному наркому Берии 28 апреля 1940 года, 58 финских военнопленных, из них — два офицера, восемь младших командиров и 48 рядовых, состояние здоровья которых не позволяло передать их Финляндии, все еще оставались в госпиталях СССР к моменту окончания работы Совместной комиссии по обмену военнопленными.

    Источники о пребывании финских военнопленных в госпиталях и больницах во время Зимней войны ограничены лишь официальной информацией — историями болезней, госпитальными картами и отчетами УПВИ НКВД СССР. В соответствии с этими документами в госпиталях, где содержались финские военнопленные, им оказывали квалифицированную медицинскую помощь. В истории болезни того же Рантанена записано, что «у постели больного проведены неоднократные консультации с хирургами и урологом. Больной получал все необходимые лечения — внутривенные вливания уротропина, переливание крови, вливание жидкой глюкозы, физиологического раствора»[137].

    Для проведения консультаций и оказания помощи врачам госпиталей к раненым приглашались специалисты из учреждений органов здравоохранения, то есть гражданские врачи. К сожалению, мы не можем опровергнуть или подтвердить это воспоминаниями самих финских пленных, бывших в медицинских учреждениях СССР из-за того, что в распоряжении исследователей нет подобной информации.

    Финские военнопленные на приемных пунктах

    Если же военнослужащий финской армии в момент пленения был здоров, то его направляли на приемный пункт военнопленных. Все прибывающие на пункт пленные должны были пройти обязательную санитарную обработку (то есть баню и дезинфекцию). Но на деле данный пункт и некоторые другие пункты «Временной инструкции о работе пунктов НКВД по приему военнопленных» не всегда соблюдались. Даже в лагеря военнопленных поступали раненые и больные финские солдаты и офицеры, не прошедшие соответствующую санитарную обработку.

    Так, 14 января 1940 года в Грязовецкий лагерь из Петрозаводского приемного пункта была доставлена группа военнопленных финнов в количестве 44 человек (из них одна женщина). Фельдшер лагеря Таничева и дежурный комендант Скворцов про извели приемку и осмотр вновь поступивших пленных (в их числе, видимо, были и заболевшие во время следования в лагерь) и записали:

    «При осмотре оказалось

    1. Раненых — 5 чел/овек/. 2) Ожогов III степени — 1 человек. 3) Обморожений — 6 человек (2 чел/овека/ III ст/епени/).

    26 человек в Петрозаводске 31 декабря 1939 года проходили через баню и дезокамеру, без смены белья. Остальные 18 человек не были в бане и не проходили через сан/итарную/ обработку.

    Белье на всех грязное. Имеется небольшая завшивленность.

    Все небритые и нестриженные»[138].

    Особое внимание уделялось предотвращению в лагерях эпидемий. Все пленные, заявившие о плохом самочувствии, немедленно должны были подвергнуться медицинскому осмотру. В случае если среди группы военнопленных, поступивших на приемный пункт, выявлялся больной эпидемическим заболеванием или же эта группа имела контакт с таким больным, для нее предписывался карантин. На пункте в обязательном порядке должны были проводиться противоэпидемические мероприятия. О каждом таком случае администрация должна была докладывать в Москву, в УПВИ. Отправление пленных с приемных пунктов, где установлен противоэпидемический карантин, прекращался впредь до указаний из УПВИ НКВД СССР.

    Врачи приемных пунктов были обязаны проводить ежедневный обход помещений, осуществлять санитарный надзор за состоянием здоровья военнопленных, оказывать медицинскую помощь нуждающимся и следить за приготовлением пищи. Кроме того, в обязанности врача входило медицинское освидетельствование пленных перед отправкой их к местам постоянного размещения. Он должен был отсеивать тех, кто в силу своего физического состояния не мог быть направлен в лагерь. Врач составлял также справку об отсутствии на приемном пункте эпидемических заболеваний.

    При транспортировке военнопленных из приемного пункта в стационарный лагерь эшелон обязательно сопровождал врач и подчиненный ему медицинский персонал. В его распоряжении был специальный вагон-изолятор на восемь коек. Начальник санитарного отдела УПВИ НКВД СССР Соколов утвердил список медицинского оборудования и медикаментов, которыми должны были снабжаться эшелоны за счет приемных пунктов. Помимо предметов первой необходимости — одеял, подушек, простыней и т. п., В список вошли 26 наименований медицинских инструментов и предметов ухода за больными: термометры, шприцы, скальпели, пузыри для льда, грелки, шины для верхних и нижних конечностей и т. д. Кроме того, вагоны-изоляторы снабжались соответствующими медикаментами — аспирином, таблетками и порошками от кашля, камфарой, ватой, марлей, бинтами, индивидуальными пакетами и т. д. Всего в этом списке 44 наименования, необходимых для нормального обеспечения 120 амбулаторных посещений и восьми стационарных коек в течение суток. Эти нормы медикаментов и перевязочных средств соответственно увеличивались в прямой зависимости от времени пребывания эшелона в пути. Кроме того, начальник санотдела УПВИ Соколов распорядился иметь необходимый резерв на двое-трое суток и варьировать его в зависимости от количества военнопленных, следовавших эшелоном.

    Видимо, многие положения нормативного документа Народного комиссариата внутренних дел все же соблюдались в полной мере. Косвенным подтверждающим свидетельством этого служит тот факт, что за время боевых действий был выявлен только один случай заболевания финского военнопленного эпидемическим заболеванием — скарлатиной[139]. Более того, за время Зимней войны не было зафиксировано ни одного случая смерти военнопленных от инфекционных заболеваний.

    В соответствии с «Временным положением о медико-санитарном обслуживании военнопленных в системе Управления НКВД СССР по делам военнопленных» в лагерях для военнопленных создавались специальные санитарные службы. На эти органы возлагалась ответственность за медицинский и санитарный надзор в местах размещения пленных, профилактику и лечение заболеваний, в том числе и эпидемических, и т. п.

    Санитарные службы лагерей возглавлялись начальниками санотделений, подчиненных начальникам лагерей для военнопленных, а по некоторым специальным вопросам непосредственно начальнику Санитарного отдела УПВ НКВД СССР. В состав санотдела лагеря входили:

    центральный лазарет;

    центральная амбулатория;

    аптечный склад с аптекой;

    дезотряд.

    При создании лагерных отделений в них также создавались собственные санитарные части, в которые включались следующие подразделения:

    врачебная амбулатория или фельдшерский пункт (в зависимости от численного состава лагерного отделения);

    приемный покой;

    дезопункт.

    Эта структура медико-санитарного обслуживания военнопленных в лагерях НКВД сохранилась практически без изменений и во время войны Продолжения.

    Положение с медицинским обслуживанием финских военнопленных во время Зимней войны существенно отличалось от ситуации, сложившейся во время войны Продолжения. Вполне очевидно, что скоротечность военного конфликта и соответственно краткосрочное пребывание финнов в плену сказалось на причинах смертности пленных. Именно из-за этого полностью исключаются случаи смерти от авитаминоза, пеллагры[140] и дистрофии. Как уже отмечалось выше, случаев массовых эпидемических заболеваний в лагерях и приемных пунктах зафиксировано не было, следовательно — исключается возможность смертности от эпидемий. Таким образом, единственной причиной остается смерть от ранений и вызванных ими осложнений.

    Смертность военнопленных

    Окончательных цифр умерших в советском плену финских военнопленных во время Зимней войны пока нет. По данным, которые приводит российский исследователь В. Галицкий, в плену умерли «около» 13 человек, или же 1,5 % от общего количества финских военнопленных. К сожалению, исследователь приводит фамилии только трех финнов, скончавшихся 14 марта 1940 года в эвакогоспитале № 2019 г. Боровичи[141].

    Финский исследователь, капитан Реймо Хелминен из высшей военной школы Финляндии (Maanpuolustus Sotakorkeakoulu), в своей дипломной работе упоминает только одного военнопленного финна, умершего в СССР во время Зимней войны — рядового Ноусиайнена, попавшего в плен 2.12.1939 года[142].

    В ходе подготовки данной работы, а также при подготовке к изданию книги о финских военнопленных в СССР во время Зимней войны и войны Продолжения мной были обнаружены сведения о 16 военнослужащих финской армии, скончавшихся на территории Советского Союза[143]. Сопоставляя все имеющиеся в нашем распоряжении данные из финских и российских архивов, я считаю, что эта цифра является наиболее точной в настоящее время.

    Основным источником, позволяющим установить причины смерти военнослужащих финской армии в СССР, являются истории болезней и госпитальные карты, хранящиеся в Военно-медицинском музее Вооруженных сил Российской Федерации. В 90-е годы часть материалов была передана в Ассоциацию военнопленных Финляндии (Sotavangit r.у.) и находится в ее архиве.

    Таким образом, в нашем распоряжении имеются ценные данные, раскрывающие причины смерти некоторых финских пленных в СССР. При ведем несколько примеров.

    В госпитальной карте военнопленного Алайоки Урхо Алекси[144] записано, что он поступил в госпиталь со сквозным пулевым ранением правого плеча. В акте патологоанатомической экспертизы отмечено:

    «Сквозное пулевое ранение правого плеча с раздроблением кости. Двухсторонняя нижнедолевая острая катаральная пневмония. Облитерация правой плевральной полости. Резкое малокровие внутренних органов».

    В истории болезни и карте патологоанатомического исследования рядового 1-го батальона 68-го пехотного полка Тансканена Вяйно Рейно, поступившего в эвакогоспиталь № 1170 15 марта 1940 года, записано:

    «Огнестрельное слепое (по-видимому, осколком снаряда) ранение правой тазобедренной области с осколчатым повреждением крыла правой тазовой кости и кровоизлиянием в бедренные мышцы. Газовая гангрена правого бедра и передней брюшной стенки».

    Несмотря на оказанную ему необходимую и квалифицированную медицинскую помощь, ранение оказалось слишком тяжелым и врачи оказались бессильными помочь ему. Больной скончался 15 марта 1940 года в 3 часа 25 минут.

    Военнопленный Кейнонен Эйно Пекка поступил в эвакогоспиталь № 1872 м. Райвола 19 марта 1940 года раненым и с обморожением обеих стоп. Осложнения — воспаление правого легкого, от которого он и умер 27 марта 1940 года. В истории его болезни есть странная пометка: «военнопленный числится за военной прокуратурой 7-й армии». К сожалению, мне не удалось установить, что это означает и по каким причинам Кайнонен был передан в распоряжение военной прокуратуры. Как правило, подобные случаи означали, что пленный совершил какие-либо противоправные, с точки зрения советского законодательства, деяния или представлял интерес для дознавательных органов с целью получения информации о советских военнопленных в Финляндии.

    К сожалению, данные об умерших в СССР финских военнопленных периода Зимней войны до сих пор остаются неполными. Это в первую очередь связано с тем, что информация о причинах смертности и количестве умерших до сих пор не полностью доступна исследователям. Некоторые документы по этому вопросу подпадают под действие закона Российской Федерации о тайне личной жизни. Места захоронения финских военнопленных периода Зимней войны также установить практически невозможно из-за отсутствия в госпитальных картах указания места погребения. Можно лишь высказать предположение, что, вероятнее всего, они были похоронены либо на городских кладбищах в районе дислокации госпиталей, либо на госпитальном кладбище. Последнее, впрочем, представляется маловероятным, так как приказ об открытии мест для погребения военнопленных при госпиталях был издан только в середине Великой Отечественной войны. Но речь об этом пойдет ниже.

    Ранения, обморожения и связанные с ними различные осложнения, наиболее распространенным из которых являлось воспаление легких, были главными причинами летальных исходов среди финских военнопленных во время Зимней войны. Впрочем, это было характерно и для советских военнопленных, оказавшихся в лагерях на территории Финляндии во время советско-финляндской войны 1939–1940 годов.

    В целом, все же, по моему мнению, медицинское обслуживание военнопленных финской армии в Зимнюю войну соответствовало их потребностям и нормам международного права. Раненые и больные финны содержались во Владимирской хирургической больнице, Вологодском эвакуационном госпитале № 1185, эвакуационном госпитале № 2019 г. Боровичи, эвакуационном госпитале № 1872 м. Райвола, госпитале № 17/06 г. Свердловска, эвакогоспитале № 1170 и других.

    Были, конечно, отдельные нарушения норм международного права в отношении военнопленных финской армии, но они не были массовыми. Нарушения можно объяснить неподготовленностью кадров для работы с пленными, а не позицией советского правительства. Тем более что и в Красной Армии в период боевых действий практически повсеместно ощущался недостаток хирургов и операционных сестер, что было связано с ошибками в мобилизационной работе, а также несостоятельностью существовавшей системы подготовки кадров. Войска РККА также несли большие санитарные потери[145] — за время Зимней войны общее число санитарных потерь составило 264 908 человек, из них раненых и обожженных — 188 671, получивших обморожения — 17 867 и больных 58 370[146].

    Медицинское обслуживание советских военнопленных

    Финская сторона при освещении вопроса о медицинском обеспечении советских пленных всегда подчеркивала вполне гуманное обращение с ранеными и больными рядовыми и командирами Красной Армии. Хотя были и отдельные случаи жестокого обращения с нуждавшимися в медицинской помощи. Например, расстрел неспособных передвигаться раненых, больных и обмороженных военнопленных, Впрочем, и сами финны не отрицали подобные эксцессы. В воспоминаниях участников Зимней войны можно найти подобные рассказы, Так, врач госпиталя в Кайаани запретил помогать трем «рюсся» (презрительное прозвище русских в Финляндии. — Д. Ф.). Правда, медицинскую помощь раненые получили от младшего медперсонала. Другой случай описывал Ханнес Лейнонен, вывозивший пленных от линии фронта в Хюрюнсалми. Двое финнов выясняли, кто из военнопленных сильнее всех обморожен. Узнав, они отвели этих пленных в лес и там расстреляли[147]. В показаниях вернувшихся из финского плена красноармейцев тоже присутствуют упоминания о подобных случаях. Замполитрука из 18-й дивизии В. А. Репринцев рассказал, что в районе Суваниеми в сарае были расстреляны три политрука, в том числе и политрук 8-й батареи 3-го артполка 18-й стрелковой дивизии Лепатов.

    Были и другие случаи негуманного, жестокого обращения с ранеными пленными красноармейцами. В апреле 1940 года в Москве прошло Совещание при ЦК ВКП (б), на котором затрагивались вопросы боевых действий в Финляндии. На нем выступил корпусной комиссар Вашугин со следующей информацией. Во время боев у Леметти попавшие в окружение части 18-й стрелковой дивизии и 34-й легкотанковой бригады при отходе бросили 120 тяжелораненых бойцов и командиров. После ликвидации гарнизона финны сожгли эти землянки вместе с ранеными. Пытавшихся выбраться наружу — добивали. На многих трупах были обнаружены следы пыток[148]. Пожалуй, этому «происшествию» стоит уделить некоторое внимание. Слишком много этот случай вызывает споров и спекуляций и по сей день.

    Попавшие в январе 1940 года в окружение и раздробленные на отдельные гарнизоны подразделения 18-й Ярославской стрелковой дивизии (комбриг Г. Ф. Кондрашев) и 34-й танковой бригады (комбриг С. И. Кондратьев) вплоть до конца февраля оставались в окружении. Ситуация в частях складывалась критическая. С конца января в штаб 8-й армии стали поступать тревожные донесения: «Люди голодают, доедаем последнюю лошадь без соли и хлеба, началась цинга, больные мрут, нет патронов и снарядов, выручайте». В это же время финны методично и планомерно уничтожали окруженные гарнизоны. Первыми погибли солдаты в районе Лемети (северное). Из 800 человек к своим удалось прорваться лишь 30 бойцам.

    Далее события развивались следующим образом. 5 февраля из гарнизона, занимавшего развилку дорог, в штаб 8-й армии поступила радиограмма: «Положение тяжелое. Лошадей съели, сброса не было. Больных 600 человек, голод, цинга, смерть». 12 февраля финны уничтожили остатки трех батальонов 208-го и 316-го стрелковых полков 18-й стрелковой дивизии. 14.02.40 гарнизон Луоярви, уничтожив орудия и материальную часть, начал пробиваться из окружения. 16 февраля они с минимальными потерями вышли в расположение частей 15-й армии. 15 февраля финны атаковали гарнизон командного пункта 18-й сд. Оставив для прикрытия подразделения 179-го мотострелкового и 224-го разведывательного батальонов и несколько танков 34-й танковой бригады, окруженные стали пробиваться в расположение 168-й сд. В районе станции Рускасет эта группа была уничтожена противником. Из 2800 человек к своим вышли лишь несколько десятков. Прикрывавшие отход погибли все.

    Критическое положение сложилось с продовольствием. Все попытки наладить снабжение по воздуху не увенчались успехом. В штаб армии поступали панические радиограммы. Из Лемети (южное), 18.02: «Почему морите голодом, дайте продуктов». Из гарнизона у развилки дорог: «Положение тяжелое, несем потери, здоровых 360, больных 750, срочно помогите, держаться нет сил». 24 февраля: «Окружены 40 дней, не верится, что противник силен. Освободите от напрасной гибели. Люди, матчасть фактически лагерь больных. Здоровые истощены». В тот же день от 18-й сд и 34-й тб поступила следующая радиограмма: «Помогите, штурмуйте противника, сбросьте продукты и покурить. Вчера три ТБ развернулись и улетели, ничего не сбросили. почему морите голодом. Окажите помощь, иначе погибнем все». Посланные 26 февраля на помощь окруженным два лыжных батальона были уничтожены финнами.

    В ночь с 28 на 29 февраля гарнизон Лемети южное начал выход из окружения, разделившись на две группы: первая под командованием начальника штаба 34-й тб Смирнова (по другим сведениям, командира 34 тб комбрига С. А. Кондратьева), вторая — под руководством начальника штаба 18-й стрелковой дивизии полковника Алексеева (командир 18-й сд комбриг Г. Ф. Кондратьев был ранен 26.02.1940). Группа Алексеева, состоящая в основном из раненых и больных (всего около 1200 человек), двигаясь в южном направлении, прорвала кольцо окружения и вышла в расположение 15-й армии, группа Смирнова — Кондратьева (примерно 1500 человек), шедшая на север, была почти полностью уничтожена.

    Военный совет 15-й армии, давая разрешение на выход из окружения, ставил, по словам корпусного комиссара, члена Военного совета 15-й армии, два условия: уничтожить материальную часть и забрать с собой всех раненых. Материальная часть не была уничтожена, даже три танка 34-й тб с экипажами, прикрывавшие отход частей, были забыты начальством во время отхода. Почти все вооружение было брошено и досталось противнику. Более того, при отходе были оставлены на произвол судьбы в землянках 120 больных и тяжело раненных бойцов и командиров.

    Судьба командования 18-й сд и 34-й лтб была трагической. Командир 34-й танковой бригады С. И. Кондратьев, комиссар бригады И. А. Гапанюк, начальник штаба полковник Н. И. Смирнов и комиссар 18-й стрелковой дивизии М. И. Израецкий, опасаясь ареста, покончили жизнь групповым самоубийством. 4 марта 1940 года раненого командира 18-й дивизии Кондрашева арестовали прямо в госпитале. 8 марта покончил жизнь самоубийством командир 56-го корпуса комдив И. Н. Черепанов.

    Итак, попробуем проанализировать ситуацию с оставшимися в землянках ранеными. Что мы имеем? Казалось бы, неоспоримый факт бесчеловечной расправы над ранеными красноармейцами. Но некоторые обстоятельства все же настораживают. Во-первых, в финских архивах, а именно в дневниках боевых действий финских частей, принимавших участие в разгроме гарнизонов 18-й дивизии, мной не было обнаружено ни одного факта, хотя бы косвенно подтверждающего эти события. Более того, и в мемуарной финской литературе также нет упоминаний об этом. Да и в приватных беседах с финскими ветеранами я не смог получить ответа на этот вопрос. во-вторых, был ли смысл уничтожать раненых красноармейцев? Думаю, что нет. Конец войны, Великобритания и Франция активно обсуждают вопрос об оказании военной помощи Финляндии, вплоть до высадки экспедиционного корпуса и бомбардировок нефтедобывающих районов Баку. Симпатии мирового сообщества на стороне маленькой страны, героически сражающейся против «красных когтей сатаны-Сталина». Если бы эти события действительно имели место, то слухи о них дошли бы и до ушей иностранных журналистов, которые, кстати, посещали места боев. А столь сенсационная информация не осталась бы без их внимания. Отсюда вывод: финны не причастны к уничтожению 120 раненых красноармейцев.

    Теперь давайте рассмотрим другой вариант развития событий. Некоторые российские историки обвиняют работников НКВД, которые якобы и совершили этот бесчеловечный поступок, свалив всю вину на финнов. Их аргументация такова: советское руководство, а точнее руководство НКВД, отдало секретный приказ или распоряжение об уничтожении раненых. При этом они ссылаются на выступление корпусного комиссара Вашуги на на апрельском 1940 года совещании при ЦК ВКП (б), на котором он впервые озвучил данный факт расстрела. Якобы начальник особого отдела 18-й дивизии Московский и его заместитель Соловьев настойчиво добивались разрешения на выход из окружения. Увидев, что выполнить требования командования об эвакуации раненых не удастся, они предпочли уничтожить их, чтобы не оставлять врагу, а потом свалить всю ответственность на финнов.

    Однако данное утверждение не соответствует действительности. Читаем стенограмму совещания: «…начальник особого отдела 18-й дивизии Московский и Соловьев — его заместитель, сообщают — погибаем, просят выплатить зарплату семьям за март, передать привет от нас и т. п. На следующий день два шифровальщика передали свои радиограммы такого содержания: все кончено, погибаем, всем привет. Наконец, 27 февраля Кондрашев и Кондратьев присылают такую радиограмму: «Вы нас все время уговариваете, как маленьких детей, обидно погибнуть, когда рядом стоит такая большая армия. Требуем немедленного разрешения о выходе. Если это разрешение не будет дано, мы примем его сами или примут его красноармейцы»[149]. Что мы видим? Оказывается, не Московский и Соловьев, а Кондрашев и Кондратьев требуют разрешения о выходе из окружения. Думаю, сотрудники НКВД хорошо представляли, что их ждет, если они пробьются к своим.

    Далее. Осознавая, что российские архивы не доступны в полном объеме для исследователей, надо отдавать себе отчет в том, что документы не находятся только в одном месте хранения. Существует «дубляж» материалов, при котором некоторые документы НКВД могут оказаться в многочисленных бывших партийных архивах. Ведь перед тем как осудить коммуниста по той или иной статье уголовного кодекса, его обязательно исключали из партии. Но документов нет…

    Более того, 18-я дивизия не погибла полностью. Из окружения вышли свыше тысячи человек, среди которых были раненые. Я имел честь беседовать с некоторыми бывшими бойцами дивизии, и ни один не упоминает об этом инциденте. А ведь свидетели должны были быть. Уничтожение 120 человек в окруженном гарнизоне не могло было пройти незамеченным.

    Конечно, опровергнуть или подтвердить этот факт даже сейчас, по про шествии более 60 лет, мы не можем. Но все же я склоняюсь к такой версии. В том хаосе и суматохе, которые царили в последние дни и часы в окруженном гарнизоне, раненых, как ни цинично это звучит, просто забыли взять с собой или преднамеренно их оставили, так как они затрудняли движение прорывающихся из окружения солдат. Вошедшие в расположение русских финны, не зная, что и кто находится в землянках, забросали их гранатами. Остальные попросту замерзли без помощи. Косвенно это предположение подтверждает и высказывание комбрига 39-й танковой бригады Лелюшенко на апрельском совещании: «Я сужу по опыту первой конной, там ни одного погибшего не оставляли… а если ранен, то его обязательно подберут. Это имеет большое моральное значение на войне… Мы наблюдали такие недочеты. Это нужно учесть»[150]. То есть фактически признается, что в РККА по ряду причин могли оставить своих раненых военнослужащих на поле боя, не заботясь об эвакуации.

    Итак, подводя итог этой трагедии, считаю вправе заявить, что раненых забыли или бросили в расположении гарнизона при отходе. Осознав абсурдность подобного поступка, высшее руководство армии попыталось свалить вину на финнов, обвинив их в пытках и уничтожении раненых военнопленных и использовав для этого пропагандистские штампы вроде «связанных колючей проволокой рук» и т. п.

    Возвращаясь к тем красноармейцам, кто попал в плен к финнам, надо отметить, что выявление больных и раненых в Зимнюю войну начиналось уже при первичных допросах советских военнопленных. В случае необходимости нуждавшихся в медицинском обслуживании уже с передовых позиций отправляли в военные госпитали или гражданские больницы, например в Коккола. В этом городе во время Зимней войны было несколько госпиталей. Именно здесь располагались основные лечебные учреждения, которые специализировались на оказании медицинской помощи военнопленным. Причем эти госпитали функционировали и во время Зимней войны, и войны Продолжения. Однако в первую кампанию медицинский персонал был преимущественно финским, в то время как в 1941–1944 годах в Коккола трудились и советские военнопленные врачи.

    Итак, первый госпиталь был организован в бывшем клубе. Он был способен принять до 130 больных. По разным оценкам, во время Зимней войны в нем проходили лечение около 80 раненых бойцов и командиров Красной Армии.

    Под второй госпиталь отвели помещение начальной школы. Для больных выделили 350 коек, но фактически было занято только 150.

    Третий — также здание школы. По словам вернувшихся на родину советских военнопленных, «учительницы работали медсестрами, а 13-летние школьники стояли с винтовками без штыков часовыми при школе». Такая же практика была и во время войны Продолжения, когда учеников привлекали к охране раненых пленных. Однако подобная охрана была номинальной — военнопленные не делали попыток бежать.

    Основным диагнозом, с которым отправляли в госпиталь бойцов и командиров Красной Армии, было обморожение. Это связано прежде всего с тем, что в подразделениях Красной Армии часто не хватало зимнего обмундирования. По воспоминаниям финских военных полицейских, помогавших грузить красноармейцев в машины, у многих были настолько сильно обморожены стопы ног, что они не могли уже самостоятельно передвигаться. Их приходилось носить на носилках. Почти у всех были обморожены пальцы.

    Как правило, первую медицинскую помощь таким военнопленным оказывали пленные советские военные врачи. Но, как говорится, в семье не без урода. Один русский военврач отказался, к немалому удивлению финнов, оказывать помощь раненым красноармейцам, хотя у него и были при себе необходимые медикаменты и перевязочный материал. Он потребовал от финнов, чтобы его изолировали от рядового состава, что и было сделано.

    Другой случай зафиксирован советскими военными дознавателями в протоколах допросов вернувшихся военнопленных в апреле 1940 года.

    «Военврач 2-го ранга Варашкин, 246 ОСБ питался хорошо, жил в отдельном домике, к нашим раненым относился варварски, если, например, медсестра давала освобождение, то он рвал это освобождение и посылал пленных работать. Сам военврач Варашкин во время беседы с ним говорит, что в плену заботился о раненых. Одет очень хорошо и не отощал, как другие пленные. Все это очень подозрительно». Сложно судить из-за отсутствия достоверной информации, идет ли речь об одном и том же враче, или же это два разных случая.

    Советские врачи лечили больных в лагерях, работая под началом главного врача-финна. Им помогали санитары из числа пленных, а также финские медсестры. Однако часто у врачей не хватало медицинских средств и медикаментов для лечения тяжелораненых и больных. Поэтому руководство лагерей настоятельно просило военную полицию направлять раненых, больных и обмороженных прямо в госпитали.

    В лагерях больные советские военнопленные содержались в специально отведенных бараках или барачных помещениях. Режим содержания их в лагерях был более мягким, чем у остальных пленных. На врачей возлагалась обязанность следить за гигиеной, чистотой и порядком в лагере. Прием больных осуществлялся ежедневно с восьми часов утра. Пленные врачи докладывали о своих действиях и лечении главному врачу-финну лично или посредством медсестры-финки один — два раза в неделю. В январе 1940 года Ставка разослала в лагеря памятку, в которой оговаривались условия содержания и оплаты труда военнопленных врачей и санитаров. В этом документе, в частности, говорилось:

    «Международный договор о способах ведения войны, который включен в постановление от 31 мая 1924 года, содержит главу III в статье 9 о гуманном отношении к персоналу, занимающемуся перевозкой раненых и больных. В случае пленения рассматривать их в качестве военнопленных. По статье 13 им следует выплачивать денежное довольствие, равное денежному довольствию военнослужащего своей армии соответственно их званию.

    Медицинскому персоналу противника, попавшему в плен, не следует платить такую же зарплату, как и нашему медицинскому персоналу. Но предлагаю смягчить их режим содержания в лагере».

    В соответствии с этой инструкцией предполагал ось выплачивать: младшему медицинскому персоналу 10 марок в день, а врачам 25–40 марок в день. Но было ли это исполнено, архивные документы умалчивают.

    В финских госпиталях советские военнопленные содержались под усиленной охраной в отдельных палатах, в строгой изоляции от остальных пациентов. Доступ к ним тех, кто желал ознакомиться с ситуацией, был крайне затруднен. Иностранные журналисты отмечали, что для бесед с ранеными военнопленными требовалось специальное разрешение из Хельсинки. Как я уже отмечал ранее, В. Зензинов посетил одного такого раненного в ногу советского летчика. Несмотря на то что летчик был практически полностью изолирован от окружающего мира и с ним не разрешалось даже беседовать, на обращение с ним персонала госпиталя он не жаловался. Питание и уход за ним был такой же, как и за финскими ранеными. Зензинов отмечал, что летчик был фактически не восприимчив к финской пропаганде. Хотя в его комнате была установлена радиоточка, пленный не слушал передач финского радио на русском языке, считая их лживыми. Он, по словам журналиста, был уверен, что Финляндию втянули в войну Франция и Великобритания. Пленный лишь жаловался на скуку и просил выслать ему книги на русском языке.

    Многие советские пленные, лечившиеся в финских госпиталях, отмечали хороший уход за ними. По их одобрительным рассказам, медицинскую помощь им оказывали такую же, как и финским раненым и больным солдатам. Впрочем, были и другие свидетельства. Некоторые вернувшиеся из финского плена бойцы Красной Армии показывали, что «больным помощи никакой не оказывали. У кого рана большая, тот умирал». Или же: «пленных раненых привозили в конюшню, и они лежали по 10–12 дней, перевязывали раны не бинтом, а бумагой, часто финские медсестры оборачивали раны калькой из-под кофе и продуктов, что вызывало возмущение у пленных. На жалобы раненых офицеры отвечали зуботычинами и пинками».

    По рассказам военнопленного Григория Андреевича Дьяченко, «в госпитале кормили, как свиней. В госпитале нисколько не лечили, рука чуть ранена, пилили прямо, пальцы отрубали с кистями, перевязывали сами себя».

    Военнопленный Иван Петрович Долгачев заявлял:

    «Видел, как был пристрелен тяжело раненный в живот заместитель политрука Баев 316 стрелковый полк 18 дивизии. Больных не лечили, финские санитары относились грубо и помощи не оказывали. Только от санитаров из военнопленных можно было получить помощь».

    Военнопленный Хальза Ахметов, из 2-го батальона 984-го стрелкового полка 86-й дивизии утверждал:

    «Лично видел пять случаев, когда в госпитале тяжело раненых выносили в коридор за ширму и делали им смертельный укол. Один из раненых кричал: «Не носите меня, я не хочу умирать». В госпитале неоднократно применялось умерщвление раненых красноармейцев путем вливания морфия. Так были умерщвлены военнопленные Терентьев и Блинов. Особенно финны ненавидели советских летчиков и над ними издевались, тяжело раненных держали без всякой медицинской помощи, отчего многие умирали. Когда больные просили воды, финны не давали, угрожая оружием».

    Военнопленный Николай Семенович Филюта, кандидат в члены ВКП (б) из 220-го стрелкового полка 44– й стрелковой дивизии рассказывал:

    «При отражении из станкового пулемета финнов 31.12.39 был ранен, гранатой оторвало левую руку и ослепило на оба глаза, был взят в плен. С меня стащили телогрейку, брюки и валенки и везли почти голого в 35–40 градусов мороза за 40 километров и бросили на ночь в холодную избу. Пришел в сознание в госпитале города Выборга, были обморожены у ног пальцы. До 8 февраля 1940 года на ногах ходил. Когда потребовали отдать партийный документ, я не отдавал, сопротивлялся. В издевательство надо мной отняли выше лодыжек обе ноги 8.2.40».

    Полагаю, что эти рассказы военнопленных о жестокости не полностью соответствуют действительности. Еще раз хочу обратить внимание на то, где и при каких обстоятельствах да вались эти показания. Но даже если в них есть большая доля правды, все-таки подобные случаи убийств и издевательств над пленными красноармейцами не были массовыми. Скорее всего, эксцессы жестокости были вызваны личной ненавистью отдельных финских солдат к русским, а не политикой военных властей по отношению к военнопленным. Это подтверждают, в частности, данные о том, что за время Зимней войны в финском плену умерли всего 113 советских военнопленных.

    События же войны Продолжения развивались по худшему сценарию. По свидетельствам финских исследователей, цифра смертности советских военнопленных только за первый год войны достигла 12 тысяч. Общая статистика еще более печальна — за время этой войны В финских лагерях и госпиталях скончались около 18 700 советских военнопленных. Если исходить из того, что общая численность советских военнопленных составляла 72 тысячи человек (самая высокая цифра, называемая исследователями), то, следовательно, почти каждый четвертый из них был зарыт в финскую землю. Это, конечно, очень большая доля. И она свидетельствует о больших нарушениях в сфере продовольственного и медицинского обеспечения военнопленных, об имевшихся многочисленных недостатках при соблюдении международных правил содержания военнопленных.

    Медицинское обслуживание финских военнопленных во время войны Продолжения

    Во время советско-финляндской войны 1941–1944 годов организация медицинского обслуживания военнопленных строилась в соответствии с постановлением Совнаркома Союза ССР № 1798-800с от 1 июля 1941 года. В этом документе были прописаны основные принципы обслуживания пленных армий противника на территории СССР В частности, в нем отмечалось:

    «Раненые и больные военнопленные, нуждающиеся в медицинской помощи для госпитализации, должны быть немедленно направлены командованием частей в ближайшие госпитали, откуда они передаются в лагеря и приемные пункты НКВД — лишь после выздоровления.

    Военнопленные в медико-санитарном отношении обслуживаются на одинаковых условиях с военнослужащими Красной Армии».

    Отбор больных и раненых военнопленных осуществлялся уже на этапе первичного учета пленных, то есть при передаче их на приемные пункты для военнопленных. После чего их направляли в эвакуационные и специальные госпитали.

    Во время войны продолжения финские военнопленные содержались в следующих медицинских учреждениях на территории СССР в 1941–1944 годах:

    № госпиталя Место дислокации
    1 1440 г. Кандалакша
    2 Э/г 1011 г. Ленинград, Кобоны, Ржев, Гатчина: июнь 1944 — октябрь 1945
    3 1700 г. Иваново
    4 Э/г 1035 ст. Мартук, Актюбинская обл., Казахстан
    5 Э/г 1383 Теренсай, Оренбургская обл.
    6 С/г 1773 ст. Быстряги, Кировская обл.
    7 С/г 1825 г. Череповец, Вологодская обл.
    8 С/г 2074 ст. Пинюг, Кировская обл.
    9 735 ст. Оять, Кировская обл.(Алеховщина)
    10 Сэг 2222 г. Ленинград
    11 С/г 2851 г. Уста, Горьковская обл.
    12 С/г 2754 г. Онега, Архангельская обл.
    13 С/г 2989 п. Камешково, Ивановская обл.
    14 С/г 3007 ст. Фосфоритная, Кировская обл.
    15 3064 Козловка, Чувашия, ст. Тюрлема
    16 С/г 3757 ст. Шумиха, Челябинская обл.
    17 Э/г 3808 г. Бокситогорск, Ленинградская обл., ФППЛ № 157
    18 С/г 3810 г. Боровичи, Новгородская обл., ФППЛ № 270
    19 Сэг 4370 г. Рига, Латвия
    20 С/г 5091 г. Череповец, Вологодская обл.
    21 С/г 1631 п. Зубова-Поляна, Мордовия
    22 С/г 3171 п. Рудничный, Кировская обл.
    23 Э/г 1327 г. Череповец, Вологодская обл.
    24 Э/г 267 Ленинградская обл.
    25 Асг 257 Ленинградская обл.
    26 4252 Ст. Пата
    27 1054 Госпиталь лагеря для военнопленных № 84, Свердловская обл.
    28 1770 г. Архангельск
    29 3888 Можга, Удмуртия
    30 Госпиталь № 91 Карельский фронт

    В продолжение ранее разработанных нормативных документов 6 октября 1943 года начальник УПВИ НКВД СССР генерал-майор Петров после согласования с наркомом здравоохранения Митеревым, начальником Главного военно-санитарного управления Красной Армии Смирновым и начальником врачебно-санитарного управления Наркомата путей сообщения Соколовым утверждает «Инструкцию о санитарном обеспечении военнопленных и спецконтингентов при поступлении на приемные пункты и фронтовые приемно-пересыльные лагеря НКВД и при железнодорожных перевозках». В соответствии с этим документом военнопленные в целях предотвращения проникновения в лагеря разного рода инфекционных заболеваний подвергались несколько раз медицинскому осмотру и санитарной обработке: на приемном пункте (со стрижкой волос, а при большой завшивленности и остальных волосистых частей тела), во фронтовом лагере, где пленные подвергались повторному медосмотру, полной санобработке и профилактическому карантину. Карантинный период устанавливался сроком на 21 день, во время которого военнопленным делали прививки против паратифа[151], брюшного тифа, холеры, дизентерии и оспы. Отправка контингентов до полного истечения карантинного срока была категорически запрещена. Затем партии пленных этапами отправлялись в тыловые лагеря. Но на практике в большинстве случаев эти положения инструкции не соблюдались. Примером тому может служить тот же Череповецкий лагерь, в который прибывали партии военнопленных, обросшие волосами и завшивленные.

    Для транспортировки пленных в стационарные тыловые лагеря выделялся специальный эшелон, снабженный, как и во время Зимней войны, вагоном-изолятором. Санитарное обеспечение военнопленных в пути следования возлагалось на медицинский персонал лагеря-отправителя. В зависимости от количества этапируемых пленных варьировалось и количество медработников. Так, при численности эшелона до 250 человек их сопровождала одна медсестра. От 250 до 500 человек — один фельдшер, от 500 до 1000 пленных — один врач и одна медсестра, свыше 1000 человек — один врач, один фельдшер и одна медсестра. В целях лучшего хозяйственного обеспечения и санитарного обслуживания УПВИ НКВД СССР рекомендовало не отправлять партии свыше 500 человек.

    Заболевших в пути и требующих оперативной медицинской помощи военнопленных предписывалось сдавать, после оформления соответствующих документов, в лечебные учреждения системы Наркомата здравоохранения СССР на ближайшей станции следования эшелона. Так же поступали и с умершими в пути военнопленными. После оформления акта о смерти труп передавали органам милиции для погребения.

    И хотя инструкция предписывала создавать для этапируемых нормальные санитарно-бытовые условия, в реальной жизни этот приказ зачастую не выполнялся. По свидетельствам бывших финских военнопленных, условия в пути следования к лагерю были далеки от нормальных. Нередко пленных гнали пешком по 200–300 км до ближайшей железнодорожной станции. Из-за того, что снабжение продуктами питания не было достаточно хорошо организовано тыловыми подразделениями Красной Армии, были случаи, что военнопленные по двое — трое суток вообще не получали никакой пищи. Вагоны, предназначенные для пере возки пленных в лагеря, были переполнены и не были оборудованы нарами для сна. Часто вместо положенных 75–80 человек в них сажали гораздо больше людей. Нередко единственным отверстием в вагоне была дырка в полу, служившая одновременно и окном, и туалетом. В вагонах стоял смрад, так как многие пленные страдали диареей.

    Вместо положенных нескольких дней следования до лагеря эшелоны нередко находились в пут по несколько недель. Один из составов добирался до места назначения около 53 суток, подолгу останавливаясь на станциях. Военнопленные получали недостаточное количество пищи и воды, и таким образом, в лагеря прибывали уже в значительной степени ослабевшие люди. Некоторые, не выдержав таких условий транспортировки, умирали. В нашем распоряжении имеются данные, по крайней мере, о нескольких финских военнопленных, умерших во время пути следования до стационарного лагеря: Р. Леппянен (попал в плен 1941 в Lutto. Умер 25.11.1941, похоронен на ст. Карабас), А. Нурминен (попал в плен 17.12.1941 в районе Aanisjаrvi. Умер 28.05.1942, похоронен в г. Молотов), Э. Пелконен (попал в плен 21.09.1941 в районе Vilmаjоki. Умер 14.03.1942, ст. Всполье), У. Соткасиира (попал в плен в октябре 1941 в районе Akonlahti. Умер 25.12.1941, Рузаевка), П. Суутаринен (попал в плен 20.08.1941 в районе Hiitola. Умер 4.12.1941, Бузулук), В. Вест (попал в плен 26.11.1941 в районе Jandeba. Умер 12.10.1942, Юдино).

    Впрочем, советская сторона признавала плохие условия транспортировки военнопленных к местам их постоянного размещения. В докладной записке заместителя наркома внутренних дел Серова на имя Берии от 30.12.1942 года объяснялись причины большой смертности пленных на пути в лагеря. Причем, они полностью совпадают с причинами, упомянутыми выше. Интересна резолюция Лаврентия Берии на этом документе: «Прошу срочно наметить мероприятия и решить их»[152]. Однако вплоть до окончания войны Продолжения серьезных улучшений условий транспортировки военнопленных так и не произошло.

    В время войны продолжения в стационарных медицинских учреждениях на финских военнопленных заводили документы по той же схеме, что и во время Зимней войны, то есть госпитальную карту и историю болезни, хотя их форма и претерпела некоторые изменения. Так, например, помимо общих данных в историю болезни теперь вносилась информация, откуда и когда поступил военнопленный, сколько дней пробыл в медицинском учреждении, когда, куда и каким транспортом убыл из госпиталя и, что немаловажно, когда умер и где погребен.

    Затем по прибытии в лагерь в соответствии с директивой УПВИ НКВД СССР № 28/7309 от 17 июля 1942 года «О подразделении военнопленных на группы в зависимости от их физического состояния» на каждого военнопленного заводилась медико-санитарная карта, в которую вносились следующие сведения:

    Фамилия.

    Имя.

    Отчество.

    Год рождения.

    Национальность.

    Чин и звание.

    Дата взятия в плен.

    Когда и откуда прибыл.

    Вес.

    Рост.

    Мышечная система, подкожный жировой слой.

    Состояние кожи, кожные заболевания.

    Санитарное состояние (завшивленность, стрижка).

    Физическое состояние (здоров, болен).

    Предположительный диагноз (при болезни).

    Нуждается в: 1) Стационарном лечении… да, нет…

    2) амбулаторном лечении… да, нет…

    «…» …….. 194… г.

    Подпись представителя сан. службы.

    (заполняется при поступлении)

    Эта карта заполнялась в лагерных лазаретах и медицинских пунктах.

    Для медицинского обслуживания военнопленных непосредственно в лагерях были созданы:

    Структура медицинского обслуживания в лагерях



    При организации лагерей предполагалось, что количество больных пленных не будет превышать 1,5 % от общего их количества, содержащегося в лагере. Этот процент был рассчитан на относительно нормальную заболеваемость пленных. Именно с этим и были связаны основные проблемы, возникшие с медицинским обслуживанием военнопленных в лагерях. Тем более что с осени 1941 года и особенно зимой 1941/42 года в лагеря стали поступать пленные, чье физическое состояние было далеко от нормального. Суровая зима и отсутствие у военнослужащих армий противника достаточного количества теплого обмундирования привело к тому, что среди военнопленных этого периода войны увеличилось количество больных. Ситуация еще больше ухудшилась после Сталинградской битвы, зимой 1942/43 года. В лагеря стало поступать большое количество раненых, больных, истощенных и обмороженных военнопленных. Увеличилась и смертность пленных. УПВИ НКВД СССР, обеспокоенное этими обстоятельствами, направило лагерям предписание создавать дополнительные места в лазаретах, в зависимости от фактической потребности.

    В 1941–1942 годах в тыловых районах Советского Союза действовало всего два спецгоспиталя Наркомата здравоохранения СССР (НК3 СССР). Вплоть до 1943 года во фронтовых районах и в районах действий армий спецгоспиталей не было. К 1943 году вопрос о необходимости создания данных медицинских учреждений встал очень остро, так как только после Сталинградской битвы и Воронежской операции января — февраля 1943 года количество военнопленных, нуждавшихся в госпитальном лечении, приближалось к 40 тысячам. Исходя из возникших потребностей, УПВИ НКВД СССР приняло решение о создании 31 спецгоспиталя с общим количеством коек — 19 100. В зоне действия фронтов были выделены госпитали для обслуживания военнопленных, которые закрепили за приемно-пересыльными лагерями. В каждом таком госпитале было около 300 мест.

    Основной проблемой изучения вопроса медицинского обслуживания финских военнопленных в СССР во время войны Продолжения является то обстоятельство, что они не выделялись в отдельную группу учета, как это было с немцами. Это, в первую очередь, вызвано тем, что количество финнов в советском плену было незначительным по сравнению с немецкими военнопленными. Статистические данные, приведенные в «Отчетном докладе о работе УПВИ НКВД СССР с июля 1941 по март 1944 г.», дают лишь общую картину о количестве пленных, находившихся в СССР в спецгоспиталях, в том числе и финских.

    Количество иностранных военнопленных в спецгоспиталях

    Периоды Поступило Выписано
    1941–1942 4500 3862
    1943
    январь 2340 560
    февраль 18 079 1423
    март 20851 2049
    апрель 5169 1213
    май 7364 3688
    июнь 2447 5474
    июль 3544 2638
    август 5457 1867
    сентябрь 4366 4248
    октябрь 2445 3160
    ноябрь 2930 2718
    декабрь 2994 2285
    Итого за 1943 77 886 31 323
    1944
    январь 5589 1525
    февраль 2874 2215
    Итого за 1944 8463 3740

    В соответствии с данными этого же отчета к марту 1944 года через спецгоспитали прошли 90 909 военнопленных, из которых:

    — выписались по выздоровлению — 38 925 человек;

    — умерли от болезней и ран — 34 623 человека;

    — находились на лечении на 1.03.44 — 1230 человек

    Установить точное количество финских военнопленных, прошедших через систему спецгоспиталей УПВИ НКВД СССР, достаточно сложно из-за отсутствия полной и достоверной информации в российских архивах.

    Финский исследователь Тимо Малми при водит данные о том, что в госпиталях системы УПВИ НКВД СССР в период войны Продолжения скончались 79 военнопленных финской армии[153]. Думаю, что эти данные явно занижены. Например, только в ноябре 1944 года в спецгоспитале № 1825, обслуживавшем Череповецкий лагерь № 158, умерли 30 финских военнопленных[154]. (Череповецкий лагерь № 158 УПВИ НКВД СССР обслуживало два медицинских учреждения: спецгоспитали № 5091 и 1825.) Трудно поверить, что лишь за один месяц смертность финских военнопленных составила почти половину всех смертей финнов в госпиталях системы УПВИ. кроме того, необходимо отметить и то обстоятельство, что в некоторых случаях умерших в первые часы прибытия в госпитали не всегда регистрировали.

    Анализ имеющихся в нашем распоряжении медицинских карт и историй болезней за 1941–1944 годы показывает, что наиболее распространенными заболеваниями, с которыми финны поступали в госпитали, являлись: дизентерия и сопутствующие ей заболевания — колит, энтероколит и гемоколит; дистрофия, пневмония и заболевания, связанные с недостатком витаминов. Причем нередко военнопленный поступал в стационарные медицинские учреждения с совокупностью болезней: дистрофией, дизентерией и авитаминозом.

    В 1941–1942 годах в большинстве случаев при госпитализации ставился диагноз «дизентерия», В 1942–1943 годах — дистрофия, пеллагра, дизентерия и туберкулез.

    В конце войны ситуация практически не меняется. Так, из 58 случаев в июле — августе 1944 года причиной госпитализации военнопленных были дизентерия, гемоколит, энтероколит.

    Таким образом, на протяжении всей войны Продолжения основным поводом для госпитализации были заболевания, вызванные некачественным питанием и невозможностыо соблюдения в полной мере правил личной гигиены в лагерях.

    Необходимо сразу оговориться, что имеющиеся в нашем распоряжении документы отражают картину заболеваемости только поступивших в госпитали. Данные о причинах заболеваемости финских военнопленных, содержавшихся в лагерных лазаретах и больницах, практически полностью отсутствуют. И нередко восстановить ее можно только по актам патологоанатомических экспертиз, то есть после смерти пленного. При этом при подсчете заболеваемости и смертности военнопленных во внимание принимался лишь наиболее тяжелый диагноз. Если военнопленный поступал в госпиталь с диагнозом: дистрофия и дизентерия, то нередко причиной смерти отмечалась дистрофия.

    На всем протяжении войны Продолжения ситуация со здоровьем военнопленных оставалась достаточно тяжелой. Но если в госпиталях пленные финны получали квалифицированный медицинский уход и подавляющее большинство вернулось в лагеря по выздоровлении, то в лагерных медицинских учреждениях положение было на порядок хуже.

    В первую очередь, это было связано с нехваткой квалифицированных медицинских кадров. Так, например, в отчете о работе Череповецкого лагеря № 158, где в период войны Продолжения было сконцентрировано подавляющее большинство финских военнопленных — около 1800 человек, отмечалось, что медико-санитарная служба лагеря была организована на базе медицинского пункта Отдельной исправительно-трудовой колонии. К моменту прибытия первой партии военнопленных в июле 1942 года она состояла всего из четырех человек начальника и трех медицинских работников с незаконченным средним специальным образованием выпуска военного времени. То есть квалификация персонала была на очень невысоком уровне. Помимо этого, нехватка медработников стала очевидной в связи с открытием лагерных отделений. Так, некомплект врачей к 1944 году составлял 21 человек, фармацевтов — четыре человека, фельдшеров — четыре человека, медсестер — 10 человек.

    В связи с нехваткой медперсонала в лагере достаточно широко использовался труд военнопленных врачей и санитаров. В их задачу, в основном, входило осуществление санитарного надзора в бараках, других местах расположения пленных, то есть первичный контроль за состоянием здоровья военнопленных. Однако к медицинскому освидетельствованию контингента лагеря врачи из числа пленных не допускались. Им было запрещено выдавать справки, освобождающие от работы, они не принимали участия в заседаниях врачебных комиссий, устанавливающих группу трудоспособности, а также на всем протяжении существования лагеря они не допускались к работе в санитарном отделении управления лагеря.

    Администрация лагеря столкнул ась еще с одной проблемой: использование военнопленных-врачей осложнялось незнанием ими русского языка. В данной ситуации приходилось прикреплять к ним советского врача-переводчика и медицинского работника, ведущего записи в книгах амбулаторных посещений на русском языке. Нередко это приводило к тому, что хотя бы немного знающие русский язык военнопленные, как это было с Тойво Ярвеля, становились помощниками медперсонала. Впрочем, их использовали на самых черных, не требующих специальных навыков, работах по уходу за больными: мытье, помощь неходячим и т. п. В 1944 году у работников лазарета появилось право вести записи на родном языке, что существенно упростило дело и высвободило некоторое количество советского медперсонала для других целей, но все же нехватка врачей чувствовалась. В связи с этим было принято решение наиболее опытных и профессионально подготовленных фельдшеров использовать в качестве врачей.

    Снабжение лагерей медикаментами вплоть до апреля 1943 года осуществлялось через местные органы Народного комиссариата здравоохранения по специальным нормам, установленным УПВИ. Но эти нормы не выдерживались, и снабжение медикаментами не удовлетворяло штатные потребности лагерей. Кроме того, ввиду военного времени, во многих лагерях не хватало самых простых перевязочных материалов, не говоря уже о дефицитных медикаментах. С апреля 1943 года лагеря для военнопленных были прикреплены для снабжения медикаментами к санитарным управлениям фронтов и санитарным отделам военных округов. Однако на деле это не повлекло существенных изменений в снабжении медикаментами, как предполагалось руководством УПВИ. Так, например, Череповецкий лагерь изначально снабжался медсредствами за счет вологодских аптечных баз. В апреле 1944 года, в связи с передислокацией аптекобаз, санитарное обеспечение лагеря перешло под контроль санитарного отдела Архангельского военного округа. Переподчинение привело к тому, что заявки на медикаменты удовлетворялись на 70–75 %, что не соответствовало реальным потребностям лагеря. Особенно плохо обстояло дело с поставками дифтеритной сыворотки, дизентерийной вакцины и сыворотки, бактериофага — эти лекарства перестали присылать в лагерь. В результате, к третьему кварталу 1944 года в сануправлении Череповецкого лагеря запас данных медикаментов не превышал 20 % от требуемого количества. Это в конце концов фактически привело к эпидемии данных заболеваний в лагере, о чем речь пойдет ниже.

    Ситуация в Череповецком лагере осложнялась еще и тем, что, несмотря на распоряжение УПВИ НКВД СССР, не только на приемные пункты для сбора военнопленных, но и в сами лагеря прибывали пленные, состояние здоровья которых внушало серьезные опасения. В первом же этапе, прибывшем в лагерь, было до 75 % больных дистрофией II и III степени, все были небритые, нестриженные и завшивевшие.

    Особенно тяжелая ситуация в Череповецком лагере сложилась в 1942–1943 годах. к месту постоянного размещения пленных конвойные войска НКВД доставили даже инфекционных больных. Особенно много было больных дизентерией: 1942 год — 13 человек, 1943 год — 140, 1944 год — 1458 человек Но особенно большой процент заболеваемости этой болезнью был среди немецких военнопленных.

    Дизентерия и другие кишечные заболевания стали настоящим бичом Череповецкого лагеря. Общее количество заболевших достигало 7 % от учетного состава лагерного контингента. Администрация и санитарное управление по мере своих сил и возможностей старались изолировать больных кишечными заболеваниями от остальной массы военнопленных. При наличии необходимых медикаментов делались профилактические прививки. Сами военнопленные также старались найти свои способы борьбы с этими заболеваниями. Одним из таких эффективных способов борьбы с диареей пользовался финский военнопленный Эско Луостаринен. В своих воспоминаниях он упоминает, что всегда носил в карманах кусочки угля. По мере необходимости он их сосал и тем самым в какой-то степени смог справиться с этой болезнью.

    Нередко дизентерия сопровождалась тяжелой формой пневмонии. Особенно это было характерно для поступавших в лагерь ослабленных военнопленных из фронтовых приемных пунктов. Клиническая картина в таком случае была очень тяжелой — смертность доходила до 7 %. Однако, несмотря на принимаемые профилактические меры, ситуация с данными заболеваниями оставалась крайне тяжелой на всем протяжении существования лагеря.

    Другим заболеванием, которое существенно увеличивало процент смертности среди военнопленных, была дифтерия. Как и в случае с дизентерией, она в основном заносилась из фронтовых приемных пунктов. Лишь только за июль — сентябрь 1944 года в Череповецкий лагерь поступили 172 военнопленных, больных дифтерией. Пик поступления заболевших пришелся как раз на тот период, когда в лагере сложилась катастрофическая ситуация с противодифтерийными сыворотками. И именно в это время в лагерь стало прибывать особенно большое количество финских военнопленных. Отсутствие эффективных медицинских препаратов для профилактики и борьбы с дифтерией в лагере привело к большому проценту смертности среди финнов. К сожалению, установить точное количество умерших от этого заболевания финских пленных очень сложно, так как мы не располагаем всеми необходимыми данными.

    Отсутствие нужных для борьбы с дифтерией медикаментов резко увеличило смертность пленных до 17,9 % от общего количества заболевших. Для сравнения примем к сведению доклад начальника управления Череповецкого лагеря № 158 капитана Тимошенко, в котором отмечалось, что в начале 1944 года при наличии вакцин против дифтерии смертность не превышала 0,18 % от общего количества заболевших[155]. После выздоровления, в целях обеспечения профилактических мер, переболевших военнопленных изолировали от остального контингента лагеря в отдельном бараке.

    Кроме инфекционных больных, в Череповецкий лагерь с этапами постоянно прибывало большое количество и больных дистрофией. Лагерная администрация была вынуждена госпитализировать их сразу же после прибытия. С момента прибытия первой партии пленных на всем протяжении функционирования лагеря ситуация не менялась в лучшую сторону. Так, например, в 1942 году в лагерь, поступили 93 дистрофика, в 1943 — 259, в 1944–1294 человека, больных дистрофией. Нередко в лагерь доставлялись уже трупы.

    Военнопленных, больных инфекционными заболеваниями, срочно госпитализировали, но избежать смертности среди них, несмотря на усилия медперсонала, не удавалось. За интересующий нас период с 1942 по 1944 год в лазаретах санитарных частей и в лазарете управления лагеря от разных болезней, преимущественно от дистрофии, дизентерии, брюшного и сыпного тифа, умерли 586 военнопленных. По годам эти данные распределяются следующим образом:

    1942 — 15 человек,

    1943 — 29 человек,

    1944 — 542 человека[156].

    Эти данные при водятся в «Истории лагеря МВД 158 для военнопленных г. Череповец 1942–1948 гг.», датированной 29 марта 1948 года. Впрочем, в другом документе, «Докладе о деятельности расформированного лагеря МВД для военнопленных № 158, дислоцировавшегося в Вологодской области» от 10 января 1949 года, информация об умерших здесь приводится несколько иная. Так, за весь период существования лагеря, скончались 2 130 военнопленных. Из них:

    В 1943 — 32 человека,

    в 1944 — 600 человек.

    Среди них, по свидетельству Т. Малми, умерли 103 военнопленных финской армии. По данным череповецкого журналиста В. Кононова, составившего на основании данных архива МВД Вологодской области список умерших финских военнопленных, в лагере № 158 НКВД СССР скончались 110 финнов.

    Руководящие работники лагеря вполне объективно оценивали недостатки и просчеты в организации медицинского обслуживания военнопленных. Более того, они всерьез были обеспокоены таким положением вещей. Естественно, во многом это было вызвано не столько гуманизмом и человеколюбием, сколько требованиями УПВИ НКВД СССР о трудовом использовании пленных и выполнении ими производственных заданий.

    На основании приведенных выше примеров можно сделать вывод о том, что общий процент заболеваемости и смертности военнопленных существенно зависел от того, в каком состоянии прибывали этапные эшелоны с фронтовых приемных пунктов.

    Ситуация с плохим медицинским обслуживанием сложилась не только в Череповецком лагере № 158, но и в других местах размещения военнопленных. Например, в докладной записке заместителя начальника управления Унжлага (Горьковская обл.) лейтенанта госбезопасности Кабанова и заместителя начальника санитарного отдела этого лагеря Широкова на имя начальника управления Унжлага Автономова от 15.05.1942 года отмечалось, что состояние здоровья лагерного контингента по сравнению с концом апреля 1942 года резко ухудшилось. В этот момент в лагере находились 1294 человека. Если в конце апреля медицинская комиссия определила годными к физическому труду 527 человек, то в середине мая трудоспособных было всего 223 человека. Остальные военнопленные страдали, в основном, от авитаминоза, с превалированием пеллагры, с характерными для нее признаками: отеками нижних конечностей, сухостью кожи, пигментацией, специфическими сыпями, резким истощением и понижением интеллекта.

    В этом документе, в частности, отмечал ось, что, несмотря на освобождение от работ и помещение в стационары больных, цифра первично обращающихся за медпомощью не снижалась, а наоборот росла. Так, по сравнению с 20 апреля 1942 года количество госпитализированных военнопленных увеличилось на 34,2 %. Если 30 апреля 1942 года на стационарном лечении находились 485 человек, то 10 мая — 548 военнопленных. Кроме того, к пеллагре, по свидетельству Кабанова и Широкова, добавилось бессимптомно протекающее воспаление легких, дававшее 100 % смертности. Таким образом, количество госпитализированных больных нарастало за счет военнопленных, страдающих авитаминозом и пневмонией.

    Руководство лагеря в своей докладной записке выделяло несколько основных причин, вызвавших массовое заболевание желудочно-кишечными инфекциями в мае 1942 года:

    — неправильное трудоиспользование военнопленных,

    — плохие бытовые условия,

    — весенне-летние инфекции,

    — недостаток квалифицированных медицинских кадров,

    — обострение пеллагрозных заболеваний,

    — недостаток питания.

    Если с первыми четырьмя причинами санитарный отдел лагеря мог справиться своими силами, то последние связанные между собой два обстоятельства — пеллагра и недостаточное питание военнопленных вызывали тревогу у администрации Унжлага. Существовавшая система замены недостающих продуктов на другие привела к тому, что в рационе пленных не хватало витамина рр — никотиновой кислоты. Для уже больных пеллагрой и другими заболеваниями требовалось мясо, но его не хватало.

    Так, по расчетам сан отдела лагеря, данной категории больных пеллагрой (423 человека) и других ослабленных пленных (123 человека) необходимо было в день по 173 г и по 70 г мяса соответственно. То есть потребность составляла 817,9 кг в месяц, а реально было выдано только 345 кг.

    Вышеперечисленные причины и нехватка медикаментов в Унжлаге привели к тому, что только за первые две недели мая 1942 года в лагере скончались 25 военнопленных, из них 21 от пеллагры.

    Аналогичная ситуация складывалась и в Оранском лагере НКВД № 74. В декабре 1942 года начальник лагеря лейтенант госбезопасности Кузнецов и начальник санотделения Файнберг докладывали Сопруненко о плохом состоянии здоровья военнопленных, поступающих в Оранки. В рапорте, в частности, отмечалось, что из прибывших 18 декабря 1942 года в лагерь 3469 пленных 1345 человек, или 38,2 %, оказались больными. Руководство лагеря было вынуждено сразу после прибытия госпитализировать 236 человек. Медицинская служба лагеря оказалась не подготовленной к такому количеству ослабленных военнопленных: корпуса медчасти были переполнены, что не могло не сказаться на физическом состоянии контингента. Кроме того, многие пленные, требующие госпитального лечения, оставались в бараках. Вследствие этого только за две недели, с 18 декабря 1942 по 1 января 1943 года, в Оранках скончались 215 военнопленных. Причинами смерти были дистрофия, пеллагра и понос, то есть, вероятнее всего, дизентерия.

    В докладной записке на имя начальника УПВИ руководство лагеря отмечало, что для улучшения медицинского обслуживания военнопленных были созданы дополнительные места в лазарете, вместимость которого была увеличена до 330 коек. Кроме того, в январе 1943 года развернули филиал лазарета на 180 коек. Таким образом, медицинская часть лагеря могла принять на стационарное лечение около 500 больных одновременно. Это несколько исправило ситуацию со смертностью военнопленных.

    Так, в соответствии со «Списком военнопленных, захороненных в общих могилах на старом кладбище лагеря № 74 МВД СССР с начала его организации до получения директивы ГУПВИ МВД СССР № 28/2/23 от 24 августа 1944 года об установлении квадратов и могил на кладбищах для военнопленных», составленным в 1949 году управлением лагеря, мы видим, что если в 1942 году скончались 302 пленных, то в 1943 году — около 240 человек. Среди умерших в 1942 году было 19 финнов, в 1943 — пять. Данные за 1944 год о захороненных на этом кладбище финских военнопленных в списке отсутствуют.

    К марту 1943 года руководству УПВИ становится очевидно, что ситуация с медицинским обслуживанием в лагерях складывается не лучшим образом. В результате проведенных проверок мест размещения пленных УПВИ издает директиву № 120 от 16 марта 1943 года «О мероприятиях по улучшению физического состояния военнопленных», в которой, в частности, отмечалось, что в некоторых лагерях нарушаются приказы НКВД СССР о содержании пленных и не обеспечены надлежащие санитарно-бытовые условия для контингента лагерей.

    В соответствии с этим документом в местах постоянного размещения военнопленных предписывалось наладить тщательный осмотр контингента лагеря с целью своевременного выявления среди них больных, в первую очередь дистрофиков и больных начальной формой пеллагры. Эту группу военнопленных следовало немедленно направлять на стационарное лечение в лазареты и госпитали.

    Санитарным отделам лагерей предписывалось обеспечить регулярную дезинфекцию вещей и постельных принадлежностей, организовать профилактические мероприятия по предупреждению острых желудочно-кишечных заболеваний, особо обратив внимание на брюшной тиф, паратифы, холеру и дизентерию. Для этого приказывалось навести санитарный порядок на территории лагерей, то есть своевременно производить очищение от нечистот, не допускать загрязнения водоемов, производить заливку гашеной известью выгребных ям и уборных. Этой работе предписывалось усилить особое внимание в связи с приближением весенне-летнего периода.

    Ответственность за проведение вышеперечисленных мероприятий заместитель народного комиссара внутренних дел Круглов возложил на народных комиссаров республик, начальников УНКВД краев и областей, на территории которых размещались лагеря для военнопленных.

    В связи с этим необходимо отметить то обстоятельство, что учет умерших военнопленных велся беспорядочно и хаотично вплоть до 13 августа 1943 года, когда заместитель народною комиссара внутренних дел СССР Круглов подписал директиву НКВД СССР № 413 «О порядке учета умерших военнопленных». Этот документ был адресован начальникам УНКВД-НКВД начальникам лагерей НКВД и начальникам госпиталей военнопленных и предлагал во всех лагерях и госпиталях наладить персональный учет умерших военнопленных, поэтому официальная статистика УПВИ НКВД СССР существенно отличается от цифр, выявленных в последнее время. Так, на основании данных УПВИ за годы войны Продолжения в СССР скончались 403 финских солдата и офицера. Как уже отмечалось, по данным Т. Малми — 1388. Существенное расхождение в цифрах можно объяснить тем, что советские данные принимают в расчет только тех пленных, которые умерли в госпиталях и лагерях для военнопленных, то есть были поставлены на учет в УПВИ НКВД СССР. Те же данные не учитывают пленных, захваченных в плен партизанами, разведкой и т. п. и расстрелянных после получения от них информации. Так же нередко не учитываются данные об умерших от ран на пути к сборно-пересыльным пунктам и лагерям.

    В распоряжении исследователей тем не менее имеются данные о количестве умерших и о причинах смерти военнопленных в спецгоспиталях. Несмотря на то что это общие данные о военнослужащих всех армий противника, в общем и целом, причины смерти и процент смертности характерен и для финских военнопленных этого периода войны. Эти цифры подтверждает и анализ госпитальных карт и историй болезней финских военнопленных. Есть, правда, одно исключение: в имеющихся в нашем распоряжении документах не такой высокий процент смертности от ранений, обморожений и их последствий. процентный рост по данной категории учета среди всех военнопленных вызван большим процентом летальных исходов среди немецких военнослужащих.

    Отчет УПВИ НКВД СССР дает такие данные по диагнозам и удельному весу (приняв общую смертность военнопленных за 100 %).

    Смертность военнопленных в СССР в 1941–1942 гадах:

    Дистрофия — 61,0 %.

    Ранения — 22,0 %.

    Обморожение и его последствия — 9,0 %.

    Туберкулез и пле